Источник
Выбор редакции
24 июня, 23:35

US Significantly Lowers Nuclear Threshold

  • 0

On 5 June, Russian President Vladimir Putin and Chinese President Xi Jinping adopted a joint statement on strengthening global strategic stability in the modern era. In the document, they have identified various factors that undermine global stability and international security. In particular, both leaders have attached great significance to the nuclear restraint shown by all states in possession of such weapons of mass destruction (WMD). They have also emphasised that all nuclear powers should abandon the Cold War mentality and zero-sum games, reduce the role of nuclear weapons in their national security policies, and “reduce the threat of nuclear war”. So why are the leaders of Russia and China focusing on the need to reduce “the threat of nuclear war”? The reason is because this threat has actually grown substantially over the last decade and a half. It happened during the presidency of Barack Obama, but has become even more noticeable under the administration of US President Donald Trump, who took office in January 2017. A comparative analysis of Russia and America’s doctrinal provisions justifying the use of nuclear weapons, for example, shows the following trend with regard to Washington’s potential use of WMD, and it is a fairly dangerous one. While the nuclear strategy approved by Barack Obama in 2010 listed six reasons for their use, the strategy approved by Donald Trump in 2018 had 14. In Russia’s current military doctrine, meanwhile, the section covering the possible use of nuclear weapons lists just two conditions: 1) in response to the use of WMD against Russia; and 2) in response to the use of conventional weapons against Russia, but only if the existence of Russia itself is under threat. These conditions remain virtually unchanged from doctrine to doctrine. As can be seen, the total number of current US guidelines for the use of nuclear weapons (14) is more than double the number under the presidency of Barack Obama and seven times higher than the number of Russian conditions. So speculation that the US has lowered its nuclear threshold or, to put it another way, increased the possibility of nuclear weapon use has grown considerably. But that is not all. The situation has a few more peculiarities. Donald Trump’s nuclear strategy contains an increased number of provisions on the use of nuclear weapons that could be interpreted relatively freely and arbitrarily by the US due to their ambiguous wording. A total of eight of the 14 conditions in this category could be freely interpreted. For example, US nuclear forces could launch a nuclear strike in the event of “technological surprises” or “potential challenges”. But the US nuclear strategy for 2018 remains markedly silent about what exactly these “technological surprises” and “potential challenges” could be. Another peculiarity of America’s current nuclear strategy is that it is considered to be “unconditional offensive nuclear deterrence” and has a wide range of differing strategic guidelines. These include “extended nuclear deterrence”, clarified as “a credible nuclear umbrella extended to over thirty allies and partners”, and the idea of “escalate to de-escalate”, that is, increasing the possibilities of using nuclear weapons to de-escalate conflicts using conventional weapons. The US nuclear strategy is supported by US agreements on sharing nuclear responsibility (agreements on joint nuclear missions), that is, agreements signed by Washington on the deployment of nuclear weapons and nuclear training exercises with NATO member states, including those without nuclear weapons. Important elements of the US nuclear strategy include the deployment of their tactical nuclear weapons in Europe and the Asian part of Turkey, and NATO’s round-the-clock, year-round Baltic air-policing mission in the skies over the three Baltic states using dual-capable aircraft that can carry nuclear weapons on board. A feature of America lowering its nuclear threshold is also the fact that military exercises in NATO countries are undergoing a transformation. Where exercises simulating the use of nuclear arsenals and exercises involving conventional weapons used to be carried out separately, exercises involving conventional weapons are now usually carried out with the conditional use of nuclear weapons. Another feature of the US nuclear strategy is that all US presidents have the sole authority to launch a first “preventive and pre-emptive” nuclear strike, that is, they can use any kind of nuclear weapons, strategic or tactical, at their discretion, without the need to consult with Congress or declare war on the state or group of states against which the weapon will be used. The US nuclear threshold is also being lowered by the fact that Washington is still adhering to the extremely dangerous “launch-on warning” concept, which provides for the use of nuclear weapons almost immediately upon warning that an intercontinental or submarine-launched ballistic missile has been launched by another state, that is, before its nuclear warheads reach US soil. But this concept involves the possibility of the accidental and unintentional use of nuclear weapons or their use following the mistaken identification of missiles with conventional warheads launched from outside the US and aimed elsewhere. Another factor lowering the US nuclear threshold is that US nuclear forces can use low-yield nuclear warheads, i.e. with a yield of 5 kilotons or less, which is about a third of the yield of the bomb that the Americans dropped on Hiroshima. US military and political leaders use certain “humanitarian” motives to justify the use of such warheads, saying that they will result in far less radioactive contamination of the area than high-yield nuclear warheads. It seems pretty sinister. Increasing the possibilities of using nuclear weapons will obviously raise the possibility of the US resuming its nuclear weapons tests at the Nevada Test Site. Such a move is provided for in Donald Trump’s nuclear doctrine, ruling out the possibility of Washington ratifying the Comprehensive Nuclear-Test-Ban Treaty and, at the same time, making it likely that underground nuclear weapons testing will be resumed. It is deeply disappointing that Washington rejected Moscow’s rather simple proposal to repeat the easily understood adage of the Cold War era that a nuclear war cannot be unleashed, because there will be no winners. It is symptomatic in this context that the US is categorically unwilling to commit to not using nuclear weapons first or to not using them at all. Written by Vladimir Kozin, Source: ORIENTAL REVIEW 24.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
21 июня, 14:22

«Человеческий капитал» - вариант № 2 инновационного развития России до 2025 года

  • 0

  Искусство вождя — это, прежде всего, искусство усмотреть верную цель и указать путь к ее достижению[1] А. Свечин, военный теоретик   Этот вариант «Сценария № 2» обладает рядом особенностей, важней из которых является то, что развитие человечества, его эконом и общества, в настоящее время неизбежно концентрируется на развитии человеческого капитала и его институтов. Сказанное означает, что в любом случае, любое развитие возможно только в этом направлении. Значение НЧК и институтов в современной экономике развитых стран принято считать следующим относительно других элементов. Проблема таким образом заключается не в том, использовать НЧК или нет, а в том, насколько полно, и в приоритетном порядке эта политика будет реализовываться. Другая сторона заключается в том, что любые инвестиции (финансовые, административные и пр.) беспроигрышны или очень выгодны. Вариант № 2 «Сценария № 2»: «Человеческий капитал» предполагает концентрацию усилий всего государства и общества на количественном и качественном увеличении человеческого капитала. Целью такого варианта Сценария развития стало бы резкое увеличение всех критериев ЧК, особенно связанных с реализацией творческих возможностей человеческой личности, создания новых институтов развития и резкого увеличения качества управления[2]. Полная реализация этого сценария означала бы очень быстрое развитие России, в т.ч. ее экономики, которое сегодня на 90% обеспечивается ростом человеческого капитала в развитых странах. Следует понимать, что этот вариант должен распространяться на все области экономики и человеческой деятельности, включая безопасность и оборону, от которого зависит прежде всего развитие ВВСТ[3]. В отличие от «Варианта № 1» («Технологический скачок») «Вариант № 2» предполагает опережающее развитие не только (и даже не столько) технологий, сколько человека и его возможностей. При этом варианте «технологический скачок» рассматривается как часть более масштабного «прорыва» в развитии НЧК человека и его институтов, в т.ч. в когнитивной и социальной областях. Рис. 1. «Вариант №2» «Сценария №2» развития России до 2025 года   Таблица 1. Рейтинг государств по ИРЧП в мире   Таблица 2. Рейтинг по ИРЧП регионов России по разным годам[4]   При этом для Российской Федерации характерен сильный разрыв по уровню индекса человеческого развития (ИРЧП) в разных регионах. Жизнь в наиболее благополучных Москве, Санкт-Петербурге и Тюменской области сопоставима с Польшей, Чехией или странами Балтии; качество жизни в самых бедных регионах, таких, как республика Тыва или Ингушетия, сопоставимо с Гватемалой или Таджикистаном. Серьёзный региональный разрыв по уровню ИРЧП замедляет общее развитие страны. Кроме того, объективная оценка человеческого потенциала невозможна ввиду наличия внутрирегионального неравенства населения по доходу, а также сильной неоднородности внутри региона (региональная столица наиболее богата, а муниципалитеты гораздо беднее). Другая серьёзная проблема — несбалансированность развития отдельных составных частей человеческого потенциала (доход, образование и долголетие), в частности в России очень высокий индекс образования — 0,910, в то время, как индекс долголетия лишь 0,671, а индекс дохода — 0,703 (некоторые кавказские республики наоборот имеют высокий индекс долголетия, почти сравнимый с Москвой, но имеют худший Индекс образования) (рис. 2 – 3). Рис. 2.[5]   Рис. 3.[6]   Легко увидеть, что динамика развития ИРЧП во всех регионах отрицательна, что особенно тревожно на фоне роста рейтинга развитых стран западной ЛЧЦ. Ясно, что для перехода к развитию России по этому варианту необходимы достаточно радикальные меры: — в области управления; — идеологии; — экономики; — законодательно-нормативного обеспечения. Эти меры и политика в целом не совместимы с существующей в России тенденцией, поэтому могут считаться маловероятными. В лучшем случае можно ожидать «сползание» к этому варианту развития страны. Вместе с тем становится все более очевидным, что только этот вариант может обеспечить безопасность России в новых условиях МО–ВПО[7]. Таблица 3. Частота встречаемости терминов, обозначающих формы войны по годам в РУНЕТЕ   Рис. 4. Изменение по годам частоты встречаемости в РУНЕТЕ терминов, обозначающих различные формы войны Полученные результаты заслуживают комментирования. Прежде всего отметим, что с 2014 г. использование терминов, обозначающих различные формы войны существенно возросло. Это означает, что  совокупность событий, так или иначе связанных с вопросами войны и национальной безопасности России сегодня помещена в фокус общественного внимания. Тема войны, о которой сегодня можно говорить как об активизирующемся номинативно выраженном содержательном ядре некого цельного «мета-текста», не только служит естественным катализатором развития фобий, но и является неиссякаемым источником философских, социальных, этических и других вопросов, которые общество адресует власти и экспертному сообществу[8]. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХXI веке"<< [1] Свечин А. Методы стратегического мышления / Стратегия в трудах военных классиков. — М.: «Финансовый контроль», 2003. — С. 19. [2] См. подробнее: Подберёзкин А. И. Национальный человеческий капитал: монография в 3 т. Т. 1–3. — М.: МГИМО (У), 2011–2013 гг. [3] Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. — М.: МГИМО–Университет, 2016. [4] http://www.wikiwand.com/ru/ИРЧП_субъектов_Российской_Федерации [5] https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Russian_regions_by_HDI_2010.png?uselang=ru [6] https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Russian_regions_HDI_2006.svg?uselang=ru [7] См. подробнее: Подберёзкин А. И. Военная политика России. — М.: МГИМО– Университет, 2017. — Т. 1–2. [8] Николайчук И. А. О сущности гибридной войны в контексте современной. — С. 92 / https://riss.ru/images/pdf/journal/2016/3/08.pdf   21.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
19 июня, 10:58

«Технологический скачок» - вариант № 1 инновационного развития России до 2025 года

  • 0

  Основной проблемой прогнозирования долгосрочного социально-экономического развития РФ … видится в … совершенно очевидной ориентации … на сырьевую модель экономики. Именно сырье … были положены во главу угла авторами Прогноза долгосрочного социально-экономического развития России до 2030 года…[1] В. Сургуладзе, исследователь   Опережающее развитие возможно исключительно при отказе от субъективных установок части правящей элиты на инерционный сценарий развития, в основе которого находится модель экстенсивного использования природных ресурсов. Иными словами переход к инновационной модели от инерционной должен быть совершен, прежде всего, «в головах» представителей правящей элиты страны, где должна возникнуть устойчивая потребность (интерес) к качественному развитию экономики и общества. Вариант № 1 («Технологический скачок») «Сценария № 2» («Инновационного») предполагает политику своего рода, «перескакивания через этапы», т.е. ускоренное развитие предприятий, подотраслей и целых отраслей искусственно, прежде всего, с помощью государства, на новой, наиболее перспективной, технологической базе, пропуская пока что не освоенные предыдущие, устаревшие, технологические этапы. Яркий пример такого варианта может быть опережающее развитие ОПК России и информатики[2]. Пока что до конца не ясно, что имел в виду В. В. Путин в январе 2018 года о «технологическом рывке» — просто ускорение развития, придание ему необратимого характера или что-то иное. Во всяком случае, конкретного плана он не предлагал[3]. Тем не менее, имеющийся опыт свидетельствует о том, что в истории человечества всегда происходили резкие рывки в его развитии, причем в последние десятилетия они фактически слились в «поток» таких рывков. Очень трудно прогнозировать «технологические прорывы». В начале второго десятилетия Институт глобальных проблем Маккензи выделил 12 критических технологий в 4 областях: информатика, здоровье человека, автоматизация и роботизация, наконец, ресурсы. На самом деле в США в интересах проведения максимально эффективной политики в области безопасности еще с 1960-х годов постоянно не только анализировали и прогнозировали критически важные технологии, но и регулярно сравнивали их с советскими, на основе чего принимались важнейшие решения, в т.ч. политические. Рис. 1. История развития технологий[4] Концентрация на наиболее важных и перспективных направлениях технологического развития не является революцией в теории развития: по сути дел любое развитие предполагает набор количественных изменений, переходных в качественно, «фазовые» сдвиги. Новое может  заключаться в том, что не все промежуточные этапы технологического развития обязательно нужно осваивать. Можно планово и регулярно, «перескакивать» через некоторые этапы. Этот теоретически возможный сценарий предполагает целевые административные и финансовые усилия государства на наиболее важных направлениях НТП. Такой опыт был у СССР, когда самыми различными способами развивались две группы передовых отраслей того времени: ядерная и ракетостроение. Такой опыт есть и у КНР, которая использовала новейшие технологические достижения для развития своей экономики и промышленности. Отчасти такой опыт используется и в современной России, где на базе устаревших предприятий индустриальной эпохи создаются предприятия, соответствующие новому технологическому укладу. Так, например, Концерн ВКО «Алмаз-Антей» фактически создал новые предприятия на базе заводов в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде и Вятке, производительность труда на которых в десятки раз выше, чем предыдущих предприятий, а в целом по подотрасли за 5 лет производительность выросла в 10 раз, т.е. на 1000%. Проблемы заключаются в том, что такой «технологический рывок» требует: — массированных инвестиций и пересмотра всей бюджетной и финансовой политики; — новых кадров, включая конструкторских и управленческих; — новых технологий и оборудования, которые трудно обеспечить в условиях санкций. Такой опыт мог бы быть применим и в современной России применительно к наиболее передовым областям, прежде всего программного обеспечения и компьютерных технологий. Влияние будет чрезвычайно большим, потому что вся социальная и даже политическая структура общества определяется тем набором, той суммой технологий, которая в этот момент доступна людям в конкретной стране. Думаю, что перемены, которые нас ожидают в ближайшие годы, по своему масштабу будут сопоставимы с изменениями, произошедшими в процессе индустриальной революции в XVIII веке. Или, по крайней мере, с тем, как трансформировалась производственная модель в результате появления конвейерного производства в начале XX века. Можно по-разному называть происходящий процесс — постиндустриальной экономикой, новым технологическим укладом или как-то еще, но я бы скорее говорил о смене общественно-политической формации. На самом деле парадигма развития изменилась достаточно давно, лет 40–50 назад. Это уже привело к формированию абсолютно нового технологического ландшафта, окружающего нас. Он и будет определять форму существования всего человечества в XXI веке, а может быть, и в более отдаленном будущем[5]. — А какие технологии будут определять этот новый уклад и окажутся наиболее востребованными в нашей жизни? — Очевидно, что сегодня платформа технологического развития — это информационные технологии. Сейчас в том или ином виде на них базируется абсолютно вся деятельность человечества. Без IT стали невозможны ни производственные процессы, ни конструирование чего-то нового, ни даже творчество. Информационные технологии в свою очередь базируются на двух столпах — на микроэлектронике и на программировании. Это, собственно, и есть тот набор технологий, который уже сегодня определяет наш технологический ландшафт, он же будет влиять и на развитие новых технологий в дальнейшем. Реальность такова, что все современные тренды технологического развития лежат в приложении IT к традиционным отраслям. — 3D-принтер или робот — это как раз и есть продукт приложения информационных технологий к традиционным областям деятельности. На самом деле уже сейчас любой медицинский томограф — это не что иное, как специализированный компьютер, который работает с результатами сканирования, обрабатывает и превращает их в понятный человеку вид. Но без IT, без соответствующих программных инструментов работа таких аппаратов невозможна. Безусловно, массовое внедрение киберфизических систем кардинально поменяет рынок труда. Но надо понимать, что любая технологическая волна, любая существенная смена набора технологий вытесняет старые профессии и делает более востребованными новые, которых раньше не было. Появление конвейера чуть больше 100 лет назад привело к тому, что очень быстро отмерла профессия кузнеца. И сегодня кузнечное дело воспринимается разве что как художественная деятельность. При этом количество кузнецов — одной из самых распространенных процессий в мире в конце XIX века — драматически сократилось, наверное, на несколько порядков. Но это не значит, что все эти люди в итоге оказались не у дел, просто они нашли себе другое занятие. Условно говоря, еще 100 лет назад для того чтобы обеспечить базовые потребности человечества, неквалифицированным трудом должны были заниматься 90% всех людей, а сегодня это всего 10%. Соответственно, разница в 80% — это и есть перераспределенный человеческий ресурс за сто лет. И такое перераспределение неизбежно продолжится и в следующем веке. Будет расти спрос на высококвалифицированный интеллектуальный труд с какими-то элементами творчества. Прежде всего потому, что наибольшая часть добавленной стоимости в современных технологических продуктах — это как раз дизайн и креатив. При этом во всех областях будет падать спрос на профессии средней квалификации, в том числе связанные с интеллектуальной деятельностью[6]. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХXI веке"<< [1] Сургуладзе В. Ш. Актуальные проблемы прогнозирования в системе государственного стратегического планирования. 2016. 7 мая / Эл. ресурс: https:// cyberleninka.ru [2] См. подробнее: Подберёзкин А. И. Военная политика России. — М.: МГИМО– Университет, 2017. — Т. 1–2. [3] Путин В. В. Выступление перед доверенными лицами. ИТАР-ТАСС, 2018.30.01. [4] Global Risks 2035: The Search for a New Normal. The Atlantic Council of the United States. — P. 29. [5] Агамирзян И. «Возникает вопрос, зачем в такой модели нужен человек…» / https://www.business-gazeta.ru/article/334149 [6] Там же.   19.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
18 июня, 17:02

США значительно понизили порог применения ядерного оружия

  • 0

Что это значит и возможно ли преодолеть это опасный феномен? 5 июня этого года  руководители России и КНР Владимир Путин и Си Цзиньпин приняли совместное заявление об укреплении глобальной стратегической стабильности в современную эпоху. В этом документе они обозначили различные факторы, которые подрывают глобальную стабильность и международную безопасность. В частности, оба лидера придали большое значение проявлению сдержанности в области ракетно-ядерных вооружений всеми государствами, обладающими таким видом оружия массового уничтожения (ОМУ). Стороны особо отметили, что ядерным державам следует отказаться от менталитета «холодной войны» и «игр с нулевой суммой», уменьшить роль ядерного оружия в политике национальной безопасности, а также «на деле уменьшить угрозу ядерной войны». Почему лидеры России и Китая сделали акцент именно на целесообразности уменьшения «угрозы ядерной войны»? Он был сделан по той причине, что за последние полтора десятка лет такая угроза реально и основательно возросла. Это произошло в период президентства Барака Обамы, но в еще большей степени обозначилось при администрации президента Дональда Трампа, который вступил в должность в январе 2017 года. Сравнительный анализ доктринальных положений, которые обосновывают применение ядерного оружия, например, у США и России, показывает следующую динамику потенциального использования этого вида ОМУ именно Вашингтоном. Причем, довольно опасную. Если в ядерной стратегии Барака Обамы, одобренной в 2010 году, было шесть таких оснований для его применения, то в аналогичной стратегии Дональда Трампа, утвержденной в 2018 году, их стало уже 14. С другой стороны, в разделе ныне действующей Военной доктрины Российской Федерации, одобренной в 2014 году,  раздел, посвященный возможности применения ядерного оружия, имеет всего два положения. Это: применение против нее ОМУ, а также обычных видов вооружений, но с большой оговоркой, если в результате этого под угрозу будет поставлено само существование российского государства. Эти положения практически не меняются, переходя из доктрины в доктрину. Как видно, общее количество ныне существующих американских установок на применение ракетно-ядерного оружия (14) более чем в два раза превосходят аналогичные установки, которые действовали в период президентства Барака Обамы и в семь раз превышают общее количество российских оснований. Поэтому суждение о том, что Соединенные Штаты понизили порог применения ядерного оружия или, говоря иными словами, повысили возможности его применения, значительно возросли. Но это не все. Существуют еще некоторые особенности проявления такого феномена. Так, в ядерной стратегии Дональда Трампа возросло количество положений о применении ядерного оружия, которые позволяют Соединенным Штатам трактовать их в весьма свободной и произвольной форме из-за их неконкретного формулирования. В общей сложности из 14 положений этой категории восемь могут быть вольно интерпретированы. Например, американские ядерные силы могут нанести ядерный удар при появлении «технологических неожиданностей» или в случае появления «неопределенных вызовов». Но что это за «технологические неожиданности» или «неопределенные вызовы» ядерная стратегия США 2018 года нарочито умалчивает. Другой особенностью нынешней американской ядерной стратегии является то, что она квалифицируется в целом как «безусловное наступательное ядерное сдерживание» и имеет широкий спектр стратегических установок различного содержания. Это «расширенное ядерное сдерживание», то есть раскрытие «ядерного зонтика над 32 государствами-членами НАТО и внеблоковыми союзниками США. Это «концепция «эскалация в целях деэскалации», то есть наращивание возможностей применения ядерного оружия с целью деэскалации конфликтов с применением обычных видов вооружений. Американскую ядерную стратегию подкрепляют сохраняющиеся соглашения США «о разделении ядерной ответственности»(соглашения«о совместных ядерных миссиях»), то есть заключенные Вашингтоном соглашения о развертывании ядерного оружия и проведении учений с его условным применением со странами- членами НАТО, в том числе с теми, которые не имеют национального ядерного оружия. Важными элементами ядерной стратегии США является размещение их тактического ядерного оружия в Европе и в азиатской части Турции, а также круглосуточная и круглогодичная операция НАТО «Балтийское воздушное патрулирование»в воздушном пространстве трех государств Балтии с использованием самолетов «двойного назначения», которые могут нести на борту ядерное оружие. Особенностью  понижения применения ядерного оружия США является также то, что в настоящее время в странах Североатлантического союза происходит трансформация военных учений. Если раньше такие учения с имитацией использования ядерных арсеналов и учения с задействованием обычных видов вооружений проводились отдельно, то в настоящее время учения с привлечением обычных вооружений, как правило, завершаются с условным применением ядерных средств. Особенностью реализации ядерной стратегии США является также то, что все американские президенты имеют единоличное право применения ядерного оружия в первом «превентивном и упреждающем ударе», то есть располагают возможностью использовать ядерное оружие любого вида, то есть стратегическое и тактическое, исключительно по своему усмотрению, без согласования с американским Конгрессом и без объявления войны какому-то государству или группе государств, в отношении которых такое оружие будет применено. Порог применения американского ракетно-ядерного оружия понижается еще и тем, что Вашингтон до сих пор придерживается крайне опасной концепции «запуск по предупреждению» («launch-on-warning»), которая предусматривает применение ядерного оружия практически сразу после получения сигнала о запуске МБР или БРПЛ другим государством, то есть тогда, когда его ядерные боевые блоки еще не достигли американской территории. Но в такой концепции кроется возможность случайного и непреднамеренного применения ядерного оружия или его применения в результате ошибочного восприятия запущенной извне ракеты с обычным боезарядом и не направленной на территорию США. Порог применения американского ракетно-ядерного оружия понижен тем фактором, что ядерные силы США могут применять ядерные боезаряды «малой мощности», то есть с мощностью от 5 килотонн и ниже, что примерно в три раза меньше ядерного боезаряда авиабомбы, сброшенной американцами на Хиросиму. Использование таких боезарядов обосновывается в американском военно-политическом руководстве некими «гуманитарными» мотивами, мол, в результате их применения произойдет меньшее радиоактивное заражение местности, чем в случае использования ядерных боезарядов большой мощности. Выглядит зловеще. Повышению возможностей применения ядерного оружия явно будет способствовать возможность возобновления ядерных испытаний американской стороной на полигоне в штате Невада. Такой шаг предусматривается в ядерной доктрине Дональда Трампа, которая исключает возможность ратификации Вашингтоном Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний и одновременно обозначает вероятность возобновления подземных ядерных испытаний. Вызывает глубокое разочарование, что Вашингтон отверг весьма простое предложение Москвы вновь повторить простую и понятную всем формулировку времен СССР и США о том, что ядерная война не может быть развязана, поскольку в ней не будет победителей. Симптоматично в этом же контексте, что Соединенные Штаты категорически не хотят брать на себя обязательство не применять ядерное оружие в первом ударе или не применять его вообще. Автор: Владимир Козин, Источник: InfoRos 18.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
17 июня, 09:01

Кому выгодно дружить с талибами

  • 0

Странам, граничащим с Афганистаном, приходится выстраивать отношения с незваными соседями В Москве недавно состоялись очередные переговоры о мирном урегулировании ситуации в Афганистане с участием представителей движения «Талибан» (запрещено в РФ). Это был третий визит делегации талибов в Москву. Предыдущие раунды переговоров прошли в феврале и в ноябре 2018 года. Среди прибывшей в Москву делегации не было представителей легитимной власти Афганистана, поскольку талибы не согласны на прямые переговоры с ними. Однако наличие в составе делегации лидера таджиков Афганистана генерала Атто Мухаммади Нура позволяет утверждать, что уровень диалога довольно высокий. В переговорном процессе принял участие министр иностранных дел РФ Сергей Лавров, который озвучил позицию России, состоящую в том, что все иностранные войска должны быть выведены из Афганистана. В этом она полностью совпала с желанием талибов, которые заявили, что на переговорах с США в Катаре обсуждаются сроки возможного вывода американских войск из Афганистана. Талибы надеются на достижение соглашения по данному вопросу в среднесрочной перспективе. Для России весьма выгодно поддерживать прямой диалог с талибами, поскольку движение «Талибан» на территории Афганистана противостоит международной террористической организации ИГ (запрещена в РФ), ведя с ней ожесточенные бои, что, безусловно, в интересах Москвы. Так, в 2018 году движение «Талибан» провело зачистку и  объявило о полном уничтожении анклава ИГ на севере страны, однако некоторым террористам удалось спастись благодаря американским военным. Также талибы активно борются с наркоиндустрией, в чем заинтересована российская сторона. Еще в 2000 году «Талибан» ввел запрет на выращивание опийного мака, из которого производится героин. В результате этих мер выращивание мака на контролируемых талибами территориях практически прекратилось, а продажа героина в мире сократилась на 65%. В свою очередь, после падения режима талибов в Афганистане резко выросло производство опиума. Всем этим комплексом взаимных интересов и обусловлен прямой диалог Москвы с «Талибаном». Не так давно после боев с афганскими правительственными силами талибы захватили уезд Аргандж-Хва, расположенный в северной провинции Бадахшан, неподалеку от границы с Таджикистаном. Так гражданская война в Афганистане подошла к границе с центральноазиатскими республиками. Ряд районов на таджикской границе в афганском Бадахшане и Кундузе контролируется боевиками уже более года. Также талибы пришли в провинцию Балх к Хайратону, почти у самой границы с Узбекистаном. Таким образом, граничащие с Афганистаном республики сталкиваются с новой реальностью, когда сопредельную территорию контролируют не правительственные силы, а талибы, признанные во многих странах террористической организацией. В результате страны СНГ сталкиваются с необходимостью выстраивания отношений с новыми незваными соседями, которые преследуют свои интересы. Концентрация боевиков на границе с Туркменистаном объясняется скорым завершением строительства магистрального газопровода, по которому туркменский газ будет проходить транзитом через Афганистан по маршруту «Туркмения–Афганистан–Пакистан–Индия». Талибы намерены занять участок земли, по которым проложена газовая труба. Таким образом, они рассчитывают на получение с этого финансовых дивидендов. И сейчас создают себе базы для длительного пребывания на прилегающих к газопроводу территориях. Правительственные войска не могут в полной мере обеспечить безопасность этого проекта от всевозможных угроз, включая нападение местных племен и ИГ. У них нет на это сил и средств в отличие от талибов, которые вполне могут взять на себя эту задачу. Неслучайно, что Туркменистан оказал фактическую помощь талибам в захвате в плен большой группы афганских пограничников. Не только Туркменистан быстро сориентировался в сложившейся ситуации. После выхода из-под контроля афганской провинции Балх в половине балхских районов появились боевики движения «Талибан» и вспыхнули беспорядки. В этих условиях Узбекистан пытается наладить с «Талибаном» прямой диалог, чем и были вызваны встречи узбекского руководства с талибами в Ташкенте. За прошлый год делегации талибов минимум дважды посетили Ташкент, а в этом году представители МИД Узбекистана встретились с ними в катарской Дохе. Узбекистан ведет с талибами переговоры о гарантиях безопасности для Узбекистана и узбекских проектов в Афганистане, в особенности о железной дороге Термез – Мазари-Шариф. Этот путь планируется продлить до Герата и Кабула, а в перспективе выйти к Пакистану и Ирану, создав трассу между промышленностью России и Казахстана с рынками на побережье Индийского океана. В свою очередь, Таджикистан находится в зоне риска больше других республик. Через таджикскую территорию проходит ряд крупных маршрутов наркотрафика, что усугубляет все существующие проблемы. Во многом непростая ситуация на границе с Афганистаном стала причиной появления Коллективных сил оперативного реагирования ОДКБ, в которую вошел Таджикистан. Душанбе прилагает значительные усилия для установления порядка в пограничной полосе, о чем свидетельствует недавний инцидент в Горном Бадахшане между президентом и местными элитами. Однако к прямому диалогу с талибами Душанбе не стремится. Впрочем, подобную работу в рамках ОДКБ осуществляет Россия, по инициативе которой был создан Московский формат переговоров с участием всех заинтересованных региональных игроков, официального Кабула и движения «Талибан». Казахстан также выражает готовность создать аналогичную переговорную площадку, ссылаясь на успехи Астанинского процесса по Сирии. Становится очевидно, что все страны региона ищут новые модели соседства с Афганистаном, где сейчас сосуществуют два политических режима: официальный Кабул, поддерживаемый США, и теневая власть движения «Талибан», поддерживаемой иными заинтересованными внешними акторами. В условиях войны, роста террористической угрозы и транснационального наркотрафика каждое из государств ищет способы обеспечить собственную безопасность. Однако все возлагают большие надежды на переговорный процесс в Москве и Дохе, который может завершить войну и использовать талибов для борьбы с ИГ и наркотрафиком. Если мир не будет заключен, а конфликт в Афганистане будет развиваться по старому сценарию, то нынешнее положение дел может стать долгосрочной политической проблемой не только для приграничных с Афганистаном территорий, оказавшихся заложниками ситуации, но и для России и ее интересов в регионе. Автор: Шарбатулло Содиков, Источник: НГ 17.06.2019 Tweet Конфликтыиюнь 2019

Выбор редакции
17 июня, 08:56

Can Donald Trump’s recent nuclear arms control initiatives be implemented?

  • 0

The U.S. President Donald Trump had a lengthy telecon with his Russian counterpart Vladimir Putin on May 3, 2019, about the possibility of a “new nuclear agreement.” The American Press Secretary Sarah Sanders had shared a possibility in a press conference, that it could either be a new U.S.-Russia-China multilateral nuclear accord, or the extension of current U.S.- Russia strategic nuclear arrangement – the New START. However, both options have been regarded by many Russian and foreign experts as unworkable for two major reasons: first, nobody will sign a totally new multilateral nuclear accord limited to only three nuclear powers and neglecting the club the U.S. has not displayed any interest in extending the New START for the next five years after it expires in February 2021. Russian officials and military experts have criticized President Trump’s idea made last April to elaborate a new accord on nuclear weapons and the delivery systems that would encompass all American, Russian and Chinese nuclear arms. His proposals on nuclear arms disarmament are “not serious,” as commented by Kremlin spokesman Dmitry Peskov on April 27, 2019. Sergei Ryabkov, Russian Deputy Foreign Minister, noted last April that Moscow’s response to that offer would depend on the nature of any U.S. proposals. He underscored that further steps towards nuclear disarmament “… would require creating a number of prerequisites and taking into account many factors that have a direct impact on strategic stability,” including missile defense systems, cyber weapons, weapons development in space, and advanced conventional arms. Nuclear arms expert Jon Wolfsthal, a Fellow with Harvard University and former Special Assistant to President Obama for Arms Control and Nonproliferation, has observed in the Defense One edition of May 2, 2019, that Trump’s idea to start talks on elaborating a new trilateral nuclear arms control treaty is likely a pipe dream or a “smoke screen” for scuttling yet another arms control agreement, and has the aim to kill the New START. In Wolfsthal’s words, the current U.S. President appears willing to undo anything achieved by his predecessor “as some kind of egodriven vendetta.” Washington rejected Moscow’s proposal for a detailed consideration of specific measures aimed at strengthening strategic stability, mainly emphasizing the solution of only two issues of particular interest to it: the possibility of recreating nuclear weapons and their means of delivery by Iran, and the improvement of nuclear missile systems by North Korea. The U.S. has been in the lengthy process to violate the New START as an important bilateral Russian-American nuclear arms control treaty, which has an impact on global strategic stability. It will expire on February 5, 2021. High ranking U.S. officials have publicly admitted that the U.S. side will not be interested in extending its term for the next five years. Over the past two years, in violation of the New START, the American Strategic Nuclear Forces have been re-equipping part of their strategic offensive nuclear arms, including four launchers at each of the existing 14 Ohio-class SSBNs and 41 B-52H heavy strategic bombers, unilaterally excluding them from the aggregate numbers specified by this Treaty. Such action gives the U.S side the opportunity to quickly increase the potential of their strategic offensive nuclear arms, increasing the number of strategic nuclear warheads by more than 1,200 units. Besides that, in 2019, the current U.S. administration continued to destroy the system of international treaties in the field of arms control and at the same time made significant efforts to strengthen the national Armed Forces on a global scale in accordance with its key slogans “America first!” and “Peace through strength.” In December 2018, the 45th Republican President has ordered to hammer out a draft military budget for FY 2020 in the amount of $750 billion that is $25 billion more than the expenditures allocated for the same purpose in the FY 2019. Washington continues to display a negative attitude to 12 more international treaties and agreements in the field of arms control. No other country in the world has ever broken off this alarming record. Some of these accords that the U.S. deliberately violated include the INF Treaty, the NPT, and the Open Skies Treaty. A major U.S. violation in this domain was the revocation of the INF Treaty, that earlier was labelled by the high-ranking U.S. officials as a cornerstone of global stability. During the last twenty years, this treaty has been violated 117 times by the U.S. side. Such violations have been recorded during testing of the American BMD system when its interceptors have been targeted at the INF test missiles involving six types of the shorter-range and medium-range ballistic and cruise test missiles prohibited by the INF accord. So, during such exercises Washington has violated Articles IV and VI of the Gorbachev-Reagan agreement signed more than 30 years ago. This reliable information was borrowed from two major official sources. First, from the press-releases issued by the Pentagon’s Missile Defense Agency each time when it has conducted flight tests to prove the efficiency of global U.S. BMD “shield.” And, second, from specific reports prepared by the U.S. Congressional Research Service covering the records of these flight tests when the INF dummy missiles have been used as intercepted targets by the BMD system. On the other hand, Russia has not violated the INF Treaty and is not going to be the initiator to torpedo it. During the last six years Washington has not tabled any clear evidence that Moscow has “violated” the treaty. The cruise missile designated as “9M729” does not fall into limitations of the Treaty, because it has maximum range of 480 kilometers. The U.S. has received detailed Russian explanations on this matter. It looks like that Washington will finally withdraw from the INF Treaty at the beginning of August 2019, because it has a two-fold task: to examine the viability of its own unlimited global BMD infrastructure, and to test the newly developed INF missiles that would be deployed in Europe and in the Asia Pacific region. A potential withdrawal of U.S. from the INF Treaty will: 1) undermine the global strategic equation, push all nuclear weapon states into a deep-seated mistrust, destroy the NPT regime and prompt all 32 states capable of producing intermediate range missiles without any limitations; 2) It will create a negative domino-style effect that will complicate nuclear arms control: in the military sphere it will block the potential resolution of the nuclear arms deal to be applied to the Korean Peninsula, may bring the U.S. nuclear weapons to Japan and the Republic of Korea; and in the political domain such step will undermine specific solutions at the upcoming 2020 NPT Review Conference and erect unsurmountable obstacles for entry into force of the Treaty on Prohibition of Nuclear Weapons. There are several goals that U.S. seeks by scrapping the INF Treaty: produce and deploy several new INF-type nuclear-tipped ballistic and cruise missiles in Europe and in Asia Pacific; repeat the situation that emerged before the 1979 NATO “double track decision”; demand from Russia to unilaterally scrap its INF non-compliant ballistic and cruise missiles; engage China in the new nuclear dialogue; demand from its NATO allies to increase the military expenditures initially specified at 2 percent level from the GDP to 4 percent. While maintaining its tactical nuclear capabilities on the European continent, the U.S. continues to violate Article I of the NPT, which prohibits nuclear-weapon states from deploying nuclear weapons on the territory of non-nuclear-weapon states. The National Nuclear Safety Administration is asking for $793 million in the 2020 FY budget to continue development and production of B-61-12 free-fall nuclear bomb with high accuracy. The U.S. unilaterally withdrew from the ABM Treaty in 2002 and is not going to return to its obligations. The relevant consultations aimed at finding a compromise between Moscow and Washington on the BMD systems deployments that have lasted for 12 years has ended with no practical solutions. The U.S. does not want to resume such dialogue and set up maximum unsurmountable ceilings on BMD interceptors and their geographic deployment. It also refused to ratify some important agreements, such as the adopted Treaty on Conventional Armed Forces in Europe (CFE-1A) and the Comprehensive Test Ban Treaty. On the contrary, the current U.S. nuclear strategy described in 2018 NPR provides for the resumption of nuclear tests at the nuclear test site in Nevada. Recently, the U.S. Administration has decided to drop out of and not to ratify the International Arms Trade Treaty, the 2013 pact designed to regulate the international trade of conventional arms, including the sale of heavy weapons, and to reduce the illicit arms trade. Washington has unreasonably imposed geographic constrains on the implementation of the Open Skies Treaty by banning overflights of Russian aircraft with relevant inspection teams over its upgraded missile defense centers emplaced in Alaska and Hawaii. The current U.S. Administration has unilaterally withdrawn from the Vienna agreement on the Iranian nuclear program – the Joint Comprehensive Plan of Actions though it has been sanctioned by the UN Security Council. Washington is in no hurry to completely eliminate chemical weapons in accordance with the global Convention on its prohibition (CWC), although Russia has already done so. The White House refused to discuss the draft of two international treaties: the Treaty on European security and the Treaty on the prevention of the placement of weapons in outer space. The same attitude is demonstrated by the American side to Moscow’s proposal to extend the provisions of the Soviet- American Agreement on the prevention of incidents at the high seas of 1972 (INCSEA Agreement) to Russian and American submarines sailing in a submerged position, in order to prevent their underwater collisions though there have been already eleven cases involving them. Moreover, the U.S. does not have any intention to debate a draft PAROS Treaty – an accord on preventing arms race in outer space tabled initially in 2008, and to take a commitment not to be the first to deploy space-based strike weapons. Approved by the 45th U.S. President, the new ambitious nuclear strategy provides for lowering the threshold for the use of nuclear weapons by increasing the list of reasons for their use: it recorded 14 such cases against six, which were reflected in a similar strategy of his predecessor Barack Obama, and versus two clauses specified in the Russian nuclear posture. The current U.S. nuclear strategy provides for the possibility of using low-yield nuclear warheads of 5 kilotons and below, to be used for the “escalation of de-escalation” purposes. Despite the objections by the U.S. Congress, President Trump retained the exclusive right to unilaterally use nuclear weapons under numerous pretexts, which has already caused concern inside two key parties of the country – not only the Democrats who are in opposition, but also the ruling Republican GOP. At the same time, the current American military and political leadership continues to implement the approved programs for the modernization of strategic and tactical nuclear weapons and their means of delivery, as well as the decisions aimed at creating a fundamentally new strategic nuclear triad with the complete replacement of all three components of the existing strategic nuclear weapons. The FY 2020 U.S. military budget requests include allocations of funds to continue to forge a qualitatively new strategic nuclear triad. A Congressional Budget Office (CBO) report released last February has estimated that the U.S. would spend $494 billion on nuclear weapons from fiscal years 2019-28. That is an increase of $94 billion, or 23 percent from the CBO’s previous 10-year estimate of $400 billion, published in January 2017. The Trump’s administration’s budget proposals contain increases for several nuclear weapons systems. All these factors create a new military reality, which Moscow has to take into account in its policy aimed at strengthening the country’s defense capability, the development of the Russian Armed Forces, as well as in the conduct of pro-active foreign policy on the international arena in general. The Russian Federation has created some мcompletely new hypersonic systems to penetrate the U.S. BMD “shield” that the USA will not be able to match for several years. In such dramatic circumstances there might emerge two additional global arms races – a missile defense arms race and a space-based arms race – that will complement the nuclear arms race that has never ceased since 1945. The sole responsibility for such unlucky scenario will be on the U.S., unless it contributes to the present nuclear world order the way it should be, with a focus on amicably resolving matters. Written by  Vladimir P. Kozin,  Source: “Pakistan Politico” magazine 17.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
14 июня, 21:12

Возможно ли сокращение «ядерных расходов» США?

  • 0

Неправительственная организация «Ассоциация по контролю над вооружениями» (АКНВ), действующая в США и известная своими разработками в сфере сдерживания ракетно-ядерных, противоракетных и иных видов вооружений, а также укрепления международной безопасности, подготовила критический доклад о политике президента Дональда Трампа в сфере ядерных вооружений и перспективных расходов на них, которые специалистам Ассоциации представляются слишком раздутыми. Недавно вышедший доклад, озаглавленный «Ядерные излишки США: осознавая расходы, риски и альтернативы» («U.S. Nuclear Excess: Understanding the Costs, Risks, and Alternatives»), состоит из 50 страниц. В нем делается ключевой вывод о том, что политика главы Белого дома в этой сфере нацелена на подготовку к потенциальному конфликту с применением оружия массового поражения, хотя вероятность нанесения ракетно-ядерного удара со стороны России представляется составителям документа крайне незначительной. В докладе утверждается: «Нынешний курс нецелесообразен, ненадёжен, небезопасен и требует пересмотра. Ещё не поздно пойти по другому пути. Пора произвести переоценку планируемых расходов на ядерное оружие, и надо успеть сделать это до того, как будут вложены самые крупные суммы». Подобные «крупные суммы» на ядерные вооружения официальным Вашингтоном не скрываются. К 2028 году они составят 7 процентов от всего военного бюджета страны. На модернизацию существующих СНВ предполагается выделить в ближайшее десятилетие в абсолютных цифрах до 500 млрд. долларов, а на создание и поддержание принципиально новой стратегической ядерной триады в грядущие 30 лет намечено израсходовать от 1,2 трлн. долларов (в стабильных ценах 2017 года) до 1,7 трлн. долларов (с учетом инфляционных ожиданий в названный период времени). В докладе осуждается решение администрации Дональда Трампа создать и применить ядерные боезаряды малой мощности. Специалисты Ассоциации по контролю над вооружениями также отметили, что администрация Дональда Трампа не только увеличивает расходы на модернизацию ядерного арсенала, но и взяла курс на выход из ряда международных договоров по контролю над вооружениями. В этом контексте напоминается уже объявленный Вашингтоном односторонний выход из ДРСМД, что может произойти в начале августа текущего года. Кроме того, здесь обращают внимание на то, что, хотя Белый дом обещал изложить свою позицию по Договору СНВ-3 только в следующем году, официальные представители Государственного департамента по-прежнему дают ему негативную оценку, которая полностью совпадает с аналогичной квалификацией, которую озвучивал в ходе избирательной компании сам Дональд Трамп. Доклад содержит объяснение наращивания столь внушительных расходов в США на ядерные вооружения: «Для оправдания роста военных расходов, для оправдания наращивания ядерного потенциала американцы опять нашли «страшилку» в лице России. Мы понимаем, что за этим стоит желание влить огромное количество средств в военно-промышленный комплекс, мы понимаем, какие триллионы долларов за этим стоят», говорится в документе. В свою очередь авторы доклада предлагают пути снижения военных расходов. Первый вариант подразумевает отмену дополнительных затрат, предложенных администрацией Дональда Трампа в рамках модернизации стратегических ядерных сил, предусмотренной еще в период деятельности президента США Барака Обамы. Ассоциация считает, что это позволит экономить почти 29 млрд. долларов. Второй вариант заключается в более экономичном развертывании около 1550 ядерных боезарядов стратегического назначения, зафиксированных в Договоре СНВ-3. В частности, предлагается сократить количество атомных подводных лодок класса «Огайо», вооружённых баллистическими ракетами, и наземных МБР «Минитмен-3», а также не продлевать срок службы последних. По прикидкам Ассоциации, на этом Соединенные Штаты смогли бы сэкономить 120,5 млрд. долларов. Если прибавить к этому отказ от дополнительных расходов, предусмотренных в первом пункте, то сумма экономии может увеличиться почти до 150 млрд. долларов. Наиболее выгодным экспертам из Ассоциации представляется третий вариант, который предполагает сокращение количества стратегических ядерных боезарядов и ликвидацию МБР наземного базирования, а также снижение количества ядерных боезарядов стратегического назначения до уровня 1000 единиц, то есть примерно до уровня, который был предложен еще в период деятельности администрации Барака Обамы, Напомним, что он высказывался за снижение ядерных боезарядов стратегического назначения до уровня 1000-1100 единиц для каждой стороны. Таким образом, по мнению Ассоциации, в ближайшие 30 лет американская сторона смогла бы сэкономить относительно ранее объявленных сумм на модернизацию ядерного арсенала США в бюджете страны около 253  млрд. долларов, а в сочетании с отменой инициированных Дональдом Трампом дополнительных расходов – до  281,8 млрд. долларов. На мой взгляд, описанные сокращения денежных средств на развитие ракетно-ядерных вооружений США являются довольно большими, но не значительными. Действительно, если сравнить сумму снижения американских ассигнований на ядерные вооружения с максимальным потолком расходов на «триллионную» стратегическую ядерную триаду, то процент сокращений составит всего 16,5%. Не густо. Но остающиеся в результате таких предполагаемых сокращений значительные средства позволят все равно Пентагону основательно и энергично развивать в течение трех десятилетий стратегические ядерные вооружения, по сути дела не снижая значительного количества стратегических ядерных носителей. А их суммарный объем, если учесть еще крылатые ракеты воздушного базирования, может составить до 1700 носителей, то есть, 692 носителей стратегической ядерной триады плюс 1000 ядерных КРВБ. А все это, надо напомнить, по-прежнему может быть использовано для нанесения первого ядерного удара по большой группе государств. Белый дом не пойдет и на ликвидацию американских наземных МБР, как это предложили эксперты АКНВ, с целью создания ядерной «диады». Такой твердый курс вытекает из современной ядерной стратегии Соединенных Штатов, одобренной президентом Дональдом Трампом в феврале прошлого года. Дело в том, что каждый элемент ныне действующей стратегической ядерной триады, по мнению высшего американского военно-политического руководства, имеет свои функциональные задачи и преимущества над остальными двумя компонентами, то есть БРПЛ и тяжелыми стратегическими бомбардировщиками. Современные американские МБР – это элемент стратегических ядерных сил, которые, находясь в самой высокой степени боеготовности (до 98%) могут быть применимы в течение коротких промежутков времени по сравнению с двумя другими видами. Знакомясь с представленным докладом АКНВ, следует обратить внимание на то, что в нем нет полной картины негативного отношения Вашингтона к международным договорам и соглашениям в сфере контроля над вооружениями. А ведь в этом списке значатся 13 таких договорных актов, в том числе шесть соглашений, которые имеют прямое отношение к ядерному оружию. В докладе АКНВ упоминается их только малая толика. В этой связи американской стороне надо посоветовать более серьезно и более ответственно относиться ко своим договорным обязательствам в названной области, где по вине США возник глубокий «каньон». И последнее замечание. Нынешняя американская администрация вряд ли примет подобные предложения, подготовленные названной американской НКО. Причина? Она раскрыта в подготовленном ею докладе. Это – стремление США начать «новую гонку ядерных вооружений». И это полностью соответствует действительности. Автор: Владимир Козин, Источник: ИнфоРос 14.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
14 июня, 14:10

Ход “Жнецом”: чем угрожает России переброска ударных дронов США в Польшу

  • 0

Ничего личного, исключительно разведка и наблюдение в интересах ВВС США — примерно так пресс-служба Белого дома объяснила миру планы по размещению эскадрильи беспилотников MQ-9 Reaper ("Мрачный жнец") в Польше. Документ о сотрудничестве президенты Дональд Трамп и Анджей Дуда подписали в среду. Никто не говорит о том, что MQ-9 способны не только наблюдать, но и наносить удары. Причем весьма точные и болезненные. Об особенностях такого оружия — в материале РИА Новости. Без пилота, но с "мозгами" В случае с MQ-9 под словом "дрон" подразумевается не складной карманный квадрокоптер, а полноценный боевой самолет массой 4,7 тонны с турбовинтовым двигателем в хвосте, продвинутой разведывательной аппаратурой и шестью точками подвески ударного оружия. Сейчас в распоряжении Пентагона более сотни таких машин, причем их количество непрерывно растет. MQ-9 умеет очень многое: "срисовывать" рельеф местности и переводить его военные карты, качественно фотографировать, видеть в темноте, замерять расстояния до объектов на земле и при необходимости наводить на них любые типы имеющихся у США высокоточных боеприпасов — начиная от корректируемых авиабомб и заканчивая управляемыми ракетами. На одной заправке машина способна подняться на высоту 15000 метров и преодолеть почти шесть тысяч километров, при этом "провисеть" в воздухе более суток. Управляет аппаратом сложнейший комплекс программного обеспечения, работающий с GPS, команды от оператора поступают по каналам спутниковой связи. Максимальная скорость — почти 500 километров в час. И хотя американцы позиционируют Reaper в основном как разведывательный и "безвредный" аппарат, сами же регулярно применяют его для точечных ударов по важным целям в тактической глубине противника. Известно, что эти дроны применялись для последовательной ликвидации лидеров "Аль-Каиды"* — весной 2010-го в Афганистане от удара с беспилотника погиб Мустафа Абу Язид, весной 2012-го в Йемене уничтожен Фахд аль-Куса, а спустя четыре года — осенью 2016-го — Абдаллах аль-Санаани. Эти машины работали в Сирии, на Украине, были замечены над акваторией Южно-Китайского моря и на севере Африки. "Адский огонь" с доставкой Ассортимент ударного оружия MQ-9 относительно невелик, но вполне пригоден для решения локальных вопросов в интересах ВВС. В частности, машина может нести ракеты AGM-114 Hellfire ("Адский огонь") класса "воздух — поверхность", 500-фунтовые бомбы GBU-12 PavewayII с лазерным наведением и бомбы свободного падения типа JDAM (Joint Direct Attack Munitions), наводимые по GPS. Последние могут поражать объекты противника в любых погодных условиях с минимальными промахами. В Ираке и Афганистане американские военные научились использовать "Мрачных жнецов" в самых что ни на есть боевых условиях и сумели доказать своему правительству, что отрабатывать цели на земле дроны могут не хуже самолетов. А главное — без риска потерь среди личного состава ВВС. Напомним, на сегодня Reaper — это основной разведывательно-ударный дрон ВВС США. Компания General Atomics Aeronautical Systems корпорации General Dynamics разработала его на базе легендарного MQ-1 Predator ("Хищник"). В планах Пентагона — оснащение MQ-9 ракетами класса "воздух — воздух", которыми он сможет отстреливаться от самолетов и зенитных ракет, а также так называемыми бомбами малого диаметра (small diameter bomb, SDB) типа GBU-39, подходящими для дальних ударов по приоритетным целям без входа в зону ПВО. Сейчас такие бомбы применяются с самолетов F-15E, F-16, F-117, B-1, B-2, F-22 и F-35. Неприятные соседи По оценкам большинства опрошенных РИА Новости военных экспертов, одна эскадрилья "Мрачных жнецов" с базой в Польше существенной угрозы для безопасности России не представит, однако хорошего в таком соседстве мало. В первую очередь для и без того натянутых отношений Россия — НАТО. “Как цель для комплексов ПВО — это штука сложная, с небольшой площадью отражающей поверхности, невысокой скоростью, — объясняет РИА Новости военный эксперт Михаил Ходаренок. — Обнаружить и сопровождать такой аппарат, особенно на малых высотах, довольно сложно. Но надо помнить, что все эти качества проявятся только в том случае, если он нарушит государственную границу России или начнутся реальные боевые действия. Я думаю, до этого не дойдет”. Аналогичной точки зрения придерживается и другой военный эксперт — Виктор Мураховский. Он отмечает, что полеты MQ-9 с территории Польши вряд ли смогут качественно дополнить работу разведывательной авиации НАТО у западных границ России, где регулярно "пасутся" стратегические беспилотники Global Hawk, взлетающие с авиабазы в Сицилии, разведывательные самолеты RC-135 и машины базовой патрульной авиации Orion. По оценкам экспертов, одна эскадрилья БПЛА в американских ВВС — это не более двух десятков аппаратов. Сила невеликая, но дело тут не столько в количестве боевой техники НАТО, сколько в самом факте ее приближения к российским границам, что уже само по себе можно расценивать как недружественный акт. Заявления о размещении американских беспилотников в Польше всерьез обеспокоили российский МИД, который назвал этот шаг "сильным ударом по одному из ключевых положений основополагающего акта Россия — НАТО". Автор: Андрей Станавов Источник: РИА Новости Постоянная ссылка: http://eurasian-defence.ru/node/44322 14.06.2019 Tweet сентябрь 2014

Выбор редакции
14 июня, 12:47

Вариант № 1 («Технологический скачок») «Сценария № 2»

  • 0

Основной проблемой прогнозирования долгосрочного социально-экономического развития РФ … видится в … совершенно очевидной ориентации … на сырьевую модель экономики. Именно сырье … были положены во главу угла авторами Прогноза долгосрочного социально-экономического развития России до 2030 года…[1] В. Сургуладзе, исследователь Опережающее развитие возможно исключительно при отказе от субъективных установок части правящей элиты на инерционный сценарий развития, в основе которого находится модель экстенсивного использования природных ресурсов. Иными словами переход к инновационной модели от инерционной должен быть совершен, прежде всего, «в головах» представителей правящей элиты страны, где должна возникнуть устойчивая потребность (интерес) к качественному развитию экономики и общества. Вариант № 1 («Технологический скачок») «Сценария № 2» («Инновационного») предполагает политику своего рода, «перескакивания через этапы», т.е. ускоренное развитие предприятий, подотраслей и целых отраслей искусственно, прежде всего, с помощью государства, на новой, наиболее перспективной, технологической базе, пропуская пока что не освоенные предыдущие, устаревшие, технологические этапы. Яркий пример такого варианта может быть опережающее развитие ОПК России и информатики[2]. Пока что до конца не ясно, что имел в виду В. В. Путин в январе 2018 года о «технологическом рывке» — просто ускорение развития, придание ему необратимого характера или что-то иное. Во всяком случае, конкретного плана он не предлагал[3]. Тем не менее, имеющийся опыт свидетельствует о том, что в истории человечества всегда происходили резкие рывки в его развитии, причем в последние десятилетия они фактически слились в «поток» таких рывков. Очень трудно прогнозировать «технологические прорывы». В начале второго десятилетия Институт глобальных проблем Маккензи выделил 12 критических технологий в 4 областях: информатика, здоровье человека, автоматизация и роботизация, наконец, ресурсы. На самом деле в США в интересах проведения максимально эффективной политики в области безопасности еще с 1960-х годов постоянно не только анализировали и прогнозировали критически важные технологии, но и регулярно сравнивали их с советскими, на основе чего принимались важнейшие решения, в т.ч. политические. Рис. 1. История развития технологий[4] Концентрация на наиболее важных и перспективных направлениях технологического развития не является революцией в теории развития: по сути дел любое развитие предполагает набор количественных изменений, переходных в качественно, «фазовые» сдвиги. Новое может заключаться в том, что не все промежуточные этапы технологического развития обязательно нужно осваивать. Можно планово и регулярно, «перескакивать» через некоторые этапы. Этот теоретически возможный сценарий предполагает целевые административные и финансовые усилия государства на наиболее важных направлениях НТП. Такой опыт был у СССР, когда самыми различными способами развивались две группы передовых отраслей того времени: ядерная и ракетостроение. Такой опыт есть и у КНР, которая использовала новейшие технологические достижения для развития своей экономики и промышленности. Отчасти такой опыт используется и в современной России, где на базе устаревших предприятий индустриальной эпохи создаются предприятия, соответствующие новому технологическому укладу. Так, например, Концерн ВКО «Алмаз-Антей» фактически создал новые предприятия на базе заводов в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде и Вятке, производительность труда на которых в десятки раз выше, чем предыдущих предприятий, а в целом по подотрасли за 5 лет производительность выросла в 10 раз, т.е. на 1000%. Проблемы заключаются в том, что такой «технологический рывок» требует: — массированных инвестиций и пересмотра всей бюджетной и финансовой политики; — новых кадров, включая конструкторских и управленческих; — новых технологий и оборудования, которые трудно обеспечить в условиях санкций. Такой опыт мог бы быть применим и в современной России применительно к наиболее передовым областям, прежде всего программного обеспечения и компьютерных технологий. Влияние будет чрезвычайно большим, потому что вся социальная и даже политическая структура общества определяется тем набором, той суммой технологий, которая в этот момент доступна людям в конкретной стране. Думаю, что перемены, которые нас ожидают в ближайшие годы, по своему масштабу будут сопоставимы с изменениями, произошедшими в процессе индустриальной революции в XVIII веке. Или, по крайней мере, с тем, как трансформировалась производственная модель в результате появления конвейерного производства в начале XX века. Можно по-разному называть происходящий процесс — постиндустриальной экономикой, новым технологическим укладом или как-то еще, но я бы скорее говорил о смене общественно-политической формации. На самом деле парадигма развития изменилась достаточно давно, лет 40–50 назад. Это уже привело к формированию абсолютно нового технологического ландшафта, окружающего нас. Он и будет определять форму существования всего человечества в XXI веке, а может быть, и в более отдаленном будущем[5]. — А какие технологии будут определять этот новый уклад и окажутся наиболее востребованными в нашей жизни? — Очевидно, что сегодня платформа технологического развития — это информационные технологии. Сейчас в том или ином виде на них базируется абсолютно вся деятельность человечества. Без IT стали невозможны ни производственные процессы, ни конструирование чего-то нового, ни даже творчество. Информационные технологии в свою очередь базируются на двух столпах — на микроэлектронике и на программировании. Это, собственно, и есть тот набор технологий, который уже сегодня определяет наш технологический ландшафт, он же будет влиять и на развитие новых технологий в дальнейшем. Реальность такова, что все современные тренды технологического развития лежат в приложении IT к традиционным отраслям. — 3D-принтер или робот — это как раз и есть продукт приложения информационных технологий к традиционным областям деятельности. На самом деле уже сейчас любой медицинский томограф — это не что иное, как специализированный компьютер, который работает с результатами сканирования, обрабатывает и превращает их в понятный человеку вид. Но без IT, без соответствующих программных инструментов работа таких аппаратов невозможна. Безусловно, массовое внедрение киберфизических систем кардинально поменяет рынок труда. Но надо понимать, что любая технологическая волна, любая существенная смена набора технологий вытесняет старые профессии и делает более востребованными новые, которых раньше не было. Появление конвейера чуть больше 100 лет назад привело к тому, что очень быстро отмерла профессия кузнеца. И сегодня кузнечное дело воспринимается разве что как художественная деятельность. При этом количество кузнецов — одной из самых распространенных процессий в мире в конце XIX века — драматически сократилось, наверное, на несколько порядков. Но это не значит, что все эти люди в итоге оказались не у дел, просто они нашли себе другое занятие. Условно говоря, еще 100 лет назад для того чтобы обеспечить базовые потребности человечества, неквалифицированным трудом должны были заниматься 90% всех людей, а сегодня это всего 10%. Соответственно, разница в 80% — это и есть перераспределенный человеческий ресурс за сто лет. И такое перераспределение неизбежно продолжится и в следующем веке. Будет расти спрос на высококвалифицированный интеллектуальный труд с какими-то элементами творчества. Прежде всего потому, что наибольшая часть добавленной стоимости в современных технологических продуктах — это как раз дизайн и креатив. При этом во всех областях будет падать спрос на профессии средней квалификации, в том числе связанные с интеллектуальной деятельностью[6]. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХXI веке"<< [1] Сургуладзе В. Ш. Актуальные проблемы прогнозирования в системе государственного стратегического планирования. 2016. 7 мая / Эл. ресурс: https:// cyberleninka.ru [2] См. подробнее: Подберёзкин А. И. Военная политика России. — М.: МГИМО – Университет, 2017. — Т. 1–2. [3] Путин В. В. Выступление перед доверенными лицами. ИТАР-ТАСС, 2018.30.01. [4] Global Risks 2035: The Search for a New Normal. The Atlantic Council of the United States. — P. 29. [5] Агамирзян И. «Возникает вопрос, зачем в такой модели нужен человек…» / https://www.business-gazeta.ru/article/334149 [6] Там же.   14.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
13 июня, 22:29

Влияние базового сценария развития ВПО («Сценария № 3») на развитие стратегической обстановки (СО) в Евразии

  • 0

  Самые значительные конфликты будущего развернуться вдоль линий разлома между цивилизациями[1] С. Хантингтон, политолог Независимо от того, какой конкретно вариант «Сценария№3» будет доминировать, необходимо анализировать и прогнозировать развитие стратегической обстановки (СО), войн и конфликтов, которые происходят или могут происходить в будущем в том или ином регионе. Это объясняется тем, что СО, войны и конфликты в нашем веке превратились в относительно самостоятельный фактор влияния, который по своему значению выходит за границы своей иерархии в структуре МО-ВПО. Классическая логическая модель развития МО, о которой говорилось выше, – отношения между ЛЧЦ, ведущие к разным сценариям МО, а затем ВПО и СО, в XXI веке неизбежно претерпит изменения потому, что значение промежуточных звеньев (наций, государств, коалиций) будет ослабевать, а конфликты между ЛЧЦ могут сразу приобретать стратегический характер, реализовываясь в двух основных формах – локально-региональных конфликтах и глобальных войн[2]. Как видно из рисунка, в новой модели резко усиливается роль СО, которая только с появлением ЯО стала относительно самостоятельной, влияющей на политику. Такой анализ СО и ее влияния на глобальную и региональную обстановку предполагает максимальный учет субъективных факторов, в т.ч. личных представлений наиболее влиятельных лидеров правящей элиты западной ЛЧЦ. В этом случае, например, неизбежен вывод о том, что характер СО и современных войн уже изменился настолько, что позволяет говорить об отсутствии ясной границы между войной и миром, а тем более о фиксированном международно-правовом определении и признании такого состояния. Другими словами об изменении сущности и характера войны, когда «мир» может быть «войной» (и наоборот), а международно-правовые оценки войны и конфликтов – результатом обычной политики дезинформации, в которой участвуют лидеры государств. Важно, что противостоящая западной ЛЧЦ правящая элита, против которой направлена такая политика, должна понимать и признавать эти реалии. Что отнюдь не является очевидной реальностью. Так, значительная часть российской правящей элиты, представленной либеральным лагерем, не признает этих реалий просто по политико-идеологическим соображениями, боясь оборвать свои групповые и личные связи с Западом. Но, не признавая этих реалий, эта часть правящей элиты отнюдь не перестает влиять на политический курс страны, что превращает такую политику в откровенно кричащее противоречие. Как видно из рисунка ниже, любая политическая стратегия включает в себя участие в формировании МО, ВПО и СО, но совершенно в разной степени, в зависимости от конкретных акцентов и задачи поставленных политической элитой. В одних случаях, когда роль военной силы незначительна, влияние ВПО-СО на формирование МО оказывается небольшим, либо вообще незаметным[3]. Так было, например, во внешней политике США в период изоляционизма, а СССР – в период индустриализации и коллективизации. В других случаях, когда военная сила превращается в основной политический инструмент, влияние СО и ВПО на формирование МО становится доминирующим. Именно это происходит в XXI веке. Так, накануне войны СССР с Финляндией неблагоприятная СО (угроза Ленинграду и всему северо-западному промышленному району) резко и неблагоприятно повлияла не только на европейскую ВПО, но и на всю МО. Маленький военный конфликт, в котором участвовало несколько дивизий, чуть не привел к военной интервенции в СССР Великобритании и резкому изменению логики развития отношений между двумя военно-политическими коалициями.   Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с учебным пособием "Современная военно-политическая обстановка" << [1] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations [2] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017. – 357 с. [3] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.И. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – С. 30–31.     Самые значительные конфликты будущего развернуться вдоль линий разлома между цивилизациями[1] С. Хантингтон, политолог   13.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
12 июня, 13:31

Вариант № 0 («Базовый инновационный вариант») инерционного развития России до 2025 года

  • 0

  Чтобы заставить оппонента сдаться, необходимо вычислить критический узел… и вывести его из строя…[1] Полковник Уорден, автор концепции «на основе эффектов»   Ключевой «точкой поражения» СССР, а теперь и России в США считают отставание в технологическом развитии, которые в последние десятилетия только нарастает. Все сценарии развития СССР и России, начиная с 1987 года, исключали возможность и необходимость технологического соперничества с США, закладывая, тем самым, поражение с самого начала формирования национальной стратегии. Последний такой сценарий равноправного соревнования, созданный ГКНТ и утвержденный ЦК и Совмином в 1986 году, был окончательно забыт в том же году М. Горбачевым. Теоретически возможный инновационный вариант развития России возвращает нас ко времени, когда смотрели реально на развитие страны. При этом я исхожу из простой посылки, что при любом инерционном варианте развития в нем будут реализовываться те или иные нововведения, изобретения и инновации, которые составляют содержание процесса экономического и социального развития. Даже в том случае, если правительство будут в этом совершенно не заинтересованы, более того, будут даже мешать ему. Процесс эволюции не останавливается даже в самых неблагоприятных условиях. В этом смысле Россия «второго десятилетия ХХI века» — пример того как развитие экономики и технологий происходит вопреки политике правительства и правящей элиты, при сокращающемся финансировании и свертывании научно-технических программ. Этот процесс приобрел, очевидно, инерционный, «самостимулирующийся» характер. При этом 6на уровне правительства разрабатываются и принимаются программы научно-технического и технологического развития, которые формально нацелены на стимулирование этих процессов. Как правило, после принятия таких программ работа свертывается. Речь не идет, конечно, о НИОКР в области вооружений и военной техники, где они носят характер завершающих советских работ и не претендуют на фундаментальные проработки. Таким образом, из важнейшего этапа развития науки, техники и технологий исключается первый и самый главный этап — фундаментальных исследований, — определяющий лидерство в той или иной области. Определенно не формулируется и задача приоритетов для российской науки даже в тех случаях, когда отчетливо видны эти приоритеты у других развитых государств. В частности, в официальном прогнозе МЭРа уже с 2013 года стали выделяться приоритеты технологического развития основных держав[2] (табл. 1). Таблица 1. Приоритеты мировых центров научно-технического развития Эти примеры весьма показательны. Так, стратегия развития науки и технологий в Германии основывается на удержании конкурентных позиций в традиционных отраслях машиностроения, а также на занятии сопряженных рынков экологических технологий и технологий безопасности. Государственная научно-техническая и инновационная политика во Франции ориентирована на преимущественное занятие новых перспективных рынков: био- и нанотехнологий, сегмента программирования и сенсоров в ИКТ. Приоритеты развития науки и технологий в Великобритании направлены в первую очередь на развитие новых рынков, которые, с одной стороны, будут отвечать национальным и мировым потребностям, с другой — позволят реализовать потенциал конкурентоспособности британской экономики. Стратегия развития науки и технологий в Китае направлена на увеличение независимости индустриального потенциала от технологий развитых стран и создание универсальной машиностроительной базы. Этот сценарий предполагает, что в 2017–2025 годах в стране не произойдет изменение основных парадигм политического, экономического и социального развития, ориентированных не на рыночную стихию, а в пользу ориентиров на развитие человеческого капитала и его институтов. «Инновационность» как структурная перестройка экономики, и «инновационность» как ставка на качество развития нации и ее экономики — все-таки разные вещи. Именно о таком, действительно «инновационном», сценарии развития нации регулярно говорят некоторые эксперты и политики еще с начала 90-х годов XX века, имея в виду переход к парадигме качественного развития. Так, В. Ивантер, институт которого еще в 2007 году сделал такой инновационный прогноз до 2030 года, полагал, что есть все основания развиваться с темпами роста ВВП 8%, достигнув и 2030 году того же уровня душевого ВВП как и развитые страны Европы[3]. Главным условием быстрого роста он считал опережающий рост заработной платы и внутреннего потребления, т.е. развитие человеческого капитала и его институтов[4]. Технология формирования долгосрочного прогноза (не только инновационного, экономического) развития требует формализации определений, представлений и оценок, которые приведут к созданию моделей и сценариев исходных данных. При этом проводится чёткое различие между опорной (инерционной) траекторией развития экономики от «возмущённой» траектории развития, соответствующей некоторой стратегии поведения Правительства. К числу такой группы «инновационных» вариантов «Сценария № 2» следует отнести прежде всего ставший уже традиционным «Вариант № 3» («Структурные изменения общества и экономики»), который усиленно продвигается либеральными экономистами и политиками, которые не абсолютизируют положительное влияние рынка. Этот вариант, — по мнению одного из разработчиков долгосрочной стратегии до 2035 года Минэкономики А. Аузана, также как и инерционный вариант относится к вариантам «догоняющего развития», но с той разницей, что процесс «догоняния» проходит быстрее. Он также изначально предполагает, что темпы роста ВВП России до 2025 года будут ниже среднемировых, а также лишь «к 2035 году планируется переход к модели роста»[5]. По большому счету этот вариант является еще одной разновидностью «Сценария № 1» инерционного развития, не предполагающего поиск качественных и социальных инструментов роста. Либо вообще административной профанаций. Как показали реформы в образовании и здравоохранении, эти показатели сознательно искажаются и только ухудшают ситуацию. В настоящее время выделяют двенадцать наиболее важных технологических направлений (табл.2). Таблица 2. Двенадцать наиболее важных технологических направлений в XXI веке[6] Примечательно, что вместо приоритетов фундаментальной науки и технологий в России определяются некие количественные критерии, которые, как правило, не имеют ничего общего ни с развитием науки, ни развитием технологий. Таблица 3. Целевые индикаторы реализации Стратегии инновационного развития Российской Федерации на период до 2020 года (утверждена Распоряжением Правительства Российской Федерации от 8 декабря 2011г. № 2227-р) Для реализации долгосрочной стратегии развития экономики страны потребуются изменения не только в экономической, но и в культурной и политической сферах. (При этом подразумевается, прежде всего, социально-политическая область). По словам А. Аузана, одним из важнейших факторов инновационного развития страны является повышение уровня межличностного и институционального доверия в социуме, а также спроса на качественный человеческий капитал. Аргументы о важности доверия в социуме привел и В. Вахштайн, декан факультета социальных наук Московской высшей школы социальных и экономических наук, представляя результаты исследования социокультурных факторов инновационного развития. Исследование было проведено в 2016 году по заказу РБК. Его результаты показали, что 6% трудоспособного населения по своим характеристикам являются потенциальными технологическими предпринимателями с активным экономическим поведением и большим социальным капиталом, однако именно эта группа демонстрирует самый низкий уровень доверия институтам. Поэтому вопрос повышения доверия институтам среди экономически активного населения является приоритетом государственной политики. Тем не менее, у государственной политики инновационного развития в России есть мощная социальная база: 48% респондентов исследования верят, что науки и технологии являются определяющими в развитии страны. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХXI веке"<< [1] Цит. по: Савин Л. Новые способы ведения войны. — Спб.: Питер, 2016. — С. 86. [2] Прогноз долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2030 года. — М.: МЭР, 2013. Март. — С. 18. [3] РФ: прогноз РАН развития России до 2030 года / Эл. ресурс: «Институт эволюционной экономики» / http://iee.org.ua/prognoz914/2007.07.02 [4] Об этом же не раз я писал с 90-х годов XX века. См., например: Подберёзкин А. И. Человеческий капитал. — М.: Европа, 2007 и др. [5] РВК и клуб «Валдай» запустили дискуссионную площадку для обсуждения вызовов будущего / http://usirf.ru/news/rvk-i-klub-valdai-zapustili-diskussionnuyu-plos… [6] The Global Risk Report 2017. 12th Edition World Economic Forum. 2017. — P. 43 / The 12 emerging technologies listed here and included in the GRPS are drawn from World Economic Forum Handbook on the Fourth Industrial Revolution (forthcoming, 2017) / http://reports.weforum.org/global-risks–2017/part–1-global-risks–2017/   12.06.2019 Tweet июнь 2019

Выбор редакции
11 июня, 22:27

Актуальность исследования возможности влияния одного государства- субъекта на формирование МО

  • 0

Особенную актуальность эта тема приобретает в силу ряда причин, вытекающих из новой стратегии социально-экономического развития России, заявленной президентом РФ В.В. Путиным в его послании ФС РФ 1 марта и Указе Президента РФ от 7 мая 2018 года, в котором сформулировано поручение правительству России разработать прогноз и стратегический план развития страны до 2024 года. Оба документа, как известно, требуют для своей реализации огромные дополнительные ресурсы, оцениваемые в дополнительные 18 трлн. рублей до 2024 года, что, в свою очередь, неизбежно ведёт к определённой переоценки ресурсно-экономических возможностей и приоритетов России. Это касается в первую очередь обоснованности решений о приоритетах тех или иных программ финансирования военной политики страны, которые, повторю, придётся реализовывать в объективно ухудшающихся внешнеполитических условиях[1]. Авторы известного коллектива института № 46 Минобороны РФ в своей новой работе изначально справедливо замечают, что «эффективность военной политики… зависит от обоснованности её цели, задач, выделяемых на их решение людских и материальных ресурсов, политической воли военно-политического руководства на реализацию избранного политического курса и качество государственного и военного управления» (стр. 8), т.е. целого спектра политических, психологических и социально-экономических факторов, которые во многом предопределяют масштабы и темпы военного строительства и направления в развитии военного искусства. Это очень важная исходная точка для анализа потому, что именно политические цели военной политики в последние десятилетия становились предметом споров в российской правящей элите. Переоценка таких целей – наиболее резкая перемена в военной политике, которая неизбежно ведёт к радикальным изменениям в планах военного строительства. Так, переоценка политических задач в период правления Н. Хрущёва и М. Горбачёва привела к резкому сокращению ВС СССР и радикальным изменениям в их структуре, внешнеполитический курс Б. Ельцина – к фактической деградации ВС РФ и ОПК страны, а возвращение приоритетов национальной безопасности в период президентства В.В. Путина – к восстановлению военной мощи России. При этом авторы считают, что «основным способом решения научной части этой проблемы является разработка теоретических основ для научного обоснования таких исходных данных для последующего планирования военного строительства, как облик военной организации и её компонентов, параметры ресурсного обеспечения» (стр. 8). Действительно, стратегическое планирование в любой области, включая военную, требует максимально полных и достоверных исходных данных, которые могут быть разработаны только на научно обоснованной теории. Именно разработка теоретических основ и научного обоснования принимаемых решений в области внешней и военной политики представляется мне сегодня особенно актуальными потому, что характер изменений в международной и военно-политической обстановке (МО и ВПО) последних лет говорит о необходимости достаточно принципиального пересмотра целого ряда положений, ставших традиционными в предыдущие годы. Эти новые теоретические подходы должны помочь в преодолении накопившихся за последние десятилетия противоречий. В частности, как справедливо отмечается в исследовании, в отношении реально необходимых для обеспечения военной безопасности ресурсов страны. Между тем, как отмечается в работе совершенно справедливо, «глубоких военно-научных исследований в области военного строительства (за последние 10 лет) не проводилось» (стр. 11). Это объясняет тот факт, что мы наблюдаем не всегда эффективные расходы на те или иные программы военного строительства или подготовку личного состава вооруженных сил. Если сравнивать внешнее влияние на другие субъекты МО со стороны Запада прежней политики «публичной дипломатии» и «новой публичной дипломатии», то это различие очень условно может выглядеть следующим образом.     Очевидно, что подобная смена политики редко суживает поле для компромиссов в отношениях с западной ЛЧЦ и ее субъектами, которые рассматривают в принципе любые компромиссы и переговоры только как средство получения уступок от другой стороны. Политическая бескомпромиссность ведет неизбежно к усилению значения силовых средств принуждения в политике, а среди них – военных. В этой связи следует признать, что военные средства, в том числе традиционные – артиллерия, бронетанковые соединения и авиация – оказываются даже более востребованы, чем в конце XX века. Не случайно в войнах и конфликтах начала века в России, на Украине и в Сирии традиционные, в т.ч. самых последних образцов, ВВСТ использовались в массовых масштабах – против чеченских боевиков более 200 танков, в войне Ираке против коалиции – более 1000 танков, даже на Украине применялись сотни танков, а артиллерийские системы стали главным средством вооруженного противоборства. Авторы 46 НММ Минобороны совершенно справедливо отмечают, что «военное планирование и его элемент – планирование военного строительства – организуются в рамках стратегического планирования в Российской Федерации». Это означает не только необходимость следования принципам, но и неизбежно зависит от качества стратегического планирования в России в целом, которое, к сожалению, остаётся крайне низким. Отказ от стратегического прогнозирования и планирования, которые были заметным научным достижением в СССР (и получили в дальнейшем быстрое развитие в США, Великобритании и даже Австралии), но от которых отказались с конца 80-х годов прошлого века вплоть до самого недавнего времени, привело к разрушению научных школ и отставанию в этой области от результатов, достигнутых в стратегическом планировании не только КНР, но и ведущих стран Запада. Причём по нескольким направлениям, включая стратегическое прогнозирование, которое, на мой взгляд, с марта 2008 года, когда появилась Концепция социально-экономического развития Российской Федерации, отличалось крайне неудовлетворительными результатами. Достаточно сказать, например, что даже краткосрочный прогноз развития экономики России в 2016-2017 годах пересматривался, как минимум, по три раза. Это означает, что система поддержки принимаемых решений (СППР) фактически оказывается не рабочей не только в области социально-экономического и финансового развития, но и в области военного строительства. Во многом это объясняется тем, что стратегический прогноз и планирование социально-экономического развития России последних десятилетий практически не учитывал влияние внешних факторов (за исключением прогноза возможных цен на углеводороды, которые также не подтверждались) – вероятные сценарии развития МО и ВПО в мире и их последствия для России, ограничившись фактически макроэкономическими показателями, что неизбежно привело и к последствиям в стратегическом планировании военного строительства, которое нормативно ограничивалось в начале века в России расходами в 3,5% ВВП. В предлагаемой работе авторы обосновано предлагают оригинальную концепцию СППР, в основе которой находится прогноз развития МО и ВПО и наиболее вероятный сценарий их развития, а те, в свою очередь, лежат в основе как вероятного характера опасностей и угроз для России, так и обоснования для необходимых ресурсных возможностей (рис. на стр. 16). Причём разрабатываемые методики должны, по мнению авторов работы, обосновать требуемые для обеспечения заданной степени военной безопасности значения показателей облика ВС РФ и других войск, которая должна быть оценена количественно. Авторы справедливо предлагают несколько наиболее вероятных сценариев развития МО и ВПО в долгосрочной перспективе, не исключая изначально самые разные возможные и вероятные их варианты, которые очень по-разному будут влиять на военную политику России в будущем. К сожалению, нередко мы становимся свидетелями некой моды в переоценке тех или иных факторов, чего удалось избежать авторам работы. В частности, переоценки как значения процессов глобализации, так и влияния новых центров силы (к сожалению, в некоторых анализах и прогнозах нередко желаемое выдается за действительное): лидерство Запада уже «списано» и отдано другим центрам силы. Правда же заключается в том, что контроль Запада (финансовый, экономический, информационный и военный) в целом пока сохраняется, а переходный период еще только начался и не известно как быстро он будет происходить и как быстро закончится. Более 50% (а в некоторых аспектах – более 90%) финансовых, экономических, информационных и военных ресурсов находятся де-факто в руках западной коалиции. Так, на США в 2017 году приходилось 24,3% глобального ВВП, а в 2000 году она составляла 32,5%. Второе место по номинальному ВВП уже действительно занимает КНР – 14,8%, который в среднесрочной перспективе обгонит США (но на самом деле «Европа» может считаться на втором месте по объемам ВВП, имея примерно столько же, сколько и США объема экономики). Таким образом, надо объективно признать, что «объединенный Запад», представляющий собой сегодня широкую военно-политическую коалицию, пока что контролирует более половины мирового ВВП, три четверти военной мощи и военных расходов. И Запад не только сохраняет инициативу, но и отнюдь не собирается добровольно с этим лидерством расставаться. Вместе с тем в перспективе эта тенденция возвращает мир к классической схеме соперничества центров силы – так называемой «ловушке Фукидида» (древнегреческого историка, считавшего, что быстрое развитие Афин толкнуло Спарту на Пелопоннесскую войну) – поэтому мир постепенно возвращается к «ситуации столетней давности, к чему-то похожему на десятилетие перед Первой мировой войной»[2], как справедливо полагает известный топ-менеджер Александр Лосев. И мы как раз находимся накануне таких глобальных перемен, в которые мы медленно, но уверенно вползаем. Как, впрочем, и накануне 1914 года. Соответственно этот переход, который ещё не произошёл, но который уже всеми (в том числе и США) ожидается, заставляет планировать будущее по-новому[3]. Это ожидание обозначилось еще в прошлом веке, но США удалось его умело отложить до тех пор пока они не ликвидировали свой главный потенциальный центр соперничества – СЭВ и ОВД, а затем и СССР. Переход к многополярности, отмеченный еще в политических документах партийных съездов КПСС 70-х годов, вновь стал актуальной темой потому, что в России в одно время правящая элита согласилась с возникшей в реальности однополярностью, но затем, вдруг «прозрела» и обнаружила, что процесс перехода не останавливался, протекал по мере быстрого роста экономик КНР, Индии, Бразилии и ряда других стран. Поэтому важнейшая задача сегодня заключается в том, как лучше всего организационно и военно-технически подготовиться к новому формату МО и ВПО, ожидаемому в будущем, – не растрачивая бездумно и неэффективно национальные ресурсы, но в то же самое время обеспечивая эффективное стратегическое сдерживание. Качественно новое состояние МО и ВПО, формирующееся в настоящее время, требует, во-первых, по мнению авторов работы из 46 НИИ Минобороны, прежде всего разработки (уточнения) системы понятий, очерчивающих область исследования – факторов и условий, определяющих МО и ВПО, а также системы соответствующих показателей, во-вторых, разработки логико-аналитических зависимостей модели обоснования основных показателей облика военной организации (ВО) РФ, а, в-третьих, разработки методологии ресурсно-экономического обоснования облика ВО РФ . Наконец, в-четвёртых, необходимо создание основ автоматизированной системы поддержки принимаемых решений по обоснованию перспективного облика военной организации России. Подобная постановка теоретических задач преследует конкретные практические цели повышения эффективности стратегического планирования в области военного строительства России. Очень важная часть работы относится к анализу системы понятий, описывающих обеспечение военной безопасности, требующих уточнения их сущности в новых условиях. Так, авторы справедливо отмечают, что само понятие «военная безопасность» находится «вне фокуса органов государственного и военного управления», приведя в качестве иллюстрации множество примеров из основных нормативных документов (стр. 23–24). В частности, отмечается, что в основном правовом документе, Федеральном законе «Об обороне», а также законе «О безопасности» понятие «военная безопасность» не упомянуто ни разу (стр. 24). Из этого следует несколько важных выводов, на один из которых я бы обратил особенное внимание, а именно: «военная безопасность есть психологическая оценка уровня военной угрозы РФ» ( подч. авт., стр. 7). При этом авторы обращают внимание на тот факт, что (по их мнению) концептуальные документы разрабатывались представителями Министерства обороны РФ, что привело к тому, что область « обороны» рассматривается значительно подробнее, чем область «военной безопасности». Действительно, безопасность чаще всего именно и сводится к обороне, что в современных реалиях уже не соответствует действительности. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с учебным пособием "Современная военно-политическая обстановка" << [1] См.подробнее: Подберёзкин А.И. Раздел « Социально-классовые (групповые) и личные интересы и цели» В кн.: Формирование современной военно-политической обстановки. – LAP LAMBERT Academic Publishing, 2018. – P. 479–489. [2] Лосев А. «Трампономика»: первые результаты. Эрозия Pax Americana и торможение глобализации // Валдайские записки, 2018. – № 87. – С. 25. [3] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017. – 357 с.   11.06.2019 Tweet июнь 2019