Источник
19 сентября, 20:13

Факторы безопасности для российской нации, государства и общества

  • 0

Для того чтобы попытаться ответить на вопрос о характере и масштабах системных факторов безопасности[1], вытекающих из угроз и политического использования социальных сетей, т. е. определить предельно допустимые значения этих опасностей и угроз, необходимо рассмотреть проблему в следующей последовательности: –             определить перечень и приоритетность основных объектов безопасности; –             выяснить характер и возможность использования социальных сетей в качестве средств силового политического воздействия и, соответственно, угроз безопасности; – исследовать и определить собственно факторы безопасности, вытекающие из возможностей использования социальных сетей, т. е. до какой степени может развиваться опасность или угроза, являющаяся следствием развития той или иной функции социальных сетей. Приоритетность основных объектов национальной безопасности Перечень и приоритетность основных объектов обеспечения национальной безопасности имеет ключевое значение потому, что в зависимости от этого не только распределяются необходимые ресурсы, но и формируется в конечном счёте вся стратегия национальной безопасности. Более того, представление правящей элиты, общества и всей нации о приоритетах развития и способах обеспечения их защиты. В США, например, существует чёткая приоритетность, закреплённая нормативно в Стратегии национальной безопасности страны, в соответствии с которой существует иерархия: «национальные интересы» определяют «интересы безопасности»[2], а те, в свою очередь, «военные интересы»[3]. Причём эта последовательность и перечень чётко зафиксированы в основных документах и тесно взаимосвязаны между собой. Так, в Военной стратегии США этот перечень конкретизируется до трёх основных военных задач: –             сдерживание и поражение нападающих; –             разрушение и уничтожение экстремистских организаций; –             укрепление глобальной сети союзников и партнёров[4]. В политической практике России такого деления пока что не существует. Перечень и приоритеты, определённые в Стратегии национальной безопасности, не делятся по категориям «интересы», «интересы безопасности» и «военные интересы», а существуют в едином перечне, сформулированы, по сути, в одном абзаце. Так, если согласиться с приоритетностью и использовать перечень объектов, имеющих приоритетное значение с точки зрения обеспечения национальной безопасности, данный в последней редакции Указа Президента России «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации», то их можно выстроить в следующем порядке: –             защита конституционного строя; –             суверенитета; –             государственной и территориальной целостности; –             основных прав и свобод человека; –             сохранение гражданского мира, политической и социальной стабильности в обществе; –             защита от природных и техногенных катастроф[5]. Вряд ли подобный перечень и предлагаемая приоритетность являются точным и реальным отражением интересов безопасности России. Это имеет прямое отношение к средствам их защиты, включая информационные средства и социальные сети, рассматриваемым в данной работе. Даже оставляя за скобками вопрос о приоритетности той или иной политической цели (требующей специального отношения), можно изначально констатировать (обладая минимальной информацией о возможностях социальных сетей), что с точки зрения эффективности политического и военно-силового использования социальных сетей все эти объекты представляются идеальными мишенями для воздействия. Прежде всего как потенциальных рисков, опасностей и угроз (враждебная деятельность в социальных сетях, ведущаяся активно все последние годы, не рассматривается как военная), так и возможных материальных затрат и времени, необходимых для решения поставленной задачи (ресурсы для организации и поддержки деятельности в Сети ни в коей мере не могут сравниваться с реальными физическими операциями). Иными словами, с точки зрения нанесения ущерба безопасности государства, нации, личности и общества эти объекты являются идеальными целями для возможного нападения противника с помощью новейших средств интернет-технологий, прежде всего социальных сетей и других Web 2.0-технологий[6]. Такой подход основан на подавляющем преимуществе США в области интернет-технологий и СМИ. В специальном исследовании корпорации Rand «Стратегия принуждения» (2016 г.) подчёркивается, например, что среди преимуществ США, которые могут обеспечить им возможности проведения политики принуждения, особое место занимают «семь крупнейших медиакомпаний и 95% мировой медиасобственности»[7]. Однако вопрос о приоритетности и перечне объектов безопасности, казалось бы, решённый в Стратегии безопасности России, на наш взгляд, таковым отнюдь не является. Как и вопрос о перечне основных объектов национальной безопасности, требующих защиты и, соответственно, угрожающих им средств и способов нападения. Это означает, что прежде, чем рассматривать угрозы, необходимо определиться с тем, против чего эти угрозы создаются. В частности, в Стратегии не говорится о таких трёх важнейших объектах национальной безопасности, требующих защиты в новых условиях, как: –             собственно нации; –             локальной человеческой цивилизации; –             правящей элиты. Однако в характере современной международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО) рассматриваются именно эти три объекта национальной безопасности в качестве наиболее приоритетных, что, впрочем, далеко не всегда, а тем более точно отражается в нормативных документах; это стало фактом с начала 90-х годов прошлого века, когда на эти особенности обратили внимание такие классики политологии, как С. Хантингтон и А. Тойнби[8]. В частности, С. Хантингтон писал, что «...в двадцатом веке взаимоотношения между цивилизациями перешли от фазы, характеризующейся однонаправленным влиянием одной цивилизации на все остальные, к этапу интенсивных, непрерывных и разнонаправленных отношений между всеми цивилизациями»[9]. В настоящее время в значительной части исследований, посвящённых военно-политической проблематике, имеющих преимущественно не только теоретическое, но и прикладное значение, эти три приоритета национальной безопасности рассматриваются в качестве базовых[10]. Так, например, в коллективной монографии «Стратегический прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями в Евразии» авторы пишут: «…со второй половины ХХ века… именно ЛЧЦ[11], возглавляемые страной - лидером, стали играть решающую роль»[12]. Действительно, если возникает изначально сомнение относительно важнейших объектов национальной безопасности, т. е. собственно предмета безопасности, то это сомнение требует разъяснения. Так, например, с этой точки зрения очевидно отсутствие таких двух важнейших субъектов безопасности, как нация и локальная человеческая цивилизация, которые вообще не упоминаются в Стратегии. Странным образом Стратегия национальной безопасности именно нацию как ключевой объект обеспечения безопасности и не включает в этот перечень. Из текста становится ясно, что понятия «нация» и «государство» рассматриваются в Стратегии национальной безопасности России как синонимы, что отнюдь не соответствует действительности. И это «отнюдь» не теоретическое допущение, а ошибка, имеющая огромное значение, ведь в утверждённой Указом Президента России Стратегии речь идёт именно о безопасности государства, а не нации, хотя сама Стратегия и называется вполне справедливо и вполне точно – Стратегия национальной безопасности. Как минимум эта ошибка ведёт к двум последствиям. Во-первых, «государство» – значительно более узкое понятие, связанное только с институтами управления государством, а «нация» – значительно более общее, включающее и негосударственные (общественные, религиозные, бизнес) институты, а также отдельных граждан. Так, например, военная организация России включает в себя только (или преимущественно) государственные институты и с их помощью обеспечивает безопасность, что в значительной степени сужает потенциал безопасности. Но не только. Такой подход неизбежно выносит за скобки именно угрозы безопасности нации, концентрируясь на угрозах только государству. Напротив, военная организация США охватывает все бизнес- и общественные институты и организации, что имеет огромное значение с точки зрения всего потенциала национальной безопасности[13]. В Соединённых Штатах Америки сложились устойчивые и эффективные формы взаимодействия государства с бизнесом и общественны- ми институтами, что позволяет говорить именно о национальном характере политики безопасности. Как отмечают российские исследователи, «в 2000-е годы можно зафиксировать новый этап во взаимодействии государства и бизнеса, характеризующийся особо активным заимствованием бизнес-практик в политике и военном деле»[14]. Более того, военная организация США является именно национальной, потому что состоит из государственных, бизнес- и общественных институтов, а также привлекает личную и частную инициативу, а не ограничивается, как в России, только государственными институтами. Только в период войны 1941–1945 гг. в СССР существовал ГКО, который обладал аналогичными функциями. Во-вторых, современное противоборство в основном предопределяется борьбой локальных человеческих цивилизаций и их военно-политическими коалициями, а не только, и даже не столько государствами. В системе приоритетов безопасности США «союзы и партнёры» стоят на очень высоком, третьем месте, что позволяет не только рассматривать угрозу для их безопасности как угрозу национальной безопасности, но и использовать общий коалиционный ресурс. Соответственно, средства информации, включая интернет - ресурсы и социальные сети, аккумулируются в ЛЧЦ и направлены преимущественно для противодействия другим противникам, прежде всего против других ЛЧЦ. Так, например, военно-политическая коалиция западной ЛЧЦ использует тщательно скоординированную информационную политику, включая интернет - ресурсы, дезинформацию и организацию социальных групп поддержки. У России в перечне наиболее приоритетных объектов, требующих обеспечения безопасности, нет даже упоминания о российской ЛЧЦ, «Русском мире» или о том, что в конфликте между ЛЧЦ в ХХI в. России предстоит выступить самой организатором такой локальной человеческой цивилизации. Собственно евразийская интеграционная модель и предполагает создание такой ЛЧЦ во главе с Россией. Социальные сети как силовые средства политики, угрожающие национальной безопасности Развитие социальных сетей в Интернете представляется чрезвычайно опасной и непредсказуемой (даже в самых общих чертах) тенденцией уже на среднесрочную перспективу. А учитывая абсолютное превосходство США и западной ЛЧЦ в этой области и их стремление к силовому решению международных проблем, то развитие социальных сетей видится особенно опасным явлением, которое в полной мере не оценивается. Это обстоятельство объясняется целой группой причин, основные из которых следующие. Во-первых, в начале ХХ в. появились принципиально новые и очень влиятельные политические инструменты диалога, управления и влияния между субъектами международных отношений, а в более широком контексте – между властью и обществом, получившими общее название «интернет - ресурсы». Опасность их в качестве силового средства политики, однако, в полной мере не оценено до сих пор. В лучшем случае их относят к влиятельным СМИ, а не к средствам управления, влияния и принуждения. И – что очень важно – среди этих средств именно информационные средства взаимодействия между отдельными субъектами стали играть исключительно важную роль. Учитывая же, что именно в этих средствах западная ЛЧЦ обладает фактическим монополизмом (контроль более 95%), становится понятным и значение этих информационных средств, используемых в качестве инструментов политики принуждения. В настоящее время существует много понятий и терминов, которые используются, например в США, в качестве способа влияния на зарубежных субъектов при помощи Интернета: –             цифровая дипломатия (digital diplomacy); –             интернет-дипломатия (internet diplomacy); –             дипломатия социальных сетей (twitter diplomacy); –             публичная дипломатия Web 2.0 (public diplomacy Web. 2.0)[15]. При этом наиболее распространённым термином в США считается последний. Публичная дипломатия Web. 2.0 представляет собой целый комплекс инструментов политического, военного и иного влияния: –             в организационно-политической форме – для создания и поддержки существующих сил и структур, а также иной деятельности (через социальные сети происходит вербовка порядка 80% террористов), например, рассылки информации через мобильные телефоны; –             в пропагандистской области – размещение теле- и радиоконтента в Интернете, распространение литературы и т. п.; –             в области информационной борьбы – вбрасывание дезинформации, слухов, ложных идей и концепций, организация и мониторинг дискуссий в блог-пространстве, создание реальных и ложных сайтов, страничек и любого контента в социальных сетях; –             в политической области – создание необходимой атмосферы и основы для тех или иных политических или военных решений (например, наличия химического оружия у Сирии). Во-вторых, опасность развития социальных СМИ, прежде всего социальных сетей, объясняется также тем, что резкое обострение международной и военно-политической обстановки в мире во втором десятилетии нашего века привело к активизации военно-силовой политики западной локальной человеческой цивилизации. Это относится ко всем ЛЧЦ, но прежде всего к военно-политической коалиции, возглавляемой США и их союзниками. Такая активизация, в свою очередь, сформулировала политический заказ по приоритетному использованию социальных сетей и других интернет-технологий в нарастающем силовом противоборстве. События и «цветные революции» в странах Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, но особенно в Сирии и на Украине, продемонстрировали новые возможности применения социальных сетей в политической борьбе – прежде всего дестабилизации внутриполитической обстановки. Выборы, состоявшиеся в 2011– 2017 гг. в разных странах, также показали, что стоящие за теми или иными кандидатами правящие элиты активно использовали социальные сети в качестве средств не только агитации, но и организации сторонников тех или иных кандидатов. Особенно важное значение социальные сети приобретают для оппозиции, становясь основным средством в её политической борьбе. Как показали события в Тунисе, Египте, Сирии, России и на Украине, социальные сети и другие интернет - ресурсы оказались основным средством оппозиции в организации сопротивления. В-третьих, с организационно-политической точки зрения в выборе стратегии, военно-силовом противоборстве с Россией огромное значение приобрели именно информационные средства, прежде всего Интернета и социальные сети, которым отводится роль организатора силового противодействия власти, инструмента для развала институтов государственного управления и обеспечения эффективности применения других силовых средств, включая военные. Именно в эти годы в США и других странах отдельные области ин- формационного противоборства бы- ли организационно преобразованы в самостоятельные командования (радиоэлектронной борьбы и кибероперации), значение которых было приравнено к огневому поражению противника, а решение об их использовании в США (например, о применении киберопераций, приравниваемых к использованию ОМУ) принимает только президент страны. Произошедшие изменения в области интернет-технологий и социальных систем в мире уже отразились радикально на состоянии МО и ВПО. Так, широкое распространение социальных сетей и Web 2.0-технологий на современном этапе развития Интернета оказывает самое существенное влияние на международную политику и безопасность, что подтверждается активным использованием таких социальных сетей в организации массовых протестов в период «арабской весны» (получивших в СМИ название Twitter-революций или Facebook-революций), а также в гражданской войне на Украине. Социальные сети проникли в дипломатию (феномен так называемой цифровой дипломатии), государственное управление (концепции  «открытого правительства», «интерактивного управления»), экономику, социокультурную сферу и, как следствие, оказывают влияние на национальную и международную безопасность. Как отмечают наблюдатели, информационно-коммуникационные технологии (ИКТ) всё чаще применяются для вмешательства во внутренние дела государств или подрыва их национального суверенитета, особенно в целях организации террористической и экстремистской деятельности. Как стало известно в результате разоблачений Э. Сноудена, попытки установить контроль над информационной сферой, в том числе над частной жизнью представителей правящих элит, приобрели угрожающий суверенитету некоторых стран размах. Так, в самое последнее время появилась новая форма – «телеграмм-каналы», зарегистрированная за рубежом. В соцсетях, например, появились группы с призывами выйти 2 апреля с. г. на новую акцию протеста на Красную площадь в Москве. В региональных штабах Навального предполагают, что люди, не получив ответов от власти, пытаются организовываться самостоятельно. Эксперты не исключают, что это может быть провокацией, и отмечают, что капитализировать протест Навальному будет трудно. В самом деле, если говорить, например, о сохранении социальной и политической стабильности, то, по сути дела, практически любое реальное (или выдуманное) событие может стать предметом воздействия с помощью социальных сетей: выборы в органы власти, в частности, являются идеальным поводом для дестабилизации и использования социальных сетей сразу по нескольким направлениям: –             пропаганды в пользу своих кандидатов; –             критики оппонентов; –             организации сторонников; –             дезорганизации противников; –             создания групп наблюдателей; –             формирования групп протеста; –             создания групп по связям со СМИ; –             формирования «творческих» групп писателей-комментаторов и т. д. Ещё более эффективно использование социальных сетей против государства и его политической элиты. Это связано с тем, что возможен вброс любой, даже самой неправдоподобной информации, которая практически мгновенно становится достоянием не только политической элиты и других СМИ, но и зарубежных противников и обычных граждан, что недопустимо в условиях гражданского конфликта, политических противостояний (в ходе выборов) или военного конфликта, когда целями в приоритетном порядке становятся представители правящей элиты и государственные институты. Данное качество сетевых СМИ и сетей ярко проявилось во время избирательной кампании Д. Трампа – Х. Клинтон в США (2016 г.), когда использовался компромат сайта WikiLeaks против демократов, а Д. Трамп основным средством своей пропаганды сделал Twitter. В свою очередь, сайт WikiLeaks неоднократно публиковал взломанную переписку как самой Клинтон, так и членов её предвыборного штаба, причём в самое неподходящее время и в самой несоответствующей выборам форме. Так, именно на пике избирательной кампании, когда мало что можно исправить (октябрь 2016 г.), было обнародовано письмо от 21 апреля, которое помощница Х. Клинтон Хума Абедин разослала ключевым фигурам предвыборного штаба. «Ей придётся больше пользоваться подсказками, у неё ещё не всё в порядке с головой», – написала она в письме, подразумевая свою начальницу. На фоне разговоров о постоянных «головокружениях» у Клинтон публикация такого письма стала серьёзным минусом в глазах американцев, которые трепетно относятся к здоровью своих руководителей. Кроме того, ещё за месяц до выборов на сайте были опубликованы письма главы предвыборного штаба демократов Джона Подесты. В них, в частности, говорилось о пожертвованиях в фонд Клинтон, которые делали крупные компании. И в этом случае мало что можно было исправить в такой короткий срок: конкретные факты требовали либо ярких и безоговорочных опровержений, либо длительных разъяснений необходимости получения средств от корпораций. Слова Х. Клинтон о «виновных» в её поражении не остались без ответа со стороны её оппонента на выборах. По своей привычке Трамп ответил на своей странице в  Twitter: «Директор ФБР Коми – это самое лучшее, что когда-либо случалось с Хиллари Клинтон в том смысле, что он сделал ей поблажку за многие плохие поступки! Фальшивая история про Трампа – Россию была лишь оправданием, которое использовали демократы, чтобы объяснить проигрыш на выборах. Может быть, Трамп просто вёл отличную кампанию?»[16] – написал действующий американский президент. Надо сказать, что прообразом таких сетевых структур в Интернете (ещё до появления Интернета в СССР) стали сетевые структуры, например, «демократической оппозиции» в СССР, выступавшие при инспирированной поддержке М. Горбачёва – А. Яковлева против «консерваторов» («молчаливого большинства»), сконцентрированных в руководстве КПСС, и государственных институтов, прежде всего КГБ, армии и правоохранительных органов. Разного рода кружки, общества и группы «неформалов», которые получили массовое распространение и скрытую поддержку, стали фактически теми инструментами несистемной оппозиции, которые превратились в оружие против институтов партии и государства. Социальная сеть, фактически созданная в то время, оказалась эффективнее работы КГБ и правоохранительных органов. А появление социальных сетей в Интернете в сотни раз повысило их возможности. Иначе говоря, появление в наше время установки, которая была аналогична установке времён М. Горбачёва, сделало бы победу этой группы практически мгновенной и абсолютной. Это также означает, что реальность угрозы существованию внутриполитической стабильности со стороны какой-то отдельной группы правящей элиты России следует изначально иметь в виду. Такая группа, как показывают действия М. Ходорковского и «Открытой России», может достаточно эффективно существовать и развиваться даже в условиях политического и административного противодействия власти. Её эффективность будет зависеть, прежде всего, от масштабов и решимости противодействия власти, с одной стороны, и масштабов финансово-материального обеспечения – с другой. При этом даже в самых неблагоприятных условиях она может развиваться, используя поддержку из-за рубежа. Как показывает опыт сетей, созданных террористами и оппозицией, имеющих по большому счёту одинаковую политическую (анти- элитную) направленность, такие социальные сети становятся несущей конструкцией для действий будущей массовой оппозиции. Наш подход в исследовании системных факторов безопасности в условиях новых рисков и уязвимости предполагает как минимум изначально целенаправленное вычленение и искусственное развитие достаточно специфических проблем с помощью социальных сетей, прежде всего в следующих областях: –             социальной; –             религиозной; –             этнической и национальной; –             безопасности. Их развитие, актуализация и превращение из просто проблемы в опасность или угрозу с помощью социальных сетей представляет собой вполне прогнозируемый и контролируемый процесс, который, как показывает политическая практика на Украине и в странах Северной Африки и Ближнего Востока, становится основным средством борьбы с существующей властью и главным организатором будущих беспорядков. Надо понимать, что основная цель западной ЛЧЦ – создание состояния постоянного хаоса, с помощью которого можно контролировать ситуацию в стране (регионе). Внутриполитическая стабильность затрудняет сохранение контроля, а сильные политические лидеры (независимо от их политической ориентации) – процесс хаотизации. Поэтому совершенно неправильны утверждения о том, что «политика США в Афганистане, Ираке и других странах провалилась потому, что там не удалось восстановить порядок». Совсем наоборот, в этих странах США добились своего, а в таких странах, как Египет или Турция (где удалось стабилизировать ситуацию), потерпели неудачу. Перечисленные выше основные области дестабилизации и сферы применения социальных сетей, конечно же, не являются исключительными. Могут создаваться искусственно и в других областях (например, в спорте), но именно они являются традиционными и легкопрограммируемыми. Развитие человечества даёт огромный опыт того, как именно в этих областях развивались конфликты, перераставшие в вооружённые столкновения, беспорядки и войны. Социальные сети как инструмент силовой политики одного субъекта или актора МО против другого субъекта конкретизируются в определённых политических, исторических и социально-экономических условиях, которые и создают основной спектр опасностей и угроз[17] в отношении конкретных субъектов международной обстановки[18], прежде всего суверенных государств, но также и других объектов обеспечения национальной безопасности, а именно: –             наций; –             государств; –             обществ (и их отдельных социальных групп); –             личности[19]; –             локальных человеческих цивилизаций[20]. Это означает, что политические и иные средства насилия, включая военные, информационные, в том числе социальные сети, используются тем или иным субъектом против объекта своего нападения по-разному. Это очень важная особенность, характеризующая сущность современного политического и военного противоборства. Государство, которое борется с другим государством, использует одни средства и способы борьбы в зависимости от многих причин: качества вооружения, военной и специальной техники (ВВСТ) и вооружённых сил (ВО) противника, условий войны и т. д. Но ещё больше эти средства  и способы отличаются, если государство борется с: –             негосударственным актором (террористической или экстремистской организацией); –             правящей элитой другого государства; –             системой ценностей другой нации и т. д. Спектр сил и средств для такой эффективной борьбы должен быть очень широк и включать те из них, которые подходят именно для данного противоборства. Социальные сети в этой связи выступают исключительным и универсальным средством вооружённой и силовой борьбы практически с любым потенциальным противником – государством, обществом, нацией, ЛЧЦ, правящей элитой или чем-то иным. Но как раз меру будущей опасности, и даже саму эту будущую опасность, вытекающую из использования в целях насилия социальных сетей, и невозможно определить. В этой связи требуется тщательный мониторинг перспектив развития социальных сетей. Перспективы развития социальных сетей Ещё не ясны последствия применения феномена Web 2.0, а на под- ходе уже следующие этапы развития Интернета и социальных сетей. Кто-то может сказать: «Мы ещё с Web 2.0 не разобрались, а вы уже про три ноль начинаете...» Действительно, хоть и существуют технологии SMO (Social Media Optimization – продвижения в социальных сетях, обозначенных тем самым Web 2.0), точного определения термина Web 2.0 пока не существует. Скорее под этим понятием подразумевается некая общая тенденция развития Интернета. А кто-то и вовсе считает нанизывание цифр на Web некорректным и ненужным: Сеть одна и альтернатив ей нет. В данном случае, начиная разговор о Web 3.0, по умолчанию подразумевается, что Web 2.0 – это социальные сети, сервисы, в основе которых лежит генерируемый пользователями контент, ими же самими и потребляемый, – общепринятая трактовка на сегодняшний день. Семантическая паутина (Semantic Web) – часть глобальной концепции развития сети Интернет, целью которой является реализация возможности машинной обработки информации, доступной во Всемирной паутине. Основной акцент концепции делается на работе с метаданными, однозначно характеризующими свойства и содержание ресурсов Интернета, вместо используемого в настоящее время текстового анализа документов. То есть это некая сеть над сетью, содержащая метаданные о ресурсах Всемирной паутины и существующая параллельно с ними. Пользовательские беспроводные сети Web 3.0 – так нарекли свой проект европейские исследователи, занимающиеся созданием пользовательских беспроводных сетей (WIP). По их мнению, если генерируемый пользователями контент – это Web 2.0, то генерируемые пользователями сети – Web 3.0. Клиенты таких сетей могут самостоятельно объединять собственные каналы связи и создавать новые беспроводные сети. Один из разработчиков проекта, доктор Марсело Диас де Аморим, поясняет: «Концепция Web 3.0 предполагает создание надёжного, гибкого, оптимизируемого и при этом дружественного по отношению к пользователям набора технологий и стандартов, которые позволили бы любому пользователю, где бы он ни находился, идентифицировать любое находящееся поблизости от него устройство и создавать сеть с ним. Это станет возможным даже при отсутствии у него каких бы то ни было технических знаний». Полярные информационные системы, построенные по принципу commerce‑on‑demand, – это Web 3.0, считают уже российские интернет - предприниматели. По их расчётам, владелец такой системы участвует в разделении прибыли, образовавшейся в результате сделки, совершённой с помощью системы. Почему Web 3.0? Потому что полярные информационные системы, подобно Web 2.0, подвержены эффекту «саморазрастания» за счёт активности посетителей. Сеть в формате 3D – это Web 3.0. Есть мнения, что виртуальные трёхмерные миры будут следующим этапом развития Web. Нас ждут не просто игры, вроде Second Life, а Интернет в трёхмерном воплощении. Возможно, совсем скоро 3D реализованный персонаж будет покидать игру и свободно перемещаться по просторам Всемирной паутины. Например, уже сегодня в 3D построена столица Казахстана Астана, и это позиционируется как освоение зарождающегося Web 3.0. Факторы безопасности Конкретной задачей для исследователя является как вычленение объектов обеспечения безопасности, так и проблем, вытекающих из опасностей и угроз этим объектам, а также определение критериев безопасности (факторов безопасности) для каждого из перечисленных объектов (целей) того или иного субъекта МО, т. е. определения тех предельно допустимых значений, при которых обычные внешние условия переходят в категорию «опасностей», а «опасности» – в «угрозы»[21]. С точки зрения степени влияния социальных сетей на формирование внешних условий, опасностей и угроз для тех или иных субъектов МО, например, предлагается выделить три принципиально отличных уровня, которые, в свою очередь, сами делятся неизбежно на несколько степеней: –             уровень внешнего влияния социальных сетей (нейтрального, позитивного, негативного), который может быть также слабым, сильным, очень сильным и т. д.; –           уровень опасности, когда внешнее влияние социальных сетей достигает какого-то предела (например, по аналогии с пятью уровнями природной или террористической опасности), но пока ещё не перешло на уровень угрозы. Его можно рассматривать как сочетание возможностей и намерений; –         уровень угрозы, когда потенциальная опасность, создаваемая социальными сетями, сопровождается соответствующими намерениями и даже конкретными действиями. В отличие от опасности, таким образом, угроза представляет собой сочетание не только возможностей и намерений, но и конкретных действий. Таким образом, факторы безопасности (которые являются нормативными или субъективными критериями) отражают представление о состоянии защищённости интересов тех или иных субъектов МО от: –             негативного внешнего влияния социальных сетей; –             внешних опасностей, создаваемых социальными сетями; –             внешних угроз, вытекающих из социальных сетей. В самом общем виде эти представления можно формализовать в некоей матрице (табл. 1), в которой показана логика их развития, но которая, естественно, требует в дальнейшем более подробной конкретизации. Таблица 1. Матрица политического применения социальных сетей западной ЛЧЦ и другими субъектами (на примере   Сирии) В этих целях можно сделать несколько таких частных матриц, отражающих состояние безопасности различных субъектов МО в разных областях. Или отношения отдельных субъектов МО. Например состояние отношений между какой- то конкретной (западной) ЛЧЦ и другими субъектами в конкретной политической области и роль социальных сетей, измеряемой по шкале от 1 до 10. Критические значения (близкие к 10) использования социальных сетей в противоборстве западной ЛЧЦ с сирийским правительством показывают уровень безопасности (опасности) для сирийской нации, государства, общества, личности и цивилизации. Они говорят о том, что средства сети и Интернет, используемые против Б. Асада, фактически находятся в состоянии войны, но не только с режимом, но и всем обществом (за исключением части оппозиции). Аналогичную ситуацию с использованием социальных сетей против Российской Федерации можно рассмотреть и применительно к противоборству с Россией, где показатели использования социальных сетей будут иногда очень близки к сирийским, хотя и отсутствует публичное вооружённое противостояние. И это не случайно, а свидетельство того, что по отношению к России ведётся война, не признаваемая публично и нетрадиционными средствами. Иначе говоря, там, где необходимо для противодействия России, прямое использование военной силы обеспечено или даже заменено деятельностью  социальных сетей. Прежде всего, если речь идёт об организации экстремистской или террористической деятельности, где вербовка на 89% идёт за счёт социальных сетей. Естественно, что использование средств и способов применения социальных сетей против Сирии и России не может быть одинаковым. В частности, если говорить, например, о политических отношениях западной ЛЧЦ к России (как нации, государству, обществу и цивилизации), то можно и нужно выделить отдельные составляющие, характеризующие эти отношения, к примеру, в такой области, как создание и использование стратегического наступательного и оборонительного потенциалов, стратегических ядерных сил и противоракетной обороны (СяС и ПРО). Так, с помощью социальных сетей и отдельных публикаций общественному мнению России навязывается идея «абсолютных гарантий» безопасности, которые могут предоставить стратегические наступательные вооружения России (СНВ). Это означает в том числе, что: –             нет необходимости в совершенствовании и развитии системы воздушно-космической обороны (ВКО) в России, чьи функции с успехом могут выполнить СНВ в ответном ударе; –             «бессмысленность ЯО» означает его бесполезность, а значит, и возможность и необходимость скорейшего уничтожения; –             нет необходимости в масштабном развитии НИОКР ВВСТ, потому что «абсолютная гарантия» ответного удара делает бессмысленным любые военные действия, и т. д. Этот приём идеолого-политической диверсии находит определённую поддержку в российской правящей элите. И не только в академическом сообществе среди традиционных сторонников «нового мышления» из институтов РАН, но и среди части чиновников Министерства обороны, министерств промышленности и экономического развития и руководителей ОПК. Между тем, если посмотреть на критерии угроз безопасности российской нации, обществу и государству с точки зрения использования социальных сетей, мы увидим, что Россия как субъект международных отношений уже фактически находится в состоянии войны либо очень близка к нему (Табл. 2). Таблица 2. Матрица политического применения социальных сетей западной ЛЧЦ и другими субъектами (на примере  России) В нашем случае такими средствами политического влияния, создающими уровень того или иного «влияния», «опасности» или «угрозы» на приоритетные объекты для обеспечения безопасности (конституционный строй, нация, государство, общество, личность), являются интернет-ресурсы, и прежде всего социальные сети. Для целей практической политики это необходимо понимать, чтобы определить конкретные действия того или иного субъекта, использующего эти средства, а также организации противодействия этим опасностям и угрозам, потому что в реальной политике возникновение внешних негативных условий и их превращение в опасности и угрозы, как правило, с самого начала уже сопровождается противодействием, которое может быть организовано со стороны не только уже перечисленных субъектов международных отношений, но и отдельных влиятельных акторов: –             нации; –             государства; –             общества (и его отдельной социальной группы); –             личности; –             локальной человеческой цивилизации приблизительно по следующему алгоритму, который в принципе известен, в том числе и заложен в ФЗ Российской Федерации «О безопасности». Между тем в этом алгоритме отсутствует очень важная и целая стадия «влияния», а также её переход в следующую категорию «опасность», но достаточно подробно описаны другие этапы, связанные прежде всего с оценкой угрозы и её противодействием. Думается, что это является серьёзной проблемой, ибо именно на стадии формирования «внешних условий» в настоящее время происходит основная политическая борьба, в том числе и с помощью сетевых средств. Более того, нередко уже на этой стадии современного противоборства достигается победа. Именно на этой стадии запускается механизм «стратегии принуждения»[22], важной частью которого являются сетевые информационные системы. До перехода на стадию «угроза» эти системы действуют особенно эффективно и масштабно во всех областях противоборства – от политического и концептуального до физического. Процесс подготовки и принятия решений в современной России в целом соответствует схеме, представленной на рисунке: он фактически начинается не с исследования и прогноза внешних условий, а сразу же с определения (иногда «назначения») той или иной опасности и последующей эволюции её в угрозу. Это во многом обесценивает анализ возможных средств и способов применения силы, в частности социальных сетей, обращая внимание на их возможности только в стадии их перехода в категорию «угроз». Авторы: Алексей Подберёзкин, Артём Жуков   Библиография: Новые тенденции взаимодействия правительства США с бизнесом. 2017. 5 января // URL: http.:// eurasian-defence.ru О’Рейли Т. Что такое Веб 2.0 / пер. с англ. // Компьютерра. 2005. 11 октября. Подберёзкин А. И., Родионов О. Е., Харкевич М. В. Стратегический прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями. Аналитический доклад. М.: МГИМО-Университет, 2016. Декабрь. Подберёзкин А. И. Военные угрозы России. М.: МГИМО-Университет, 2014. С. 13– 44. Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. М.: МГИМО-Университет, 2016. Стратегическое прогнозирование международных отношений / под ред. А. И. Подберёзкина, М. В. Александрова. М.: МГИМО-Университет, 2016. С. 19–40. Тойнби А., Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. М.: Алгоритм, 2016. – 288 с. Трамп ответил на слова Клинтон о «виноватых» в её поражении // Агентство пе- чати «Новости». 2017. 3 мая // URL: http: ria.ru Указ Президента РФ от 31 декабря 2015 г. № 683 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» // URL: http://base.garant.ru/ 71296054/ Федеральный закон Российской Федерации № 390-ФЗ от 28 декабря 2010 г. «О безопасности» // URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_ LAW_108546/ Хантингтон С. Борьба между цивилизациями // Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. М.: Алгоритм, 2016. Цветкова Н. А. Программы Web. 2.0 в публичной дипломатии США. 2011, 13 апреля // URL: http://www.ushistory.ru/staty559-programmy-web-2.0 The National Security Strategy. Washington. 2015. 15 February. The National Military Strategy of the United States of America 2015. Washington. 2015, June. The Power to Coerce. Washington, D. C. Gompert., 2016.   [1] Безопасность – состояние защищённости от внутренних и внешних угроз того или иного субъекта. Наиболее часто используется понятие «национальная безопасность Российской Федерации» как состояние защищённости личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз (Указ Президента РФ от 31 декабря 2015 г. № 683 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации»). [2] Фактор безопасности – мера приближения контролируемой величины к её предельно допустимому значению, установленному в качестве норматива или субъективного восприятия. [3] The National Security Strategy. Washington. 2015. 15 February. P. 2. [4] The National Military Strategy of the United States of America 2015. Washington. 2015. June. P. 5. [5] Указ Президента Российской Федерации № 683 от 31 декабря 2015 г. «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» // URL: http://base.consultant.ru [6] Под термином Web 2.0 автор концепции Т. О’Рейли понимал интернет-платформы, объединяющие пользователей на базе интерактивного взаимодействия (О’Рейли Т. Что такое Веб 2.0 / пер. с англ. // Компьютерра. 2005. 11 октября). [7] The Power to Coerce. Washington, D. C. Gompert., 2016, р. 6. [8] Тойнби А., Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. М.: Алгоритм, 2016. [9] Хантингтон С. Борьба между цивилизациями // Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. М.: Алгоритм, 2016. С. 196. [10] Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. М.: МГИМО- Университет, 2016. [11] ЛЧЦ – локальные человеческие цивилизации. [12] Подберёзкин А. И., Родионов О. Е., Харкевич М. В. Стратегический прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями. Аналитический доклад. М.: МГИМО- Университет, 2016. Декабрь. С. 7. [13] Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. М.: МГИМО- Университет, 2016. [14] Новые тенденции взаимодействия правительства США с бизнесом. 2017. 5 января // URL: http://eurasian-defence.ru [15] Цветкова Н. А. Программы Web. 2.0 в публичной дипломатии США. 2011. 13 апреля // URL:  http://www.ushistory.ru/staty559-programmy-web-2.0 [16] Трамп ответил на слова Клинтон о «виноватых» в её поражении // Агентство печати «Новости». 2017. 3 мая // URL: http: ria.ru [17] Опасности и угрозы – используется определение опасности как объективно существующей возможности негативного воздействия, а угроза – степень готовности к нанесению ущерба интересам того или иного субъекта (т. е. сочетание возможностей и намерений у какого-то субъекта), имеющая конкретный характер. [18] В основополагающих документах большинства стран в качестве единственных субъектов безопасности рассматриваются нации-государства (The National Security Strategy. Washington. 2015. February). [19] Подберёзкин А. И. Военные угрозы России. М.: МГИМО-Университет, 2014. [20] Стратегическое прогнозирование международных отношений / под ред. А. И. Подберёзкина, М. В. Александрова. М.: МГИМО-Университет, 2016. [21] Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. М.: МГИМО- Университет, 2016, с. 17–28. [22] The Power to Coerce. Washington, D. C. Gompert., 2016, рp. 10 –14   19.09.2017 Tweet сентябрь 2017

13 сентября, 23:35

Фундаментальные изменения в политике безопасности и военной политике России в 1991–2016 годы

  • 0

Один за другим (лидеры Европы. — А. П.,) они приходили к выводу о том, что война для них наиболее выгодный вариант[1] Я. Моррис, английский политолог   …   в   России   официальная   военная  мысль практически мертва…[2] А. Владимиров, эксперт В 1985–2016 годы в политике безопасности в мире и в России (СССР) произошли настолько глубокие изменения, что они не могут быть охарактеризованы иначе как революционные перемены только в военной, технической или даже политической областях. Эти перемены затронули все области жизнедеятельности и имели общемировой, цивилизационный характер, сказались непосредственно на всей МО и ВПО в мире. Это означает, что при анализе политики безопасности России, вообще, и военной политики[3], в частности, любого государства включая Российскую Федерацию, требуется исходить как из общепринятых, традиционных положений политической и военной науки, сложившихся до конца XX века, так и из оценки того качественно нового состояния человеческой цивилизации, проявившегося в том числе во внешней и военной политике всех государств, в последние десятилетия XX века и начала нынешнего столетия. Это непростая диалектическая взаимосвязь «старого и нового» осложняется в еще большей степени, как минимум, тремя важнейшими обстоятельствами, имеющими даже не военное и стратегическое, а цивилизационное значение. Во-первых, за 1990–2016 годы в мире произошли качественные и системные изменения, как в международной, так и в экономической и технологической областях. В результате исчезли не только некоторые прежние влиятельные субъекты и акторы мировой политики, но и появились новые. Вследствие этого радикально изменилось соотношение сил в мире, которое стало во многом определяться контролем со стороны западной локальной человеческой цивилизацией (ЛЧЦ) над созданными ею в XX веке финансово-экономической и военно-политической системами[4]. Мир стал преимущественно не только «однополярным», но и «односистемным». При этом некоторые «внесистемные» центры силы   не только не исчезли, но и стали постепенно играть возрастающую роль, что (наравне с нарастающей агрессивностью западной ЛЧЦ) представляет, по мнению З. Бжезинского, «… наибольшую угрозу миру во всем мире, а международный порядок, учитывающий интересы разных цивилизаций, является самой надежной мерой предупреждения мировой войны»[5]. Рис. 1.[6] Приходится признать, что это предупреждение З. Бжезинского,   процитировавшего   С.   Хантингтона,   —  крайне   своевременно и симптоматично: весь период 1990-х — 2000-х годов западная ЛЧЦ демонстрирует нарастающую угрозу именно от того, что она не хочет учитывать интересы других цивилизаций и государств, откровенно переделывает мировой порядок под свои представления. Во-вторых, в военной области произошла военно-техническая революция, сопоставимая с революцией «моторов» 30-х — 40-х годов XX века, полностью изменившая не только критерии эффективности вооружений и военной и специальной техники (ВиВСТ), но и военное искусство, т.е. способы управления ими. Иными словами военная политика   стала   качественно иной,  чем 30 лет назад, не избавив, однако, себя от субъективности и иррациональности, которые были ей всегда присуща. Как писал в свое время основатель Военной академии Генштаба России Жомини, «война — это великая драма, в которой действуют тысячи причин   морального   или   физического   порядка,   которые    нельзя свести к математическим подсчетам…»[7]. Субъективность, иррациональность стали нормой поведения и одновременно средствами политико-информационного воздействия на мировую политику. Достаточно вспомнить «псакизмы» 2014–2015 годов или двойные стандарты Государственного департамента   США. Рис. 2[8]. Культурные ценности как методолонический аспект геополитических противоречий и фальсификации истории Иными словами за 1990–2016 годы произошли качественные изменения, как в средствах, так и способах ведения боевых действий, что в решающей степени отразилось на внешней поли- тике ведущих государств, предоставив им новые военно-иловые возможности, которыми они и воспользовались. Война запад- ной коалиции против Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии, Сирии — это война, прежде всего с помощью новых средств (ВиВСТ) — крылатых ракет, высокоточного оружия и т.д. — и новыми способами, — как правило, нанесение высокоточных ударов, которые не всегда сопровождались участием сухопутных сил[9]. Надо сказать, что такое развитие ВС и ВВСТ в истории человечества вполне закономерно. Можно назвать несколько ключевых этапов в истории, когда происходили такие радикальные изменения (появление железа, пороха, моторов), которые качественно меняли характер войны. Известный военный теоретик И. Блиох писал в 1898 году: «В последние 25 лет произошли такие изменения в самом образе ведения военных действий, что будущая война в самых существенных условиях не будет похожа на предшествовавшие», а великий русский теоретик А. Свечин писал в 1926 году, что «… и гений не в силах предусмотреть, как фактически развернется война»[10]. Наконец, в-третьих, в СССР и России также в целом ряде других стран, произошли революционные социально-политические изменения, которые самым радикальным, даже принципиальным,   образом   отразились   на   всей   как   на   международной и военно-политической обстановке (МО и ВПО), так и на военной организации   СССР   и   России.   Исчез   не   только   самостоятельный и влиятельный в мире военно-политический центр силы в лице ОВД и СССР, но Россия после развала СССР на какое-то время даже потеряла свою военную субъектность, превратилась во второстепенное по своему военному значению государство, имеющее даже не региональное, а «местное» значение для мировой политики. В   этой   связи   необходимо   рассмотреть   военную   политику и военную доктрину Российской Федерации в эти годы под углом зрения как традиционно сложившихся, «классических», не утративших свою актуальность, так и новых теоретических представлений, которые еще очень далеки от завершения и совершенства[11]. Прежде всего, рассмотрим традиционное определение военной политики, которое в целом достаточно объективно, хотя для XXI века уже слишком абстрактно: «Военная политика — составная часть общегосударственной политики, отвечающая за создание военной организации государства, а также за организацию, развитие и применение средств вооруженного насилия для достижения политических целей»[12]. Военная политика, как часть политики безопасности, конкретизируется в военной доктрине, стратегии и практике военного строительства. На рисунке эту структуру и взаимосвязь составных частей военной политики можно показать следующим образом: рис. 3. Рис. 3. В том или ином виде это определение военной политики считается большинством экспертов-международников общепризнанным, не теряющим свою актуальность и сегодня, хотя в последние десятилетия внесены очень существенные коррективы как в понятие «военная организация государства», так и «средства вооруженного насилия» и «способы вооруженного насилия», которые   существенно   изменили   свое   начальное   содержание.   Так, в XXI веке военная организация государства (например, в США) стремительно расширилась, включив в себя и такие «негосударственные» компоненты, как[13]: — общество, включая негосударственные и даже международные институты   и  организации; — бизнес, причем не только крупный, но и средний и даже мелкий; — наконец, главный субъект военной политики прежних лет — государство — фактически расширился до коалиций, объединяющих, как правило, локальные человеческие цивилизации (против Югославии и Сирии, например, воевали не только США и НАТО, но и десятки других государств)[14]. Такие же радикальные изменения произошли и со «средствами вооруженного насилия», роль которых стали играть не только традиционные ВиВСТ, но и нелетальные виды оружия — кибернетические, медийные, психологические и иные, а также средства, используемые гражданскими военизированными   формирования- ми (служебное оружие, подручные средства и специально подготовленные для уличных беспорядков средства насилия). Наконец, еще более радикальные изменения произошли в объективном характере политики безопасности. Как известно, военная политика, имеет две стороны — внешнюю (предназначенную для обеспечения военной безопасности государства) и внутреннюю — охватывающую подготовку нации, общества и государства к использованию военных средств в качестве политических инструментов[15], которые конкретизируются в нормативных доку- ментах. В XXI веке стало, однако понятно, что между внутренней и внешней стороной существует не только известная взаимосвязь и взаимозависимость (известная и ранее), но и своего рода взаимозаменяемость — когда цели внешней политики достигаются за счет радикальных внутренних перемен (например, дестабилизации извне или «оранжевых  революций»). Это привело не только к исчезновению границы между понятием «война» и «не война», которая фактически исчезла, но и появлению совершенно новых представлений о политике и военном искусстве. В 2015 году в России, а затем и в США совершенно неслучайно возникли споры о том, находятся ли эти страны и коалиции в состоянии реальной (а не формально объявленной) войны[16], которые к концу 2016 года привели к признанию значительной частью экспертов фактического состояния   войны. Изменения о состоянии безопасности, включая ее военную часть, произошедшие в мире с конца 90-х годов XX века, потребовали   переоценки   доктринальных   положений   в   соответствии с новыми представлениями о национальной безопасности, в качестве   основных   критериев   которой   стали  входить «экология», «душевые доходы», «культура», «образование» и пр.[17] Более того, изменились и представления об основных угрозах национальной безопасности, о которых в 2010 году (подводя черту под периодом «стратегического отступления» России в мире) в Стратегии национальной безопасности России говорилось: «Россия преодолела последствия системного политического и социально-экономического кризиса… остановила падение уровня и качества жизни…, устояла под напором национального сепаратизма…, предотвратила дискредитацию конституционного строя, со- хранила суверенитет… восстановила возможности по наращиванию конкурентоспособности и отстаиванию национальных интересов…»[18]. В дальнейшем это положение было развить в новой редакции Стратегии, утвержденной В. Путиным 31 декабря 2015 года, где акцент был сделан уже не на итог развития, а на состояние безопасности России. К сожалению, только в настоящее время, не пытаясь прогнозировать развитие этого состояния МО и ВПО в будущем[19]. К сожалению, в это же время, в XXI веке, произошли существенные изменения в пользу использования военной силы в качестве политического инструмента, не только допускающие,     но и предполагающие, даже планирующие развитие мира по военному сценарию[20], что особенно наглядно проявилось в 2016 году в ходе кризиса в Сирии. Это, в свою очередь, значительно усилило комплекс субъективных и иррациональных факторов использования военной силы в политике[21]. Ситуация обострилась в октябре до такой степени, что позволила, например, сказать С. Лаврову 25 сентября 2016 года, что «президент США не контролирует своих генералов». Сто, конечно же, не вполне соответствовало действительности, хотя бы потому, что ровно то же самое говорил госсекретарь Керри и другие. История войн человечества вообще и Второй Мировой войны, в частности, показала, что далеко не всегда состояние и потребности военно-политической обстановки в мире и в регионе определяют интенсивность и масштаб боевых действий и потерь среди военнослужащих и гражданского населения. Иными словами, далеко не всегда война вызвана реальными причинами. Нередко бессмысленные и масштабные военные действия имеют с политической точки зрения совершенно иные обоснования[22]. Иногда даже субъективные. Так, массированные бомбардировки союзниками Дрездена и атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки — как теперь уже признано — не имели военной необходимости. В меморандуме для летчиков перед бомбежкой Дрездена в феврале 1945 года, например, говорилось, что «надо показать русским, что могут королевские ВВС Великобритании», а также «дать потренироваться молодым пилотам». А бомбардировка Хиросимы объяснялась необходимостью демонстрации американской военной мощи. Это значит, что сотни тысяч жертв в самом конце войны были понесены напрасно, только в угоду политическим амбициям некоторых политиков. Более того, в начале XXI века, в США и других странах стали вновь популярными работы, которые обосновывали не только неизбежность, но и полезность» войн. Так, огромной популярностью в XXI веке стала пользоваться книга Я. Морриса «Война! Для чего она нужна?», в которой автор прямо доказывал, что «Мир стал безопаснее именно благодаря войнам»[23]. >>Полностью ознакомиться с учебно-методическим комплексом А. И. Подберзкина “Современная военная политика России ”

12 сентября, 23:02

Периодизация современного этапа военной политики России

  • 0

Вклад России в борьбу с сетевыми структурами исламского терроризма … можно рассматривать как своеобразный экзамен на роль шерифа Большой Евразии[1] Д. Ефременко, политолог За короткий этап в 25 лет военная политика СССР–России прошла путь от уничтожения ВС и их развала до возвращения России статуса великой державы. На состоявшемся в декабре 2016 года расширенном заседании коллегии Минобороны Верховный главнокомандующий Владимир Путин заявил, что в настоящее время Россия превосходит любого потенциального противника по военному могуществу. Но при этом было отмечено, что «расслабляться не стоит», — чтобы ситуация не изменилась. На сегодняшний день доля современных вооружений в ядерных силах РФ достигла 60%. А оснащенность частей постоянной готовности современным оружием, уточнил генерал армии Сергей Шойгу, вышла на рубеж 58,3%. Как отметил Сергей Шойгу, 99% пусковых установок полностью боеготовы, а 96% — можно пустить в ход немедленно, что свидетельствует: стратегические ядерные силы страны готовы обеспечить ядерное сдерживание — то есть нанести удар возмездия. К тому же российский ядерный потенциал ритмично обновляется. Только в текущем году РВСН получили 41 новую баллистическую ракету — на боевое дежурство заступили 4 ракетных полка, оснащенных комплексом     «ЯРС». Столько же полков, оснащенных новейшими системами ПВО С-400, получили и Воздушно-космические силы (ВКС), а авиационный парк ВКС пополнился 139 современными самолетами. Кроме того, генерал Шойгу сообщил об успешном завершении госиспытания 3 новых радаров «Воронеж». В 2017 году они заступят на боевое дежурство. Уровень оснащенности Сухопутных войск (СВ) современным вооружением, по его словам, составил 42%. За год в СВ были сформированы 9 соединений, в том числе 4 мотострелковые и 1 танковая дивизия. В войска поступило 2930 новых и модернизированных образцов вооружения. Это позволило переоснастить еще 2 ракетные бригады, 2 зенитно-ракетные бригады и 2 зенитно-ракетных полка, а также бригаду специального назначения, 12 мотострелковых и танковых батальонов, 3 артиллерийских дивизиона. Отдельной строкой в докладе министра обороны отмечено, что на сегодняшний день решена проблема с беспилотниками. В распоряжении Вооруженных сил их около 2 тыс., а количество вылетов БПЛА по сравнению с прошлым годом выросло в 1,5 раза[2]. Но самое полное представление о том, кто какие планы вынашивает, дает отчет о военных расходах. Не секрет, что НАТО волевым порядком увеличило военный бюджет стран альянса на 26 млрд долл., который вырос до 918 млрд. Оборонный бюджет России в долларовом исчислении в 20 раз меньше — 45,9 млрд. Поэтому воевать только числом с потенциальным противником у нас никак не получится. И в Сирии наглядно доказано, что Российская армия   располагает   значительными   боевыми  возможностями. По данным министра обороны Сергея Шойгу, российские ВКС совершили в Сирии около 19 тыс. вылетов, уничтожив 35 тыс. боевиков и 1,5 тыс. единиц техники. Ликвидированы 725 тренировочных лагерей, 405 заводов и мастерских по производству боеприпасов, было изъято у бандформирований 448 танков и других боевых бронированных машин, 57 систем реактивного залпового огня, 418 самодельных реактивных систем залпового огня, 410 минометов и более 28 тыс. единиц стрелкового оружия. А российские специалисты Международного противоминного центра ВС РФ обезвредили почти 27 тыс. взрывоопасных предметов. Как известно, у западной коалиции результаты несопоставимо скромнее[3]. История развития СССР и России в 1985–2016 годы является   яркой   иллюстрацией   положения   о   доминировании   политики   и ее целей. В зависимости от отношения правящей элиты СССР и России к месту, значению и роли военной силы в обеспечении безопасности страны и союзников можно выделить следующие отдельные этапы всего периода 1991–2016 годов, который можно назвать «периодом постоянного реформирования» институтов обеспечения безопасности СССР и России. Учитывая, что военную политику России можно условно разделить на три основные части — военную науку, военное строительство и военное искусство — можно (только в целях большей наглядности) попытаться рассмотреть ее состояние на всех этапах этого периода, используя вполне субъективный критерий эффективности каждой из этих частей по шкале от 1 до 10 (Таблица 1). Таблица 1. Оценка эффективности реформирования военной политики Таблица 3. Среднесрочный прогноз развития военной политики 1985–1987 гг. — этап продолжения традиционной политики обеспечения безопасности, основанной на сохранении военно-стратегического равновесия и активном использовании силовых институтов, включая военные, одновременно пытаясь переосмыслить характер и суть международной и военно-политической обстановки в мире и в СССР. На этом этапе М. Горбачевым и его ближайшим окружением уже готовилась идеологическая основа для будущей военной политики СССР. 1987–1991 гг. — этап постепенного сознательного отказа правящий элиты СССР от обеспечения национальной безопасности силовыми средствами, дезорганизация и развал ОВД и ВС СССР. Эти два этапа можно охарактеризовать как время субъективной неадекватности правящей советской элиты в оценке и прогнозе развития международной и военно-политической   обстановки (МО и ВПО). Что и доказало последующее развитие событий. В первом случае, на первом этапе, как консервативно-инерционная неадекватность, а на втором — как авантюристично-романтическая. Случилось то, что не так уж, редко случается в политике, включая военную политику: малоопытная и непрофессиональная правящая часть элиты навязала свою волю и представления всему правящему классу, на короткое время, которого хватило для трагического конца. «В результате, смены идеологической парадигмы советской внешней политики — как отмечают авторы фундаментальной работы   по   истории   международных   отношений,   —   оказались  демонтированы все те несущие конструкции, которые составляли основу биполярной системы мироустройства»[4]. Третий этап, 1991–2000 гг. — период неизбежной быстрой «деградации» ВС как следствие предыдущей политики с помощью мнимых реформ, которые привели страну к фактической потере своей военной мощи в условиях явного обострения МО и ВПО.   В результате, с военно-политической точки зрения, к началу века Россия   фактически   перестала   быть   суверенным   государством, а контроль над ее внешней и внутренней политикой со стороны федерального центра стал практически номинальным. Очень важно подчеркнуть, что в этот период начался процесс национальной и государственной самоидентификации, продолжающийся и сегодня. Учитывая, что военная политика является следствием политики (внутренний и внешней) и результатом социально-экономического развития, необходимо признать, что все радикальные изменения в этих областях, ошибки и преступления не могли не отразиться на военной политике, которая (может быть в еще более тяжелой форме) испытывала на себе все ошибки правящей элиты[5]. Так, отказ от восприятия внешних угроз и опасностей вообще, и со стороны Запада, в частности не могло не привести в 90-е годы XX века к откровенному игнорированию потребностей вооруженных сил   и ОПК, т.е. именно политические оценки, ошибки и преступления правящей элиты российской элиты являются главной причиной развала военной организации России к концу 1990-х годов. К сожалению, политические провалы и преступления, отразившиеся на военной политике России, не осознаны до конца сегодня. К этому периоду можно отнести оценку, данную В. Сизовым: «Задача повышения эффективности военной политики является для России крайне актуальной, так как при использовании военной силы для обеспечения своих национальных интересов она может рассчитывать практически только на собственные ресурсы. Поэтому Россия заинтересована в обеспечении мирной обстановки вдоль своих границ. На западе и востоке у границ России располагаются два субъекта международных отношений с мощным военным потенциалом (НАТО и Китай), на юге — очаги потенциальных конфликтов на Кавказе и в Центральной Азии. Следовательно, военная реформа   нуждается   в   целенаправленной   политической и дипломатической поддержке, в том числе и через налаживание взаимовыгодного международного военного сотрудничества»[6]. К концу 1990-х годов в целом закончился период «романтического отношения» правящей элиты России к обеспечению национальной безопасности и была начата (медленно и неуклюже) теоретическая разработка проблем обеспечения национальной безопасности и использования военной силы. К сожалению, поздно и не вполне адекватно, что показал крайне неудачный первый вариант Концепции национальной безопасности Российской Федерации, утвержденный в 1997 году[7], а также ряд последующих нормативных документов. Тем не менее «процесс пошел». Новая, более реалистическая редакция Концепции национальной безопасности была утверждена Указом Президента страны от 17 декабря 2000 года[8]. В дальнейшем были разработаны новые важные документы, определявшие конкретные направления деятельности по обеспечению безопасности России, составившие в своей совокупности взаимоувязанную    систему    взглядов    на    обеспечение    национальной   безопасности: «Военная доктрина Российской Федерации» (2000 г.), «Концепция внешней политики Российской Федерации» (2000 г.), «Доктрина информационной безопасности Российской Федерации» (2000 г.), «Морская доктрина Российской Федерации на период до 2020 года» (2001 г.), «Основы политики Российской Федерации в области авиационной деятельности на период до 2010 года» (2001 г.), «Осно- вы политики Российской Федерации в области развития оборон- но-промышленного комплекса на период до 2010 года и дальнейшую перспективу» (2001 г.) и ряд других. В результате активной и напряженной работы был создан минимальный необходимый и относительно обоснованный теоретический и политический фундамент для практической деятельности по обеспечению национальной безопасности России и ее военной политики в XXI веке[9]. В указанных выше и последующих документах[10] национальная безопасность России, защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства определяются, с одной стороны, местом и ролью России в постоянно развивающейся системе международных отношений, а с другой — внутренней социально-экономической и общественно-политической обстановкой в стране. При этом факторы, оказывающие влияние на состояние безопасности страны, рассматриваются до сегодняшнего дня как неоднозначные, носящие в ряде случаев противоречивый характер[11]. За последнее десятилетие в российском обществе и правящей элите коренным образом изменился взгляд на источники угроз и опасностей для России. Долгое время в нашей стране под национальной   безопасностью    понималось    только    сохранение    суверенитета и территориальной целостности государства, обеспечение его дееспособности перед лицом угрозы применения вооруженной силы со стороны других субъектов международных отношений. Отчасти это положение осталось и позже, хотя акценты постоянно менялись — от игнорирования внешних опасностей до придания  им  приоритетного значения. В соответствии с изменением таких оценок на разных этапах периода «постоянного реформирования» военной политики[12]. Под влиянием самых различных — факторов от «демократизации» до оценки МО и ВПО, внешняя угроза порой отходила на второй план не только в практической политике, но и в теории,   что   нашло   свое   отражение   в   концептуальных    документах 2000–2010 годов. Позже произошла новая переоценка приоритетности внешних опасностей и военных угроз. Так, опыт применения в 2015–2016 годах российского оружия в Сирии стал предметом специально рассмотрения на совещании внешнего руководства МО. Причем не только серийного ВВСТ, но и будущего — от сухопутного, стрелкового и бронетанкового до ВКС нового поколения[13]. Все эти «зигзаги», естественно находили и нашли свое отражение в военной политике РФ в этот период. В целом важно понимать, что не только по своей сути, но  и с точки зрения законодательства и нормативных положений управления военная политика является следствием внешней и внутренней политики государства, что отражение в соответствующих ФЗ Указах Президента РФ и постановлениях Правительства РФ. Она конкретизируется, прежде всего, в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, а также Военной доктрине, Морской доктрине, Федеральном бюджете России и целом ряде других, в т.ч. секретных документов[14]. Следует признать, что нередко эти документы и практическая политика оказываются не просто противоречивыми, но и откровенно вредными для обороноспособности страны. Как правило, это происходит (как в период руководства Минобороны РФ А. Сердюковым) из-за непрофессионализма. Так, именно в эти годы была фактически уничтожена военная наука, система технического обеспечения, медицинская служба и многое другое[15]. В настоящее время мы наблюдаем, что за последние 30 лет политика безопасности и военная политика России претерпели радикальные изменения, которые требуется оценить, как минимум, под разными углами зрения — политическим, экономическим, социальным и собственно военным. Отказ, в свое время, от баз за рубежом (на Кубе, во Вьетнаме, Египте и др. странах) очевидно, признается ошибкой, сделанной под влиянием политических и экономических соображений, но требующей исправления. Неслучайно в 2016 году не только был подписан договор о базе ВВС в Хмеймим, но и намечается аналогичный договор в отношении базы ВМФ в Тарусе, а также рассматривается вопрос о возвращении базы на Кубе, во Вьетнаме и в Египте (Сиди-Баррани). Особенно важное значение в условиях радикальных изменений в политике приобретают теоретические и методологические исследования базовых проблем безопасности и военной политики, без   которых   собственно    историческая    и    военно-техническая    стороны во многом теряют свое практическое значение и актуальность. Ясно, что в 2015–2016 годах ВПО в мире перешла из состояния «напряженность» в состояние «конфликтность», которое характеризуется очень быстрыми и непредсказуемыми изменениями, которые нередко обладают инерцией и внутренней логикой, не зависящей   уже   нередко   от   политики,   проводимой элитами. В истории человечества, в том числе и современной, было немало примеров, когда войны начинались «случайно», иногда по самым нелепым поводам: 100-дневная «футбольная» война Сальвадора и Гондураса; «пирожная война» 1838 года между Францией и Мессиной; «свиная война» 1859 года между США и Канадой и т.д. Сегодня такие поводы уже поставлены на поток — от спортивных соревнований до соревнований в политической риторике, что делает военный конфликт все более    неизбежным. Тем не менее, именно в начале XXI века вновь популярной среди политиков, философов и политологов стала «проблема войны», — ее сути, характера и особенностей. В данном примере можно лишь проиллюстрировать наиболее однозначные поводы для войн, которые запомнились в истории человечества[16]. *** Из истории войн 1.            Самая забытая война — Война Берика с Россией Берик-Апон-Туид это небольшой город на границе между Англией и Шотландией, на берегу Северного Моря. Некогда в средние века он был важным портом и яблоком раздора между Английским и Шотландским королевствами. В конечном итоге аргументы (в виде численного и технического военного превосходства) английской стороны оказались более убедительными и король Шотландии согласился передать Берик английскому королю, при условии, однако, что город не станет частью Английского королевства. Тем   самым Берик получил уникальный статус автономии и отдельное упоминание как в титулатуре английских королей, так и в официальных международных документах, издававшихся от имени   Соединённого   Королевства. В частности, Крымская Война в 1854 году была объявлена России королевой Викторией от имени «Англии, Шотландии и города Берик». А при заключении мира несколькими годами позже город Берик   упомянуть   забыли. Тем самым гордый город Берик находился в состоянии войны с Россией (позже с СССР) вплоть до 1965 года, т.е. 111 лет. В 1965 году посол СССР в Великобритании и мэр города Берик подписали, наконец, мирный договор. Однако в правомочности договора имеются сомнения, поскольку мэр города Берлик не является    полномочным    правопреемником    королевы  Виктории. 2.            Самая дурацкая война — Война Внешней Бальдонии с СССР В 1940 году один из менеджеров фирмы Пепси-Кола по имени Рассел Арандел купил за 750 долларов остров Бальд площадью 1,5 га из груп-пы Островов Таскет у атлантического берега Канады. Он назвал его княжеством Внешняя Бальдония, издал конституцию и стал главой нового государства. Гражданином мог стать каждый, кто за 50 долларов купил бы лицензию на рыбную ловлю в территориальных водах княжества. К 1947 году количество подданных достигло 70 человек. Конституция была написана в духе такого экстремального эгоизма, что в 1953 году она удостоилась внимания «Литературной Газеты», которая подвергла её критике. В ответ 9 марта 1953 года Княжество Внешняя Бальдония объявило войну Советскому Союзу. Союзный княжеству яхтклуб Армдейл вывел свой флот в открытое море навстречу боевой славе, которую он, правда так и не стяжал, поскольку советское правительство ограничилось небольшой   компанией   в   средствах   массовой  информации. В 1970 году Рассел Арандел продал свою родину Канаде за   1 доллар. Конституция княжества Внешняя Бальдония до сих пор хранится в краеведческом музее округа Ярмут. 3.            Самая смешная война — Война Раковинной Республики с США В 1980 году власти США установили на дороге, связывающей острова Ки-Уест с остальной Флоридой контрольный пост на предмет обнаружения контрабанды наркотиков. Понемногу контрольный пост вырос в настоящий контрольно-пропускной пункт таможни со шлагбаумами, где досмотру подвергались все машины поголовно, в обоих направлениях. В конечном итоге мэр города Ки-Уест решил, что США отделились от подведомственной ему территории и установили нормальный пограничный пост. Тем самым он посчитал себя вправе объявить острова Ки-Уест независимой республикой под названием Республика Раковины (Conch Republic), что он и сделал 23 апреля 1982 года. В рамках церемонии объявления независимости он заодно объявил США войну, совершив акт нападения на военнослужащего армии США. Собственно, он взял буханку хлеба и шмякнул ею об одетую в каску голову какого-то морского пехотинца. На следующий день мэр объявил о капитуляции Республики и запросил 1 миллиард долларов гуманитарной помощи   для   ликвидации   последствий    войны. Все это наводит на размышления о роли алкоголя в военной истории. Сколько я знаю, эти события легли в основу известного в свое время анекдота. 4.            Самая мирная война — Война Остров Силли с Голландией Обретшие независимость в войне с Испанией Нидерланды поддерживали всех врагов последней и, в частности, Англию. Голландцам было, в общем, то, всё равно, кто там, в Англии правит, лишь бы те находились в конфликте с Испанией. Что, в общем, не было так, уж трудно, учитывая англо-испанские отношения. Сначала голландцы имели дело с монархией, но когда случилась революция и королю отрубили голову, республиканские Нидерланды встали на сторону Кромвеля без всяких колебаний. Острова Силли, которые находятся около западной конечности Корнуолла, были последним убежищем побеждённых роялистов. Они были (и частично остаются до сих пор) частным феодальным владением, обладавшим (и обладающим до сих пор) известной автономией от Соединённого Королевства. Хотя революционерам удалось победить на суше, королевский флот в значительной части остался в руках роялистов, укрывшись в бухтах островов Силли. Так что Кромвель обратился за помощью к голландцам и те в 1651 году объявили Островам Силли войну и устроили морскую блокаду, пока англичане готовили десант, который вынудил роялистов сдаться. Голландцы не сделали ни одного  выстрела. Дальнейшие события похоронили эпизод в пучинах забвения, пока в 1985 году запрос одного энтузиаста в голландское посольство не вскрыл факт, что война все ещё продолжается. Так что в 1986 посол Нидерландов в Великобритании совершил приятную экскурсию на живописные острова Силли, в ходе которой и был подписан мирный договор, завершивший 335 летнюю войну. 5.            Самая Футбольная Война — Война Сальвадора с Гондурасом В рамках отборочного турнира чемпионата мира по футболу 1970 года на каждом этапе предусматривалось проводить 2 матча,    а если в каждом выиграет другая команда, то назначать третий. В одном из этапов должно было решиться дальнейшее участие в турнире Сальвадора или Гондураса. На карту была поставлена честь двух великих наций. Первый матч состоялся в столице Гондураса и Сальвадор проиграл. Настроение было таково, что одна из фанаток сборной Сальвадора (странно, что только одна) публично застрелилась с криком, что не может пережить такого позора своей страны. В ответном матче в Сальвадоре проиграли гондурасцы, причиной чему, возможно, стали нападения толпы на сборную Гондураса. 24 июня 1969 года правительство Сальвадора, вняв гласу народа, объявило мобилизацию армии с целью защитить национальную гордость любыми средствами. Двумя днями позже правительство Гондураса, стремясь отстоять спортивную честь своей страны, разумеется, сделало тоже самое. Немного перефразируя Клаузевица — война как продолжение спортивных соревнований другими  средствами. После поражения в третьем матче Гондурас решил, что с него достаточно и перешёл от неорганизованного мордобоя к регулярным военным действиям. Скольких именно жизней это все стоило, сказать трудно. Непосредственные потери в боях составили несколько тысяч (цифра крайне неточна). Сюда нужно добавить погибших в беспорядках до и после военных действий. Но главное, в обеих странах в конечном итоге это привело к власти военные хунты, правление которых, а так, же последовавшие за их падением гражданские войны в обеих странах вылились в неисчислимые жертвы и страшную разруху хозяйства. 6.            Самая длинная война — Третья Пуническая Третья Пуническая война была официально объявлена в 149 году до нашей эры. Она закончилась штурмом, полным разрушением Карфагена и почти поголовной продажей, в рабство оставшихся в живых. Т.е. мирный договор заключать было не с кем. Шло время, сменялись правители, политические субъекты, народонаселение, культуры и языки. Однако состояние войны формально продолжало существовать. Пока, наконец, в 1985 году Уго Ветере, мэр Рима, и Чедли Халеби, мэр Карфагена, ныне автономного района города Тунис, не подписали мирный договор, положивший формальный конец самой длинной, длившейся 2100 лет   войне. 7.            Самая беспричинная война — Война между Францией и Мексикой В 1838 году владелец французской кондитерской в Мехико по имени Ремонтель обратился к королю Франции Луи Филиппу за защитой, потому что 10 годами ранее, в 1828, во время городских беспорядков какие-то негодяи в военной форме вломились в его заведение и сожрали все пирожные. Память об этом очевидно не давала французу покоя годами, пока он изготавливал торты на заказ. Франция потребовала выплаты компенсации за пирожные в размере 600 000 песо, сумму, на которую можно было бы залить улицы исторической части Мехико заварным кремом. В ответ Мексика заморозила выплату долгов по французским кредитам. В свою очередь король Луи Филипп посчитал себя обязанным объявить Мексике войну и послать флот для блокады мексиканских портов на атлантическом побережье. Мексиканцы стали осуществлять транспортные операции через порты независимой в то время Республики Техас, что привело Францию к конфликту и с ней. С типичным энтузиазмом, который в случае драки и скандала до сих пор превращает зрителей в участников, в кучу-малу уже вмешались США на стороне Франции, когда все-таки наступило протрезвление. Блокада была снята, Мексика продолжила выплату долгов, а кондитерская продолжила свою разрушительную для сахарного     баланса    деятельность. 8.            Самая надуманная война — конфликт между Германией и Марокко Идея защиты собственных подданных на чужой территории была   с радостью подхвачена агрессорами всех мастей, но Германской Империи в 1911 году удалось довести её до абсурда. Как известно, Германия, опоздавшая к разделу мира на колонии, страстно мечтала исправить положение и, в частности, желала заполучить марокканский порт Агадир, ворота в Африку ещё с античных времён. Но в 1911 году уже нельзя было просто приплыть, воткнуть крест и объявить все собственностью немецкой монархии. Нужен был повод, и защита подданных казалась самым подходящим, что бы послать крейсер, вооружённый крупнокалиберными пушками фирмы Крупп. Закавыка, однако, заключалась в том, что в Агадире случайно не оказалось немецких подданных. Но такие мелочи не должны мешать планам Генерального Штаба! После усиленных поисков во всем Марокко нашёлся один единственный немецко-подданный, по фамилии Вильберг, который работал инженером на шахте в 3 днях пути от Агадира. Инженеру была выслана телеграмма, извещавшая, что он находится под угрозой, нуждается в защите и потому должен прибыть в Агадир. Инженер счёл это глупым розыгрышем, и понадобилось ещё 2 телеграммы, прежде чем он все-таки решил съездить и разобраться, в чем дело. Когда он прибыл в Агадир, германская канонерская лодка уже три дня как находилась посреди акватории порта, защищая несчастного Вильберга от ужасных опасностей. Прибыв в город, немецко-подданный обнаружил, что связаться с защищающим его крейсером невозможно, поскольку тот находится в состоянии боевой готовности и обещает стрелять в каждого, кто к нему приблизится. Сначала Вильберг просто бегал по причалу, пытаясь привлечь к себе внимание корабля, а когда это не помогло, пошёл      к журналистам. И только тогда, когда вся история была опубликована и вся Европа смеялась, из Берлина пришла радиограмма, что один из людей на пристани это как раз тот, кого нужно защищать. Единственного немца в Марокко забрали на борт и отвезли в Германию за государственный счёт. 9.            Самая свинская война — конфликт между Великобританией и США Когда США объявили независимость, Канады ещё не было, а было нормальное владение Британской Империи. Договор, который определял прохождение границы, как это часто бывает в подобных случаях, допускал разночтения. В частности это касалось проливов между островами в районе Ванкувера, где было не ясно, кому принадлежит небольшой островок Сан-Хуан — США или Великобритании. Это не мешало людям выращивать на острове картошку и разводить свиней. Не мешало, пока 15 июня 1859 года свинья британского подданного ирландского происхождения в очередной раз не сожрала картошку американского гражданина, тоже ирландского    происхождения.    Британский    ирландец    предложил в компенсацию разрытых грядок с картошкой 10 долларов. Американский ирландец потребовал 100, на ответ на что британский ирландец послал американского туда, куда святой Патрик свиней не гонял. Чаша ирландского терпения переполнилась. Британский ирландец потребовал от британских властей арестовать американца, а американский ирландец потребовал    защиты. Американский комендант послал на мирный до того остров Сан-Хуан роту солдат с приказом помешать выдаче американского гражданина британским властям. Английский губернатор в свою очередь послал 3 корабля. Началась военная эскалация и в конечном итоге 450 военнослужащих и 14 пушек армии США смотрели со своих укреплённых позиций через прицелы на британскую эскадру из 5 кораблей с 2000 человек и 170 пушек на борту. Надо отдать должное, что именно солдаты и офицеры, как в окопах, так и на палубах, посчитали верхом идиотизма отдавать свои жизни за сожранную соседской свиньёй картошку и раз за разом отказывались выполнять приказы открыть огонь. В более высоких    инстанциях, как в Британии, так и в Америке от действий местных кабинетных вояк пришли в ужас и приказали вступить на путь дипломатии. Сначала договорились о совместной оккупации острова и ограничении военного контингента по 100 человек с каждой стороны. Так что на севере острова расположился британский лагерь, а на южной -  американский. Такая патовая ситуация продолжалась 12 лет, пока американцы и англичане, отчаявшись найти решение сами, не решили обратиться к первому встречному. Первым встречным оказался германский император Вильгельм II, который решил, что остров должен принадлежать Америке. Больше никто никакой пользы из этого не извлёк. Свинья к этому времени уже давно была забита и съедена. И я сильно сомневаюсь, что бы хоть один ирландец поделился бы картошкой с германским императором задаром. 10.          Самая собачья война И ещё одна история о том, как животное стало «яблоком раздора». В 1925 году на границе между Грецией и Болгарией произошло серьёзное вооружённое столкновение. Эти страны когда-то были союзниками, но потом между ними начался спор за владение Македонией. В результате в Первой мировой войне Греция воевала на стороне Антанты, а Болгария присоединилась к Германии, Турции и      Австро-Венгрии. Поражение в войне не сделало болгар более дружелюбными по отношению к грекам. А вот греки на пограничной заставе в районе города Петрич были, напротив, весьма дружелюбными. Одному из них, например, захотелось погладить бродячую собаку. Но та побежала прочь и, вместе со своим преследователем, пересекла болгарскую границу. Болгарские пограничники открыли огонь, и грек получил смертельное      ранение. Через несколько дней границу пересекли уже греческие войска. Без объявления войны они заняли несколько болгарских сел. Болгарская сторона начала стягивать войска к границе и строить оборонительные        сооружения… Только своевременное вмешательство Лиги Наций, аналога современной ООН, спасло Балканский полуостров от новой войны. Оказывается, собака на границе — не всегда верный друг и   помощник   солдата. 11.          Самая пустопорожняя война Говорят, встретить женщину с пустыми вёдрами к несчастью. Ну, не знаю. Встретить солдата с пустым ведром ещё хуже. В 1325 году служил в итальянском городе Болонья бравый кавалерист. Вернее, недостаточно бравый — в один прекрасный день он решил покинуть место службы и отправиться в город Модену (надо заметить, в то время многие итальянские города были самостоятельными микрогосударствами). Для того чтобы поить коня, болонец прихватил с собой деревянное ведро. Через некоторое время возмущённые соотечественники дезертира обратились к моденцам. Они требовали вернуть… казённое деревянное ведро. Жители Модены никак не отреагировали на абсурдную просьбу, после чего Болонья отправила войско к зазнавшимся соседям. Война продолжалась 22 года, потери обеих сторон составляли сотни человек. В итоге злосчастное ведро Болонье так и не    вернула — она проиграла этот конфликт. 12.          Самая прочая война В 1653 г. Швеция и Речь Посполитая должны были подписать соглашение о дружбе и союзе. Когда шведский король прочитал договор, его возмутило, что после всех его титулов слова «и прочая» повторяются дважды, а после перечисления титулов польского короля   —  трижды. В результате шведские дипломаты написали гневное письмо, поляки ответили, слово за слово — началась война 1655–1660 гг., победу   в   которой   праздновала Швеция. 13.          Самая дерьмовая война. Гуано — ценность, от которой попахивает. Это разложившиеся естественным образом остатки помёта морских птиц и летучих мышей. Оно является важным удобрением, содержащим много фосфора и азота. Залежи драгоценного помета встречаются на некоторых островах Тихого океана. Но крупнейшее «месторождение» гуано располагается в пустыне Атакама, то есть на тихоокеанском побережье Перу и Боливии. Их северному соседу Чили также хотелось поучаствовать в добыче и экспорте полезного ресурса, и в 1879 году чилийцы напали на Боливию. Между Перу и Боливией существовал секретный договор о взаимопомощи. Но даже помощь союзника не спасла Боливию от сокрушительного поражения. Чилийцы имели огромное морское преимущество, это позволило им быстро завладеть всем побережьем, высадить десант и нанести удары по ряду боливийских городов. В результате общие потери воюющих сторон убитыми и ранеными составили около 30 тысяч человек. Боливия потеряла выход к морю. А Чили приобрела сто тысяч квадратных километров береговой    линии    покрытой    желанным  помётом. 14.          Война за ухо Дженкинса В нашем обзоре нельзя обойти вниманием ещё один колониальный конфликт, который перерос в одно из крупнейших европейских противостояний XVIII века — Войну за австрийское наследство. Испания в то время владела огромными территориями в Вест-Индии (то есть в Карибском бассейне). Но управление ими было налажено из рук вон плохо. Правда, колониальные товары поступали в Европу   исправно.   Британское   правительство во главе с премьер-министром Робертом Уолполом считало, что проще и дешевле покупать сахар и какао у испанцев, чем пытаться вырвать у них господство в Вест-Индии и создавать там свою торговую систему. Но однажды на заседание парламента (не без помощи оппозиции) явился капитан британского торгового судна Роберт Дженкинс. Он заявил, что испанские корабли грабят все суда, поднимающие британский флаг, отнимают у них груз и чинят обиды британским      подданным. В качестве доказательства он продемонстрировал стеклянную бутыль с заспиртованным ухом, которое отрезал ему испанский офицер. Ухо это он возил с собой уже семь лет, в надежде, что врачи сумеют   пришить   его  обратно. 15.          Война ульев В 1830 г. американские штаты Миссури и Айова едва не объявили друг другу войну из-за неточных пограничных линий. Миссурийские сборщики налогов заявились в деревню, находившуюся под юрисдикцией Айовы, и потребовали выплат. Местные жители послали их по известному адресу. Тогда налоговики спилили несколько деревьев, на которых висели ульи, и забрали весь    мед. Между штатами начался обмен грозными дипломатическими нотами, а вскоре и в Миссури, и в Айове началась мобилизация. Правда, правительствам штатов хватило ума не начинать войну из-за такого мелкого недоразумения, но сам дипломатический конфликт уже успел получить ироничное название «война ульев». 16.          Война из-за удара опахалом В 1827 г. посол Франции потребовал от правителя Алжира вернуть все долги и уплатить по ним проценты. Алжирский монарх начал горячиться, спорить и требовать отсрочку. В процессе дискуссии он легонько шлёпнул посла по лицу опахалом из страусиных перьев. Тот оскорбился, но не стал реагировать на обиду. Зато через три года посол вспомнил этот эпизод, когда Франции понадобился повод   для   оккупации    Алжира. 17.          Самая  страусиная война В 1930 году австралийское правительство, измученное жалобами фермеров на страусов, осуществлявших набеги на поля с зерновыми, решило покончить с проблемой раз и навсегда и послало на борьбу со страусами вооружённых пулемётами солдат. Репортажи австралийских газет того времени читаются как сообщения с реального театра военных действий — где и какого размера отряды страусов замечены, что они намереваются предпринять и какие ответные действия осуществляются. Операция в целом проходила безуспешно, так что количество войск постоянно увеличивалось   и размах военных действий, затрагивая все большие территории. Всего было предпринято три операции. Было затрачено огромное количество средств, сожжено масса горючего и выстрелены сотни тысяч патронов. Все с поразительно малыми результатами. В пересчёте на эти затраты убийство одного страуса обходилось дороже, чем смерть солдата противника во время Второй мировой войны. Никакие   задачи   военная   операция   в   конечном   итоге   не   решила и никакие проблемы не устранила. Набеги на поля продолжились, как ни в чем не бывало, поголовье страусов заметно не изменилось. По общему мнению, включая и мнение членов австралийского правительства, войну выиграли страусы. 18.          Война из-за золотого стула. Колонизация Золотого Берега (ныне Гана) Англией протекала, как   и прочих местах, без особых проблем. Был изгнан какой-то там король, каких то там Ашанти и англичане стали располагаться как у себя дома. Пока генерал губернатор не прознал, что у ашанти имеется ни много ни мало как золотой трон, символ власти. И выразил желание на этот стул сесть. Что тут началось, описывать слишком долго. Народ ашанти восстал почти поголовно. Понадобилась посылка дополнительных войск, что бы подавить его. Но условием сдачи стало, что, ни одна белая задница не коснется священного стула. Договор соблюдается и  поныне. >>Полностью ознакомиться с учебно-методическим комплексом А. И. Подберзкина “Современная военная политика России ”

11 сентября, 21:48

Обзор основных направлений военной политики России в 1991–2016 годы

  • 0

У меня есть тысячи специалистов, которые знают, как построить пирамиду, но нет, ни одного, который знает, строить ее или нет[1] Д. Кеннеди, 35-й Президент США Глобальный кризис 2008–2009 гг., … привел к обострению внутренних противоречий во многих странах, причем линии «размежеваний» в большинстве из них все больше приобретают характер межконфессионального, этнического, межобщинно-кланового,    религиозного    и   т.д. противостояния[2] Н. Загладин, профессор   Искусство политики всегда имело значение в истории человечества, но в некоторые периоды — особенное, даже исключительное. Именно такой период относятся к концу XX века, когда советско-российская элита оказалась абсолютно не способной   к управлению государством, обществом, экономикой и, естественно, Вооруженными силами, что привело не просто к кра- ху такой политики, но и уничтожению государства, развалу ВС и ОПК. Именно неудачи политического руководства СССР–России, т.е. субъективные качества правящей элиты и ее политики, стали основными причинами геополитической трагедии, которая особенно видна на фоне успехов основного противника российской локальной человеческой цивилизации (ЛЧЦ) — западной ЛЧЦ во главе с США. Как справедливо считает в этой связи С. Глазьев, «… фактом остается поразительный успех английской геополитики, с одной стороны, и российские потери от вовлечения в нее, с другой стороны. (Или) Как мудро заметил русский геополитик Алексей Едрихин (Вандам): «Хуже вражды с англосаксом, может быть только одно — дружба с ним»[3]. Таким образом, мы видим, что политическая эффективность западной ЛЧЦ привела к созданию в мире мощного центра силы, с одной стороны, и фактическому ликвидацию другого центра силы в лице российской ЛЧЦ к концу XX века, с другой стороны. Основная причина такой чудовищной разницы в политической эффективности двух ЛЧЦ заключается в политике англосаксов, их умении прямо, жестко и очень умело воздействовать на правящие элиты других стран, принуждая их к нужной политике. Подкуп, шантаж, убийства, формирование искаженного общественного мнения и т.п. — все эти инструменты «мягкой    силы», «жесткой силы» и «силы принуждения» появились у англосаксов и их союзников не в конце XX века, а значительно раньше, скорее всего, одновременно с формированием   торгово-ростовщического мировоззрения и глобальных торговых интересов правящей верхушки Великобритании, а затем и США. В XXI веке оформилась основная цель политики западной ЛЧЦ — сохранить свой контроль над сложившимися к началу XXI века военно-политическими и финансово-экономическими системами в мире. Что, естественно, возможно только силовым образом, когда политика силы предполагает системное использование всех инструментов насилия — как военных, так и невоенных. Но именно эта область в политической деятельности англо- саксов оставалась, как правило, вне поле зрения. До тех пор, пока не наступила эра глобализации, в которой решающую роль стали играть локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ) и их правящие элиты. Анализ и стратегический прогноз развития МО во все растущей степени предполагает обязательный анализ идеологического и мировоззренческого противостояния локальных человеческих цивилизаций. Такому анализу в России практически не   уделяется внимания, ограничившись, как правило, анализом политических установок ведущих субъектов МО — государств[4]. Это противостояние развивается стремительно и с неизбежностью ведет к силовому и даже вооруженному противоборству между ЛЧЦ из-за передела сфер влияния и контроля над сложившимися финансово-экономическими и военно-политическими системами. Эта сложившиеся в XX веке системы отражали соотношение сил между западной ЛЧЦ и другими цивилизациями и государствами, которое было подавляющим в пользу Запада уже в XIX веке. Примечательно, что именно в последние годы на Западе появилось немало работ, в которых делаются откровенные попытки обосновать «целесообразность» войны и военных конфликтов. С самых разных точек зрения, но, прежде всего, с точки зрения динамика экономического развития, особенно, если цели таких войн преследовали «демократизацию» политических режимов. Так, в исследовании Всемирного   Банка,   например,   приводятся   следующие  данные. С конца XX века геополитическая ситуация и   соотношение сил между странами и ЛЧЦ стало быстро меняться, а во втором десятилетии произошло качественно событие: соотношение экономических сил между Западом и Востоком сравнялось и продолжает меняться не в пользу Запада. Совершенно очевидно, что китайская, индийская, исламская ЛЧЦ, насчитывающие в XXI веке уже более   1 млрд человек, по мере повышения качества демографического потенциала станут претендовать на равноправное участие в формировании, как минимум, новой миросистемы и изменение сложившихся норм и порядков. Таблица 1. Изменение пространственной структуры мирового ВВП, 1980–2020[5] Неизбежность перерастания конфликтности в отношения между ЛЧЦ во враждебность и силовое противоборство — не вызывает сомнение. Вопрос только когда силовое противоборство перерастет в вооружено-силовое? Представляется, что «сползание» к такому противоборству уже началось по инициативе США, которые фактически начали войну против исламской и российской ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века. Расчет делается на то, что обладая военно-техническим превосходством и экономическими преимуществами, западная ЛЧЦ сможет предотвратить перерастание неизбежных сдвигов в экономике в новые политические правила. Войны в Ираке, Ливии, Афганистане, Сирии, Йемене и на Украине — начало большой войны между ЛЧЦ — в стороне от которой пока находятся другие   ЛЧЦ[6]. В характере таких военных конфликтах и войнах в то же время произошли существенные изменения по сравнению с конфликтами и войнами XX века. И прежде всего в главных объектах для нападения. Из того, что уже имело место видно, что главными объектами   вооруженного   насилия   становятся   правящие   элиты и режимы противостоящих ЛЧЦ, государств и наций. Примеры Румынии, Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии, Украины — очевидны. Также как очевидно и то, что отсутствует такой анализ внешнего силового и военного влияния на правящую элиту и, фактически, — на общественное мнение страны. Между тем опыт послед- них лет показывает, что именно правящая элита и общественное мнение стали главным объектом в противоборстве ЛЧЦ, когда победа, — т.е. навязывание извне чужой воли правящей элите — означает и победу в противоборстве. Причем наиболее эффективную,   чем   военная. Именно такая победа была одержана над правящей партийно-советской и хозяйственной элитой всего лишь за несколько лет «перестройки» и «демократических реформ», когда правящая элита СССР, в конечном счете, потеряла не только власть и собственность, контроль над институтами государства и общества, но и даже была вынуждена отказаться от своей идеологии, системы ценностей и государства. Развал СССР и ОВД стал, в конечном счете, следствием смены правящей элиты, которая произошла под прямым внешним политико-идеологическим давлением[7], а также тем внутриполитическим кризисом, который искусственно создали А. Яковлев и М. Горбачев. Процесс вытеснения прежней элиты, начатый М. Горбачевым весной 1985    года, фактически не останавливался весь период его правления, но достиг своего апогея в 1987–1988 годах, когда критическая масса прежней   номенклатуры   была   отстранена   разными    способами от власти. Этому в немалой степени способствовали внешние факторы — объективные, в форме внешней угрозы и «мирового общественного мнения» и субъективные — роли А. Горбачева и А. Яковлева, вытеснивших старую номенклатуру (Примаков, Черняев, Шахназаров и др.). Исключительная по значению субъективная роль правящей элиты в политике в XXI веке объясняется самим фактом ее расположения, ее   центральным   местом   в   политическом   процессе   — в самом прямом смысле этого слова. Надо признать, что это место правящей элиты в политическом процессе традиционно: во все века вождь (император, царь и т.п.) определял не только конечные политические цели, но и стратегию и распределение ресурсов, исходя из той системы ценностей и интересов, которые он понимал и разделял. И задача принуждения этого вождя, либо его ликвидации, стояла всегда. Ее решение обеспечивало более быструю и «дешевую» победу, чем разгром армий противника и прочие результаты ведения военных действий. Но проблема заключалась в том, что в течение всей истории было придумано множество средств физической защиты лидера, которые сделали этот наиболее эффективный способ труднодостижимым. Достаточно привести примеры с обеспечением безопасности И. Сталина, А. Гитлера или Ф. Кастро, которым десятилетиями удавалось избегать покушений. А, кроме того, смена вождя не всегда гарантировала смену политического       курса. Наконец, у правящей элиты в XX–XXI веках появились новые средства и способы влияния на все группы факторов формирования политического процесса. >>Полностью ознакомиться с учебно-методическим комплексом А. И. Подберзкина “Современная военная политика России ”

Выбор редакции
10 сентября, 19:46

Общая политика безопасности и обороны ЕС на современном этапе: сценарии развития

  • 0

Прогнозирование развития системы международных отношений (МО) — крайне сложная задача. В современной науке о МО для её решения разработано множество подходов и моделей. При всём их разнообразии не теряют своей актуальности «классические» методы анализа мировой политики, относящиеся к «реалистической парадигме». В их основе лежит сопоставление действий главных акторов международной системы с учётом их потенциалов, главный из которых — военно-политический. Является ли Европейский союз одним из таких акторов? Его мощь   в экономической сфере не вызывает сомнений, однако её недостаточно, чтобы быть полноценным центром силы в мировой политике. Это доказывает опыт региональных конфликтов, например, на территории бывшей Югославии, которые ЕС не удалось самостоятельно урегулировать. Чтобы подкрепить свои объединённые экономические возможности, страны ЕС инициировали интеграционные процессы в сфере безопасности и обороны, результатом которых стала Общая политика безопасности и обороны (ОПБО) — составная часть Общей внешней политики и политики безопасности (ОВПБ). Отправной точкой для ОПБО принято считать встречу Т. Блэра и Ж. Ширака в Сен-Мало 4–5 декабря 1998 г., по итогам которой они в совместной декларации призвали создать коллективные силы реагирования на внешние угрозы. Чего удалось добиться странам ЕС за прошедшее время в этом направлении и каковы его перспективы? Данному вопросу посвящено немало публикаций как в зарубежной [1;  2; 4], так и в отечественной научной литературе. Российские исследования, при этом, преимущественно сосредоточены на изучении Общей политики безопасности и обороны с исторической точки зрения [6; 7]. Весьма широко также представлена текущая аналитика[1] [5; 8], раскрывающая отдельные аспекты ОПБО. В то же время следует отметить, что последние тенденции в сфере оборонной интеграции ЕС, обусловленные недавними событиями и явлениями (таким как, например, референдум о выходе Великобритании из Европейского союза или «кризис мигрантов»), ещё не получили подробного освещения. Кроме того, недостаточно внимания уделяется проблеме прогнозирования эволюции ОПБО. С учётом сказанного, цель данной работы заключается в том, чтобы проанализировать возможные сценарии развития Общей политики безопасности и обороны. Для этого будет изучен наиболее актуальный опыт ЕС в области антикризисного реагирования и выделены факторы, от которых зависит будущее интеграционных процессов в сфере обороны. В методологическом плане в статье ЕС рассматривается как система, которая посредством ОПБО реагирует на изменения внешней среды безопасности, и эти ответные действия позволяют судить о её свойствах. Свой нынешний содержательно-структурный облик ОПБО приобрела в результате принятия Лиссабонского договора в 2009 г., который содержал большое число нововведений в области коллективной обороны. Прежде всего, был обновлён перечень задач общей политики, указанный в ст. 43 Договора о Европейском союзе (ДЕС): 1.            Совместные операции по разоружению; 2.            Гуманитарные миссии и миссии по эвакуации; 3.            Миссии, связанные с консультированием в военной сфере; 4.            Миссии по предотвращению конфликтов и поддержанию мира; 5.            Миссии боевых подразделений по урегулированию кризисов, в    том числе миссии по восстановлению мира и стабилизационные операции по окончании конфликтов. В Договоре также отмечается, что «все эти миссии могут содействовать борьбе с терроризмом, в том числе путем оказания поддержки третьим странам в борьбе с терроризмом на их территории». Значительного продвижения удалось добиться в области институционального строительства ОПБО. Так, подразделения, ответственные за её разработку и реализацию, были консолидированы «под одной крышей» — в составе Европейской службы внешних действий (ЕСВД), созданной в 2010 г. Кроме того, были выстроены две аналогичных цепочки планирования и ко- мандования для военных операций и гражданских миссий соответственно, а также сформировано подразделение для координации их действий [9]. В об- щей сложности за время существования ОПБО в её рамках были проведены 35 операций и миссий стран ЕС (12 военных и 23 гражданских), из которых 17 остаются активными. Политические аспекты развития ОПБО на современном этапе Для того, чтобы дать оценку интеграционным процессам в области обороны и безопасности, предлагается проанализировать два уровня реализации ОПБО: политико-стратегический и практический. Динамику на первом из них определяет, прежде всего, главный институт политического управления ЕС — Европейский совет. Развитие ОПБО после реформ Лиссабонского договора стало главной темой трёх саммитов лидеров стран ЕС: 13–14 декабря 2012 г., 19–20 декабря 2013 г. и 25–26 июня 2015 г. С конца 2008 г. тематика коллективной обороны практически полностью ушла из фокуса внимания европейских руководителей — все силы были положены на борьбу с возникшими финансово-экономическими трудностями. Встреча в декабре 2012 г. вернула ОПБО на первый план политической повестки Европейского совета. В заявлении по итогам саммита были выделены три приоритета сотрудничества: 1) Повышение эффективности и результативности ОПБО; 2) Развитие совместного оборонного потенциала; 3) Укрепление оборонно-промышленного комплекса ЕС и единого рынка оборонной промышленности[2]. Состоявшееся год спустя — в декабре 2013 г. — очередное заседание Европейского совета стало, пожалуй, одним из ключевых для ОПБО: общей политике была посвящена почти половина его заключений. В частности, следует отметить конкретизацию направлений деятельности по первому приоритету (повышение эффективности ОПБО): 1) Совершенствование «комплексного подхода» к кризисному урегулированию; 2) Улучшение потенциала быстрого реагирования; 3) Противодействие новым вызовам безопасности; 4) Сотрудничество с международными и региональными организациями (в первую очередь, с ООН, НАТО и Африканским союзом)[3]. Значение саммитов 2012–2013 гг. заключалось прежде всего в том, что они актуализировали интеграционные процессы в области ОПБО. На основе решений Европейского совета подразделения ЕС составили и переработали многие документы как общего характера, так и касающиеся отдельных направлений общей политики. Так, например, изменения были внесены в процедуры кризисного реагирования (2013), «Концепцию использования ОПБО для управления границами» (2013); были разработаны «Рамочная концепция политики кибербезопасности» (2014), «Стратегия морской безопасности ЕС» (2014), «Концепция быстрого военного реагирования» (2014), многочисленные планы действий, развития потенциала и т.д. Кроме того, лейтмотивом саммитов стала проблема недостаточного финансирования ОПБО, которая особо остро звучала на фоне финансово-экономического кризиса того периода. С 2005 по 2014 гг. расходы стран ЕС на военную сферу сократились на 9%[4]. Отдача от них также оставляла желать лучшего: по совокупным расходам своих членов на оборону ЕС занимает второе место в мире, однако по своей военной мощи он находится на совершенно иной позиции. Такая парадоксальная ситуация лишний раз подчёркивала необходимость координации действий. Особое внимание было также уделено оборонно-промышленному сотрудничеству по линии Европейского оборонного агентства (ЕОА), которое, видимо, рассматривалось как один из основных «драйверов» интеграции в сфере ОПБО. Таким образом, в 2012–2014 гг. основной акцент был сделан на обновлении концептуальной базы и стимулировании увеличения финансирования. С начала 2014 г. развитие ОПБО проходило в изменившейся геополитической обстановке. Новые вызовы во внешней среде безопасности по-разному воздействовали на развитие антикризисного потенциала ЕС. Так, события на Украине не оказали прямого воздействия на него, а скорее активизировали дискуссии о роли НАТО в Европе. Это вполне закономерно, поскольку возможности использования ОПБО в сложившейся ситуации невелики: проведение операции в Донбассе — регионе, представляющем особый интерес для Российской Федерации — не представляется возможным, поэтому ЕС ограничился лишь отправкой в Киев консультативной гражданской миссии EUAM Ukraine, задача которой — оказание помощи в реформе украинских правоохранительных органов (действует с 1 декабря 2014 г.). Насколько эта миссия снижает «угрозу агрессивных действий России» для безопасности ЕС, о которых так любят говорить европейские лидеры, — вопрос риторический. Кроме того, появление ИГИЛ также не привело к заметной активизации ОПБО — наносить авиаудары по террористам страны Европейского союза предпочли в составе коалиции во главе с США. Эти факторы показывают, что ЕС не может задействовать инструменты коллективной безопасности для вмешательства  в  конфликты  высокой  интенсивности,  а функциональность модели ОПБО в ситуациях, где затрагиваются интересы крупных игроков мировой политики, сильно ограничена. Иначе обстоит дело с третьим ключевым вызовом — беспрецедентным увеличением миграционных потоков в Европу. В 2015 г. число беженцев, прибывших в страны ЕС, превысило 1 млн человек, что позволило говорить о «кризисе мигрантов». Данная проблема довольно быстро отразилась на ОПБО. Прежде всего, она внесла коррективы в политическую повестку, став главной темой саммита Европейского совета 25–26 июня 2015 г., при том что изначально его планировалось посвятить именно ОПБО. Кроме того, можно рассматривать «кризис мигрантов» как некий «момент истины» для системы антикризисного реагирования Европейского союза, так как появилась возможность продемонстрировать её эффективность в ситуации, посильной для европейцев. Наконец, серьёзные трансформации во внешней среде потребовали их общего концептуального осмысления. Результатом этого процесса стала Глобальная стратегия ЕС, разработка которой была поручена Высокому представителю Ф.Могерини на саммите в июне 2015 г. Сам документ был представлен лидерам стран ЕС через год — на встрече 28 июня 2016 г. О его значимости говорит тот факт, что последняя стратегия подобного рода принималась в 2003 г. В новой версии ОПБО упоминается практически во всех разделах, что отражает серьёзность намерений развивать её потенциал, в том числе для решения такой задачи, как «обретение стратегической автономии ЕС»[5], которую Ф.Могерини подчеркнула в предисловии к Глобальной стратегии. Необходимо рассмотреть ещё один фактор, оказавший влияние на ОПБО на политико-стратегическом уровне, а именно — референдум о выходе Великобритании из ЕС, состоявшийся 23 июня 2016 г. Как уже было сказано, Лондон был одним из инициаторов политики коллективной безопасности. Вплоть до настоящего времени Великобритания и Франция обеспечивают более 40% расходов на оборонные нужды Европейского союза, что автоматически даёт им статус главных игроков в этом направлении[6]. Тем не менее на протяжении последних лет вовлечение британской стороны в деятельность ОПБО планомерно снижалось, а приоритет в обеспечении безопасности отдавался НАТО  и двустороннему взаимодействию  (например, договоры о сотрудничестве в сфере обороны, подписанные Н.Саркози и Д. Кэмероном в 2010 г. в Ланкастерхаус). Ориентация на Североатлантический альянс и США стала одной из главных проблем участия Великобритании в ОПБО. Лондон неоднократно блокировал инициативы по углублению европейской интеграции в сфере обороны (в частности, это касается создания постоянного оперативного штаба ЕС, а также работы механизма «постоянного структурированного сотрудничества»), выступая против автономизации ЕС, которая могла бы осложнить трансатлантические связи. Выход Великобритании из ЕС, таким образом, позволяет уменьшить политические разногласия при обсуждении вопросов ОПБО. Кроме того, он открывает возможности для усиления франко-германского тандема, который мог бы взять на себя лидирующую роль в сфере строительства коллективного оборонного потенциала. В пользу такого варианта говорит выдвинутая министрами иностранных дел Франции и Германии инициатива «Соглашения о европейской безопасности» (24 июня 2016 г.), которая призвана ускорить объединение военных потенциалов её участников. В то же время последний Совет министров ЕС, посвящённый внешней политике, показал, что даже без Великобритании (её представитель, кстати, отсутствовал на встрече) европейские политики будут проявлять большую осторожность в вопросах ОПБО в связи с тем, что до сих пор не ясно, какими будут отношения между НАТО и ЕС при новом Президенте США Д.Трампе. Актуальный опыт использования потенциала ОПБО в антикризисных целях Масштабная концептуальная и политическая деятельность стран ЕС в области ОПБО направлена, в конечном счёте, на конкретный результат в виде операций и миссий. Интерес представляет наиболее актуальный опыт Европейского союза антикризисного реагирования, прежде всего — противодействие неконтролируемому потоку мигрантов в Европу. Инструменты ОПБО задействованы для решения этой проблемы на ливийском направлении: именно через эту страну проходит так называемый «центральный средиземноморский миграционный путь». 22 мая 2013 г. Совет ЕС принял решение о развёртывании гражданской миссии в Ливии, содействующей организации управления границами (EUBAM Libya: EU Integrated Border Management Assistance Mission in Libya). Её основная задача — «оказать помощь ливийским властям в обеспечении и укреплении безопасности сухопутных, морских и воздушных границ страны в краткосрочной перспективе, а также способствовать разработке полноценной стратегии осуществления контроля за границами в долгосрочной перспективе»[7]. Специалисты ЕС провели теоретические и практические курсы по организации работы пограничных и таможенных подразделений, оценке рисков, использованию спецоборудования. Акцент был сделан на внедрении европейских стандартов безопасности. Географически большинство мероприятий миссии проходили в четырех местах: в Триполи, Мисурате, Гадамесе и Рас Аждире. В первые месяцы численность европейского персонала составляла около 100 человек, однако через год она уменьшилась практически вдвое. В августе 2014 г. «в связи с ухудшением политической обстановки и условий безопасности»[8] работники миссии были перемещены в Тунис, а к октябрю того же года их численность сократилась до 17 специалистов. К апрелю 2015 г. в составе EUBAM Libya осталось всего 3 человека, сама она была приостановлена. Далее для анализа работы ОПБО требуется рассмотреть последние политические процессы в Ливии. Для преодоления разразившегося летом 2014 г. конфликта между Всеобщим национальным конгрессом (ВНК) и новоизбранной Палатой представителей (ПП) в январе 2015 г. по инициативе ООН были начаты переговоры между конфликтующими сторонами. Их результатом стало соглашение, подписанное 17 декабря 2015 г. в марокканском городе Схирате, о создании в Ливии Правительства национального единства. Для его формирования был созван Президиум Совета министров (ПСМ), который в течение 30 дней должен был представить состав кабинета на утверждение в Палате представителей. Главой ПСМ — будущим премьер-министром — стал относительно малоизвестный депутат Палаты представителей Файез аль-Сарадж. Все прочие правительственные и парламентские образования распускались, а члены Всеобщего национального конгресса должны были войти в консультативный орган — Верховный государственный совет. Однако, как это часто бывает, реализация плана пошла не так, как было задумано. Уже после подписания большинство делегатов Палаты представителей выступили против ряда положений соглашения, затрагивающих вопросы безопасности и военную сферу. В ВНК, в свою очередь, были недовольны ограниченными полномочиями создаваемого Верховного совета. Большие претензии возникли ко  многим кандидатурам, занявшим места   в Президиуме Совета министров. Кроме того, следует учитывать, что значительное число военно-политических группировок и движений не присоединилось к соглашению. В итоге глава ПСМ Файез аль-Сарадж не стал дожидаться одобрения Палаты представителей и 16 мая 2016 г. заявил о начале работы Правительства национального единства. Новый кабинет был размещён в Триполи. Ранее, 30 марта 2016 г. туда  на укреплённую военно-морскую базу переехал ПСМ, который до этого из соображений безопасности находился в Тунисе. Возвращение официальных властей в столицу было знаковым моментом, однако им удалось установить контроль лишь над частью города, причём за счёт привлечения на свою сторону местных военизированных формирований[9]. Так, например, до июня 2016 г. офисное здание, в котором располагались предыдущие правительства, было оккупировано одной из городских группировок, а ряд министерств до сих пор заняты представителями Правительства национального спасения, сформированного ВНК, и связанными с ними вооружёнными подразделениями. В этой связи Правительство национального единства по большей части остаётся на военно-морской базе в Триполи, куда изначально прибыли Файез аль-Сарадж и члены Президиума. EUBAM Libya находилось в «режиме ожидания» до конца 2015 г., и лишь в феврале 2016 г. Совет ЕС высказался за её продолжение. Фактически, речь идёт о трансформации миссии: согласно принятому решению, «EUBAM Libya будет оказывать поддержку реформам невоенных структур безопасности страны, а также подготовку возможной гражданской консультативной миссии ЕС по кризисному урегулированию» (в таких сферах, как борьба    с преступностью, регулирование миграции, контроль за границами и антитеррористические действия)[10]. В августе 2016 г. Совет ЕС подтвердил эти намерения, подчеркнув, что подобная миссия будет развёрнута в случае если будет получен официальный запрос от легитимных ливийских властей[11]. Мандат EUBAM Libya был продлён на год — до августа 2017 г. При этом на данный момент остаётся открытым вопрос, будет ли новая миссия осуществляться на базе EUBAM или это будет отдельный проект. Вторым показательным примером того, как ЕС реагирует на внешние вызовы, является военно-морская операция ОПБО в Средиземном море EUNAVFOR  MED (EU Naval Force in Southern Central Mediterranean),     которая получила название «София»[12]. Её началу предшествовал трагический инцидент, произошедший в море близ о. Лампедуза 18 апреля 2015 г., когда в результате крушения судна с мигрантами утонуло почти 700 человек[13]. Ввиду беспрецедентного масштаба трагедии 23 апреля было созвано экстренное заседание Европейского совета, участники которого высказались за проведение операции ОПБО в Средиземном море[14]. Соответствующее решение было принято Советом Европы 18 мая 2015 г. Задача операции — «поиск, задержание и ликвидация судов и оборудования, используемых для нелегальной перевозки людей». Её реализация разделена на три фазы: 1) Наблюдение и сбор информации в открытом море (завершена); 2а) Отслеживание, задержание и уничтожение судов контрабандистов в открытом море — активна с 7 ноября 2015 г.; 2б) Выполнение тех же задач не только в открытом море, но и в территориальных и внутренних водах прибрежного государства по согласованию с его властями; 3) Выявление, изъятие или уничтожение судов, оборудования и инфраструктуры, используемых для незаконных перевозок, на территории Ливии. В EUNAVFOR MED принимают участие около 2 200 военных и обслуживающего персонала из 25 стран ЕС (главную роль играют Италия (руководит операцией, оперативный штаб располагается в Риме), Франция, Германия, Испания и Великобритания). В рамках «Софии» задействована многонациональная корабельная группа, состав которой ротируется. По состоянию на октябрь 2016 г. в неё входили 9 кораблей (включая итальянский лёгкий авианесущий крейсер «Гарибальди»), 4 вертолёта и 3 самолёта[15]. Патрулирование осуществляется на территории площадью в 525 000 км2 — от Туниса до Греции вдоль ливийского побережья. Следует отметить, что по факту операция имеет статус военной лишь формально, так как участвующие в ней военнослужащие выполняют не боевые, а полицейские задачи. Каковы промежуточные результаты «Софии»? Согласно отчёту Европейской службы внешних действий (ЕСВД) от 30 августа 2016 г., с начала совместных действий стран ЕС в Средиземном море были задержаны около 100 контрабандистов, уничтожены порядка 340 их судов и спасены свыше 29 000 мигрантов (большинство из которых были доставлены в лагеря    беженцев в Европе)[16]. Для сравнения: с 1 января 2015 г. по 6 ноября 2016 г. в ЕС по центральному средиземноморскому пути прибыло более 317 000 мигрантов, из них только в 2016 г. — не менее 164 000[17]. В этом году в море утонуло и пропало без вести около 3 070 человек. Представленную статистику нельзя назвать обнадёживающей. Чтобы улучшить ситуацию, нужно решить одну из главных проблем, стоящих перед EUNAVFOR MED, — осуществить переход к её следующим фазам. До тех пор, пока вооружённые силы стран ЕС не получат возможность бороться с организаторами нелегальных перевозок в территориальных и внутренних водах Ливии, а также непосредственно на её земле, авианосцы и крейсеры фактически будут заниматься отловом резиновых лодок — главных плавучих средств контрабандистов[18]. Другими словами, «София» будет оставаться спасательной операцией. Основное препятствие на этом пути лежит в политической плоскости: для ЕС принципиально важно оформить расширение зоны своих действий с международно-правовой точки зрения в виде резолюции Совета Безопасности ООН и разрешения со стороны легитимного ливийского правительства. Сегодня юридическим основанием для EUNAVFOR MED является резолюция СБ ООН №2240 от 9 октября 2015 г., которая в п. 3 «призывает государства-члены, …, включая Европейский союз, оказывать содействие Ливии, по запросу (М.Ф.), в создании необходимого потенциала, в частности с тем, чтобы … предотвращать и расследовать акты незаконного провоза мигрантов и торговли людьми через ее территорию и в ее территориальных водах». Без обращения ливийских властей действия военных кораблей и авиации государств и региональных организаций, опять же, ограничиваются открытым морем и воздушным пространством у побережья Ливии (п. 4). Как отмечают западные эксперты [3], в СБ ООН на получении Европейским союзом соответствующего запроса настаивают Россия и Китай, опасающиеся повторения сценария 2011 г., когда западная коалиция расширительно трактовала резолюцию №1973, санкционировавшую применение «всех необходимых мер для защиты гражданского населения», и стала наносить авиаудары по войскам М. Каддафи. Однако здесь возникают новые трудности: вплоть до конца 2015 г. выполнение этого условия было попросту невозможно, поскольку в Ливии отсутствовало международно признанное правительство. Его появление не сильно упростило задачу, так как и Палата  представителей, и Всеобщий национальный конгресс — конкурирующие парламенты, являющиеся фактическими носителями власти в стране — выступили против Правительства национального единства, позиции которого крайне шатки. Кроме того, премьер-министр новой кабинета Файез аль-Сарадж не спешит приглашать европейских военных бороться с нелегальной миграцией, поскольку не хочет выглядеть в глазах местных сил «марионеткой Запада». В итоге на данный момент в отношениях с официальными ливийскими властями ЕС удалось лишь добиться подписания соглашения о подготовке сил береговой охраны и ВМФ Ливии для противодействия контрабандистам (Меморандум о взаимопонимании от 24 августа 2016 г.). Документ предполагает также создание экспертного комитета для координации действий с EUNAVFOR MED. Обучение первой группы ливийских моряков (около 80 человек) началось в конце октября. * * * На основе проведённого анализа можно выделить несколько факторов, определяющих развитие ОПБО: 1)            Механизм коллективного реагирования на внешние угрозы слишком сильно зависит от политических отношений членов ЕС как между собой, так и с внешними контрагентами. С одной стороны, ОПБО изначально была задумана так, чтобы управление ей оставалось исключительно на межправительственном уровне — как указано в ДЕС, все основные решения по её вопросам принимаются единогласно Советом ЕС, а перед этим проходят согласование в комитетах, состоящих из представителей стран Евросоюза. С другой стороны, общая концепция ОПБО состоит в том, чтобы создать относительно автономную наднациональную систему, осуществляющую на постоянной основе мониторинг обстановки и планирование и предлагающей на рассмотрение политическому руководству ЕС варианты действий в ответ на внешние угрозы. Для этого она должна располагать силами и средствами для оперативного развертывания миссий и операций (именно для этого в 2007 г. появились «боевые группы», которые так и не были ни разу задействованы). В реальности, созданные наднациональные структуры работают лишь «по отмашке» межправительственных органов, а Высокий представитель практически не использует своё право предложить проведение операций и миссий ОПБО. Таким образом, большинство инициатив становятся не «общим делом», отданным на исполнение коллективным структурам, а заботой одного или нескольких государств, которые должны обеспечивать их политической поддержкой практически на всех этапах, что на практике означает предоставление основной массы людских, материальных и финансовых ресурсов (своего рода «проблема безбилетника»). Всё это    сопровождается разногласиями, причины которых вполне очевидны: разные внешнеполитические приоритеты, военные и экономические возможности и т.д. Особые трудности связаны с соперничеством в политическом поле ЕС двух тенденций —атлантизма, т.е. ориентации на НАТО и США, и европеизма, представители которого стремятся сделать Европейский союз автономным игроком в стратегической сфере. С уверенностью можно утверждать, что в среднесрочной перспективе ОПБО не будет способна обеспечивать военно-политическую безопасность ЕС, другими словами — не станет заменой НАТО. Это слишком затратно, а вооружённые силы стран ЕС в разы слабее, чем ВС США. Однако попытки углубить интеграцию в сфере коллективной обороны практически всегда становятся фактором отношений с Вашингтоном. Здесь присутствует тонкий баланс интересов. США предпочли бы видеть ОБПО неким «европейским филиалом НАТО» и контролировать её потенциал. Идее самостоятельности ЕС в сфере военно-политической безопасности воспринимается Вашингтоном скорее негативно, так как в конечном счёте это означает перераспределение ресурсов в ущерб Североатлантическому альянсу (при том, что сегодня из всех его европейских членов лишь у четырёх расходы на оборону соответствуют нормативному показателю в 2%)[19]. Во многом из-за позиции США странам ЕС до сих пор не удалось создать постоянного штаба для планирования своих операций и миссий. Реализация ОПБО на разных уровнях показывает, что в основе политических разногласий её участников лежат, прежде всего, вопросы ресурсного обеспечения совместных действий. В то время как в концептуальной плоскости страны ЕС единодушно признают значимость и приоритетность развития механизма коллективного реагирования на внешние угрозы, на практике большинство из них не готово брать на себя существенные обязательства и нести расходы. Это нежелание зачастую парализует работу органов ОПБО. 2)            Странам ЕС не удаётся задействовать собственные инструменты коллективного реагирования на внешние вызовы безопасности в ситуациях, требующих применения военной силы. Как показывает практика, они готовы на решительные боевые действия только в тех случаях, когда в них принимают участие США (будь то в формате операций НАТО или «коалиции желающих»). Так, военная инициатива, проявленная Парижем и Лондоном в Ливии в 2011 г., вряд ли была бы возможна без подключения к ней Вашингтона. Когда же странам ЕС представляется возможность использовать свои ВС в конфликтах средней и низкой интенсивности, то им приходится действовать либо в индивидуальном порядке (например, операция Франции   в Мали Serval, к которой не удалось подключить потенциал ОПБО), либо ограничиваться выполнением задач полицейского типа (например, EUNAVFOR Med). Безусловно, не стоит требовать от ЕС вмешательства оккупационных масштабов в конфликтные зоны, однако предпринимаемых действий зачастую явно недостаточно для нормализации обстановки. Например, в случае с Ливией остро стоит вопрос сохранения официальными властями контроля над Триполи. С учётом всех политических факторов, на определённых этапах развития ситуации ЕС мог оказать помощь в его решении (схожие задачи выполнялись в рамках операции ОПБО EUFOR RCA в Банги, которая проходила с апреля 2014 г. по март 2015 г.). Таким образом, до тех пор, пока ОПБО не будет способна к полноценным военным действиям, её добавленная стоимость будет сводиться к выполнению, что не позволяет ЕС вносить существенный вклад в укрепление региональной безопасности. 3)            Механизмы ОПБО требуют адаптации к современным вызовам безопасности. Разработанный набор типовых миссий и операций уже недостаточен для адекватного ответа на комплексные кризисы. В качестве примера можно привести рассмотренную EUBAM Libya и аналогичную миссию EUBAM Rafah в Секторе Газа. Последняя была запущена 24 ноября 2005 г. и имела целью оказание помощи Палестинской национальной автономии в организации работы КПП Рафах — единственного пропускного пункта на границе между Египтом и Сектором Газа. После того, как в июне 2007 г. контроль над территорией перешёл к «Хамас», миссия была приостановлена и до настоящего времени находится в «режиме ожидания». Очевидно, что миссии подобного типа плохо приспособлены к условиям слабой, разрушенной государственности, а их положительные результаты могут в один момент сойти на нет. Закономерен вопрос: как эти риски и предшествующий опыт учитывались при планировании EUBAM Libya в 2013 г.? В конечном счёте, её постигла та же участь, что и EUBAM Rafah. Опыт разнообразных гражданских миссий — одно из ключевых преимуществ ЕС в области антикризисного урегулирования по сравнению, например, с НАТО. Однако в подавляющем большинстве случаев необходимо сочетание этих миссий с военными действиями. Выработка такого «интегрированного подхода» ведётся в рамках ОПБО уже давно. Эта задача была также выделена в качестве приоритетной в Глобальной стратегии ЕС[20]. Однако последние коллективные действия Европейского союза показывают, что работу в этом направлении необходимо продолжить. Как будет развиваться Общая политика безопасности и обороны в среднесрочной перспективе с учётом перечисленных факторов?  Как уже было сказано, ОПБО не в состоянии заменить НАТО и трансформироваться в военно-политический союз. Она представляет собой лишь один из инструментов внешней политики ЕС и предназначена для ограниченного круга задач, связанных с урегулированием кризисов. Эффективность этого механизма зависит от того, смогут ли страны ЕС задействовать в его рамках свои военные силы, консолидировав политические позиции. Можно выделить два основных сценария для  ОПБО: 1)            Сценарий «минимум». Европейский союз ограничивается гражданским потенциалом ОПБО, т.е. гражданскими миссиями. По сути, это будет означать, что общая политика в сфере безопасности останется в своем нынешнем состоянии, при котором, как было показано на конкретных примерах, ЕС не будет способен успешно противодействовать конфликтам, особенно находящимся в активной фазе. Вероятность такого сценария во многом зависит от того, в какой степени НАТО в лице США будет вовлечено в обеспечение безопасности Евросоюза. Если альянс будет наращивать свое участие и, тем более, диверсифицировать его (т.е. не только выступать гарантом пятой статьи Вашингтонского соглашения, но и заниматься новыми вызовами, например, развёртывая такие операции как «Морской страж» в Эгейском море для пресечения нелегальной миграции), то это укрепит позиции атлантистов и, конечно, не будет способствовать попыткам перенаправить ресурсы на нужды коллективного оборонного потенциала в рамках ЕС. При всей неопределённости, связанной со сменой администрации Белого дома, и разговорах о «развороте в сторону Азии» американские военные не по- кинут Европу — ключевой стратегический регион, а значит, не уменьшится и роль НАТО. 2)            «Оптимальный» сценарий. Если же ЕС удастся выработать стабильные процедуры использования военных сил и средств через ОПБО, то, скорее всего, акцент будет сделан на гибридные военно-гражданские операции ограниченного масштаба, которые позволят Евросоюзу избежать дублирования с НАТО и работать в регионах, не представляющих интереса для альянса и США. Реализация этого сценария предполагает активные действия группы стран-лидеров Евросоюза, которые возьмут на себя инициативу и одновременно значительную часть расходов по развитию потенциала ОПБО, оказывая политическое воздействие на других членов интеграционного объединения. Примерно такая модель работала, когда ЕС выходил из финансово-экономического кризиса начала 2010-х гг.  Автор: Федоров М.С.   Список литературы 1.            European Security and Defence Policy. The First 10 Years (1999–2009)   / Ed. by Giovanni Grevi, Damien Helly, and Daniel Keohane. Paris: EUISS. 2009. 448 p. 2.            Tardy T. CSDP in action. What contribution to international security? // European Union Institute for Security Studies. May 2015. 54 p. 3.            Tardy T. Operation Sophia Tackling the refugee crisis with military means // EU ISS. Brief Issue №30. September 2015. 4 p. 4.            The Common Security and Defence Policy: National Perspectives / Ed. Daniel Fiott. Egmont. Paper 79. May 2015. 115 p. 5.            Данилов Д.А. Европейский союз в поисках ответов на вызовы   арабской  весны / Д.А.Данилов // Индекс безопасности. № 3–4. Том  18. 2012.   С. 107–140. 6.            Европейский Союз и региональные конфликты / Отв. ред. Н.К. Арбатова, А.М. Кокеев. М.: ИМЭМО РАН. 2011. 143 с. 7.            Журкин В.В. Военная политика Евросоюза / В.В. Журкин. М.: Международные отношения: Институт Европы РАН. 2013. 256 с. 8.            Потёмкина О.Ю. «Европейская повестка дня по миграции» —  новый поворот в иммиграционной политике ЕС? / О.Ю.Потёмкина // Современная Европа. ИЕ РАН. №4 (64). 2015. С. 28–40. 9.            Федоров М.С. Органы управления в сфере ОПБО ЕС: структура и специфика функционирования // Вестник МГИМО. №4 (49). 2016. С. 190– 198 [1] Европейский союз: факты и комментарии [Электронное издание] / Отв. ред. Борко Ю.А. Центр Документации ЕС Института Европы РАН. URL: http://www.edc-aes.ru/ru/union (Дата обращения: 24.11.2016) [2] European Council Conclusions. EUCO 205/12. Brussels. 14 December 2012. p. 10. [3] European Council Conclusions, EUCO 217/13, Brussels, 20 December 2013.  p. 3–4. [4] In Defence of Europe. Defence Integration as a Response to Europe’s Strategic Moment. European Political Strategy Centre. Issue 4. 15 June 2015. p. 3. [5] Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign And Security Policy. June 2016. p.4. URL: https://europa.eu/globalstrategy/sites/globalstrategy/files/eugs_review_ web.pdf (Accessed 17.11.2016). [6] Faleg G. The Implications of Brexit for the EU’s Common Security and Defence Policy. CEPS, 26 July 2016. URL: https://www.ceps.eu/publications/implications-brexit-eu%E2%80%99s-common-security-and-de- fence-policy (Accessed 18.11.2016). [7] Council Decision (CFSP) 2013/233/CFSP of 22 May 2013. — Official Journal of the European Union. — L 183. 24.5.2013. — p. 15. [8] В середине 2014 г. в Ливии возник политический кризис. 25 июня в стране прошли выборы в Палату представителей — новый парламент, который получил международное признание и сменил сформированный в 2012 г. Всеобщий национальный конгресс. Однако доминировавшая в ВНК коалиция исламистов и революционеров отказалась передать полномочия новому законодательному органу, а ее представители при поддержке вооруженных отрядов захватили ряд значимых районов Триполи. Члены новоизбранной Палаты представителей собрались на востоке Ливии в городе Тобрук. Таким образом, вплоть до настоящего времени в стране сохраняется противостояние двух парламентов. [9] The Libyan Political Agreement: Time for a Reset. — International Crisis Group, Middle East and North Africa Report №170, 4 November 2016. — p. 12. [10] Council Decision (CFSP) 2016/207 of 15 February 2016. — Official Journal of the European Union. —    L 39. 16.2.2016. — p. 45. [11] EUBAM  Libya:  mission  extended,  budget  approved.  Council  of  the  EU  Press  Release      №482/16. 04.08.2016 [12] Операция  была  названа  в  честь  девочки-мигрантки,  родившейся  на  борту  немецкого  фрегата «Шлезвиг-Гольштейн» 24 августа 2015 г. [13] 700 migrants feared dead in Mediterranean shipwreck. The Guardian. 19 April 2015. URL: https://www. theguardian.com/world/2015/apr/19/700-migrants-feared-dead-mediterranean-shipwreck-worst-yet (Accessed 18.11.2016). [14] Statement of the special meeting of the European Council, 23 April 2015. URL: http://www.consilium. europa.eu/en/press/press-releases/2015/04/23-special-euco-statement/ (Accessed 18.11.2016). [15] Rapport d’information déposé par la Commission des affaires européennes sur l’opération PSDC «SO- PHIA» en Méditerranée centrale. №3563. Assemblée Nationale. Le 9 mars 2016. P. 15 [16] EUNAVFOR MED: operation SOPHIA flagship ITS GARIBALDI rescued over one thousand migrants. Press release 001/2016. Rome. 30 August 2016. [17] International Organization for Migration. Mixed Migration Flows in the Mediterranean and Beyond. Q3 2016. URL: http://migration.iom.int/docs/Q3_Flows_Compilation_Report.pdf (Accessed 18.11.2016). [18] Rapport d’information…, p. 17. [19] Defence Expenditures of NATO Countries (2009–2016). NATO communique PR/CP(2016) 116. — 4 July 2016. [20] Shared Vision, Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union’s Foreign And Security Policy. June 2016. P.9.   10.09.2017 Tweet сентябрь 2017

Выбор редакции
09 сентября, 19:02

Основные тенденции в развитии наций - государств — основных традиционных субъектов международной обстановки — в среднесрочной и долгосрочной перспективе

  • 0

В настоящее время не видно принципиальных границ применения ЭВМ в решении задач управления[1]. Дж. Д. Вильямс   Мировое развитие на современном этапе характеризуется усилением глобальной конкуренции, напряженности в различных областях межгосударственного и межрегионального взаимодействия… Происходит поэтапное перераспределение влияния в пользу новых центров экономического роста и политического притяжения[2]. Военная доктрина России   Классическое  противоборство  наций-государств в XXI веке сохранится, хотя оно неизбежно и трансформируется в участие тех или иных государств в коалициях — международных, цивилизационных, политических, экономических и других. Субъектность государств-наций будет становиться центром политического и экономического притяжения других государств, наций и акторов мировой политики, что явится в конечном счете важнейшим условием консолидации вокруг одной локальной человеческой цивилизации, превратившейся в мировой центр силы. Один из способов определения влияния государств на МО — измерение их доли в ВВП всех стран мира, отдельных регионов или, например, в военных расходах. Так, военный бюджет США составляет 35% или в 2 раза выше доли США в мировом ВВП и в 10 раз превышает долю США в мировом населении. Наконец, военные расходы США превышают аналогичные расходы последующих 8 стран, вместе взятых. Эти данные говорят об очевидном акценте политики США на военной силе (рис. 1). Рис. 1. Доля военных расходов США в мире Источник: Global Defense Outlook 2014. Adapt, collaborate, and invest. Wash., 2014. P. 5. Вместе с тем эти подсчеты требуют уточнения и корректировки. В частности, если речь идет о финансовых расходах и физических объемах. Так, по оценке МВФ, Китай по паритету покупательной способности еще в октябре 2014 года вышел на первое место в мире. А Индия, по всем основным прогнозам Запада, к середине века опередит США и выйдет на второе место в мире. «У нас здесь затуманены мозги, — считает профессор МГИМО С. Лунев. — Данные по ВВП вычисляются очень просто. Берется официальная статистика, тупо умножается на официальный курс местной валюты к доллару и получается объем экономики. Это совершенно несправедливый счет. Надо считать, хотя это  и гораздо сложнее, по паритету покупательной способности. По этому показателю по итогам 2011 года Индия — третья мировая держава. Она опередила Японию». К 2030 году Индия станет самой населенной страной мира. Средний возраст там на 10 лет ниже, чем в Китае, и на 20 лет ниже, чем в Германии и Японии. Значит, будет больше рабочей силы. Конечно, вопрос в том, насколько она квалифицирована, но квалифицированных специалистов в Индии много. Нужно добавить, что там фантастическими темпами развивается инфраструктура»[3]. Наиболее традиционными, даже исключительными объектами исследований и прогнозов в области МО, определяющими её характер, являются государства. При этом работа ведётся на базе их основных параметров: численности населения, ВВП, площади территории и других. В результате получается некий прогноз МО, составленный на основе прогноза развития пяти-шести государств по 10–12 основным параметрам. По сути дела, это экстраполяция существующих в настоящее врем качеств субъектов МО, перенесенная механически на будущее. Иногда с теми или иными поправками и коэффициентами. В целях существенного улучшения точности анализа  и прогноза МО предлагается: —           расширить число участников до нескольких десятков, даже до 100 государств-наций —           расширить число параметров до нескольких десятков, даже до сотен и ввести критерии; —           рассмотреть возможность качественных характеристик. Прежде всего необходимо проанализировать состояние  и  перспективу  развития  традиционно  главных субъектов МО — государств. В самом общем виде вероятно придется  выбрать  100  наиболее  значимых  государств и проанализировать их с точки зрения современного влияния  и  изменения  их  влияния  на  МО  в  среднесрочный и долгосрочной перспективах. В результате заполнения матрицы мы получим приблизительную картину соотношения сил и влияния государств-субъектов на МО в на- стоящее время и  далее. Важно, чтобы выводы о влиянии, сформулированные в матрице, были достаточно обоснованы и минимально субъективны. Поэтому необходимо ввести достаточное количество критериев, характеризующих мощь и влияние государств в мире. В самом общем виде это может быть  10 групп по 10 критериям, т. е. 100 критериев для одного государства (или 100 × 100 = 10 000 для всех отобранных государств). Матрица влияния субъектов МО (государств) до 2050 гг. Влияние того или иного государства определяется по следующим основным 10 группам по количественным и качественным критериям: —           экономическим (10 критериев); —           демографическим (10 критериев); —           военным (10 критериев); —           гуманитарным (10 критериев) и т. д. Обращает на себя внимание система анализа и долгосрочного комплексного прогноза, сделанная для   Западной Австралии, где выделены временные, географические, ресурсные, транспортные компоненты,  на  базе которых  и представлен долгосрочный прогноз региона Западной Австралии. Эти тенденции или некоторые из них могут стать базой для анализа и прогноза развития мировых тенденций до 2050 года, т. е. можно взять австралийский прогноз (отбор тенденций) за основу. Следует понимать, однако, что для всей планеты, для всех субъектов МО такой выбор тенденций недостаточен. Глобализация, регионализация сами по себе стали ведущими мировыми тенденциями, но они, кроме того, породили и другие тенденции, имеющие значительные последствия. Например, в области образования, научно-технического сотрудничества, а тем более внешней торговли и финансов.  Рис. 2 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014.     Рис. 3 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014.   Рис. 4 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014.   Рис. 5 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014.    Рис. 6 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014.   Рис. 7 Источник: State Planning Strategy Partners / Western Australian Planning Commission. GEA, 2014. >>Полностью ознакомиться с монографией  А.И. Подберёзкина "Третья мировая война против России: введение к исследованию"

Выбор редакции
08 сентября, 18:22

Развитие международной обстановки и военная организация России

  • 0

Противодействие негативным последствиям развития международной и военно-политической обстановки в будущем предполагает изначально наличие у России, во-первых, эффективной политики, которая формируется и реализуется, во-вторых, соответствующими некими институтами государства. Важно подчеркнуть, что неблагоприятные внешние условия и очевидное несоответствие в соотношении сил со стороны России и Запада в XXI веке требуют от ее правящей элиты проведения не просто эффективной, а очень эффективной политики и обладание очень эффективными механизмами ее проведения, способными компенсировать это объективное, существующее, неблагоприятное развитие МО и ВПО. Что возможно при сочетании таких факторов, как научный подход, политическое и военное искусство, патриотизм и нравственность. В настоящее время приходится констатировать — ни эффективной политики,  ни  таких  эффективных  органов по ее управлению в России не существует. Это является не только следствием уничтожения и дезорганизации государственных, политических и общественных институтов  в предыдущие десятилетия, но и их медленным восстановлением, постоянными реорганизациями, другими ошибками в области государственного и военного управления, а, главное, отсутствием долгосрочной стратегии национального развития и соответствующих национальных институтов ее реализации. Как совершенно справедливо заметил советник Президента РФ С. Глазьев, «… наша страна должна исходить из жестких реалий международной конкуренции и соответствующих вызовов безопасности. Россия сможет их преодолеть, если обретет  собственную стратегию, ориентированную на традиционный для себя евразийский  регион…»[1]. Другой принципиальной причиной недостаточно эффективной политики и механизмов ее реализации является то, что и политика, и институты должны в современный период выйти за рамки только государства, охватив все общество и нацию. Более того, вовлечь в свою орбиту все «русское ядро» российской цивилизации, как в ближнем, так и в дальнем зарубежье. По оценкам экспертов Минобороны Великобритании, чья группа уже давно занимается долгосрочными прогноза- ми, вероятность такого прогноза становится незначительной по мере увеличения его срока из-за допусков в экстраполяции и воображении[2]. Рис. 1. Тем не менее, применительно к развитию военной организации, ВиВТ, такие стратегические прогнозы не только требуются, но и необходимы обязательно. Без них стратегическое планирование на сколько-нибудь долгосрочную перспективу в принципе невозможно. Таким  образом, эффективная долгосрочная стратегия  и соответствующие институты нации и общества (а не только государства) являются двумя важнейшими условиями того, что Россия сможет эффективно противодействовать негативным сценариям развития МО и ВПО. Причем эта политика и институты ее реализации должны быть ориентированы, не только, на решение краткосрочных, текущих задач, но и стратегические, долгосрочные цели развития всей нации и локальной человеческой цивилизации. Только в этом случае может быть обеспечено эффективное противодействие Западу, который сегодня представляет коалицию всей западной ЛЧЦ и обеспечивает соответствующее управление на всех уровнях, — коалиционном (НАТО–ЕС–ТТП–ТАП), государственном (двусторонние договоры), национальном (общество–бизнес–институты государства), на долгосрочную перспективу. Важнейшая роль в таком противоборстве заключается в формировании будущего образа, будущей реальности, в которой Россия находится в системе взаимоотношений    с другими ЛЧЦ. Этот «виртуальный образ», модель, должны быть привлекательными и достаточно реальными для других ЛЧЦ и наций. Абстрактно-идеальная модель такого эффективного противодействия, переходящего в участие в создании будущей реальности, можно представить следующим образом: рис. 2. Рис. 2. Модель эффективного противодействия и участия в формировании (программировании) будущего сценария развития МО Таким образом, если говорить о долгосрочной стратегии развития России, то в ней не решены до настоящего времени следующие принципиальные вопросы, непосредственно влияющие на эффективность внешней политики и безопасности страны: —           не сформулирован привлекательный образ России — реальный и будущий — и её ЛЧЦ на внешнеполитической арене; —           отсутствует понятная модель развития нации, общества и государства и его институтов понятная и поддерживаемая большинством граждан страны и за рубежом; —           не определены внешнеполитические приоритеты и принципы; —           не сформулированы, ясно и последовательно, основные правовые и нормативные положения Стратегии национального развития, Военной доктрины и Стратегии национальной безопасности. Иными словами, идеологический ресурс российской ЛЧЦ (интеллект, нравственность, эмоции и энергия) не мобилизован, как не используется такой идеологический ресурс и с точки зрения повышения эффективности управления. Кроме того, как уже коротко говорилось, современная военная организация России не соответствует новым реалиям МО и ВПО и будет еще более не соответствовать будущим реалиям по двум основным причинам[3], т. е. не мобилизованы и другие ресурсы: Во-первых, современная военная организация развитого государства (например, США) фактически является военной организацией всей нации, а не только политических и силовых институтов государства, как в России. Кроме институтов государства, в нее входят и сознательно развиваются (имеющие самодостаточный силовой потенциал) институты общества и бизнеса, т. е. два «негосударственных блока», чье влияние как самостоятельных акторов в формировании МО в XXI веке резко усиливается. Во-вторых, современная военная организация должна включать все цивилизационные, союзнические партнерские ресурсы, а не только те, которые находятся в пределах национальных границ или объединены союзными договорами. Так, военная организация России в XXI веке должна представлять собой своего рода аналог Коминтерна — «Русский мир», — с одной стороны, и «российское ядро» евразийской интеграции — с другой. Если военная организация России будет (как сегодня) включать только институты государства и только союзные государства ОДКБ, то это будет означать заведомое поражение уже на самой начальной стадии формирования будущего сценария развития МО. Ресурсы противостоящих ЛЧЦ, прежде всего западной, будут в десятки раз превышать материальные и духовные ресурсы России, что неизбежно ведет к проигрышу уже на начальной стадии конфликта. Другими словами необходимо срочно формулировать долгосрочную и привлекательную стратегию развития российской ЛЧЦ, ориентированную на объединение всех видов ресурсов, а также фактически заново создать собственно военную организацию России из военной организации одного государства в военную организацию всей нации и широкой коалиции, представляющую интересы и систему ценностей российской ЛЧЦ. Условно это можно показать на следующем рисунке (рис. 3). Рис. 3. Эволюция превращения военной организации России в военную организацию, представляющую интересы российской ЛЧЦ и других ЛЧЦ Логика трансформации военной организации (кроме естественной консолидации ресурсов против оппонентов) предполагает, что будут задействованы максимально широко все группы факторов, формирующих МО в XXI веке, включая и новые — международные акторы, глобальные тенденции и НЧК и его институты. Иными словами военная организация страны развивается в направлении общей эволюции структуры МО, о которой говорилось выше, включая и соответствующую эволюцию ВПО и СО. Рис. 4. Логическая схема последовательности разработки стратегических прогнозов сценариев развития ВПО и СО Очень важно, чтобы трансформация военной организации РФ в военную организацию российской ЛЧЦ шла не только параллельно с развитием научных и организационных решений, но и во взаимосвязи с прогнозом развития основных, возможных сценариев развития ЛЧЦ, МО, ВПО и СО. Как видно из рис. 4, сценарий развития СО находится в самом «низу» всей схемы, т. е. является следствием и производным от множества факторов, включая переменные величины и субъективные факторы влияния. Наиболее важные — цивилизационные факторы — остаются наиболее приоритетными на «самом верху» (рисунка), определяя общее количество возможных сценариев и вариантов их раз- вития. Причем наиболее важные факторы — политические, экономические, цивилизационные и ряд других, формируются не только «на самом верху», но и прямо транслируются на сценарий развития МО, ВПО и СО. Поэтому сам анализ будущей СО, особенно если его делают военные эксперты, должен исходить из предварительного анализа более высокого уровня: —           мировоззренческого, цивилизационного, характеризующего общий уровень развития цивилизации на данном этапе. Совершенно очевидно, например, что характеристика экономических, социальных, научно-технических и военных особенностей развития цивилизации накануне 1914 года будет одна, а накануне 1939 года — другая; —           отношений между локальными цивилизациями и государствами, как главными субъектами формирования МО, что неизбежно будет включать (как уже говорилось выше) влияние других групп факторов, в том числе международных акторов, НЧК и глобальных тенденций; —           влияние глобальных — политических, экономических, технологических, военных и иных — тенденций и особенностей. Только после учета этих факторов можно говорить об анализе особенностей развития МО в XXI веке, в т. ч. в ВПО и СО. Таким образом, стратегия национального развития и механизм управления ею — военная организация — становятся во многом следствием, производными от тех объективных закономерностей  и  особенностей,  которые  проявляются в развитии и отношениях между ЛЧЦ в XXI веке. Этот вывод, очевидно, противоречит существующей сегодня в России практике, когда вместо национальной стратегии развития существует несколько автономных частных стратегий, концепций и доктрин, а вместо инструмента управления ими — бюрократический и малоэффективный инструмент управления институтами государства. Один из важнейших элементов понятийного мышления — формирование представления о реалиях современной и будущей системы МО — фактически отсутствует. Проблема также заключается в том, что анализом именно этих, наиболее приоритетных сценариев развития ЛЧЦ и МО, в России постоянно и профессионально практически никто не занимается, а те немногие эксперты, которые готовят свои оценки и прогнозы, очевидно, не могут похвастаться тем, что эти оценки учитываются в правящей российской элите. Неразвитость в правящей элите понятийного мышления пытаются компенсировать «менеджеризмом». Всю сложность осознания этой задачи можно представить себе рассмотрев упрощенную модель развития человеческой цивилизации (в ее отдельных, военно-политических аспектах) на следующем рисунке (рис. 5[4]). Рис. 5. Порядок формирования сценариев развития глобальной человеческой цивилизации (ЧЦ), ее локальных и МО, ВПО и СО Не трудно увидеть, что никто из экспертов всерьез не готовит рекомендаций для власти и не занимается анализом проблем 1-го и 2-го уровня; очень немногие пытаются (как правило, — научно) анализировать проблемы на 3-м уровне; и еще меньше — проблемы 4-го и 5-го уровня. Причины, как правило, разные, но можно вычленить и общие для всех: —           отрицание правящей элитой идеологии, как системы общественно-политических взглядов, философско-политического осмысления и понятийного мышления, как такового; —           низкая научная и профессиональная подготовка правящей элиты, которая не компенсируется влиянием экспертного сообщества;   —           отсутствием достаточного количества научных школ   и экспертов, включая теоретиков и методологов, чье место замещают менеджеры-управленцы. В конечном счете, даже прикладной анализ развития МО предполагает анализ цивилизационных интересов  и их трансформацию в цели и задачи конкретной политики, оставляя «за скобками» анализ средств и способов их достижения. Эта область относится к области конкретной национальной стратегии и военной стратегии отдельной страны, которую необходимо исследовать предметно во вторую очередь. Другими словами реальный анализ и прогноз МО может делаться либо крупными политиками при помощи экспертов (в т. ч. военных), либо учеными, имеющими солидный опыт практической работы. Таким анализом не должны заниматься «по должности» разного рода начальники в силу их очевидной профессиональной непригодности, — включая высших руководителей государства. Таким анализом и оценками не должны заниматься (как это странным ни покажется) и военные руководители потому, что они не могут в должной мере учесть решающее значение невоенных факторов, формирующих МО и ВПО. Охватить мысленно всю картину взаимозависимости развития локальных цивилизаций и наций,  взаимовлияния различных факторов и их значение для СО — задача огромной сложности даже для гениальных руководителей, которая в современную эпоху может быть облегчена развитием информатики и ростом качества отдельных экспертов. Один из вариантов предлагался ЦВПИ[5]. Но и в этом случае требуется особая подготовка, профессиональные (политические, экономические, военные правовые и иные) знания. Так, в частности, для развития институтов всей военной организации государства, контроля за их функционированием и необходимыми политико-организационными шагами требуется ориентироваться, как минимум, не только в компетенциях всех этих институтов государства, но и в их задачах, решаемых в интересах нации и локальной цивилизации. Эти компетенции определяются в настоящее время только структурой военной организации страны, сложившейся к определенному времени, а также отчасти новыми задачами, стоящими перед ними. Так, в результате «революционных» изменений в России все организации и институты, входящие в военную организацию России, претерпели радикальные изменения, которые далеко не всегда контролировались политическим руководством, а тем более не были изначально сформулированы с точки зрения интересов локальной цивилизации и нации. Некоторые институты (можно сказать, даже их большинство) — постоянно находятся в режиме реорганизации,  который  затрагивает  бюрократический,  в лучшем случае, — государственно-институциональный уровень. И это относится не только к МО или ГШ ВС РФ, но и Совету Федерации, Государственной Думе ФС РФ, Совету Безопасности и т. д. Достаточно сказать, что за 20 лет правила формирования ФС РФ менялись почти 10 раз. К сожалению, многие ключевые участники военной организации страны и процесса оценки ВПО не обладают даже минимумом знаний в этой области. Причем речь идет не только, о «политических назначенцах», но и их заместителях, высших руководителей министерств и ведомств. Традицию «заложил» еще М. Горбачев. Профессиональный уровень и компетенция политиков и чиновников за последние 25 лет резко снизилась, понятийное мышление исчезло, а образование, в т. ч. базовое, стало намного хуже. Нравственные качества — существенно ниже. Это — очевидная угроза для качества принимаемых правящей элитой решений, изначально предполагающая многочисленные ошибки, даже преступления. Субъективизм и непрофессионализм принимаемых решений в настоящее время угрожает самой функциональной способности этих государственных институтов. Совершенно естественно, что руководство России должно выбрать один из наиболее вероятных сценариев развития ВПО, который может в тот или иной период времени трансформироваться в конкретный сценарий СО. Это необходимо, как минимум, для основ социально-экономического прогноза и планирования, которые должны оценивать необходимость затрачиваемых национальных ресурсов. Очевидно, например, что бюджетное планирование достаточно жестко ограничено (госрасходы — порядка 20% от ВВП, а военные расходы — 4,5% ВВП). Для того, чтобы оно отвечало требованиям национальной безопасности, это планирование должно адекватно учитывать прогноз возможных реальных угроз, которые, в свою очередь, вытекают из того или иного конкретного сценария развития ВПО. В частности, анализ, проделанный в Центре военно-политических исследований МГИМО в 2013–2014 годы, показал, что наиболее вероятным сценарием ВПО является следующий: рис. 6. Рис. 6. Таким образом, конечные характеристики стратегической обстановки зависят во многом не только от состояния ВПО, а также состояния МО и трендов в развитии ЧЦ (т. е. носят вполне объективный и закономерный характер, позволяющий делать адекватный анализ и долгосрочный прогноз), но и субъективных факторов — прежде всего, способности правящей элиты адекватно оценить МО, спрогнозировать ее развитие и спланировать меры по нейтрализации возможных угроз. Успешный анализ МО и стратегический прогноз зависит от умения исследовать объективные тенденции и факторы самого широкого спектра, т. е. системного анализа, — а не только традиционного анализа военной обстановки, а также субъективных факторов, влияющих на формирование одного из сценариев развития ВПО. Так, адекватный анализ ВПО на Украине осенью 2014 года, прежде всего, как минимум, предполагал: —           анализ взаимоотношений различных локальных цивилизаций, прежде всего, российской и западной, состояния и особенностей международной обстановки, в особенности, позиций России, США, ЕС и даже других стран- членов ООН и ОБСЕ; —           анализ мировой и региональной ВПО, в особенности  в Европе, взаимоотношений внутри ЕС и НАТО, а также позиции РФ и ОДКБ; —           анализ внутриполитической обстановки на Украине после выборов в Верховную Раду, социально-экономическую и финансовую ситуацию в стране; —           анализ ситуации в юго-восточных регионах Украины   в ее самом широком социально-политическом и экономическом контексте. —           наконец, анализ ВПО на Украине предполагал исследование собственно военных потенциалов — количество и качество ВС, ВиВТ, их моральный дух, эффективность управления и т. д. Как видно из перечисленных задач, собственно анализ военных аспектов СО на Украине занимает относительно небольшое, даже второстепенное место. Ясно, что и дальнейший прогноз развития СО на Украине в наименьшей степени будет зависеть собственно от военных факторов,   а в большой — от стратегии западной ЛЧЦ. Ясно и другое. Перспективы эволюции развития ВПО на Украине будут во многом предопределены будущим российско-американских отношений, а в более широком плане, — будущим уровнем взаимоотношений и характером противоборства двух локальных цивилизаций: западной и восточной. Наконец, ясно и то, что стратегией такого противоборства является уже не продолжающаяся «холодная вой- на», а реальное системное силовое противоборство, которое в последние десятилетия приобрело форму сетецентрической войны. Характер этой войны, к сожалению, не только до конца не изучен в России, но и сам факт ее наличия не признается большинством правящей элиты. Еще меньше изучены средства и способы ее ведения, которые, собственно говоря, и формируют современную ВПО и СО. Поэтому необходимо, во-первых, признать сам факт ведущейся сетецентрической войны против России, что поведет к осознанной разработке средств и способов участия в ней, мобилизации общества, элиты и экономики. Во-вторых, признание этого факта будет означать необходимость завершения начатых  и новых организационно-политических и экономических мероприятий — от завершения реформы военной организации страны до принятия соответствующих стратегий и планов  в области социально-экономического развития и стратегического планирования. В заключении предлагаются следующие выводы: в самом общем виде точность прогноза развития ВПО–СО в мире будет находиться под влиянием следующих основных факторов: >>Полностью ознакомиться с монографией  "Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты"

Выбор редакции
07 сентября, 16:59

Региональное управление: опыт построения многоуровневой модели сравнительного регионализма

  • 0

Онтология и эпистемология международно-политического регионализма Дезинтеграция одного из полюсов власти в биполярной системе международных отношений привела к реструктурированию всей системы, в том числе и к усилению динамики мировых политических процессов на региональном уровне. В биполярной системе региональный уровень был подчинен глобальному. О. Янг показал в своих исследованиях, что это подчинение не носило детерминистского характера [37]. На региональном уровне глобальная динамика нередко приобретала самостоятельный характер, иногда противоположный по своему содержанию процессам, происходящим на глобальном уровне. Тем не менее, доминирующая логика развития системы международных отношений определялась именно на глобальном уровне. Если региональные противоречия входили в прямое столкновение с глобальной динамикой, верх одерживала последняя, США и/или СССР вмешивались в кризис, предупреждая его выплеск на глобальный уровень и угрозу ядерной войны. Практически все кризисы холодной войны, от двух Берлинских кризисов до арабо-израильских столкновений, а также войн во Вьетнаме и Афганистане доказывают тезис о доминировании глобальной логики. Сегодня структура международных отношений описывается либо как многополярная[1], либо как неполярная[2], либо как вариативная с различной структурой отношений в разных функциональных сферах (однополярность в военно-стратегической сфере, многополряность в политико-экономической сфере и бесполярность в политико-гумманитраной сфере) [29]. Региональная динамика мировой политики уже не занимает подчиненного положения. Возникает резонный вопрос: «если биполярная система исчезла, а ей на смену пришел полицентричный мир, то корректно ли утверждать, что мир распался на относительно компактные территориально-экономические регионы и субрегионы, “соответствующие” тому или иному центру международной системы, … а значит, нет и не будет общих/глобальных закономерностей, а есть только сочетание мегарегионального и субрегионального уровней взаимодействия» [48: 103]. Сама постановка приведенного выше вопроса подчеркивает актуальность региональных исследований в науке о международных отношениях. Всплеск интереса к международным регионам начиная с 1990-х годов сразу же натолкнулся на ключевые онтологические и эпистемологические вопросы, актуальные и по ныне — как определить международный регион и как его изучать? [17]. В отношении онтологического вопроса основные дебаты разворачиваются между сторонниками территориальной и реляционной версиями определения международно-политического региона [35]. На заре регионоведения в 1950–1970-х гг. регионализм рассматривался преимущественно как территориальное явление, которое исследователи стремились описывать через социальную, экономическую, политическую и организационную взаимозависимость географически близких государств [33; 6; 31]. Сегодня доминирует реляционное понимание международно-политического региона, которое сводится к утверждению, что «регионы — это политические конструкты» [23: 9], для формирования которых географическая близость государств важна, но не имеет определяющего значения. Исследовательская программа недавно возникшего «нового регионализма» включает в анализ регионализма не только государства, но и отношения между негосударственными акторами [18], усложняя значение концепции международно-политического региона. Сбалансированное  определение  региона  можно  найти  в  работах  А.Д. Воскресенского: «Международно-политический регион — привязанная к территорально-экономическому и национально-культурному комплексу (основывающемся на специфической однородности географических, природных, экономических, социально-исторических, политических, национально-культурных условий, служащих основанием для его выделения) региональная совокупность явлений, объединенных общей структурой и логикой таким образом, что эта логика и историко-географические координаты ее существования являются взаимообусловленными» [42: 8]. Данное определение, а также популярная сегодня исследовательская программа нового регионализма допускают нестабильность и подвижность региональных границ, их зависимость от политических процессов коалиционного взаимодействия региональных групп интересов, выступающих от своего собственного имени или действующих через свои государства. К онтологической проблематике также можно отнести вопрос формирования международно-политических регионов. Является ли международно- политический регион продуктом целенаправленной политики государств, или регионы формируются помимо воли государств? В попытках ответить на данный вопрос произошло разделение терминов «регионализм»[47; 50] и «регионализация». Регионализм — формальный, институциональный процесс формирования региона, связанный с интеграционной политикой государств, направленной сверху вниз. Регионализация же, напротив, — результат ненаправленной деятельности преимущественно негосударственных акторов, в результате которой образуется их социально, экономическое, культурное интеграционное единство в региональном масштабе [20]. Развитие такого ненаправленного единства со временем порождает необходимость его институционализации, в результате чего начинает складываться регионализм уже как формальная, государственная фаза регионализации. Нельзя сказать, что данные термины употребляются последовательно, в связи с чем их аналитическая ценность невысока [39: 65]. Следует также отметить, что термин «регионализм» имел и иное содержание. До 2000-х годов под регионализмом понимали неевропейские интеграционные проекты, так как термин «интеграция» был монополизирован ЕС [38]. Эпистемологические вопросы в исследованиях международно-политических регионов связаны с проблемой их классификации и сравнения. Критерии классификации зависят и от исследовательских целей, и от параметров выделения международно-политических регионов, то есть от решения онтологических вопросов регионоведения. Сравнивать динамические системы можно, используя в качестве критериев показатели их состояния либо на макроуровне, либо на  микроуровне. Сравнительные исследованиявобластимеждународнойинтеграцииориентируются преимущественно на макропоказатели международно-политических регионов. К таковым можно отнести географические, историко-культурные, геополитические, аналитические параметры регионов [42]. Наиболее популярным аналитическим параметром служит интеграционная модель ЕС, которая при этом не тождественна самому ЕС [38]. Альтернативных моделей сравнения, ориентирующихся на процессы, протекающих на микроуровне регионов, практически нет. В данной статье будет предложена такая модель, основанная на допущении конститутивной зависимости типа регионализма от типа государственности. В предлагаемой типологизации международно-политических регионов мы основываемся на работах Ш. Хамейри [15], который связывал регионализм с эволюцией государственности и внутригосударственной динамикой конкуренции и сотрудничества групп интересов. Представляется, что такой разворот теории регионализма на 180 градусов обладает высоким эвристическим потенциалом. Он вписывает логику формирования и трансформации регионов в более широкий контекст процессов территориального структурирования и масштабирования власти, протекающих на фундаментальном политическом уровне отношений между группами интересов. Данные процессы конституируют границы территориальных политических образований, которыми являются и государства, и международно- политические регионы. Государства в иерархии сложности имеют более простую онтологию, чем международно-политические регионы. Элементарной же «частицей» в данном теоретическом построении регионализма выступают группы интересов. Ш. Хамейри операционализирует конститутивную взаимозависимость между группами интересов (микро  уровне), государствами (мезо уровне) и регионами (макро уровне) с помощью марксистской теории государства [31], взяв трансформацию государственности за независимую переменную, а регионализм — в качестве зависимой переменной. Марксизм позволяет уйти от реификации государственности, указывая на то, что отношения между государством и обществом имеют динамическую форму и принципиально нестабильные. «Выбор между государством и обществом в качестве независимых переменных, — отмечает Б. Джессоп, — подразумевает их существование в качестве независимых, непроблематичных, внутренне целостных и взаимоисключающих феноменов, один из которых всегда определяет другой в одностороннем порядке. Такой подход реифицирует и абсолютизирует социальную границу между обществом и государством, которая на самом деле эмерджентна, частична, нестабильна и изменчива» [22: 287]. Конфликты, переговоры и коалиционное взаимодействие между группами интересов трансформирует эту границу. Государство, таким образом, становится процессом с подвижными границами. С точки зрения марксистов, социальные процессы при капитализме, в том числе и коалиционная динамика групп интересов, стремится к интернационализации, что неизбежно приводит регионализации самого государства [12]. Регионализация в теории Ш. Хамейри предстает, таким образом, не как результат взаимодействия различных акторов, а как процесс регионализации государств, т.е. перемасштабирования функциональной границы государств, ее расширения до региональных масштабов. Разнообразие форм государственности и регионального управления Предложенная Ш. Хамейри методология сравнительного регионоведения, основанная на конститутивной связи государственности с регионализацией, подразумевает разнообразие как форм государственности [46], так и регионализма [40]. Однако сам Хамейри об этом не пишет и здесь мы допол- няем его теорию, усиливая, как нам кажется ее эврестический потенциал, т.к. в дополненном виде она позволяет заниматься сравнительным исследования международно-политических регионов. Исходя из того, что государство является независимой переменной, а регионализм — зависимой, анализ разнообразия форм регионализма следу- ет начинать с рассмотрения классификаций государственности в мировой политике. Определенную популярность в академических кругах набирает классификация государств по критерию отношения к системе международных отношений, укорененной в институтах модерна. Выделяются государства модерна, государства постмодерна и государства премодерна [46]. Исторически понятие «модерн» (современность) имело различное содержание [49]. Изначально оно описывало новое христианское монотеистическое общество, отличное от языческих обществ античного мира. Затем понятие «модерн» использовалось для характеристики эпохи Возрождения, отделяя ее от средневековья. Только начиная с XVIII века модерн приобретает философское и политическое измерение, основным содержанием которого стала философия субъективности с ее теорией взаимодействия субъекта и объекта. Автономный субъект, суверенитет и свобода которого обеспечивается потенциально безграничным могуществом человеческого разума, становится основным актором истории, который благодаря своему рациональному разума (науке) неумолимо идет к прогрессу, выраженному степенью эмансипации индивида и общества от оков природы, власти, капитала. Автономия и самостоятельная ценность государства — основа Вестфальской модели мира, автономия  и  самостоятельная  ценность  субъекта — основа модерна. Премодерн и довестфавльский мир,  соответственно, структурируются коллективистскими ценностями, укорененными в традиции. Постмодерн основывается на снятии оппозиции между рациональным индивидуализмом модерна и традиционным коллективизмом премодерна в новом качественном состоянии отношений между индивидуальным и коллективным, частным и общественным, национальным и глобальным. Политическим выражением постмодерна является Европейский союз, в кото- ром государства, сохраняя свой суверенитет, суверенов и нации, становятся органичной частью транснационального сообщества государств и обществ, объединенных общим ценностным кодом. Премодерн, модерн и постмодерн предполагают также различное соотношение между ценностями и интересами. В сообществе империй премодерна ценности важны, но они существуют в нем априорно, до начала взаимодействия империй. Как правило, эти ценности имеют религиозный, традиционно клановый, племенной характер. Легитимирующей основой императорской и королевской власти служила именно религия. Религия и традиция априорны по отношению к взаимодействию империй. Сообщество государств модерна носит партикуляристский характер, ценности в нем смещены с общественного на индивидуальный уровень. В международной сфере взаимодействие между государствами модерна основано на рациональном преследовании своих интересов. В сообществе государств постмодерна ценности трансформируются в интерсубъективную величину, они выходят за пределы частной сферы отдельного государства и становятся предметом и результатом взаимной деятельности государств, утрачивая, таким образом, свой априорный статус. Во многом по этой причине религия и традиция уже не могут выступать ценностями такого сообщества. Для государств модерна национальный суверенитет, территориальность, национальная безопасность, национальная экономика, позитивное международное право служат наивысшей ценностью. Количественно государства модерна сегодня составляют большинство. Их классическими представителями можно считать страны БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай). Для государств постмодерна указанные институты важны, но не представляют наивысшей ценности. Их поведение в мировой политике отличается положительным отношением к взаимозависимости, взаимному участию во внутренних делах друг друга, к системе глобальной управляемости. Политическое насилие невозможно в отношениях между государствами постмодерна. Их безопасность основана на взаимной уязвимости и открытости. Примерами государств постмодерна традиционно считаются государства - члены Европейского Союза. К данной категории стран можно отнести также Канаду и Японию (хотя Япония находится в окружении государств модерна, что в определенной мере ограничивает ее постмодернистское поведение). США, скорее, принадлежат к государствам модерна, т. к. не проявляют европейского уровня взаимозависимости и открытости (особенно в военно - политической сфере). Стремление к укреплению национального суверенитета присуще США не в меньшей степени, чем Китаю. Сложнее определить отношение государств, у которых институты модерна либо еще не сформировались, либо были подорваны в результате неумелой или целенаправленной политики властей. Во-первых, часть таких государств существуют только «на бумаге» без реальной центральной власти. Эти государства принято называть «несостоявшимися» и говорить, что они обладают отрицательным суверенитетом [21]. Среди государств премодерна есть и функциональные политии. К примеру, это теократии и государства с традиционным укладом жизни, распространенные в странах Востока и Африки. Важно оговориться, что конкретные государства сочетают в себе характеристики и модерна, и премодерна, и постмодерна. Важно соотношение этих характеристик. Государство модерна может быть названо таковым только в силу преобладания в нем признаков модерна. Это же относиться и к государствам премодерна и постмодерна. Трем типам государств, согласно методологии Ш. Хамейри, должно соответствовать и три типа регионализма: регионализм модерна, регионализм постмодерна и регионализм премодерна. Регионализм постмодерна (регулятивный регионализм) В основе регионализма постмодерна находится «регулятивное» государство [24; 25; 26], которое синонимично понятию государства постмодерна. Отличительной чертой регулятивного государства является перенесение многих функций государственного управления из политической сферы в технократическую, в деполитизированную сферу административного регулирования. К реализации управленческих функций регулиятивное государство активно привлекает как негосударственных акторов, так и деполитизирует ранее государственные органы и ведомства, такие, например, как центральные банки. За счет расширения сети вспомогательных регулятивных акторов, не все из которых имеют географическую локализацию внутри государственных границ, регулятивное государство интернационализируется, распространяя свою власть на наднациональный уровень, становится, действительно, регионализированным государством. Политической функцией государства остается метауправление — политическое координирование множества регуляторов, устранение актуальных и потенциальных конфликтов между ними. Становление регулятивного государства обычно описывают такими понятиями как фрагментация, децентрализация государства, а также связывают с развитием различных форм многоуровневого и сетевого управления [4]. В качестве классического примера регулятивного государства обычно приводят Великобританию [27]. В результате активной политики развития государственно-частных партнерств и деполитизацияи ряда государственных регуляторов морфология самого государства становится похожей на серию концентрических кругов, центром которых служат государственные министерства, а каждый последующий от центра круг символизирует увеличивающуюся степень автономии государственно-частных партнерств. Регионализация, формирующаяся вследствие интернационализации регулятивного государства, получила названия регулятивной регионализации [16]. Ш. Хамейри выделяет три механизма регионального управления в рамках регулятивного регионализма: метауправление, функциональная специализация и управление рисками. Метауправление уже упоминалось выше. Оно связано с координацией множества регуляторов на различном уровне управления. В качестве примера можно привести Открытый метод координации, принятый в ЕС и активно используемый, например, в образовательной сфере при реализации Болонского процесса [45]. Функциональная специализации связанна с определением технических и политических областей управления. Проведение границы между политической и технической сферами является политическим актом. Функциональная специализация также связана с распределением юрисдикций управления между различными регуляторами одного государства, так и регуляторами нескольких государств. Регулятивный регионализм формируется путем регионализации сразу нескольких государств. Распределение функциональных юрисдикций между ними — вопрос также политический. В теории международных отношений по вопросу распределения юрисдикций стали выделять многоуровневое управление первого типа (управление универсальными юрисдикциями) и многоуровневое управление второго типа (управление специализированными юрисдикциями) (см. Таблицу 1). Таблица 1. Характеристики двух типов многоуровневого управления [19: 236] Первый тип управления схож с федерализмом, второй тип — с регулятивным регионализмом. Функциональные сферы при первом типе управления системно распределены на небольшом количестве уровней, между ними нет пересечений, при этом на каждом уровне и в каждой юрисдикции реализуются множество функций. Структура такого типа управления похожа на матрешку. Многоуровневое управление второго типа реализуется множеством акторов, чья деятельность направлена на решение конкретной задачи. При этом функционально деятельность акторов может пересекаться, и они могут решать свою задачу на множестве различных уровней управления. Многоуровневое управление второго типа возникает при решении задач транснационального характера, например, при управлении водными ресурсами рек (например, программа совместного управления бассейном реки Меконг). Механизм функциональной специализации необходим при реализации многоуровневого управления второго типа, т.к. именно в этом случае происходит пересечение юрисдикций и множественное членство. Управление рисками подразумевает создание региональных (глобальных) структур по управлению восприятия рисков. В теории международных отношений вслед за У. Беком [5] и Э. Гидденсом [11] принято разделять «угрозы» (dangers, threats) и «риски» (risks). Подходы к безопасности с точки зрения угроз и с точки зрения рисков значительно отличаются друг от друга. В рамках первого подхода (с точки зрения угроз) акцент делается на акторность и интенциональность конфликтующих сторон, в то время как в рамках второго подхода к безопасности (с точки зрения рисков) внимание больше уделяется системным характеристикам, таким как опасность заражения вирусными инфекциями определенных слоев населения, изменение климата и т. п. [2] Секъюритизация рисков основывается на спекуляциях о возможных катастрофических событиях в будущем, вероятность которых практически невозможно точно просчитать, и предписывает при этом стратегии, направленные не на устранение рисков, а на их кооптацию. Иными словами, обеспечение безопасности с точки зрения рисков означает формирование необходимого восприятия будущего с целью изменения настоящего [32: 7]. Соответственно возникает необходимость контролировать рамки воображаемого, т. к. они определяют действия, предпринимаемые государствами в сфере обеспечения безопасности [13]. К примеру, Комиссия 9/11 в своем докладе   возлагает вину за неспособность американских спецслужб предвидеть и предотвратить трагедию 11 сентября 2001 года на недостаток воображения у этих спецслужб (failure of imagination)[3]. Управление восприятием рисков, таким образом, становится мощным инструментом политического управления, т.к. количество рисков постоянно нарастает. В качестве примера можно привести риск увеличения количества несостоявшихся государств, с которыми часто ассоциируется практически все зло современности. Практика государствострительства как раз является формой управления данным риском. Регионализм премодерна Регионализм премодерна — это традиционные империи. Сегодня таких политических образований практически нет, если конечно не считать попытки запрещенного в России «Исламского государства» возродить халифат на территории Сирии и Ирака. Возможно, мы вскоре увидим возврат к подобным империям, особенно, если победу одержит исламский проект в мировой политике [30]. Акторами премодернистского регионализма могут быть функциональные традиционалистские государства. Несостоявшиеся государства не могут выступать в качестве акторов, т.к. они не существуют в функциональном смысле. Основанием такого регионализма является универсализм, источник легитимации которого трансцендентен, т.е. опрокинут в традицию, религию, этнос, расу. Одной из характеристик империи как раз является «присутствие в механизмах легитимации и в политической практике универсалистских ориентаций, вплоть до претензии на вселенский смысл собственного бытия и утверждение “космического суверенитета”, когда абсолютный сакральный смысл, эманации которого распространяются на весь обозримы круг земель, превращает политическую структуру в механизм коллективной сотериологии, переводя и индивидуальное, и групповое существование в онтологически высший порядок бытия» [44: 51]. Следует отличать универсализм премодерна и универсализм (солидарность) постмодерна. Ценностный универсализм традиционных обществ трансцендентен, существует до взаимодействия между акторами и не трансформируется в результате этого взаимодействия. Регионализм постмодерна также предполагает ценностную солидарность между регулятивными государствами. Однако этот универсализм возникает в ходе взаимодействия акторов и является продуктом этого взаимодействия, трансформируясь вместе с ним. Поэтому говорить о возвращении Средневековья[4] можно лишь с большой долей условности. Существует множество определений империй. Например, М. Дойл рассматривал империи через структуру властных отношений, «формальных или неформальных, в которых одно государство контролирует эффективный политический суверенитет другой политии» [10: 45]. При этом данные отношения могут быть основаны на силе, политическом сотрудничестве, экономической, социальной или культурной зависимости. С. Каспэ предлагает структурное понимание империи, определяя ее через отношение центра и периферии, в котором центр «есть что-то единичное и при этом, во-первых, окруженное множественностью, во-вторых, производящее ее… Центр появляется в результате воздействия некоей внешней по отношению к плоскости силы, которая помечает своим присутствием единственную точку … и следующим ходом очерчивает ту совокупность, что будет отныне выступать в качестве порожденной центром и неразрывно с ним связанной периферии» [44: 24]. Вслед за Э. Шизлом Каспэ описывает внешнюю силу, устанавливающую центр, в терминах «центральной ценностной системы», а институциональный канал ее ретрансляции — в терминах «центральной институциональной системы» [44: 30–39]. Эволюция политий, таким образом, может быть представлена как история изменений структуры отношений между центральной ценностной и центральной институциональной системами. Для классической империи характерно трансцендентирование центральной ценностной системы (миф, религия, обычай) и единство центральной институациональной системы (Рим). Чем мощнее центр, тем больше и сильнее империя. При этом, согласно С. Каспэ, мощь имперского центра носит качественный, а не количественный характер. «В имперском центре импульсы сакрального веления и политического устроения не просто тем или иным способом связываются, но сплавляются до степени неразличимости (точнее, они лишь аналитически обнаруживаются в едином социальном праксисе)» [44: 53]. Возникновение империй в классической форме маловероятно на Западе, т.к. его центральная ценностная система уже давно перешла из сакрального пространства в историческое время. Ф. Ницше провозгласил смерть христианского Бога и сегодня Запад учится жить уже после христианства, в том смысле, что произошла историзация Благой вести о спасении [41]. Запад,  по мнению Х. Арендт, утратил также связь с Римом как основополагающим западным политическим мифом, в результате чего сегодня в мировой политике наблюдается кризис авторитета [3]. Таким образом, Запад лишился, или освободил себя (кому как нравится), и от религии (разумного Абсолюта), и от мифа (прошлого), оставив себе только историческое время настоящего и конструируемое время будущего. Имперский потенциал очевиден в исламском мире в форме халифата. Мусульмане в отличие от христиан поддерживают сакральность своей центральной ценностной системы, порождая тем самым различные фундменталистские движения, которые в условиях глобализации западных социально- политических институтов, приобретают радикальные формы. Регионализм модерна Регионализм модерна основан на политическом партикуляризме. Государства модерна не готовы к регионализации, к проблемтизации своей национальной границы за счет делегирования регулятивных функций негосударственным акторам. Регионализм модерна возникает как продукт взаимодействия государств модерна, функциональные границы которых остаются неизменными. Стратегии регионального управления государств модерна могут быть различными: от имперских до лидерских. [9] Но всех их объединяет ориентация на государственные интересы, существующие априори по отношению к интересам государств партнеров/ конкурентов. Они могут совпадать или сталкиваться, но они не образовывают сообщество в форме общины [Gemeinschaft (нем.), community (англ.), communauté (фр.)]. Различия между общиной (Gemeinschaft) и обществом (Gesellschaft) в международно-политическом плане активно обсуждаются сегодня в дискуссии между плюралистами и солидаристами в рамках английской школы международных отношений [7: 45–62]. Плюралисты (Х. Бул [6]) видят   в международном обществе, состоящем из государств, слабо интегрированное в социальном отношении образование, общность которого основана на международном публичном праве и дипломатических правилах и обычаях. Как правило, плюралисты работают в рамках реалистской парадигмы, в которой международное общество приобретает черты международной системы, т.е. общества с минимальным количеством социальных институтов. Солидаристы (Т. Вилер, Т. Дюн [36]), напротив, исходят из кантинаского представления о политическом устройстве мира и верят в наличие в нем естественного космополитизма, который может и должен быть актуализирован посредством государственной дипломатии, а также активной роли негосударственных акторов. Плюралистов и солидаристов в английской школе международных отношений также разделяет понимание международного права, которое формирует международное общество. Плюралисты являются сторонниками позитивного международного права, солидаристы пропагандируют развитие естественного международного права как основы космополитического универсализма. В системе координат плюрализм-солидаризм регионализм государств модерна тяготеет к плюралистическому, реалистскому полюсу, а региональное управление государств постмодерна — к солидаристскому, люберально- идеалистическому полюсу. В основе регионализма модерна находятся государственные интересы, в основе регионализма премодерна — примордиальные ценности, а регионализм постмодерна развивается на основе совместно конструируемых ценностей в ходе реализации общего проекта. Данное различие хорошо проявляется при сравнительном анализе стратегий регионального управления США и ЕС в Латинской Америке [14]. США предложили для Латинской Америки модель так называемой «глубокой интеграции», ориентированную на полную либерализацию торговых отношений, но при этом институционально ограниченную форматом ЗСТ. Реализовать данную модель удалось в рамках NAFTA (Североамериканская зона свободной торговли). Втянув Мексику, вторую экономику ЛАК, в сферу своего интеграционного объединения, США планировали распространить модель NAFTA на всю Америку в рамках проекта ALCA (Всеамериканская зона свободной торговли), однако потерпели неудачу, не сумев преодолеть разногласия с Бразилией [43]. Основа стратегии США по региональному управлению в Латинской Америки состоит исключительно в экономических интересах, основанных на идеологии неолиберализма. Показателем этого является как раз «глубокая интеграция». Название данной интеграционной стратегии искажает ее сущность. На самом деле «глубокая интеграция» — это создание зон свободной торговли и недопущение дальнейшего углубления интеграции. При этом структура ЗСТ должна быть такой, чтобы США становились единственным региональным хабом. Стратегия Европейского союза по региональному управлению в Латинской Америке не исчерпывается экономикой и включает в себя социальные цели и цели развития. С помощью дипломатии, общественных связей, встреч на высшем уровне и взаимодействия на уровне экспертов ЕС последовательно развивает в Латинской Америке практики «хорошего» управления (good governance), сбалансированный экономический рост и социальную ответственность, как со стороны государства, так и бизнеса. ЕС старается таким образом передать Латинской Америке свои лучшие практики в сфере управления [14: 612]. Дж. Кругел отмечает, что ЕС в региональном управлении опирается на принципы либеральной демократии, развивая наднациональные политические институты как медиаторы рыночных отношений,    стремясь таким образом обеспечить максимальную социальную инклюзивность регионального управления [14: 616]. В итоге США не удалось реализовать проект ALCA, а ЕС, напротив, довольно успешно осуществляет свою интеграционную стратегию в Латинской Америке, преимущество по линии отношений с МЕРКОСУР. Неудача США не означает изначальную ущербность неолиберальной стратегии регионального управления. Кейс Латинской Америки демонстрирует лишь разницу между подходами к региональному управлению государства модерна и государств постмодерна. *  *  * Предлагаемая модель сравнительного регионализма основана на характеристиках микрорегиональной динамики, а именно на специфике регионализации государств различного типа. Использование в данной сравнительной матрице теории государства Н. Пуланзаса и Б. Джессопа как отношения между социальными классами и группами интересов позволило объединить к предлагаемой модели сравнительного регионализма микро, мезо и макро уровни анализа. Государства модерна, премодерна и постмодерна формируются благодаря эволюции социальных отношений на микроуровне. Регионализация государств соответствующего типа приводит к формированию системы регионального управления модерна, постмодерна или премодерна. Предлагаемая модель обладает большей эврестичностью, чем теория нового регионализма, которая объединяет, по сути, все неевропейские модели регионализма. Новая модель объясняет и европейскую модель и дифференцирует новый регионализм на модерн, постмодерн и премодерн. Автор: Харкевич М.В.   Список литературы 1. Agnew J. Arguing with Regions. Regional Studies. Vol. 47, no. 1.   2013. pp. 6–17. 2. Aradau C., Lobo-Guerrero L., van Munster R. Security, Technologies  of Risk, and the Political. Security Dialogue. Vol. 39. 2008. P. 147–154. 3. Arendt H. Between Past and Future: Six Exercises in Political   Thought. New York: Viking. 1961. 298 p. 4. Bache I. Flinders M. Multi-Level Governance. Oxford: Oxford University Press. 2004. 256 p. 5. Beck U. World  Risk Society: Towards  a New  Modernity.    Cambridge: Polity Press. 1999. 268 p. 6. Bull  H.  The Anarchical  Society: A Study  of  Order  in  World  Politics. Macmillan. 1977. 368 p. 7. Buzan B. From International to World  Society? English School   Theory and the Social Structure of Globalization. Cambridge. Cambridge University Press. 2004. 320 p. 8. Cantori L., Spiegel S. The International Politics of Regions: AComparative Approach. Englewood Cliffs: Prentice-Hall. 1970. 432 p. 9. Destradi S. Regional Powers and Their Strategies: Empire, Hegemony, and Leadership. Review of International Studies. Vol. 36, no. 04. 2010. pp. 903 — 930. 10. Doyle M. Empires. Cornell University Press. 1986. 408 p. 11. Giddens A. Consequences of Modernity. Cambridge: Polity Press.  1990. 200 p. 12. Glassman   J.   State   Power   Beyond   the  ‘‘Territorial  Trap’’:   The Internationalization of the State. Political Geography. Vol. 18, no. 6. 1999. pp. 669–696. 13. Goede  de  M.  Beyond  Risk:  Premediation  and  the  Post-9/11 Security Imagination. Security Dialogue. Vol. 39, no. 2–3. 2008. P. 155–176. 14. Grugel J. New Regionalism and Modes of Governance — Comparing US and EU Strategies in Latin America. European Journal of International Relations. Vol. 10, no. 4. 2004. pp. 603–626. 15. Hameiri Sh.Theorising RegionsThrough Changesin Statehood: Rethinking the Theory and Method of Comparative Regionalism. Review of International Studies. Vol. 39, no. 2. 2013. pp. 313–335. 16. Hameiri Sh., Jayasuriya K. Regulatory Regionalism and the Dynamics of Territorial Politics: The Case of the Asia-Pacific Region. Political Studies. Vol. 59. 2011. pp. 20–37. 17.          Hettne B. Beyond the ‘‘New’’Regionalism. New Political Economy.  Vol. 10, no. 4. 2005. pp. 543–571. 18. Hettne B., Söderbaum F. Theorising the Rise of Regionness in Sh. Breslin, C. W. Hughes, N. Phillips, B. Rosamond (eds.). New Regionalisms in the Global Political Economy. Routledge, 2002. pp. 33–47. 19. Hooghe L., Marks G. Unraveling the Central State, but How? Types of Multi-level Governance. American Political Science Review. Vol. 97, no. 2. 2003. pp. 233–243. 20. Hurrell A. Regionalism in Theoretical Perspective in Fawcett L.,  Hurrell A. (eds). Regionalism in World Politics: Regional Organization and International Order. Oxford University Press. 1995. pp. 37–73. 21. Jackson  R.  Quasi-States:  Sovereignty,  International  Relations  and the Third World. Cambridge: Cambridge University Press. 1993. 240 p. 22. Jessop B. State Theory: Putting the Capitalist State in Its Place. Polity Press. 1990. 432 p. 23. Katzenstein  P.  A World  of  Regions: Asia  and  Europe  in the American Imperium. Cornell: Cornell University Press. 2005. 320 p. 24. King R. The Regulatory State in an Age of Governance. Soft Words  and Big Sticks. Palgrave Macmillan. 2007. 248 p. 25. Majone  J.  From  the  Positive  to  the  Regulatory  State:  Causes      and Consequences of Changes in the Mode of Governance. Journal of Public Policy. Vol. 17, no. 2. 1997. pp. 139–167. 26. Majone J. The Rise of the Regulatory State in Europe. West European Politics. Vol. 17, no. 3. 1994. pp. 77–101. 27. Moran M. The British Regulatory State. High Modernism and Hyper- Innovation. Oxford: Oxford University Press. 2003. 262 p. 28. Nye J. International Regionalism: Readings. Boston: Little, Brown & Company. 1968. 448 p. 29. Nye J. The Future of Power. Public Affairs. 2011. 300 p. 30. Phillips A. War, Religion and Empire. The Transformation of International Orders. Cambridge: Cambridge University Press. 2011. pp. 272–299. 31. Poulantzas N. State, Power and Socialism. London: New Left Books. 1978. 272 p. 32. Rose N. The Politics of Life Itself. Theory, Culture & Society. Vol. 28, no. 6. 2001. pp. 1–30. 33. Russett B. International Regimes and the Study of Regions. International Studies Quarterly. Vol. 13, no. 4. 1969. pp. 361–380. 34. Thompson W. The Regional Subsystem: A Conceptual Explication and a Propositional Inventory. International Studies Quarterly. Vol. 17, no. 1. 1973. pp. 89–117. 35. Varr  K.,  Lagendijk  A.  Conceptualizing  the  Region —  In  What Sense Relational? Regional Studies. Vol. 47, no1. 2013. pp. 18–28. 36. Wheeler N., Dunne T. Hedley Bull and the Idea of a Universal Moral Community: Fictional, Primordialor Imagined?/ Roberson B.A.(ed.). International Society and the Development of International Relations Theory. London: Pinter, 1998. pp. 43–58. 37. Young  O.  Political  Discontinuities  in  the  International System. World Politics. Vol. 20, No. 3. 1968. pp. 369–392. 38. Байков А.А. “Интеграционные маршруты” Западно-Центральной Европы и Восточной Азии // Международные процессы. Том 5, №3 (15). 2007. С. 4–17. 39. Байков А.А. Библиография сравнительной интеграции в 2000-х годах // Международные процессы. Т. 8, № 22. 2010. С. 58–73. 40. Байков А.А. Сравнительная интеграция. Практика и модели интеграции в зарубежной Европе и Тихоокеанской Азии. М.: Аспект Пресс. 2012. 256 с. 41. Ваттимо Дж. После христианства. М.: Три квадрата. 2007. 172 с. 42. Воскресенский  А.Д.  Стрельцов  Д.В.  Проблема  пространственной (спатиальной) подачи материала в рамках мирового комплексного регионоведения и политической компаративистики // Сравнительная политика. 2010. №2. С. 7 — 8. 43. Интеграционные процессы в Латинской Америке: состояние и   перспективы. М.: ИЛА РАН. 2012. 120 c. 44. Каспэ С. Центры и иерархии: пространственные метафоры власти  и западная политическая форма. М.: Московская школа политических исследований. 2007. 320 c. 45. Ларионова М.В. Открытый метод  координации как рабочий   метод управления интеграционными процессами в образовании // Вестник между- народных организаций. № 2. 2007. С. 6–12. 46. Лебедева М.М. Такие разные государства // «Приватизация» мировой политики: локальные действия — глобальные результаты / Под ред. М.М. Лебедевой. М.: Голден-Би, 2008. С. 91–98. 47. Песцов С.К. Современный регионализм: проблемы   теоретического осмысления // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6: Философия. Культурология. Политология. Право. Международные отношения. 2006. №1. С. 54–59. 48. Регионализация в международных отношениях // Современные международные отношения: Учебник / Под ред. А.В. Торкунова, А.В. Мальгина. М.: Аспект Пресс, 2012. С. 103–116. 49. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: «Весь мир». 2003. 416 c. 50. Цыренов О. Ч. Регионализация и регионализм: понятие и классификация // Вестник Забайкальского государственного университета. 2012. № 9. С. 35–39. [1] Современный мир и внешняя политика Российской Федерации // Концепция внешней политики Российской Федерации от 12 февраля 2013 г. [2] Haas R. The Age of Nonpolarity. Foreign Affairs. 2008. URL: http://www.foreignaffairs.com/articles/63397/ richard-n-haass/the-age-of-nonpolarity [3] Final Report of the National Commission on Terrorist Attacks upon the United States. Washington, D.C.: National Commission on Terrorist Attacks. 2004. 592 p. [4] Мирский Г.А. Возврат в Средневековье? // Россия в глобальной политике. №5. 2006. URL: http://www. globalaffairs.ru/number/n_7412   07.09.2017 Tweet сентябрь 2017

Выбор редакции
06 сентября, 16:17

Развитие основных субъектов международной обстановки в среднесрочной и долгосрочной перспективе

  • 0

  Геополитическая борьба по сути своей есть война — горячая или холодная, тайная или открытая, ограниченная или глобальная[1]. С. Переслегин, Е. Переслегина Сегодня крайне актуальны и востребованы профессиональные и фактически обоснованные прогнозы геополитического характера[2]. С. Нарышкин, председатель Госдумы ФС РФ   К основным участникам и акторам, формирующим международную обстановку (МО) в XXI веке, можно отнести (в порядке приоритетности) следующие: —           во-первых, основные локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), которые к началу XXI века превратились не только в реальные, но и ведущие факторы мировой политики; —           во-вторых, основные государства-нации, которые традиционно рассматриваются в качестве основных факторов МО; —           в-третьих, основные международные акторы — участники формирования МО, играющие самостоятельную роль (военно-политические коалиции, союзы, объединения финансового и иного характера); —           в-четвертых, основные национальные и негосударственные акторы мировой политики[3]. Систематизировав их таким образом, можно попытаться далее формализовать их влияние, например, по следующим матрицам (в соответствии с каждой из четырех групп), понимая, естественно, условность подобной формализации. >>Полностью ознакомиться с монографией  А.И. Подберёзкина "Третья мировая война против России: введение к исследованию"

Выбор редакции
05 сентября, 16:07

Основные особенности развития и противоборства цивилизаций

  • 0

Анализу основных цивилизационных особенностей противоречий в мире посвящено уже немало работ, авторы которых признают смещение основных противоречий с уровня наций-государств на уровень локальных человеческих цивилизаций. При этом степень влияния всех основных ЛЧЦ (за исключением западной ЛЧЦ, обладающей наивысшим влиянием сегодня) к 2050 году будет достаточно динамично нарастать[1], объективно вытесняя монополизм Запада. Так как таких субъектов МО становится больше, а их совокупная мощь — сильнее, то этот процесс может привести в итоге не только к потере монопольного права западной ЛЧЦ устанавливать нормы поведения в мире, но и к тому, что Запад сам, в свою очередь, со временем, может превратиться из ведущего в ведомого. Но для того, чтобы эта возможность была реализована, нужно время и, главное, чтобы западная ЛЧЦ согласилась на это. Чего она, естественно, не хочет. С точки зрения этого главного фактора — фактора обеспечения безопасности, — определяющего характер современного противоборства локальных цивилизаций в мире, основные особенности развития западной ЛЧЦ и современной международной обстановки, а также вытекающие из них реалии военно-политической и стратегической обстановки, являются следующими: Эти особенности развития западной ЛЧЦ ведут к радикальным изменениям парадигмы ее внешнеполитической  и военной стратегии, которые в целом могут быть охарактеризованы следующим образом: рис. 1. Рис. 1. Эти перемены в МО и стратегии западной ЛЧЦ происходят на общем фоне смены основных парадигм мирового развития, что дестабилизирует МО по объективным и субъективным причинам. Происходит классическое «забегание вперед» в развитии техники (технологий), экономики и социальной области, которое по самой своей сути является революционным, а, значит, и дестабилизирующим. Об этом очень хорошо написал еще в советское время академик Н. Симония, обращая внимание на очень существенные детали   такого «забегания вперед», а именно[2]: —           революционном, качественном характере; —           неизбежности впоследствии определенного «отката»; —           фиксировании будущих отношений и положения на качественно новом уровне и др. Другими словами, будущая МО будет характеризоваться главной особенностью — она будет качественно иная, принципиально отличная от МО «образца 2015». Задачи заключаются в том, чтобы: —           попытаться определить временные границы этого будущего; —           попытаться выделить новые парадигмы, которые будут характеризовать новую МО. Так, в частности, для переходного периода XXI века характерно изменение качества всей МО, т. е. «фазовый переход», а также невозможность «полного отката», реставрации старой ситуации, т. е. возврату к ситуации конца XX — начала XXI века.. Это означает, что отношения между ЛЧЦ в XXI веке, достигшие определенной, даже острой фазы и кризисной МО во втором десятилетии нашего века, уже не могут вернуться к тому уровню сотрудничества, взаимопонимания и качеству той системы международной безопасности, которые были до этого. В частности, до 90-х годов XX века, когда США и их союзники напали на Ирак и Югославию. Поэтому мечтать сегодня о периоде «разрядки» или даже «холодной войны», а тем более романтике начала 90-х годов, — бессмысленно. Мы, в 2015 году, находимся  в начале «фазового перехода», т. е. мы уже отошли от всей традиционной системы, характерной для прошлого столетия, МО, но еще не достигли нового уровня. Это предполагает, что в XXI веке мы будем испытывать влияние двух групп факторов, характерных для «фазового перехода»: Сказанное, в том числе, означает, что неизбежное появление новых центров силы в мире в форме коалиций вокруг ЛЧЦ неизбежно приведет к обострению МО и переходу силового конфликта между ними в его вооруженную фазу. Более того, в отношении российской ЛЧЦ можно констатировать, что такой переход, начавшийся в 2008 году, уже окончательно произошел в конце 2014 года и уверенно развивался в 2015 году (что только символически совпадает    с событиями на Украине и в Крыму). Пространственно — силовое развитие ЛЧЦ в XXI веке будет характеризоваться, прежде всего: Период отступления российской ЛЧЦ закончился. И не потому, что появился В. Путин и новые представители элит, а, потому, что дальнейшее отступление означало уже даже не только потерю остатков суверенитета, но и всей национальной и цивилизационной идентичности. Коротко, генезис развития отношений между российской и западной ЛЧЦ представляется следующим: началом нового этапа в отношениях между Западом и Востоком, но не двумя локальны- ми цивилизациями, стало завершение «холодной войны», которое стало следствием решений правящей в то время части элиты в России, когда значительная часть правящих элит в СССР и других социалистических странах оказалась не способной и не готовой продолжать «холодную войну»  с  Западом,  посчитав,  что  политическая  капитуляция окажется безболезненнее и выгоднее. И это политическое решение в корне изменило, не только для российской, но и всей восточной локальной цивилизации, МО и ВПО в крайне невыгодном для них ракурсе. Она была принуждена, в конечном счете, к постоянным уступкам, которые вели за собой лишь новые национальные, государственные, социальные уступки западной локальной цивилизации, вплоть до угрозы цивилизационной — потере суверенитета и национальной идентичности. Целью западной ЛЧЦ в 90-е гг. XX в. и в начале XXI века было ассимилировать на своих условиях, нормах и правилах поведения большую часть восточной локальной цивилизации, а другую — дезинтегрировать и взять под контроль, когда территория, ресурсы, само поведение уцелевших государств будут определяться западной локальной цивилизацией. Надо сказать, что подобные цели требовали и смены инструментов воздействия. Прекращение «холодной войны» в этой связи отнюдь не означало наступления всеобщего мира и благоденствия (как рассчитывали некоторые наивные политики), но и прекращения войны. Просто форма войны была заменена — с «холодной войны» на «сетецентрическую», «контрценностную», в основе, которой лежит не борьба против государства, а борьба против нации — ее системы ценностей и национальных интересов и против ее носителей — элиты и общества. При такой смене основополагающей цели война становится: —           во-первых, бескомпромиссной, без перемирий и промежуточных результатов (замена или подмена систем ценностей не может быть добровольной); —           во-вторых, глобальной и более жесткой, направленной на уничтожение нации с точки зрения ее национальной самоидентификации. Логика исследования влияния процессов в локальных цивилизациях на формирование СО неизбежно ведет к  появлению многочисленных сценариев развития МО, ВПО  и, как следствие, СО, войн и конфликтов, которые можно отнести к категории «возможных» сценариев (рис. 2). Рис. 2[3]. Логика анализа и долгосрочного прогноза международной обстановки, будущего характера международных и внутренних войн и военных конфликтов Применительно к прогнозу развития основных особенностей в отношениях между ЛЧЦ и наиболее вероятному сценарию развития МО, можно сделать следующие выводы: Первый вывод заключается в том, что в основе развития всех возможных (и, впоследствии, вероятных) сценариев МО и ВПО, а также СО, войн и конфликтов в XXI веке, находятся основные, фундаментальные отношения между ЛЧЦ, которые, в свою очередь, характеризуются, следующими особенностями: —           соотношением и антагонистичностью систем ценностей, и интересов отдельных ЛЧЦ, которые могут быть сильнее, либо слабее общечеловеческих, биологических интересов; —           противоречиями между основными интересами (потребностями) отдельных ЛЧЦ в понимании их правящих элит; —           противоречиями между конкретными целями и задачами ЛЧЦ, как их формулируют правящие элиты ЛЧЦ; —           антагонизмом (сочетаемостью) отношений между общественными и элитными отношениями; —           совпадением (сочетаемостью) отношения к имеющимся у ЛЧЦ ресурсам и возможностям. Второй вывод можно сформулировать следующим образом: —           в XXI веке будет доминировать неизбежность нарастания конфликтности в отношениях между всеми ЛЧЦ; —         по мере развития опасных тенденций, вытекающих  из «фазового перехода» человечества, эта конфликтность приведет к вооруженному противостоянию между ЛЧЦ, причем это противостояние будет инспирировано западной ЛЧЦ не только в отношении исламской ЛЧЦ, но и российской и других ЛЧЦ; —        этому процессу можно противопоставить единственную альтернативу в форме создания системы международной безопасности и договоренностей, не основанных  на экономических интересах и военной силе, которая  в условиях нарастания противоречий между ЛЧЦ выглядит наивной и нереальной. >>Полностью ознакомиться с монографией  "Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты"

Выбор редакции
04 сентября, 15:43

Критический опыт России в глобальном управлении

  • 0

Глобальное управление и как концепция, и как практика является одновременно и популярным, и малопонятным явлением. Практически все про- блемыитенденции, изучаемые сегодня исследователями-международниками могут быть отнесены к проблематике глобального управления, от проблем международной и человеческой безопасности, до изменения климата и терроризма. С другой стороны, практически каждая публикация, посвященная глобальному управлению, начинается с обсуждения и уточнения определения самого этого феномена. Представители практически всех существующих теорий международных отношений высказались на этот счет. Хороший обзор развития теории глобального управления дают Пеграм и Акуто [15]. Теория глобального управления прошла два периода и сегодня, по их мнению, находится в состоянии «междуцарствия», понимаемом как промежуточный период, когда между доминирующими идеями второй волны теорий глобального управления нет явного лидера. Первую волну составили либеральный плюрализм, теории режимов и системные теории 1970-х гг., которые поставили под сомнение так называемую «старую модель» (old governance)[1] управления, т.е. управление через международные правительственные организации, формальные международные договоры. Иными словами, «старая» модель управления — это управление, основанное на фундаментальных институтах Вестфальской политической модели мира [13]. Отличие «старой модели» управления заключается в центральной роли государства. Государство осуществляет в нем централизованное управление посредством команд и контроля. Сторонники либерального плюрализма проблематизировали унитарность государства как актора международных отношений [11], теоретики международных режимов выявила неформальные механизмы координации в международных отношениях [12], сторонники системных теорий показали, что такая координация может реализовываться на системном уровне [10]. Проблематизация государства в рамках либеральных плюралистических теорий породила «новую модель» управления. Она не отрицает ключевое значение государства, но отводит ему иную роль. Вместо источника команд и контроля, государство превращается в «дирижера» (orchestrator), который через децентрализованное управление создает условия для эффективной деятельности негосударственных акторов и координирует их роль через механизмы «мягкого права», «правительственности» и т.д. [1; 2; 4]. В центре второй волны исследований глобального управления находится нормативная и этическая проблематика рассматриваемого феномена. Ключевым исследованием, сигнализировавшим начало второй волны исследований управления в международных отношениях, стала   монография «Governance without governance» под редакцией Дж. Розенау [18]. Прежде всего Розенау подчеркнул интенциональную природу глобального управления. Для него глобальное управление является глобальным порядком, соединенным с интенциональностью. Интенциональность формируется на основе интерсубъективных смыслов. Governance в отличие от government, по мнению Розенау, может быть эффективным только при поддержке большинства. Мировой порядок может быть результатом как сознательной, так и нецеленаправленной политики. Однако глобальное управления — это всегда только целенаправленное управление, это «интерсубъективная система правления, не основанная на легальной или конституционной власти» [18: 6]. С интенциональностью возникает ответственность и этика, а, следовательно, обостряется и нормативная проблематика. Ко второй волне можно отнести следующих исследователей [3; 7; 14; 22; 24; 27]. С нормативностью в исследования глобального управления проникла и критическая теория. Критике подвергается неолиберальная идеология гло- бального управления, последствия практики глобального управления для демократии, окружающей среды, прав человека и т.д. Есть даже попытки взглянуть на глобальное управление с точки зрения различных  постмодернистских теорий. Пожалуй, единственное направление, которое остается незадействованным в полную силу при анализе глобального управления является постколониальные исследований. В этом обстоятельстве можно усмотреть определенный парадокс, т.к. империализм и ориентализм можно рассматривать как исторические формы интенционального глобального управления, при котором имперский центр осуществлял не только политическое, но и культурное доминирование над колониальной периферией. Учитывая умение исследователей из бывших колониальных стран выявлять и обличать сохранившиеся колониальные институты и практики в их странах, а также в отношениях между ними и бывшими империями, особенно   в сфере культуры, вызывает удивление то обстоятельство, что глобальное управление не стало объектом их пристального внимания. Мне представляется, что именно на этом направлении можно увидеть роль и значение России в современном глобальном управлении. В данной статье я стараюсь решить эту задачу. Глобальное управление генетически связано и противопоставляет себя двум смежным дискурсам: о глобальном правительстве (эксплицитно) и о колониализме (имплицитно). Глобальное управление не является глобальным правительством и колониализмом. В отличие от глобального правительства глобальное управление децентрализовано и основано скорее на самоорганизации и самодисциплине акторов, в отличие от колониализма, который основывался на позитивизме, глобальное управление ориентируется скорее на постпозитивную общественную науку. Кроме того, дискурс о глобальном управлении противопоставляется практикам доминирования и принуждения. Из четырех типов власти, выделенных Барнеттом и Дювалем, к глобальному управлению более всего относятся только три — институциональная, структурная и производящая. Принудительная власть из него выпадает. Тем не менее, в мировой политике и экономике можно выделить и центр, и периферию, а следовательно, несмотря на децентрализацию власти в глобальном управлении, иерархия в нем сохраняется. Проблема управления международными отношениями не исчезла, напротив она стала только обостряться. Одним из направлений поиска ответа на нее стало применение постпозитивистких практик управления, основанных на признании политического и экономического разнообразия в мире, на признании уникальности каждого народа, политии. В современном глобальном управлении Россия играет критическую роль. Такую же роль критическая теория играет в общественных науках и философии. И в этом смысле роль России функциональна, благодаря ей глобальное управление становится объектом практической деконструкции, возникает возможность конкуренции соответствующих практик и дискурсов в этой сфере. От мировых войн к глобальным проблемам Глобальное управление в современном его виде стало возможным благодаря снижению влияния объективных процессов на международные отношения, ключевым из которых является война. Война между великими державами исчезла как практика после начала распространения ядерного оружия. Угроза войны, конечно, всегда сохраняется. Но длительное время без практики приводит к тому, что ощущение ее угрозы снижается. Прошло уже более 75 лет с момента окончания Второй мировой войны. Война и ее угроза естественным образом распространяли лучшие практики экономического и политического строительства по миру. Подталкиваемые естественным инстинктом самосохранения, политические режимы перенимали друг у друга те практики и технологии, которые позволяли бы им, по крайней мере, не потерпеть поражение в войне. Поэтому мир международных отношений в эпоху войн между великими державами был довольно гомогенным, война играла роль естественного отбора. Вестфальская модель мира, зародившись в Европе, расширилась до глобального масштаба именно благодаря войнам. Вместе с войной исчез и естественный отбор в международных отношениях. Унифицирующее начало войны, как представляется, лежало в основе колониализма, так как сильное в военном и технологическом отношении государство чувствовало естественное превосходство над менее сильным и технологически развитым государством. С  помощью  военной силы  слабые государства и безгосударственные народы завоевывались, а с помощью позитивной общественной науки и основанной на ней административной практики колонизировались. Исчезновение войны привело к тому,  что постепенно стало исчезать и естественное чувство превосходства над менее сильными и развитыми государствами. Без эффективного механизма естественного отбора все варианты политического и экономического устройства общества становятся допустимыми, ибо нет универсального мерила приемлемого, каким была война. Подчеркну, что речь идет только о естественном многообразии. С идеологической точки зрения любое многообразие имеет четкие ограничения. В современном мире такими красными линиями в политической сфере, переходить которые формально запрещено всем (особенно подписавшим Устав международного уголовного  суда),  независимо от многообразия, являются геноцид, преступления против человечности, военные преступления, насильственное изменение политической  карты. Переход этой красной линии может спровоцировать международную гуманитарную интервенцию или, что более вероятно — экономические санкции. Место войны в международных отношениях заняли глобальные проблемы. Они притягивают к себе сегодня основные ресурсы международного сообщества, объективно определяют эффективность принимаемых коллективных и индивидуальных мер по их решению. Однако в отличие от войны, глобальные проблемы не являются механизмом индивидуального отбора, каким была война. В мире межгосударственных войн, неудачная политическая или экономическая стратегия государства могла довольно скоро стоить ему суверенитета. Поэтому каждое государство  в меру своего понимания стремилось перенимать лучшие практики и корректировать свое поведение на международной арене. В мире глобальных проблем ответственность не индивидуальная, а коллективная  и при этом отсроченная. Каждое отдельное государство может продолжать загрязнять окружающую среду.  Такая «ненормальная» практика  с точки зрения глобальной проблемы изменения климата скорее всего не будет иметь для этого государства немедленных последствий. Напротив, расплачиваться за такое поведение могут совершенно другие государства. Такое явление в научной литературе называется «негативными экстерналиями». В конце концов, загрязнение окружающей среды может привести к изменению климата, которое через время плачевно скажется и на государстве-загрязнителе и на его соседях, а может быть и на всей Земле. Менять свое поведение государству-загрязнителю тогда будет уже поздно. Глобальные проблемы порождают с одной стороны спрос на глобальные общественные блага, с другой стороны возникает классическая проблема безбилетника, которая приводит к постоянному недофинансированию производства этих благ и, как результат, трудности в организации такого производства. Таким образом, для государств участие в глобальном управлении не является вопросом жизни и смерти, каким для них было требование модернизации. Государства, не справившиеся с задачами модернизации, становились жертвами завоеваний со стороны государств с успешными историями модернизации. Государства, не принимающие участие в производстве глобальных общественных благ, могут стать жертвами глобальных проблем в той же мере, как и государства, которые тратят свои ресурсы на решения этих проблем, т.к. ресурсов последних может хватить. Единицей отбора с точки зрения глобальных общественных благ является практически все акторы мировой политики. В этой ситуации возникает необходимость инструментов обеспечения производства глобальных общественных благ, т.е. механизмов обеспечения коллективных действий для решения определенной глобальной проблемы. От позитивного к постпозитивному управлению в международных отношениях Позитивные общественные науки обеспечивали колониализм. Колониальное управление основано на позитивном, т.е. внешнем описании аборигенов с помощью общественных наук. Колониальные администраторы ориентируются в своей практике на данные о колониальном населении, полученным от этнографов, антропологов, лингвистов и т.д. Эти науки объясняли аборигенов с точки зрения рациональности европейского человека, внешней по отношению к объекту исследования. Однако европейцы чувствовали свое превосходство и позволяли себе такое отношение к аборигенам. В мире, где война допустима, конечным аргументом в спорах между народами является сила оружия. Прав тот, кто может обеспечить свою правоту силой своего оружия. Постепенный отказ от войны привело в том числе и к тому, что исследователи постарались посмотреть на аборигенов глазами самих аборигенов, т.е. возникла постпозитивисткая включенность ученого в объект своего исследования и описания его с точки зрения его же рациональности. В основе такого подхода находится слово «понимать» в отличие от «объяснять». Объяснение означает выявление причинно-следственных связей с точки зрения внешнего наблюдателя, понимание — выявление причинно-следственных связей с точки зрения внутреннего включенного наблюдателя. Для внешнего наблюдателя социальных процессов нормой является позиция самого наблюдателя, т.е. норма может быть только одна. Для включенного наблюдателя социальных процессов нормой становится внутренняя логика самих этих процессов, т.е. норм столько, сколько наблюдаемых процессов. Единство нормы означает наличие и единой цели, которая по отношению к наблюдаемым процессам и акторам имеет внешний характер. Множественность норм создает необходимость в диалоге и согласовании общей нормы и цели. Такая норма будет иметь уже внутренний характер. Позитивистское управление означает, по сути, колониальное внешнее управление, приведение всех к навязанной для них общей цели. Постпозитивистское управление означает делиберативную практику по выработке общих ориентиров с помощью инструментов «мягкого» права, «мягкой» силы, координации, лидерства. Однако для обеспечения данного управления необходимы практически те же условия, что и для идеального коммуникативного действия[2]. Автором теории «коммуникативного действия» является Ю. Хабермас [8; 9], в науку о международных отношениях данная теория  распространилась благодаря работе Т. Риссе [17]. Коммуникативное действие, согласно Ю. Хабермасу, является кооперативным действием, предпринятым акторами по результатам их совместной делиберативной дискуссии. Целью коммуникативного действия является поиск наилучшего из возможных аргументов, а не победы или доминирования. Коммуникативное действие основано на коммуникативной рациональности, которая противопоставляется Хаберма- сом инструментальной, нормативной и драматургической. Инструментальная рациональность лежит в основе телеологического или стратегического действия, направленного на максимально эффективное достижение цели, ценность и значение которой не ставится под вопрос. Инструментальной рациональности соответствует дискуссия в форме торга. В ходе такой дискуссии интересы и идентичности акторов не претерпевают изменения, цель заключается в максимизации, оптимизации или удовлетворении определенных предпочтений. Инструментальная рациональность лежит в основе теории рационального выбора и позитивизма в общественных науках. Нормативная рациональность предполагает нормативное действие, основанное на нормах, правилах и конвенциях. Цель таких действий заключается не в максимизации определенных интересов и предпочтений, а в наиболее полном соответствии определенным нормам и правилам. Данная рациональность находится в основе конститутивной и регулятивной при- чинности. Мир нормативной рациональности описывает теория социального конструктивизма. Драматургическая рациональность лежит в основе формирования и презентации своего образа перед зрителями (другими). Драматургическим действием актор регулирует раскрытие своей субъективности перед зрителями, но не перед обществом в целом. Мир драматургической рациональности тождественен психологии личности. Коммуникативная рациональность в отличие от остальных форм рациональности основана на интерсубъективном процессе аргументированного обсуждения, целью которого является поиск консенсуса, который становится основанием для совместного действия (коммуникативного действия). Ценности, интересы и предпочтения акторов в ходе такой дискуссии меняются вместе с ней. Основное отличие коммуникативной рациональности заключается в ее интерсубъективности. У нее нет фиксированной основы в эффективности (инструментальная рациональность), в общественных нормах и правилах (нормативная рациональность), в субъективной рефлексии актора (драматургическая рациональность). Коммуникативная рациональность формируются в ходе дискуссии, определяется этой дискуссией и принадлежит акторам, которые принимают участие в дискуссии.  Согласно Хабермасу, коммуникативная рациональность создает основу для современного этапа развития модернизации. Модернизация как таковая является для Хабермаса рационализацией. В описании модернизации от Вебера до Адорно доминировала инструментальная рациональность. Попытки описать современный этап модернизации в терминах инструментальной рациональности окончились для Адорно и Хоркхаймера провалом. Современный этап модернизации вышел, по мнению Хабермаса, за пределы философии сознания и перешел в сферу философии коммуникации. Хабермас разворачивает идею о том, что переход от когнитивно-инструментальной к коммуникативной рациональности позволяет придать новую жизнь формуле «модернизация — это рационализация». Условиями для коммуникативного действия является наличия у  акторов «общего жизненного мира» (gemeinsame Lebenswelt) в форме общей культу- ры, обще системы институтов, норм и правил. Кроме того, акторы должны обладать равным доступом к дискуссии и признавать друг друга в качестве легитимных участников такой дискуссии. Т. Риссе увидел в теории коммуникативного действия эвристический потенциал для объяснения современной мировой политики. Необходимыми условиями развития коммуникативной рациональности между акторами мировой политики, согласно Т. Риссе, являются: наличие общих институтов, норм и правил; неиерархические отношения между акторами; неопределенность интересов или отсутствие определенного знания и понимания проблемной ситуации; а также существование сетевых институтов, которые служат благоприятной дискуссионной площадкой. Вопрос об участии в глобальном управлении с точки зрения теории коммуникативного действие трансформируется в вопрос о влиянии на глобальную политическую коммуникацию и о роле в этой коммуникации. Основными параметрами глобального управления становятся параметры идеального коммуникативного акта в их переложении на мировую политику: общие нормы, институты и правила; равноправие между акторами; отсутствие монополии на истину или монопольной точки зрения; наличие дискуссионных площадок. Россия и глобальная политическая коммуникация Россия, а вернее СССР, вынудила международное общество [25] научится вести равноправный диалог с «другим». Россия была не единственной страной, которая была вынуждена модернизироваться, чтобы сохранить свой суверенитет. Однако, как правило, успешная модернизация государства предполагала его интеграцию в международное общество. Это произошло с Россией при Петре Великом, с Японией после революции Мейдзи (а в  полной мере только после поражения во Второй мировой войне), с Турцией при Кемале Ататюрке, с Китаем при Дэн Сяопине и т.д. Однако Россия в результате революции 1917 г. уже в виде СССР, образованного в 1922 г., добровольно вышла из состава международного общества и продолжила свою модернизацию уже как альтернативное этому обществу государство, сформировав вокруг себя свое международное общество из стран «народной демократии». Кроме этих двух обществ, получивших условные названия страны «первого мира» и страны «второго мира», прежде всего вокруг Югославии, Индии и Египта возникло Движение неприсоединения. Мир оказался разделен на три части, но политико-экономических полюсов было все же только два: США и СССР. Собственно и Движение неприсоединение стало возможным только потому, что возник альтернативный западному международному обществу модернизационный проект в виде СССР. Поэтому справедливее было бы говорить, что мир дифференцировался не на три составляющие, а на два. Но, пользуясь выражением Хоми Баба, эти два мира были меньше, чем один [5]. Выйдя за пределы международного общества СССР превратился в фетиш для Запада, подобно тому как майор Ковалев превратил в фетиш свой убежавший от него нос в одноименной повести Н. Гоголя. Когда нос был на своем месте майор его не замечал, но стоило носу зажить самостоятельной жизнью как его возвращение стало означать для Ковалева и возможность жениться, и возможность продвижения по карьере, вся его общественная жизнь стала зависеть от носа. Россия также превратилась для международного сообщества в своеобразный фетиш. Однако в отличие от носа, Россия благодаря своим ресурсам и народному гению оказалась не просто способной существованию вне международного общества, но бросила ему вызов. Сначала международное сообщество постаралось быстро вернуть свой «нос» на место. Оно ее долго не признавало, пыталось провести интервенцию и сбросить власть большевиков. Потерпев неудачу в деле возвращения России, международное общество принялось сдерживать распространение ее влияния в надежде, что она окажется нежизнеспособной в долгосрочной перспективе. Надежды эти оправдались, СССР рухнул, а Россия вернулась в состав международного общества, апогеем этого процесса стало ее председательство в Группе 8 в 2006 г. в Санкт-Петербурге. Однако семидесятилетние  существование  международного  общества в режиме «два, но меньше чем один» сформировало условия для развития коммуникативной логики в мировой политике. За 70 лет международное общество научилось вести равноправный диалог с тем, кто находится за пределами этого общества. В такой ситуации оно обычно прибегало к ориентализму, но оказалось, что Россия является «нетрадиционным Востоком», с которым традиционные стратегии доминирования и управления не   работают. За неимением альтернатив, международное общество стало общаться с Россией как с равной, но без доверия. Это доверие не сформировалось и после возвращения России в международное общество во многом по причине сохранения институтов, отделяющих Россию [23]. Эти институты решено было не демонтировать после холодной войны, т.к. они доказали свою эффективность в прошлом. Сохраненным институтам постарались изменить идентичность, адаптировать их к новым нуждам. Однако «ловушка колеи» (path dependence) во многом сохранила их изначальную логику. Речь в первую очередь идет о НАТО. Практика равноправного общения с «внешней» Россией переносилась и на другие внешние державы и регионы. Это также совпало с распространением среди стран третьего мира идеологии национализма. Эту идеологию активно распространяли республики, главным образом США, в Первую мировую войну для ослабления позиций монархий. В результате были уничтожены пять монархий. Ко второй половине 20 века распространение национализма привела к демонтажу всех имперских систем. Новые суверенные национальные государства могли сохранять своеобразие, т.к. у между- народного общества уже был навык ненасильственного общения с «внешним» государством. Кроме того, в любой момент они могли сменить своего покровителя, СССР или США [26]. Во введении к «Ориентализму» Саид выделяет холодную войну — «эру исключительно бурных отношений между Востоком и Западом» — как самое важное из исторических обстоятельств, сделавших возможным его исследование, а следовательно и постколониальные исследования как таковые [21]. Таким образом, исторический опыт России позволил сформировать условия для равноправного диалога в мировой политике даже между государствами, находящимися внутри и вне международного общества. Сосуществование двух альтернативных международных обществ в течении 70 лет привело также к тому, что институты, в которых они взаимодействовали, приобрели нейтральный характер, который сохраняется и после окончания холодной войны. В первую очередь имеется в виду ООН и система ее институтов. Вопреки распространенной критике эффективности ООН, эта организация играют принципиальную роль в современном глобальном управлении, она служит лучшей дискуссионной площадкой, необходимой для глобального коммуникативного управления. Возвращение России в международное общество проходило не без трений, были завышенные надежды с одной стороны, и отсутствие необходимого доверия с другой стороны. Доверие было подорвано окончательно в связи с расширением НАТО на Восток, особенно после реальной угрозы  вхождения в Альянс Грузии и Украины. Жесткие ответные шаги России, окрепшей благодаря десятилетию высоких цен на нефть, а также государственным и военным реформам, оказались неожиданными для международного сообщества. Была предпринята попытка выведения России за рамки международного сообщества и «воспитания» ее с помощью экономических санкций. Эта попытка до сих пор продолжается, поэтому говорить о ее успехе или неуспехе пока рано. Однако уже сейчас становится очевидным, что попытки выведения России за пределы международного общества приводят к тому, что она занимает еще более критическую позицию. Она поддерживает альтернативные Западу точки зрения и идеи по всему миру. Ярким примером этого является участие России в урегулировании сирийского кризиса. Если Запад продвигает, прежде всего, утилитарную этику как основу глобального управления [20], Россия ориентируется на этический плюрализм. Она отстаивает свободу и независимость наций, их право самостоятельно выбирать свой путь развития и требующие не вмешиваться в дела друг друга [6; 16]. Плюралистический подход к глобальному управлению был хорошо артикулирован В. Путиным на очередном заседании дискуссионного клуба Валдай в 2014 г. Этот подход строится на следующих представлениях о современных международных отношениях: «Вопрос о содержании суверенитета становится едва ли не главным для сохранения и упрочения мировой стабильности»[3]. Правила международного взаимодействия, основанные на национальном суверенитете, оказались под угрозой в условиях глобального доминирования США. Однополярность без самоограничения государства-гегемона плохо совместима с институтом на- ционального суверенитета. «Момент однополярности убедительно продемонстрировал, что наращивание доминирования одного центра силы не приводит к росту управляемости глобальными процессами»[4]. Ставка на политическую волю и ресурсы гегемона и его союзников в деле глобального управления не сыграла в долгосрочной перспективе. Управляемость мира в условиях однополярности снизилась. Ручное управление такой сложной системой, как мировая политика, оправдано только в короткие периоды кризисов. Таким кризисным периодом был, например, период дезинтеграции социалистического лагеря. В периоды нормального развития мировой политики ее управление должно строиться на соблюдении  легитимных норм и правил. Однако  эти    правила по-прежнему не выработаны. Кризисный период крушения биполярной структуры международных отношений затягивается практикой одностороннего ручного управления. Однополярная структура международных отношений постепенно преобразуется в полицентричную. Происходит не только умножение и укрепление новых центров силы в мировой политике, но и расслоение ресурсной базы самой силы. Она зависит уже не только от военных и экономических ресурсов, но и от системы образования, привлекательности национальной культуры и т.д. Мир становится полицентричным, что, однако, само по себе «не укрепляет стабильность, скорее наоборот». Стабильность в полицентричном мире возможна при нормативно регулируемой взаимозависимости. «На фоне фундаментальных перемен в международной среде, нарастания неуправляемости и самых разнообразных угроз нам необходим новый глобальный консенсус ответственных сил»[5]. Возвращение полицентричности должно сочетаться с укреплением суверенитета как фундаментального института международного общения. Иными словами, предлагаемая новая система международных отношений, в случае ее нормативного закрепления, будет очередным «изданием» Вестфальского мирного договора, переформа- тированием баланса интересов в рамках Вестфальской модели мира. * * * Россия играет роль критика позитивистского глобального управления при этом создает условия для коммуникативного действия в мировой политике и перехода глобального управления к постпозитивистской стадии раз- вития. Существенной преградой для реализации такого перехода на данный момент является тот факт, что Россия сегодня находится за пределами международного общества, а, следовательно, между ними отсутствует «общий жизненный мир». Без этой общности коммуникативное действие и комму- никативная логика невозможна. Автор: Харкевич М.В.   Список литературы Abbott K. International Organizations as Orchestrators // Current. 2011. Pp. 1–28. Abbott K.W.,  Snidal D. Strengthening International Regulation   Through Transnational New Governance: Overcoming the Orchestration Deficit // Vanderbilt Journal of Transnational … 2009. Pp. 501–578. URL: http://search.ebscohost.com/login.aspx?direct=true&profile=ehost&scope=site&authtype=crawler&jrnl=00902594&AN=38898483&h=FcHKpjlRaCHDVVmzUx5GsfirEVtMCzXfpZn+BKPfKr61aGsI4kjR5T+bllAuuZW0Cp1bcWe82r5oqYeY3qu4xw==&crl=c. Barry A. Material Politics: Disputes along the pipeline. 2013 Bevir M. Governance and governmentality after neoliberalism //    Policy and politics. No. 39(4). 2011. Pp.457–471. BhabaH.TheLocationOfCulture,2014.URL:http://www.americanbanker.com/issues/179_124/which-city-is-the-next-big-fintech-hub-new-york-stakes-its-claim-10683451.html\ http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15003161  http://cid.oxfordjournals.org/lookup/doi/10.1093/cid/cir991\  http://www.scielo.cl/pd. Buchanan A. Rawls’s Law of Peoples: Rules for a Vanished  Westphalian World // Ethics. No. 110(4). 2000. Pp.697–721. Gupta A. Transparency in Global Environmental Governance: A Coming of Age? // Global Environmental Politics. No. 10(3). 2010. Pp.1–9. Habermas J. The Theory of Communicative Action: Vol. 1: Reason and the Rationalization of Society. 1984. URL: http://www.amazon.com/dp/0807015075. Habermas J. The theory of communicative action: Vol. 2. 1984. URL: http://books.google.com/books?id=uQv2VH-wmHwC&pgis=1. Keohane R.O. Neorealism and Its Critics. 1986. URL: http://www.amazon.com/dp/0231063490. Keohane R.O., Nye, J.S. Power and Interdependence: World  Politics   in Transition. 1977. URL: http://books.google.com/books?id=pGfuAAAAMAAJ. Krasner S.D. International regimes. 1983. Makinda S.S. et al. Hedley Bull and global governance : a note // Australian Journal of International Affairs. No. 56(3). 2002. Pp.361–371. Morin J.-F., Orsini A. Insights from Global Environmental Governance // International Studies Review. No. 15. 2013. Pp.562–589. Pegram T., Acuto M. Introduction: Global Governance in the Interregnum// Millennium — Journal of International Studies. No. 43(2). 2015. Pp.584–597. URL: http://mil.sagepub.com/cgi/doi/10.1177/0305829814562017. Rawls J. The Law of Peoples / The Idea of Public Reason Revisited // John Rawls. 2002. URL: http://www.jstor.org/stable/3071034. Risse  T.  “Let’s  Argue!”:  Communicative  Action  in  World  Politics  // International Organization. No. 54(1). 2000. Pp.1–39. Rosenau  J.N.  Governance,  Order,  and  Change  in  World   Politics    // Governance Without Government: Order and Change in World Politics. 1992. Pp. 1–29. Ruggie J.G. Global Governance and “New Governance Theory”: Lessons from Business and Human Rights // Global Governance. No. 20(1). 2014. Pp. 5–17. URL: http://search.ebscohost.com/login.aspx?direct=true&AuthType=ip,shib&db=bth&AN=94508452&site=ehost-live&scope=site. Ruggie J.G. What Makes the World  Hang Together?   Neo-utilitarianism and the Social Constructivist Challenge // International Organization. No. 52(4). 1998. Pp. 855–885. 1–28. Said E.W. Said -- Orientalism, Introduction.pdf // Orientalism. 1978.  Pp. Salter B., Selter C. Bioethics and the Global Moral Economy: The Cultural Politics of Human Embryonic Stem Cell Science // Science, Technology & Human Values. No. 32(5). 2007. Pp.554–581. Sarotte M.E. Perpetuating U.S. Preeminence: The 1990 Deals to   “Bribe the Soviets Out” and Move NATO In // International Security. No. 35(1). 2010. Pp. 110–137. Shaffer G. Transnational Legal Process and State Change // Law and Social Inquiry. No. 37(2). 2012. Pp. 229–264. Watson A. The Evolution of International Society. 1992. Weiss  T.G.  Governance,  Good  Governance  and  Global   Governance: Conceptual and Actual Challenges // Third World Quarterly. No. 21(5). 2000. Pp. 795–814. URL: http://www.jstor.org/stable/3993619\nhttp://www.jstor.org/stable/pdfplus/3993619.pdf?acceptTC=true. Zürn M., Faude B. On fragmentation, differentiation, and coordination  // Global Environmental Politics. No. 13(3). 2013. Pp. 119–130. [1] См.: подробнее о делении на «old governance» и «new governance» [2; 19] [2] Следовательно, в основе глобального управления находится коммуникативная логика. [3] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016]. [4] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016]. [5] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016].   04.09.2017 Tweet сентябрь 2017

Выбор редакции
03 сентября, 19:16

Совмещение тенденций мирового развития в XXI веке

  • 0

…главным вопросом в определении общей политики ЕС в мировых делах является проблема сочетания задачи выработки единого подхода, с одной стороны, а с другой — позиций и амбиций отдельных государств-членов…[1] В. Мизин, исследователь МГИМО(У) Заранее понимая, в каком направлении и в какой динамике будет меняться та или иная ситуация, можно упредить многие вызовы, а также избежать ошибок и упущений в стратегическом планировании…[2] С. Нарышкин, председатель Госдумы ФС РФ Ведущие мировые и региональные тенденции развиваются разнонаправлено, нередко противоречат друг другу. Так, очевидно, что в XXI веке глобализация противоречит растущей тенденции самоидентификации. Именно совокупность основных тенденций формирует основные условия для развития МО, поэтому крайне важно попытаться оценить некий «общий вектор» (если он есть) этой совокупности. Актуальность этого не исчезла и сегодня. В практичес- ком плане, как уже говорилось в предисловии к этой ра- боте, очень важно не только выделить, проанализировать и спрогнозировать ведущие тенденции мирового развития, но и попытаться совместить их между собой с тем, чтобы выделить общий доминирующий вектор мирового развития и международных отношений (МО). Этот общий вектор ведущих тенденций вместе с другими факторами в конечном счете и будет влиять на формирование будущей МО    и наиболее вероятный сценарий ее развития. Грубо говоря, определить, ведёт ли общее развитие событий к войне либо сотрудничеству между цивилизациями и нациями. Самый яркий пример этому — эпоха географических открытий, когда разные вектора развития человечества предопределили длинный период войн в Европе и на других континентах, уничтожение целых ЛЧЦ и наций. В очень упрощенном виде этот период можно было проиллюстрировать развитием следующих тенденций (рис. 1). Рис. 1. Период Великих географических открытий через призму развития некоторых глобальных тенденций Как видно из рисунка, все основные вектора развития человечества вели к усилению степени враждебности МО и бесконечной череде войн, более того, уничтожению целых цивилизаций и наций (вектор «а»). Именно в эти века военно - политические факторы стали решающими в МО, сформулировав главный лозунг тех времен: «пушки — главный аргумент». Исходя из рассмотренных тенденций (при том пони- мании, что их анализ, как и перечень, естественно, может быть значительно увеличен), можно представить следующую картину, отражающую некий «общий вектор» мировой политики до 2021–2025 годов и после 2045 года. Сразу оговорюсь, что выбор этих тенденций и определение их влияния был сделан достаточно произвольно, но даже из этого  рисунка можно сделать как минимум два вывода. Во-первых, общая направленность («общий вектор») ведет к усилению внешнего влияния и конфликтности как следствию этого внешнего влияния. Рис. 2. Общий вектор развития мировой политики, сформированный под влиянием ведущих мировых тенденций до 2045–2050 годов Во-вторых, что наиболее эффективные и часто используемые в политике средства — финансовые и военные — посте- пенно будут уступать место гуманитарно-цивилизационным и социальным. Это говорит о том, что будущие сценарии развития МО во все большей степени будут формироваться теми силами — цивилизациями, странами, нациями, коалициями, которые смогут обеспечить доминирование своей системы цивилизационно-идеологических ценностей и интересов. Можно даже говорить о лидерстве в идеологии. В то же время растущее влияние гуманистических фак- торов как представляется, будет компенсироваться с помощью традиционных силовых — финансовых, экономических, военных, информационных — средств. Это хорошо видно на примере войны на Украине в 2014–2015 годах, где борьба за гуманитарно-цивилизационные ценности («европейскую общность») шла прежде всего с помощью финансово-экономических и военных средств. С целью ослабить растущее влияние российской локальной цивилизации в мире. Запад откровенно использовал не только шантаж, санкции и давление, но и военную силу. Это также означает, что вероятность силового конфликта на всем протяжении прогнозируемого периода будет только усиливаться: разница между векторами определяет вероятность использования силы. Если такая вероятность в 2015 году (как на картинке) рассматривается как «заметное влияние» (т. е. ниже 50 баллов по предлагаемой типологии), то уже   в 2021–2025 как «очень сильное», а в 2045–2050 — как «доминирующее влияние». Это означает, что вероятность использования военной силы и экономических санкций стремительно превращается в самую обычную политическую практику. Это так же означает, что растёт востребованность соответствующих инструментов, наращивание их мощи и эффективности, идёт создание новых институтов и инструментариев. Уместно в этой связи привести нормативное заключение, сделанное в уставе армии США, из которого следует, что сдерживание использования военной силы ведет в конечном счете к увеличению ее масштаба и интенсивности: «В общем случае, из-за политических, экономических и социальных условий, которые запрещают использование огневой мощи и ведение огня, наблюдается смещение повстанческого конфликта к этапу III, увеличивая тем самым военную силу, которую необходимо применять. В обычном конфликте обычно присутствуют такие факторы, как наличие сил и угроз, но военная сила может быть применена на более поздних этапах конфликта»[3]. Рис. 3. Военная мощь, применяемая на более высоких  уровнях конфликта Сказанное означает, что по мере усиления значения мировых тенденций невоенного и несилового влияния объективно нарастают условия для активного и масштабного применения насилия, включая военное. Этот вывод важно отметить хотя бы потому, что долгие годы (с конца 70-х гг. XХ в.) считалось, что военная сила теряет свое значение по мере усиления других факторов мировой политики. Более того, это положение было положено в основу советской внешней политики и стало официальной догмой в России  в 90-е годы XХ века. Стратегический прогноз в среднесрочной и долгосрочной перспективах в этом случае аналогичен результатам исследования современных отношений силовых и несиловых трендов: относительное падение значения военной силы как инструмента внешней политики неизбежно ведет в будущем к усилению мотиваций и возможностей ее использования. Другими словами, будущие сценарии развития МО должны исходить из усиления вероятности использования военной силы в качестве политического инструмента не только в среднесрочной, но и долгосрочной перспективе. «Совмещение» мировых тенденций может быть достаточно аргументированным для стратегического прогноза, если это сопровождается другими факторами (например, развитием международных и негосударственных акторов). Поэтому  этот  метод  полезно  рассматривать  параллельно с другими методами исследования. >>Полностью ознакомиться с монографией  А.И. Подберёзкина "Третья мировая война против России: введение к исследованию"