Выбор редакции
Выбор редакции
19 января, 18:01

Разоблачаем! Почему дно у бутылки не плоское?

Ответ на этот вопрос в общем то многим известен и совсем не сложный. Однако в интернете можно встретить множество всяких разъяснений, которые может и укладываются в ситуацию, но совершенно не являются первопричиной.Давайте мы отсеем неверные причины и узнаем, почему все же дно у бутылки не плоское.Вот какие версии в интернете существуют.Утверждают, что традиция придавать вогнутость дну винной бутылки пошла из Франции. Эта вогнутость на дне именовалась пунт и служила для нескольких целей.Удобство транспортировкиПомним из классики, что мушкетеры не расставались с бутылкой бургундского, а в великосветском обществе (это уже попозже) предпочитали шампанское. Каждая местность славилась своим вином, а пили его не только во Франции, но и далеко за ее пределами. Французские вина экспортировались по всей Европе и даже в далекую Россию, а впоследствии и за океан. Таким образом, возникала необходимость доставки вина потребителям в целости и сохранности.Средствами транспортировки служили преимущественно телеги, повозки, фургоны и тому подобное, а дороги в те времена по ухабистости и тряскости намного превосходили современные российские. Чтобы доставлять сотни и тысячи дюжин бутылок без потерь, их нужно было надежно зафиксировать. Вот для этого и служил пунт: выступающая пробка бутылки упиралась в дно впередилежащей, и создавалась довольно неплохая фиксация, плюс бутылки еще перекладывали соломой, чтобы не побились.Скрыть наличие осадкаВиноделы тех времен еще не владели современными технологиями, да и оборудования у них такого не было, так что процесс рождения вина шел естественным путем, а побочным следствием этого процесса было образование большого количества осадка. Это портило эстетическое впечатление, пить такой осадок, естественно, никому не хотелось, равно как и ждать, пока он уляжется. Пунт замечательно решал эту проблему: осадок скапливался и слегка уплотнялся в узкой впадине вокруг выпуклой части донышка и не попадал в само виноУдобство при изготовлении бутылокКогда вино из античных амфор окончательно перекочевало в стеклянные бутылки, их производство стало массовым, но продолжало оставаться ручным. Стеклодувные мастерские обеспечивали потребности виноделов, однако главной загвоздкой оставалось дно — сделать его у каждой бутылки без выступов и швов, совершенно ровным, было технически крайне сложно, и тогда недостаток превратили в достоинство — пунт. Для владельцев кабачков это было даже выгодно, так как позволяло сэкономить на клиенте, для которого разница во вместимости бутылок была незаметна.Но так было во Франции, а вот у немцев, которые считали себя гораздо более опытными стеклодувами, дно у бутылок в пику соседям делали ровным. Да и в более северных странах, где не было такой развитой культуры виноделия, а алкоголь скорее относился к категории сивухи, таких нюансов, как пунт, в бутылочном производстве не наблюдалосьА теперь правильный ответ на вопрос, поставленный в начале статьи:На самом деле, углубление нужно, чтобы компенсировать избыточное давление, создаваемое внутри бутылки во время закупорки пробкой. Такое дно способствует равномерному распределению давления по стенкам и днищу бутылки. И чем больше давление в бутылке, тем глубже углубление. Именно по этой причине у шампанского самое глубокое углубление.А вот тут я вам показывал пост про бутылку вина за миллион долларов, ну и мое видео напомню по теме:

Выбор редакции
19 января, 18:00

Греко-протестантизм

  • 0

Александр ЩипковУгроза секулярной реформации нависает над православием. Мы не раз об этом писали и говорили, но ещё несколько лет назад не могли предположить, что усилиями Константинопольского патриархата эта угроза приобретёт совершенно новый вид и примет форму греко-протестантизма, о чём и пойдёт речь ниже.Русскую православную церковь нынче перестали обвинять в сервилизме и филетизме, поскольку на фоне откровенного вмешательства украинской власти в церковную жизнь такие обвинения выглядят совсем жалко. Тем не менее общая черта многих высказываний, которые исходят сегодня от носителей идеи религиозной реформации, прежняя — предложения по переустройству всего церковного здания. При этом многовековой соборный опыт Церкви и канонические правила выносятся за скобки.Вполне объяснимо, что реакцией на новые вызовы стало не только отрезвление и сосредоточение здорового церковного большинства, но и бурное оживление в среде либерал-православной субкультуры, всегда чётко коррелирующее с внешними политическими событиями. Инициативы церковных либералов подчинены одной цели — прямой или косвенной поддержке Константинопольского патриархата в его стремлении трансформировать православие в некую постмодернистскую идеологию.Сегодня это один из самых интересных вопросов: как на фоне поворотных событий нового раскола развивается либерал-православная мысль внутри России? В этом смысле показательна компилятивная статья Леонида Севастьянова «Православный блокчейн» (осень 2018 г.), в которой автор суммировал наиболее часто повторяемые идеи либерал-православного сообщества.Если тезисно обозначить её содержание, то оно заключается в следующем. Православие должно строиться по общинному принципу, чему мешает церковная «вертикаль власти». Севастьянов использует термин «блокчейн», с помощью которого пытается описать «модель самоорганизации общества, которое не управляется сверху, а распределяет ответственность и принятие решений между всеми своими членами». Напомню, что блокчейном («цепочка блоков») называют публичную базу с информацией о передаче денег от одного адресата другому. Каждая церковная община, входящая в так называемый православный блокчейн, по мысли автора, является самостоятельной Церковью, а все вместе они составляют единую Церковь, центр которой постоянно перемещается по цепочке от одного блока к другому. Севастьянов с удовлетворением констатирует, что предлагаемая им модель гарантирует невозможность расколов. Это действительно так, потому что данная схема и есть перманентный раскол. Собственно, это всё мы наблюдаем последние четыреста лет в протестантизме, где раскол — это норма существования.Автор далее предлагает как можно скорее ввести выборность епископата и переформатировать Церковь в «конфедерацию свободных общин» (термин Станислава Белковского десятилетней давности), поскольку «центр духовной жизни находится не в епископе, который такой же член общества, как любой мирянин, а в приходах, монастырях и евангельских группах».Об институте патриаршества как историческом явлении Севастьянов даже не упоминает, настолько очевидно для него нет места в данной схеме. Фигура патриарха вычеркнута из представленной Севастьяновым церковной картины мира. Это закономерная ситуация, поскольку в протестантском образе мыслей института патриаршества не существует.Чарующие эпитеты — «конфедерация», «самодостаточные духовные центры», «блокчейн» — ничего не меняют в сути этого явления. На примере современных протестантов хорошо видно, чем заканчивается движение в этом направлении. Число «церквей» множится, каждая из них существует со своим уставом, изолированно от других. Свободы для прихожанина внутри такой общины зачастую совсем немного. Зато наблюдается безграничный произвол в реформировании христианской догматики. Некоторые протестантские движения уже требуют отказаться от «тоталитарной концепции греха» или от «культа личности» Христа.Для православного церковного пространства раскол — это болезнь, которую невозможно объявить нормой. В современном православии расколы нередко возникают в виде квазицеркви, структурной имитации церковности — по модели «церковь» в Церкви. Такой раскол часто инициирован извне, как в случае с ложной «легитимацией» раскольничьих структур УПЦ КП и УАПЦ. Главными инициаторами и выгодополучателями подобных процессов всегда являются секуляристские центры силы. Если ликвидировать церковную иерархию, что фактически предлагают Севастьянов и другие представители либерал-православного истеблишмента, то её место моментально займёт некая политическая «вертикаль власти» и будет использовать ситуацию в своих интересах, что мы наблюдаем в настоящее время на Украине.Идеал церковной жизни для либерал-православия — это состояние вялотекущего раскола и хаоса. Потому что состояние хаотизации православного пространства облегчает насильственную смену религиозной идентичности.Само по себе либерал-православие — это особая форма внутреннего раскола. По сути, уже отделив себя от Церкви, формально они не спешат из неё выйти. Их основная цель — не создать свое пространство, свою общность, а разложить чужое пространство, чужую общность. Лишить этого пространства тех, кто думает иначе, чем они. Другими словами — зачистить православную территорию, протестантизировать её, сохранив внешнюю обрядовую форму восточного христианства. То есть создать новый тип «духовной унии» с протестантами — греко-протестантизм. А в качестве тарана используют слабого, безвольного человека — патриарха Варфоломея (Архондониса).Раскол на Украине неизбежно ускорит формирование греко-протестантской идеологии, а затем подтолкнёт создание аналогичной структуры в России. Это части одного общего процесса.Поэтому сегодня теоретики либерал-православия не только разрабатывают концепцию либерализации (иначе — протестантизации) православия, но уже думают и о том, кто её будет реализовывать, на какой социальный слой они будут опираться. В качестве площадки для завершающей стадии деиерархизации и протестантизации Церкви можно рассматривать институт «активных прихожан» (производное понятие от «активных горожан» эпохи московской революции 2012 года).В ближайшие годы греко-протестантская доктрина будет изучена и детально описана богословами и философами. Мы находимся в самом начале этого пути, но четыре главные составные части я, как автор самого термина, позволю себе выделить уже сейчас.Отказ от апостольской преемственности. Это ярко продемонстрировал патриарх Варфоломей, принимая в церковное общение людей, не имеющих канонической хиротонии. Апостольская преемственность становится безразличной сторонникам греко-протестантизма, как она стала в своё время безразлична католическому монаху Мартину Лютеру.«Блокчейновое» устройство церковных структур, организованных, как утверждают сторонники греко-протестантизма, по принципу «конфедерации свободных общин-ассоциаций». Церкви навязывается выборность епископата, а затем и духовенства, которая превратит её в рыхлую аморфную среду без духовного единства, состоящую из множества «деноминаций», «толков», «движений» и так далее.Отказ от института патриаршества для поместных церквей при временном сохранении патриаршества в самом Константинополе, который до определённого момента будет служить «мотором» предпринятых трансформаций.Этнофилетизм. То есть структурирование православных церквей по национальному принципу, переподчинение их этнократиям. Продвигается идея, что в каждой стране должна быть своя национальная Православная церковь.Формирование греко-протестантизма и трансформация религиозного пространства встречают сопротивление в лице церковного большинства — сторонников традиционного православия, основанного на следовании канонам и принципам апостольской преемственности, на сохранении церковной иерархии. Иерархия клира — это и традиция, и символ, и вместе с тем условие сохранения Церкви.Церковь есть образ неба на земле. Это значит, что церковная иерархия отражает небесную иерархию, а церковная соборность («общинность») имеет своим прообразом нераздельность и свободу лиц Святой Троицы. Церковь состоит из множества общин и образует единое Тело Христово, а свобода внутри Церкви не может существовать без иерархии клира. Свобода и общинность не отрицаются иерархией, но, напротив, укрепляются. В частности, иерархия защищает церковное пространство от поглощения внешними политическими силами, «секулярной вертикалью», «секулярным Левиафаном».В данный момент можно наблюдать, как эти центры силы предпринимают репрессивные меры против Апостольской Церкви на Украине. Чтобы противостоять подобным процессам, Церкви необходима иерархия. Символизм и традиция иерархии здесь идут рука об руку с исторической прагматикой.Именно на этом пути Церковь избежит апостасии, связанной с болезнью греко-протестантизма, сохранит и приумножит своё духовное влияние.Александр ЩипковИсточник

Выбор редакции
19 января, 17:58

Эвакуация в Киеве

Читать далее

Выбор редакции
19 января, 17:52

Пермского чиновника заподозрили в убийстве спящего медведя

  • 0

Глава Юксеевского сельского поседения Кочевского района Пермского края Василий Утробин и бывший топ-менеджер пермского филиала энергетической компании «МРСК Урала» Николай Илюшин убили спящего бурого медведя и четырех рысей, сообщает источник агентства «Местное время». В обстоятельствах незаконной охоты теперь разбирается Следственный комитет. По информации источника ИА «Местное время», фотографии были сделаны в разное время. На запрещенную охоту Утробин и Илюшин ездили дважды — прошлой зимой и этой, но оба в 2018 году. В обоих случаях, по данным ИА «Местное время», у Утробина и Илюшина не было лицензии на добычу рысей, а убийство спящих в берлоге медведей вообще запрещено.По сведениям источника издания, Василию Утробину подконтрольны два охотхозяйста — «Кедр» и «РЭСОМ», которые находятся в Кочевском районе. Там они и расстреляли животных. «Местное время», 18 январяВ конце декабря 2018 года было возбуждено уголовное дело по факту незаконной охоты на медведя, в котором подозревается губернатор Иркутской области Сергей Левченко. По данным прокурорской проверки, 5 января 2017 года «в дневное время неустановленные лица с использованием огнестрельного оружия осуществили незаконную охоту, в ходе которой добыли медведя, а также иных диких животных». Проверка была инициирована после сообщений в СМИ о том, что Левченко участвовал в охоте на медведя, находившегося в спячке. Видеоролик с кадрами убийства медведя появился в интернете в сентябре 2018 года. «Интерфакс»

Выбор редакции
Выбор редакции
19 января, 17:51

McDonald's лишился Big Mac

Читать далее

Выбор редакции
19 января, 17:49

"Как мне кажется, смысл в поэзии — наименее важное". Две беседы с Борхесом об Уильяме Батлере Йейтсе

Текст приводится по изданию: Хорхе Луис Борхес, Освальдо Феррари. Новая встреча. Неизданные беседы / Пер. с исп. В. Андреева.— СПб.: «Симпозиум», 2004.Уильям Батлер Йейтс (1-я беседа)Освальдо Феррари: Я знаю, Борхес, что несколько лет назад вы выступали в Аргентинской ассоциации английской культуры с лекцией об одном ирландском поэте, которым вы восхищаетесь; я имею в виду Уильяма Батлера Йейтса.Хорхе Луис Борхес: Да; говорить о Йейтсе, конечно же, всегда отрадно; Элиот считал, что Йейтс — самый великий поэт нашего столетия. И я склонен согласиться с ним, хотя лично мне больше нравится иной тип поэзии; мне больше по душе поэзия Фроста, поэзия Браунинга. Поэзия Йейтса — это звучащее слово, конечно же, любая поэзия — это звучащее слово; но у Йейтса, как и его земляка Джойса, любви к слову больше, чем чувства; у него чувственное отношение к слову. Его стихи производят на нас впечатление, скажем так, словесных объектов, они говорят нам много больше, чем в них сказано. Я могу вспомнить такого же поэта нашей страны, и мне кажется это очевидным, — это Лугонес, или я не прав? А в кастильской литературе такое же чувственное отношение к слову, такая же любовь к слову были у Кеведо и Гонгоры.Разумеется, Йейтс — поэт намного более страстный, чем Кеведо, но они близки друг другу чувственным отношением к слову. Например: «That dolphins torned, that gong tormented sea». Если я переведу эту строку так: «Дельфинами разорванное море, измученное гонгом море», —то она просто-напросто окажется мертвой. Какая-то галиматья, и не более того; даже не надо и пытаться представить, что он хотел сказать, но когда англичанин произносит: «That dolphins torned, that gong tormented sea»,— он тотчас ощущает, что ранен, ранен красотой, и ему не нужны никакие разъяснения.— Надо позволить звучанию слова вести за собой.— Да; но ведь это можно сказать и обо всей поэзии; самое важное — это музыка, звучание слов; смысл может отсутствовать, или он может быть весьма сомнительным. Как мне кажется, смысл в поэзии — наименее важное. Я привел строку, наиболее показательную для Йейтса, ценившего музыку стиха, но он не всегда доверял только звучанию слова; Йейтс написал немало стихотворений, замечательных по мысли, по содержанию. Интересно, что одна из его первых книг — книга рассказов «Celtic twilight» («Кельтские сумерки»). Стихи были совершенно туманные, неясные, писал он их прежде всего для восприятия слухом, а также для зрительного восприятия. Позже он оставил в стороне такую поэзию, ностальгическую, томную, его поэтический почерк стал твердым, и он переписал свои первые стихи. Он вычеркнул все, что было в них ностальгического, сентиментального — ко всему сентиментальному он стал испытывать отвращение, — все переписал по-иному.В последних стихах он старается избегать всего, что может показаться слишком литературным, умышленно литературным. К примеру, среди вариантов к одному его стихотворению есть строка: «That star laiden sky» («Небо нагружено звездами»). Это неверно, если говорить о небе Северного полушария, но совершенно верно для Южного; небо нашего полушария действительно нагружено звездами. Но такие словосочетания, как «star îaiden», воспринимаются как нечто невозможное для разговорного языка, они могут, встретиться только в языке письменном, и Йейтс вычеркнул их; он всегда был внимателен к выбору слов, он знал их силу.— В те времена9 когда Йейтс был молод, более всего на него повлияли Шелли, Спенсер и прерафаэлиты.— Да, но прерафаэлиты, полагаю, писали лучше, чем Йейтс, когда он создавал «Celtio twilight». Например, Россетти; у Россетти — точность и ясность... а Моррис писал иначе; но у них у всех был один несомненный учитель —- Теннисон; хотя, вероятно, они превзошли его. Чему, впрочем, удивляться не следует; ученики нередко превосходят своих учителей.— Улучшают своих учителей. — Разумеется; и замечу, в литературе есть своеобразное разделение труда: один изобретает риторику, другие ее используют, и могут использовать лучше учителя. Приведу классический пример из аргентинской поэзии; вспомним Эсекиэля Мартинеса Эстраду; полагаю, что без Лугонеса и Рубена Дарио он — непонятен. Но если мы забудем об исторической, хронологической последовательности и выберем у каждого из них по одному — лучшему — стихотворению и сравним между собой, то увидим: лучшим из них окажется стихотворение Мартинеса Эстрады, писавшего после Дарио и Лугонеса.— Он был также и прекрасным прозаиком.— Кто... Мартинес Эстрада?— Да, но чувствую, что вы со мной не согласны.— Конечно, нет; мне кажется, что его проза — это, в лучшем случае, проза журналиста. Но его поэзия, на мой взгляд,— действительно поэзия. Хотя сам Мартинес Эстрада скорее согласился бы с вами, чем со мной; он говорил, что его стихи ничего не стоят.— Любопытно, что единственный, кто у нас хвалит Мартинеса Эстраду как поэта, это вы, Борхес, все остальные, почти без исключения, говорят только о его прозе.— Но если писатель опубликовал такую книгу, как «Радиография пампы», то чего можно ожидать от его прозы? Но он же написал и стихотворную книгу «Легконогие марионетки», название, конечно, не предвещает читателю ничего хорошего. Но в этом сборнике есть великолепные стихи: стихотворение, посвященное Уолту Уитмену, Эмерсону, Эдгару По, эти стихи он назвал «Три звезды Большой Медведицы», да, такое название он им дал. В книге есть и стихи, посвященные испанским поэтам, этот раздел называется «Башни Испании», там, правда, есть строки, просто-напросто повторяющие промахи Лугонеса. Но мы забыли о Йейтсе.— Да, вернемся к нему; в его поэзии есть одна постоянная тема; это — Ирландия. Вы вспоминали, например, одно из его последних стихотворений, которое называется «Under Ben Bulben» («У подножия Бен-Балбена»); можно сказать, это — поэтическое завещание Йейтса, и оно посвящено Ирландии. Вспомним и другие его стихи, например «Видение».— Да, но у него были и другие темы, свойственные только ему. Вспомним стихотворение о башне с винтовой лестницей; можно сказать, это стихотворение — необычное для него; там говорится: он — на башне, в освещенной комнате, а два человека, они — персонажи его стихов, встречаются у подножия башни, разговаривают, и один говорит другому, что он нашел то, что Йейтс искал и что никогда не найдет. Они говорят о нем, о Йейтсе, смотрят вверх и видят, что свет в комнате на башне погас; и в этот момент стихотворение завершается, и они исчезают, так как они — создания поэта, который пишет о них при свете лампы; но он гасит лампу, и они исчезают. Удивительно построено стихотворение, не правда ли?— Без сомнения.— Да, очень интересно. Я не помню, как оно называется; хотя многие строки Йейтса знаю наизусть. А эти противоречия в нем... если не ошибаюсь, его юность была целомудренной. Но позже, когда он стал стариком, он с ностальгией вспоминал о своей беспорядочной молодости...— Которой у него на самом деле не было.— Верно, не было, но он вспоминал о ней.Уильям Батлер Йейтс (2-я беседа)Освальдо Феррари: Неоднократно, Борхес, когда мы с вами говорили о душе или о музе, вы вспоминали концепцию Йейтса, которая называется «Великая память».Хорхе Луис Борхес: Да; Йейтс придумал эту концепцию, вероятно, для того, чтобы оправдать свою жизнь, свою целомудренную юность и незнание, скажем так, физической любви. И тогда он придумал, что личный, непосредственный опыт человеку вовсе не обязателен, так как любой из нас наследует «Великую память», и эта память — родовая; память, которая вбирает всю жизнь родителей, прадедов, прапрадедов, так далее, почти до бесконечности. Это он и назвал «Великой памятью»; некое огромное хранилище воспоминаний о каждом в роду. Но позже, повзрослев и состарившись, он с удовольствием стал писать свои личные воспоминания, в которых многое напридумал; собственно говоря, мы все так делаем, когда начинаем вспоминать; наше воображаемое прошлое никогда не соответствует реальному прошлому, которое мы прожили.— Так поступают все поэты.— Да, так поступают все поэты. И Йейтс, вспоминая, придумывал не существовавшие в реальности любовные связи. Он написал: мудрость — это старческая немощь тела, физическая немощь, а когда мы молоды, мы любим и нас любят тоже. Это находится в согласии с его придуманной концепцией памяти, и это — одна из тем его поэзии.— Я вспомнил слова Уайльда о том, что опыт — это иное название наших ошибок.— Да, в какой-то мере похоже. Если не ошибаюсь, Йейтс чрезвычайно высоко оценивал «Балладу Рэдингской тюрьмы» Уайльда. Но на мой взгляд, эта баллада — неудачная, в ней много фальши; к примеру, Оскар Уайльд сравнивает облака с кораблями, у которых серебристые паруса. Якобы так представляет себе узник, и это мне кажется донельзя фальшивым; и вся «Баллада Рэдингской тюрьмы» кажется мне фальшивой; смерть, которая постоянно окружает заключенных, нет, я не верю... во всяком случае, все это мне представляется малоправдоподобным. А язык баллады, язык — то литературный, то намеренно простонародный, и я не уверен, что подобная смесь получилась удачной. Я сказал бы, что Уайльд — велик в своей поэзии, которую называют декоративной, но не в этой балладе; она словно бы застряла где-то на полдороге между реализмом баллад Киплинга и фантастикой самой знаменитой баллады Колриджа «Ancient mariner» («Старый моряк»), ведь эта баллада, несомненно, фантастическая.— Но вернемся к Йейтсу; многое в его поэзии мы не сможем понять, если не будем знать его увлечения теософией. Вы уже вспоминали, например, его «Видение» — стихи, которые, вероятно, вдохновлены оккультной философией и мистицизмом.— Нет, я не помню этого стихотворения.— Вы упоминали о нем, когда говорили, что Йейтс посещал кружок мадам Блаватской.— Да, Йейтс принадлежал к этому кружку, он назывался «The golden dawn» («Золотая заря»). Вспомним строку Рубена Дарио: «Золотая заря моей жизни»; можно предположить, что он говорит о детстве, о юности. Конечно, он говорит и об этом тоже, но слова «золотая заря» он взял у названия кружка мадам Блаватскои — «The golden dawn», или я ошибаюсь? Блаватская — автор книги «Изида», и это одна из книг, которую постоянно читал и перечитывал Рикардо Гуиральдес.— У Вилье де Лиль-Адана есть книга, которая тоже называется «Изида».— Да, да, и кажется, упоминание о богине Изиде есть у Шопенгауэра, в его работе «Мир как воля и представление». Если не ошибаюсь, он цитирует Плутарха. Изида говорит: «Я есмь все сущее, все настоящее, все прошедшее и все будущее, и ни один из смертных не поднял моего покрывала».— Это прекрасно!— И Шопенгауэр соединяет эти слова с еще более прекрасными — с фразой, которая есть в «Жаке-фаталисте» Дидро; Жак и его хозяин прибывают в замок, на фронтоне которого начертаны приблизительно такие слова: «Вы были здесь до того, как прибыли сюда, и вы останетесь здесь после того, как уедете отсюда». Та же самая мысль, но выражена она лучше. И Шопенгауэр замечает: удивительно, что в романе «Жак-фаталист» есть эта фраза. Может быть, она придумана самим Дидро, а может быть, он вычитал ее в какой-либо старинной книге; в его времена разрешалось приводить раскавыченные цитаты; или я ошибаюсь? А иной раз кавычки ставили, чтобы напомнить читателю о каком-либо тексте, но вовсе не для того, чтобы ввести читателя в заблуждение. Цитирование, можно даже сказать, плагиат, различные аллюзии — все это было свойственно, например, Альфонсо Рейесу, он говорил, что таким образом он перемигивается с читателем.— Таким образом он общался со знатоками.— Да, он заключал слова в кавычки не для того, чтобы обмануть читателя, а для того, чтобы тот, обратив на них внимание, мог бы сравнить свое воспоминание о прочитанном прежде в другой книге с тем, что он читает сейчас.— Ясно, но давайте снова вернемся к Йейтсу; вероятно, его увлечением теософией можно объяснить и его интерес к мифам, в частности к кельтским легендам.— Да, любопытное замечание; но вспомним более знаменитого автора; в «Божественной комедии» есть то, что мы называем «христианской мифологией», и то, что называется «греческой мифологией», и они постоянно соседствуют. В аду, например, мы встречаем минотавра, кентавров; без сомнения, они не принадлежат к «христианской мифологии», но к ней относятся и святые, и девственницы, и многое другое; подобным же образом и Йейтс соединяет кельтскую мифологию с греческой. Вспомним один из его лучших сонетов, — а это значит: один из лучших в английской литературе и, следовательно, во всей мировой, — вспомним его сонет «Леда и лебедь». К этой теме обращались уже бесчисленное множество раз, но Йейтс трактует ее по-своему уже с первой же строки сонета; вспомним: художники и поэты всегда изображали Леду сидящей на берегу моря либо озера, и лебедь неторопливо подплывал к ней. Но у Йейтса всё иначе; птица, огромная птица, она — и лебедь, и Зевс, падает с неба и опрокидывает ее.— Леду.— Ну да, конечно Леду; и Йейтс говорит: «the feathered glory» («крылатое великолепие»), я не ошибаюсь, нет? И лебедь опрокидывает ее, и наступает мгновение, когда они двое — единое целое; то мгновение, когда лебедь, Зевс, овладевает Ледой. И Йейтс пишет, что в это мгновение она — также и Зевс; то есть она знает прошлое, настоящее, будущее. Леда —уже мать Елены, уже пылает Троя — Йейтс пишет: «Горящий град, троянских стен паденье». В это мгновение, когда ее пронзает бесчувственный клюв,— а клюв это и лебедь, и бог, — Леда видит все: она видит стены горящей Трои и мертвого Агамемнона. И поэт не знает, ощутила ли она мощь бога, страсть бога; в то мгновение, когда лебедь опрокинул ее, она приобрела мудрость бога. Этот сонет — один из последних у Йейтса; если не ошибаюсь, он диктовал его своей секретарше; можно представить, насколько та была шокирована! Но любопытно, у Данте Габриэля Россетти тоже есть стихотворение о Елене, построенное таким же образом; в настоящем, которое есть также и прошлое, он провидит будущее, которое сейчас уже тоже прошлое. Иначе говоря, начиная стихотворение о Елене, он знает уже все... он пишет о том, что Парис влюбляется в Елену, и в то мгновение, когда Парис влюбляется в нее, Троя уже обречена. Троя уже пылает, он пишет: «Пылает царственная Троя». В одном мгновении он соединяет два разных временных плана.— Миф опережает реальность, предвосхищает ее. — Да, миф предвосхищает реальность; и Йейтс, без сомнения, знал это стихотворение Россетти, — ведь в «Леде и лебеди» та же самая символика: Елена и Троя,— написал свой сонет в подражание ему и превзошел его. Два временных плана сливаются в одном мгновении. Настоящее и будущее, столь отдаленное, даны как единое время.— Я бы хотел вспомнить о любви Йейтса к театру, ведь в ряде случаев его описания — театральны.— Да, это так, но в данном случае он написал сонет.— Я говорю о театральности описания.— Верно, тема сонета могла бы стать темой пьесы; и, вероятно, пьеса смогла бы воздействовать сильнее, чем стихотворение, хотя вряд ли найдется что-либо воздействующее более сильно, чем сонеты Йейтса.— Полагаю, что нет.— Вполне вероятно, что так оно и есть... Для Йейтса обе мифологии были одинаково живыми: кельтская мифология, которую он унаследовал от рождения, и греческая, которую он получил в наследство от всех поэтов, не так ли? — в отличие от других мифологий, которые требуют специального изучения: скандинавская, например, или исландская, которую в Германии штудировал Вагнер; а Йейтс грезил далекой Исландией.— Он интересовался также и японским театром.— Да, он видел спектакли японского театра; это театр — пышный и искусственный. Театр, где ничто ни на одну минуту не напоминает реальность, нашу будничную реальность. Он видел этот театр... да, я тоже видел его; «видел» — это в данном случае метафора; я был на спектаклях японского театра, и поначалу они кажутся почти невыносимыми — из-за неспешности, замедленности, из-за музыки, чуждой мне.— Это было в Японии?— Да, конечно; поначалу предполагалось, что я проведу в театре только час, а мы, сами того не желая, провели в театре все утро, весь день, почти до самой ночи. И в конце концов я... в конце концов японский театр покорил меня. И эта неспешность, эти странные замедленные движения актеров. Ну, например, актер держит руку... рука актера у подбородка, и он должен ее опустить,— он опускает ее медленно-медленно, целых десять минут. Говорят они тоже очень медленно. В зале — свет, у зрителей — листы с текстом. Все знают пьесу наизусть, и произносят реплику, и внимательно смотрят, как играют актеры.— Замечают все изменения и различия.— Да, и все знают пьесу наизусть.— А изменения как-либо связаны с тем, что происходит сейчас в западном театре?— Да. Недавно я был на «Макбете», в постановке Орсона Уэллса, и обратил внимание, что он умышленно изымает из текста наиболее знаменитые реплики, он знает, что они у всех на памяти и что зрители уже раньше актеров произнесли их.— Понятно. Но я хочу напомнить вам о давно прошедшем — о 1923 годе: в тот год Йейтс получил Нобелевскую премию. Вы помните об этом?— Нет, двадцать третий год у меня связан с менее значительным событием, с совсем незначительным событием: с изданием моей первой стихотворной книги.— Она называется «Жар Буэнос-Айреса».-— В двадцать третьем году я, скорее всего, мало что знал о Йейтсе. Его поэзию я узнал позже.— В этом нет ничего удивительного.— Все знания, как и все остальное, приходят к нам постепенно, медленно и запоздало.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
Выбор редакции
Выбор редакции
19 января, 17:30

Путин не отдаст Курилы

Читать далее

Выбор редакции
19 января, 17:29

Сквозь смех и слезы или как я ВНЖ в Москве получал

Так вышло, что на фоне истории о выдворении Елены Бойко и как следствие очередного всплеска интереса к работе ФМС России, мне пришлось в очередной раз подтверждать свой статус на территории Российской Федерации. А еще мне впервые пришлось столкнуться с работой новой дистанционной системой предоставления государственных услуг...Продолжение: http://antifashist.com/item/skvoz-smeh-i-slezy-ili-kak-ya-vnzh-v-moskve-poluchal.html