Источник
27 мая, 13:36

Социальные сети как качественно новый фактор системной безопасности России в XXI веке

  • 0

  В 1991 году, потерпев поражение, мы не просто стали другим государством или другими пятнадцатью государствами, мы стали государствами, получившими внешнее управление[1] Е. Федоров, депутат ГД ФС РФ   Наш мир стал безопаснее именно благодаря войнам[2] Я. Моррис, английский социолог   В начале нового века произошло резкое обострение международной и военно-политической обстановки, когда потребность в использовании силовых средств политики у западной локальной человеческой цивилизации резко возросла в связи с её стремлением сохранить международный контроль и нормы в качестве гарантии сложившейся ситуации в мире.  Эта потребность в силовых инструментах политики привела к созданию и использованию новых средств и способов силовой политики, включая военных. Среди них особенно эффективными оказались информационно-психологические средства, прежде всего появившиеся в конце ХХ века социальные сети. Таким образом в XXI веке – уже можно уверенно утверждать –появился новый вид оружия, причем оружия массового поражения и уничтожения (ОМУ) – социальные сети, – использование которого привело к быстрому развитию способов и форм его применения. В очередной раз подтвердился закон, в соответствии с которым новые средства ведения войн неизбежно ведут к появлению новых способов их применения, т.е. изменениям во всех областях военного искусства, формированию принципиально новых угроз национальной безопасности. Именно такой новой угрозой национальной безопасности[3] стали социальные сети, точнее, – их использование в качестве силовых средств внешней и внутренней политики, что нашло свое отражение даже в нормативных документах российского государства, где подчеркивается из значение в качестве средства «информационного давления»[4]. Отличительной особенностью этого нового вида оружия является прежде всего то, что оно далеко не всегда и не всеми признается оружием потому, что не относится к традиционным средствам поражения, хотя решение и его применение принимаются на самом высоком политическом уровне, а последствия таких решений носят далеко идущий политический характер. Так, запрет на использование сети Linkedin в России, принятый 17 ноября 2016 года, привел к официальному протесту со стороны правительства США[5]. Однако, если продолжать полагать, что классическая формула «война есть средство политики» сохраняет свою актуальность, то принципиально важным становится то, насколько те или иные средства и способы борьбы эффективны для достижения политических целей, а не то, насколько они обладают огневой мощью или другими классическими и традиционными показателями боевой эффективности. Надо наконец-то признать, что подобный подход, в основе которого лежит деление средств вооруженной борьбы на «стреляющие» и «обеспечивающие», уже давно не актуален. На практике оказывается, что «не стреляющие» средства вооруженной борьбы оказываются и более опасными, и более эффективными, чем традиционные средства огневого поражения. Тем более, что такое деление на «летальные и «не летальные» часто удобное прикрытие для прямого военного вмешательства в дела других государств. Кроме того, в последние десятилетия в военном искусстве произошли серьезные изменения системного характера, в результате которых собственно военные средства стали использоваться в качестве обязательного компонента силовой (но не обязательно военной) политики. В США, например, в современной военной стратегии признается «подчиненность» собственно военных средств использованию других средств воздействия в политике: «Наши военные (возможности) поддерживают дипломатические, информационные и экономические действия, предназначенные обеспечить наши национальные интересы»[6]. В этой связи примечательно, что в военной стратегии США именно военные средства содействуют повышению эффективности применения иных силовых средств, а не наоборот. При этом и в политическом, и в военном искусстве социальные сети в наибольшей степени отражают именно социальные особенности первого и второго видов искусств, которые – и об этом нельзя забывать – имеют исключительно важное значение. Включая их субъективный и даже иррациональная характер, что, безусловно, сильно увеличивает значение социальных сетей в политике и в военном деле. По сути в политике в ХХ веке создан механизм максимально полного учета индивидуальных потенциалов личностей и их использования, допускающий создание механизмов манипулирования огромными массами людей. Особенно в условиях неопределенностей. Как писал в свое время гениальный военный теоретик Р. Грин, «Военное искусство имеет дело с живыми людьми и моральными силами – отсюда следует, что оно никогда не может достигнуть абсолютного и достоверного. Для неведомого всегда остается простор…»[7] Таким образом принципиально новой реальностью военно-силового противоборства в XXI веке стало стремительное развитие и быстрое использование в борьбе субъектов и акторов – участников формирования международной обстановки (МО) средств информационной войны, прежде всего интернета и социальных сетей, которые превратились в важнейший фактор системной безопасности. Этот фактор стер  и без того условную грань между МО и ВПО, которая стала еще менее заметнее, а роль силовых (но не военных средств) принуждения в политике еще более усилилась. Сегодня уже трудно, а часто и невозможно определить грань между состоянием «мира» и «войны» - государства воюют, используя многочисленные средства и способы, но одновременно и участвуют в переговорах, торгуют и даже обмениваются визитами. Типичный пример Украина, где убивают тысячи граждан и параллельно торгуют газом и ведут переговоры. Это обстоятельство – «война без войны» -, в свою очередь, привело также к тому, что социальные сети превратились в важный фактор не только военно-политического успеха, но и классического обеспечения безопасности, мира и стабильности, от степени которых непосредственно зависит масштаб и актуальность угрозы. «На рубеже нынешнего века мир перешел к новому типу противоборств, осмысление которого продолжается, – справедливо подчеркивает Е. Егоров. – Механизм «порабощения» противника претерпевает качественные изменения. Из научного лексикона вытесняется категория «война» категорией «операция». Сущность общественного явления от этого не меняется. Речь идет о сетецентрических войнах, сетевых подходах к ведению противоборств»[8].  И далее: «Сеть» в широком понимании включает в себя одновременно различные политические и социальные составляющие. Ими могут быть – боевые единицы, система связи, информационное обеспечение операции, формирование общественного мнения, дипломатические шаги, социальные процессы, разведка и контрразведка,  этнопсихология, религиозная и коллективная психология, экономическое обеспечение, академическая наука, технические инновации т.д. «Сеть» стала неразрывно связана с политикой и вооруженной борьбой. Особенно когда сложились условия для ведения сетецентрической войны, в которой огромнаяоль принадлежит субъективному, когнитивному и даже иррациональному факторам. При этом главная особенность сетецентрической войны, которая неизбежно отражается на характере современной международной обстановки, заключается в том, что  она не имеет начала и конца, она ведется постоянно, и ее цель обеспечить тем, кто ее ведет, способность всестороннего управления всеми инструментами влияния в политике и всеми действующими силами человечества. При этом существующие «громоздкие государственные структуры и международные организации, - по мнению специалистов, - не способны быстро реагировать на вызовы времени». [9] Это означает, что активное и неконтролируемое мировым сообществом внедрение «сети» представляет собой неизбежное лишение стран, народов, армий и правительств мира какой бы то ни было самостоятельности, суверенности и субъектности,  превращение их в жестко управляемые, запрограммированные механизмы. В этом смысле мир, - по мнению ряда исследователей,-  находится в постоянном информационном  противоборстве, которое является весьма широким понятием, более глубоким по содержанию чем информационная война[10]. Это противоборство проходит на цивилизационнм уровне между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ), когда победа или поражение рассматриваются как бескомпромиссный результат такого сражения, выражающийся в потере суверенитета, национальной идентичности, территорий и исчезновении самих наций.[11] Таким образом социальные и государственные противоречия во многом попадают под влияние более мощных, цивилизационно-культурных,  противоречий между субъектами МО и ВПО, а социальные сети и Интернет в целом становятся инструментом политики уже не только наций, но и военно-политических и иных коалиций, созданных на базе ЛЧЦ. Учитывая же, что абсолютное большинство информационных ресурсов находится в руках одной, западной, ЛЧЦ, сказанное означает, что её стремление сохранить существующие нормы и правила в мире означает стремление сохранить своё доминирование, в том числе и в информационном пространстве и в нормах социально-политического характера. Автор: А.И. Подберезкин   [1] Федоров Е. Госпереворот. Технология предательства. –СПб.: ИГ «Весь», 2016. – С. 16. [2] Моррис Я. Война! Для чего она нужна? Конфликт и прогресс цивилизации – от приматов до роботов. – М.: Кучково поле, 2016. – С. 11. [3] Подберезкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 310–314. [4] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. Раздел II. [5] ТАСС. 18 ноября 2016 г. / http://tass.ru/obschestvo.ru [6] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June. The United States Military’s Contribution To National Security. 2015. June. – P. 5. [7] Грин Р. 33 стратегии войны. – М.: РИПОЛ, 2016. – С. 58. [8] Егоров Е. Россия в зеркале упражнений НАТО над Украиной / Дипломатика, 2012. – № 4. – С. 180. [9]  Маккоконнелл Брюс. Сетевое сообщество и роль государства / Россия в глобальной политике,2016, №2, с.138. [10] Егоров Е. Россия в зеркале упражнений НАТО над Украиной / Дипломатика, 2012. – № 4. – С. 181. [11] Подберёзкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию.- М.: МГИМО-Университет, 2015, сс.13-24.   27.05.2017 Tweet май 2017

26 мая, 18:41

Предложения для планирования мер стратегического сдерживания

  • 0

Основной принцип планирования развития ВВТ … принято характеризовать как «отраслевой», при котором каждый вид Вооруженных Сил и род войск формировал планы развития «своего» вооружения самостоятельно, при практическом отсутствии межвидовых связей. В то же время отраслевой подход не мог не приводить к образованию диспропорций между отдельными видами и типами вооружения, между боевыми и обеспечивающими средствами. Такой подход оставался доминирующим при обоснованиях программ развития ВВТ до середины 1980-х г.[1] В. Буренок, профессор По аналогии с «отраслевым» принципам планирования ВиВСТ осуществлялись и меры публичной дипломатии. Сегодня набирает силу иная тенденция: наблюдается устойчивая тенденция вытеснения военных средств влияния средствами политической и публичной дипломатии. Это – открытый вызов России. Необходимость более четкого согласованного военно-технических и политико-дипломатических процедур объясняется тем, что усиления силового и военного давления США и западной ЛЧЦ на Россию будет сопровождаться не только просто увеличением потенциала такого давления, но и дальнейшей диверсификацией его средств и методов. Происходит интеграция военно-силовых и политико-дипломатических процедур, что дает более сильный эффект. Проще говоря, – чем больше выбор среди средств и методов силового давления, тем это давление, по мнению США, – эффективнее. Такая диверсификация обеспечивает «точность» использования силовых средств, включая силовую дипломатию. Дипломатические процедуры и меры как средства политики играют все более важную роль в обеспечении стратегического сдерживания и предотвращения военных конфликтов. Они де-факто стали во взаимосвязи, как подчеркивается в Стратегии национальной безопасности России от 31 декабря 2015 года, с «политическими, военными, военно-техническими, экономическими, информационными и иными мерами»[2]… Вместе с тем не вполне пока что ясно, почему понятие «стратегическое сдерживание» (ст. 38 Стратегии) прямо отождествляется с понятием «ядерного сдерживания», что существенно снижает масштаб и значение этого явления в России, а также значительно снижает эффективность российской политики. Более полно характеристику понятию «стратегическое сдерживание» дают эксперты А. Хряпин и В. Афанасьев, которые еще в 2005 году писали: «Стратегическое сдерживание представляет собой комплекс мероприятий в политической, экономической, военной и других сферах, предпринимаемых государством в одностороннем порядке или на коалиционной основе, и направленный на внушение противоборствующей стороне невозможности достижения ею военно-политических целей насильственными методами из-за неприемлемых для нее последствий в результате ответных действий»[3]. В основе стратегического сдерживания лежат устрашение, ограничение и принуждение. Дополняя друг друга, они проводятся в рамках единого механизма, позволяющего военно-политическому руководству государства выбирать и эффективно реализовывать тот или иной вариант сдерживания в зависимости от складывающейся обстановки и в соответствии с поставленными целями. В ближайшей перспективе Россия вынуждена будет, на наш взгляд, осуществлять стратегическое сдерживание в отношении ведущих государств мира путем устрашения, в основе которого лежит явная военная угроза, открыто декларируемая и доводимая до потенциального агрессора. В отношении других стран помимо устрашения могут быть применены также сдерживающие действия путем ограничения и принуждения. Стратегическое сдерживание путем устрашения (далее стратегическое сдерживание) заключается в убеждении военно-политического руководства и общественности потенциального агрессора, планирующего или предусматривающего возможность войны против Российской Федерации и ее союзников, в абсолютной бесперспективности достижения военных, экономических и политических целей силовыми методами вследствие гарантированной возможности и решимости применения Вооруженных Сил с неприемлемыми для него последствиями. Такое сдерживание основано на способности группировок ВС РФ мирного времени обеспечить своевременный перевод страны с мирного на военное положение, стратегическое развертывание армии и флота для отражения агрессии в военном конфликте любого масштаба на любом стратегическом направлении, а также на их способности нанести агрессору ущерб, несоизмеримый с поставленными им целями. Необходимым условием обеспечения стратегического сдерживания является наличие боеспособных сил общего назначения (СОН) и ядерных сил (ЯС) с эффективной системой боевого управления, обеспечения и контроля за их состоянием, а достаточным – потенциальные боевые возможности этих сил по нанесению заданного ущерба военному и военно-экономическому потенциалам любого агрессора в любых условиях обстановки (поражение любых типов объектов с требуемым уровнем эффективности). Составными частями стратегического сдерживания являются ядерное сдерживание и сдерживание СОН. Стратегическое сдерживание осуществляется в мирное время и в угрожаемый период, а также в условиях начавшейся войны до этапа массированного применения ядерного оружия. При решении задач стратегического сдерживания органами государственного и военного управления страны предпринимаются необходимые меры и проводятся мероприятия силового и несилового характера. Мероприятия силового характера представляют собой согласованные действия ВС РФ и других войск под общим руководством и непосредственным управлением Генерального штаба. В целях обеспечения возможности более гибкого реагирования на изменения военно-политической и военно-стратегической обстановки стратегическое сдерживание осуществляется на двухуровневой основе: на глобальном (глобальное сдерживание) и региональном (региональное сдерживание) уровнях. При этом сдерживание на региональном уровне можно рассматривать в обшей системе стратегического сдерживания как дополнительный уровень глобального сдерживания. Основу сдерживания на глобальном уровне составляет угроза массированного применения стратегического обычного (высокоточного) и ядерного оружия, ущерб от которого будет превышать ту выгоду, которую агрессор ожидает получить в результате применения своей военной силы; на региональном уровне – угроза применения обычного, а при необходимости и ядерного оружия, в первую очередь нестратегического, в любых региональных войнах, развязанных против РФ и ее союзников. Стратегическое сдерживание базируется на следующих основных принципах. Первый – поддержание боевых возможностей ВС РФ на минимально достаточном уровне, обеспечивающем сдерживание любого агрессора от развязывания войны с применением любого оружия, включая оружие массового поражения, а в случае невозможности сдерживания – решительный разгром агрессора. Второй – обеспечение готовности и решимости руководства страны к принятию решения на применение ВС, включая и ядерные силы, в соответствии с действующим российским законодательством. Третий – заблаговременное выявление критических угроз национальной безопасности государства и его союзников, своевременное оповещение о них военно-политического руководства, обеспечение в заданные сроки принятия и реализации решения о применении СОН и ЯС. Четвертый – обеспечение гибкости стратегического сдерживания и его адекватности возникающим угрозам путем реализации следующих основных требований: – заблаговременное, многовариантное и комплексное планирование стратегического сдерживания, обеспечивающее наиболее полное соответствие масштабов, форм и способов применения СОН и ЯС характеру, масштабам и направленности угроз; – возможность реализации стратегического сдерживания как на глобальном, так и на региональном уровнях, сбалансированный учет и согласованное использование возможностей ЯС и СОН, в первую очередь высокоточного оружия, сравнимого по боевой эффективности с оружием массового поражения; – использование всего спектра политических, военных и иных мер по согласованному замыслу и плану; – демонстрация боевых возможностей ВС РФ, в том числе ЯС, и возможностей их адаптивного применения в различных условиях обстановки; – прогнозирование реакции агрессора на угрозу и факт применения Российской Федерацией стратегического оружия. Пятый – централизованное планирование использования СОН и ЯС. Исключение возможности несанкционированного применения стратегического оружия при сохранении высокой степени боевой готовности к санкционированным действиям. Шестой – реализация жестко регламентированного порядка согласованного боевого применения ЯС, СОН и обеспечение устойчивого, гибкого и непрерывного управления ими. Седьмой – дальнейшее качественное совершенствование и развитие СОН, ЯС, а также разведывательных систем, обеспечивающих их боевое применение. Создание научно-технического задела и определение программы технических, экономических, организационных и иных мер, реализация которых способна парировать возможные прорывы за рубежом в области развития стратегических наступательных и оборонительных систем. Восьмой – поддержание у агрессора неопределенности относительно масштабов, времени, места и других особенностей применения СОН и ЯС. Девятый – обеспечение максимально возможного уровня экологической безопасности на всех этапах разработки, создания и эксплуатации стратегического оружия. Исключение или минимизация негативных последствий применения стратегического, в первую очередь ядерного, оружия для войск, населения и окружающей среды РФ и ее союзников. Десятый – соблюдение РФ международных обязательств, принятых в области стратегических вооружений, недопущение какого-либо вмешательства, в том числе в целях контроля, иностранных государств, их союзов и международных организаций в процесс разработки, создания, эксплуатации стратегического оружия и в другие виды деятельности, за исключением случаев, предусмотренных международными правовыми актами, принятыми РФ, и действующим российским законодательством. Реализация необходимого уровня гласности и открытости в отношении системы взглядов РФ на сущность, роль и место стратегического сдерживания в общей системе обеспечения национальной безопасности России и ее союзников, на условия и особенности применения стратегического оружия в интересах сдерживания. Обобщенным критерием стратегического сдерживания является гарантированное нанесение агрессору в результате проведения стратегических действий заданного ущерба, объективно неприемлемого для него, в первую очередь для его экономики. Показателями стратегического сдерживания являются: состав ВС РФ (СОН и ЯС, применяемые в интересах стратегического сдерживания); живучесть группировок ВС РФ; эффективность ВС РФ. Первые два показателя наиболее убедительны для противника, так как могут быть оценены им количественно. Последний показатель не столь убедителен для агрессора, но именно он определяет реальный уровень сдерживания и используется для обоснования требований к боевым возможностям ВС РФ. Для стратегического сдерживания на глобальном уровне количественные значения эффективности ВС РФ (СОН и ЯС, применяемых в интересах стратегического сдерживания) основаны на оценках сдерживающего ущерба, который может быть нанесен в результате ударов возмездия (массированных ударов) по военно-экономическому потенциалу эвентуального противника. Такой ущерб оценивается величиной потерь основных производственных фондов (здания и оборудование), обусловленных их непосредственным поражением (выходом из строя). В качестве дополнительных показателей результатов ядерного удара могут рассматриваться потери населения, а также время послевоенного восстановления экономики. Эффективность стратегического сдерживания зависит от действенности механизма его реализации, под которым понимается система проводимых государством взаимосвязанных действий силового (военного) и несилового характера с четкой регламентацией их этапности, направленных на внушение военно-политическому руководству агрессора бесперспективности достижения поставленных целей насильственными методами из-за неприемлемых для него последствий сдерживающих действий обороняющегося. В основе механизма стратегического сдерживания лежат сдерживающие действия ВС РФ. Данный механизм формируется на основе принятых в государстве военно-доктринальных взглядов на применение ВС РФ, изложенных в основополагающих документах в области обеспечения военной безопасности государства, и определяется: составом и структурой Вооруженных Сил, формами и способами применения армии и флота, боевыми возможностями систем вооружения и военной техники. Механизм стратегического сдерживания должен функционировать не только в условиях мирного времени, которое подразделяется на период мирного сосуществования (мирных межгосударственных отношений) и угрожаемый период (состояние резкого ухудшения отношений с потенциальными агрессорами), но и в военное время. Сдерживающие действия смирное время направлены на предотвращение возможной агрессии против РФ и ее союзников путем снижения вероятности и серьезности осуществления военных угроз; в военное время – на деэскалацию военных действий и их прекращение на условиях, выгодных для РФ, а в качестве крайней меры – на разгром агрессора. Реализация силовых мер начинается последовательно с угрозы применения средств поражения, непосредственного использования обычных (высокоточных), а затем и ядерных средств поражения. Сдерживание агрессии с применением обычных средств поражения основывается на угрозе нанесения заданного ущерба как группировкам войск, так и военно-экономическому потенциалу противника, а также на угрозе ядерной эскалации конфликта до массированного обмена ядерными ударами. Сдерживание ядерной агрессии базируется на стратегии ядерного возмездия при определяющей роли стратегических ядерных сил. При этом сдерживание ядерной агрессии создает необходимые предпосылки для сдерживания агрессии с применением обычных средств поражения. Существует также и обратная связь. Следует отметить, что в условиях снижения боевого потенциала СОН, обусловленного как сокращением ВС РФ, так и снижением уровня их оснащенности современными высокоэффективными системами обычных вооружений, которые могли бы стать альтернативой ядерному оружию, определяющую роль в обеспечении стратегического сдерживания и в целом военной безопасности РФ в ближайшей перспективе должно играть ядерное сдерживание. В целях укрепления стратегического сдерживания необходимо более эффективно применять стратегическое планирование развития всех силовых возможностей России, а не только военных. Применительно к этому тезису традиционная модель Гарвардской школы бизнеса вполне информативна. Модель Гарвардской школы бизнеса (Гарвардской группы) основывается на широко известной процедуре SWOT-анализа и разрабатывалась учеными Гарварда в течение достаточно длительного периода времени (главным образом К. Эндрюсом, иногда в соавторстве с К. Хринстенсеном). При этом Г. Минцберг называет данную модель «моделью школы проектирования», поскольку в ее основе лежит вера, что формулирование стратегии как процесса основывается на нескольких базовых постулатах, обеспечивающих «проектирование стратегии». Принципиальная схема данной модели показана на рис. Как следует из приведенной схемы, в самом общем виде процесс формирования стратегического плана (процесс стратегического планирования) представляет некую точку пересечения выявленных возможностей и угроз внешней деловой окружающей среды, выраженных в форме ключевых факторов успеха, а также сильных и слабых сторон ресурсного потенциала предприятия, выраженных, в свою очередь, в его отличительных способностях к развитию. Естественно, что возможности внешней среды должны быть востребованы за счет использования сильных сторон ресурсного потенциала. Кроме того, должны быть выявлены угрозы внешней среды, а слабые стороны ресурсного потенциала предприятия сведены к минимуму. На формулирование стратегии, ее оценку и выбор наилучшего варианта оказывают существенное влияние ценности высшего руководства, а также этические нормы общества, которые выражаются в виде социальной ответственности. Остановимся более подробно на методологических принципах данной модели. 1. Формулирование стратегии должно быть контролируемым, осознанным процессом мышления. Это означает, что стратегия появляется не интуитивно и не в результате внезапного выявления из «потока проблем», а является продуктом тщательно контролируемого процесса обдумывания человека. К. Эндрюс специально оговаривает, что стратегическое мышление должно основываться не на интуитивном, а на осознанном опыте, называя при этом внезапно возникающие стратегии как «оппортунизм» и «концептуальный враг стратегии». 2. Ответственность за процесс формирования стратегии должна быть возложена на топ-менеджера организации. Исполнительный же директор является своеобразным «архитектором» стратегии, определяя, кто конкретно будет привлечен к процессу стратегического планирования. 3. Модель формирования стратегического плана должна быть достаточно простой и информативной. Можно утверждать, что это достаточно традиционное требование к любому процессу принятия управленческих решений, поскольку обеспечивает сходимость и рациональность. 4. Стратегии должны быть уникальными, т.е. единственными в своем роде, и являться результатом процесса созидательного проектирования. Другими словами, стратегии должны отражать сущностные (концептуальные), отличительные для данного предприятия особенности его развития, а не строиться по некоему стандартному шаблону. 5. Стратегия как результат процесса стратегического планирования должна иметь завершенный характер. Процесс формулирования стратегии является конечным продуктом, когда полностью проанализированы и оценены все альтернативные его варианты и осуществлен выбор наилучшего из них. В силу чего оценка стратегий в одном из блоков модели Гарвардской группы понимается как процесс принятия решения, связанный с выбором наилучшего варианта стратегии. 6. Стратегия должна быть проста, лаконична и выражена ясным, членораздельным языком, должна облегчить деятельность предприятия, и в силу этого дает возможность ее понимания и восприятия работниками предприятия. Так, например, одним из принципов работников плановых служб компании General Electric является следующий: «Хорошая стратегия может быть описана на двух страницах. Если это невозможно сделать, то данная стратегия не является хорошей». 7. Если стратегия является уникальной, полностью разработанной и четко сформулированной, то она реализуема. Таким образом, все элементы организационной структуры предприятия должны обладать необходимыми знаниями и ресурсами и желанием претворить выбранную стратегию в жизнь. Особенно важное значение в XXI веке приобретает проблема сохранения и полного обеспечения стратегической стабильности, само понятие которой существенно изменило смысл в последние годы в связи с появлением новых видов оружия, способного целиком дестабилизировать обстановку. К таким видам относятся[4]: – тактическое ядерное оружие; – высокоточные вооружения большой дальности и беспилотные летательные аппараты; – средства противоракетной обороны; – космические вооружения; – кибероружие. Из всех вышеперечисленных факторов особое внимание следует уделить кибероружию. По сравнению с другими упомянутыми технологиями, разработка и использование кибервооружений требует заметно меньших военных расходов, чем, например, разработка ядерного оружия, средств доставки и любой другой сложной военной технологии. Высшего образования по техническим специальностям в гражданских вузах достаточно для того, чтобы овладеть основными навыками создания технологий кибероружия. Технологическую базу кибервооружений составляют открытые и доступные технологии. Благодаря широкому распространению единых стандартов связи стало возможным информационное пространство, и именно в этом кроется уязвимость современной инфраструктуры перед лицом информационных атак. Таким образом, технологии кибероружия теоретически доступны практически всем участникам современной системы международных отношений – и крупным военным державам, и даже негосударственным акторам. Распространение технологий кибероружия практически не поддается контролю. Как представляется, большинство современных инструментов кибероружия представляет собой программный код, который распространяется посредством информационного пространства, существующего вне национальных границ. По оценкам ряда экспертов, при помощи информационного оружия могут быть поражены критические для национальной безопасности цели. Более того, появились возможности уничтожить при помощи неядерного оружия номенклатуру стратегических целей. Кибероружие не может быть отнесено к категории стратегического оружия в традиционной парадигме стратегической стабильности. Однако, может нанести серьезный ущерб, поразив стратегически важные цели, в том числе военные. Высшее военное и политическое руководство США не называет киберугрозы стратегическими, однако признает, что они начинают вызывать «стратегическое беспокойство». В соответствии с традиционной парадигмой стратегической стабильности «стратегической угрозой» признается та угроза, которая может причинить неприемлемый ущерб. В период «холодной войны» министр обороны США Роберт Макнамара предложил понятие неприемлемого ущерба, исходя из прагматических соображений. Увеличение количества ядерного оружия, по сравнению с существовавшим на тот период «потолком», не оправдывало свою цену. К категории стратегического оружия относились средства доставки ядерного оружия с одного континента на другой (дальностью действия не более 5500 км). Кибероружие не может быть отнесено к категории стратегического оружия в традиционной парадигме стратегической стабильности. Однако, основываясь на многочисленных фактах применения информационных технологий против объектов гражданской инфраструктуры, а также на заявлениях политиков и экспертов, можно констатировать, что кибероружие может нанести серьезный ущерб, поразив стратегически важные цели, в том числе военные. События последних лет показывают, что нарушение стратегической стабильности может быть следствием нанесения Соединенным Штатам гораздо менее серьезного ущерба, чем 1/3 населения и половина экономической инфраструктуры. Поражение информационной инфраструктуры чревато серьезным ущербом как военным, так и гражданским системам. С точки зрения военного противоборства основной проблемой является поражение систем управления, командования и контроля. В случае успешной кибератаки вооруженные силы окажутся «слепыми». Ущерб, нанесенный гражданским инфраструктурам, может быть катастрофическим. Такие критически важные для национальной безопасности инфраструктуры, как транспорт, банки и финансовые учреждения, электростанции и пр., так или иначе, зависят от стабильной работы информационной инфраструктуры. Многочисленные инциденты показывают, что поражение этих объектов кибератаками возможно. Причем угроза носит глобальный характер – жертвами атаки могут оказаться не только Соединенные Штаты. Автор: А.И. Подберезкин [1] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 6. [2] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [3] Хряпин А.Л., Афанасьев В.А. Концептуальные основы стратегического сдерживания // Военная мысль, 2005. – № 1. – С. 8–12 / http://militaryarticle.ru/voennaya-mysl/2005-vm/9554-konceptualnye-osnovy-strategicheskogo [4] Шариков П. Информационное сдерживание: трансформация парадигмы стратегической стабильности / Эл. ресурс: «Глас.ру», 2013. 8 сентября / http://glasru.ru/informatsionnoe-sderzhivanie-transformatsiya-paradigmyi-strategicheskoy-stabilnosti/   26.05.2017 Tweet май 2017

25 мая, 18:36

Анализ существующих документов планирования мер процедур стратегического сдерживания

  • 0

  Настоящая Стратегия является базовым документом стратегического планирования, определяющим национальные интересы и стратегические национальные приоритеты Российской Федерации…[1] Стратегия национальной безопасности России   Основными документами, на базе которых происходит процесс планирования дипломатических процедур для стратегического являются: – Конституция Российской Федерации; – ФЗ «О безопасности» РФ № 283 от 28 декабря 2010 года; – ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации», № 172 от 28.06.2014, а также Указы Президента РФ: – «О стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г.; – «О концепции внешней политики Российской Федерации», которая в настоящее время готовится в новой редакции. Очевидно, что этого явно недостаточно и согласование внешнеполитических процедур и инициатив происходит по инициативе и поручению президента России как главного субъекта внешнеполитической деятельности. Если обратится к существующим примерам по согласованию деятельности в военно-технической области и дипломатических процедур стратегического сдерживания, то, к сожалению, эта деятельность ограничивается только рамками Совета безопасности России, т.е. на самом высоком уровне, и фактически не затрагивает стратегического планирования в области координации планов по созданию ВВСТ и внешнеполитических инициатив. Так, если обратиться к опыту разработки ГПВ–2015, то, по свидетельству В. Буренка, к началу разработки программы «был определен следующий порядок формирования Государственной программы вооружения»[2]. Первый этап. Основная задача исследований на данном этапе – разработка исходных данных по целям, ресурсам и возможностям по реализации планов развития системы вооружения. Второй этап. На этом этапе проводится оценка состояния систем вооружения на начало программного периода. Для этого от всех видов Вооруженных Сил поступает, а затем обобщается информация о техническом состоянии ВВТ, находящегося в войсках. На третьем этапе предусматривается определение требований к системе вооружения на плановый период: какие задачи она должна будет решать, с какой эффективностью, каким должен быть уровень оснащенности организационно-штатных формирований и т.п. На четвертом этапе определяются принципы развития системы вооружения в плановом периоде и на этой основе – цели разработки ГПВ и задачи, которые должны быть решены за счет ее реализации. Обобщенная схема обоснования проекта Государственной программы вооружения   Пятый этап предусматривает формирование на основе разработанных принципов и требований исходного перечня образцов вооружения и военной техники, которые предполагается включить в государственную программу вооружения. На шестом этапе разработки ГПВ предусматривается определение вариантов финансирования развития системы вооружения на основе имеющегося прогноза объемов ассигнований. По итогам этих исследований проводится уточнение распределения ассигнований по каждому варианту. Многовариантность исследований выступает, с одной стороны, как способ преодоления неопределенностей, имеющихся на начальном этапе исследований, с другой – как метод обеспечения рационального использования выделяемых на развитие системы вооружения ресурсов. Для каждого варианта формулируется целевая установка. Наполнение каждого из вариантов осуществляется с учетом важности работ, установленной на предыдущем этапе. В любом из вариантов система задач должна выстраиваться с учетом принципа сбалансированности развития системы вооружения (под которым понимается достижение такого соотношения значений показателей ее подсистем, когда обеспечивается выполнение стоящих перед системой вооружения задач при минимальных затратах). Седьмой этап. На данном этапе осуществляется выбор для уточненных объемов финансирования одного или нескольких рациональных вариантов развития системы вооружения в целом, производится их военно-экономическая и технико-экономическая оценка. На заключительном восьмом этапе производится формирование проекта Государственной программы вооружения под выделенный объем ассигнований. Основой для этой работы являются сформированные на седьмом этапе рациональные варианты развития системы вооружения. Выполнение перечисленных этапов может осуществляться итерационно по мере уточнения исходных данных и накопления результатов анализа вариантов развития системы вооружения. ГПВ-2015 утверждена указом Президента России в ноябре 2006 года. Ее первая пятилетка выполнена практически на 95% (по финансовым показателям), что свидетельствует о высокой адекватности организационных и методологических принципов ее разработки. В процессе разработки очередной Государственной программы вооружения на 2011–2020 годы был сформирован ее основательный нормативный базис. Он включает документы концептуального характера, такие как «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года», «Основные направления строительства Вооруженных Сил на период до 2020 года», «Основы военно-технической политики Российской Федерации на период до 2015 года и дальнейшую перспективу», Военная доктрина, «Основы государственной политики в области развития оборонно-промышленного комплекса на период до 2020 года и дальнейшую перспективу», «Основы политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2010 года и дальнейшую перспективу», «Концепция долгосрочного социально-экономического развития России до 2020 года» и другие. Содержание этих документов явилось основой для разработки взаимоувязанных планов долгосрочного развития системы вооружения (Государственная программа вооружения – далее ГПВ-2020) и оборонно-промышленного комплекса (Федеральная целевая программа «Развитие оборонно-промышленного комплекса Российской Федерации на 2011-2020 годы» – далее ФЦП развития ОПК). Такая система планирования направлена на обеспечение сбалансированности потребностей государства в вооруженной защите суверенитета и территориальной целостности и способности оборонно-промышленного комплекса по техническому оснащению Вооруженных Сил для выполнения возложенных на них задач[3]. Организационно-методические основы системы программно-целевого планирования в области военной безопасности определены рядом документов, важнейшими из которых являются следующие: 1. «Правила разработки и выполнения государственных программ вооружения», утвержденные постановлением Правительства Российской Федерации от 30 августа 2007 г. № 549, которые определяют содержание работ, выполняемых федеральными органами исполнительной власти и организациями в ходе разработки и выполнения государственной программы вооружения, а также порядок их взаимодействия в этом процессе. 2. «Единые методические материалы по разработке проекта Государственной программы вооружения на 2011-2020 годы», разработанные Минобороны России и утвержденные Военно-промышленной комиссией 26 марта 2008 г., которые определяют: – структуру государственной программы вооружения; – содержание, формы документов Государственной программы вооружения; – план-график проведения мероприятий; – ответственных за проведение мероприятий. 3. План-график работ по формированию проекта Государственной программы вооружения на 2011–2020 годы, утвержденный Военно-промышленной комиссией при Правительстве России 25 апреля 2008 г., и ряд других. В самом общем виде цикл разработки ГПВ и ФЦП развития ОПК в настоящее время включает следующую совокупность мероприятий: разработка Единой системы исходных данных для программно-целевого обеспечения реализации военно-технической политики Российской Федерации (далее – ЕСИД), формирование концепций Государственной программы вооружения и ФЦП развития ОПК, разработка проектов указанных программ. В настоящее время содержание ЕСИД представляется достаточно рациональным, отвечающим задачам планирования, во всяком случае, в той части, которая призвана обеспечить формирование Государственной программы вооружения. Не в последнюю очередь такая рациональность достигнута благодаря коллегиальному обсуждению и уточнению содержания ЕСИД на заседаниях Научно-технического совета ВПК. В состав ЕСИД входят следующие блоки исходных данных (рис.): – военно-стратегические и оперативные исходные данные; – прогнозируемые объемы соответствующих бюджетных ассигнований; – комплексный прогноз развития военно-технического сотрудничества России с иностранными государствами; – перечень базовых и критических военных технологий; – анализ ведущих мировых тенденций развития вооружения, военной и специальной техники; – прогноз развития науки и техники в интересах обороны и безопасности России (включает перечень базовых и критических промышленных технологий); – исходные данные об объектах (целях) иностранных государств. Состав и содержание системы исходных данных   Основой военно-стратегических и оперативных данных является так называемый боевой состав Вооруженных Сил РФ – перечень и количество воинских формирований с требованиями по их оснащению вооружением, военной и специальной техникой. Кроме того, этот блок ЕСИД аккумулирует в себе требования других законодательных, нормативных и правовых документов, касающихся задач обеспечения военной безопасности. Как уже было сказано выше, система базовых ориентиров для разработки Государственной программы вооружения определяется Концепцией ГПВ, формируемой Министерством обороны РФ. Важнейшей ее составной частью является описание так называемого потребного варианта развития системы вооружения на программный период. Название варианта обусловлено тем, что он определяет параметры развития системы вооружения, исходя из необходимости обеспечить такое ее состояние в каждый момент времени программного периода, которое соответствует потребностям Вооруженных Сил по решению в полном объеме стоящих перед ними задач. В дальнейшем состав мероприятий данного варианта корректируется с учетом реальных финансовых ограничений и содержания других составных частей системы исходных данных. Методически этот процесс обеспечен достаточно хорошо (рис.).   Автор: А.И. Подберезкин [1] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [2] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 12–13. [3] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 14.   25.05.2017 Tweet май 2017

24 мая, 11:31

Методический подход прогноза характера возможных конфликтов

  • 0

    Неудивительно…, что удачные прогнозы носили единичный бессистемный характер[1] авторы работы «Стратегическое прогнозирование международных отношений»   Методика процедура, конкретизирующая авторский метод, его частные задачи и используемые приемы. В данном случае, применительно к сценарному прогнозированию МО и ВПО, использовался метод в которой исследовалась борьба локальных человеческих цивилизаций, наций и отдельных государств, а также предпринималась попытка прогноза развития тех или иных сценариев МО до 2040 года. Основу методического подхода к формулированию прогноза характера возможного противоборства и возможных военных конфликтов с участием РФ и ее союзников до 2021–2040 годов составляют следующие способы анализа и прогноза: 1. Анализ экстраполяции на основе существующих тенденций в МО действующего сценария, а также прогноза развития всей МО. 2. Состояние МО предопределяет развитие системы ВПО, а также характер войн и военных конфликтов настоящего и будущего, о чем подробнее уже писалось выше. Состояние МО и ВПО формирует логику формирования прогноза развития СО и возможных военных конфликтов: Таким образом подтверждается строгая иерархия, когда система и сценарий ВПО (являющаяся частью МО) вытекает из сценария МО, а система и сценарий СО, соответственно, из сценария ВПО. Сказанное отнюдь не означает автоматизма вытекания одного из сценариев из другого. Очень важное дополнение заключается также в том, что из одного и того е сценария (МО или ВПО) может вытекать несколько близких по характеру вариантов одного и того же сценария. Более того, таких вариантов может быть несколько и даже много. Эти варианты могут существенно отличаться в деталях, но имеют общие характерные черты для базового сценария. Наконец, из одного и того же сценария СО могут вытекать множество различных вариантов конфликтов и войн, которые могут существенно отличаться друг от друга по своему характеру, особенностям и ведению. Подобная разновидность возможных МО, ВПО, СО, войн и конфликтов, естественно, накладывают серьезный отпечаток не только на военные средства и способы ведения противоборства, но и на невоенные, а также полувоенные. Можно с уверенностью сказать, что все сценарии противоборства включают в себя весь набор не только военных, но и невоенных способов и средств. Их условно можно разделить следующим образом. Таким образом самый общий вероятный сценарий развития МО может выглядеть следующим образом. Таким образом будущий неограниченный по сути характер войн и конфликтов во многом предопределен особенностями развития международной, военно-политической и стратегической обстановки, что предполагает необходимость соответствующего обобщенного анализа и прогноза развития этих систем. Вместе с тем очевидно, что все многообразие использования средств публичной и официальной дипломатии невозможно предусмотреть. Даже самые гибкие и полноценные методики могут дать нам в лучшем случае лишь руководство для работы. Изначально первичным объектом исследования, анализа и прогноза характера будущего военного конфликта является МО, т.е. –система в которой явления и процессы происходят под влиянием человека и сама оказывающая на него влияние. В этом заключается основная трудность определения границы между наукой и искусством. Это говорит о высокой степени иррациональности и субъективности в оценке, анализе и прогнозе, которые свойственны процессу исследования и интерпретации объективных явлений. Это хорошо видно на базовой модели политического процесса, используемой в работе, в центре которой находится правящая элита, оценивающая, трактующая и прогнозирующая будущее во всех основных сферах. Методика предполагает анализ и прогноз развития всех основных четырех подгрупп, от которых зависит принятые конечных решений: – анализ, оценка и прогноз национальной системы ценности, интересов (всех групп), а также субъективного влияния элитных групп на эти интересы и ценности; – анализ, оценки и прогноз отношения национальной элиты к политическим целям и задачам, которые основном и преимущественно зависят именно от субъективности элиты; – методика предполагает анализ, оценку и прогноз национальных ресурсов (текущих и потенциальных); – анализ ,оценку и прогноз внешних источников опасности, угроз и вызовов; – наконец, анализ собственно правящей элиты, ее качеств и свойств. Иными словами реальная позиция страны является следствием взаимодействия многих групп факторов. Если говорить только об одной стране, то можно, что анализ всех групп факторов потребует исследование тысяч реалий и их взаимосвязей. Наконец, анализ системы МО, ВПО и СО представляет сам по себе анализ сложных систем, состоящих в свою очередь из четырех крупных основных групп факторов и тенденций, которые условно визуализированы в предлагаемой работе в форме «Мальтийского креста», а именно на рисунок выделены: – глобальные тренды и тенденции; – основные международные факторы и субъекты; – международные акторы; – национальный человеческий капитал и его институты. Методика конкретного анализа международной обстановки, военно-политической или стратегической обстановки таким образом: – строится на детальном анализе множества факторов и тенденций, которые можно разделить на десятки тысяч параметров, каждой из подгрупп. Так, если говорить о субъектах МО, то можно говорить, как минимум, о 200 стран-членов ООН, которые могут измеряться сотнями параметров каждый; – детальном анализе международных акторов, коалиций и негосударственных объединений; – точном анализе основных тенденций развития, включая не только мировые, но и региональные и страновые. Наконец, система МО это не сумма, а взаимосвязь всех этих тенденций, трендов, факторов и субъектов, которые могут противоречить друг другу. И последнее: необходимо видеть всю ситуацию, происходящую в МО и ВПО и особенно в СО в динамике. Ни ситуация в МО, ни в ВПО, ни в СО не может быть статичной по определению. В качестве примера можно привести МО на Украине, где СО меняется ежедневно, ВПО – еженедельно, а МО раз в несколько месяцев. В этой связи можно предложить методическую шкалу динамических изменений в МО, где условно можно предложить следующее: Проверка мониторинга состояния: МО   – раз в 6 месяцев ВПО – раз в 3 месяца СО    – раз в 1 месяц Войны конфликты – раз в 1 неделю [2] Модель международной обстановки, получившая название «Мальтийский крест», конечно же, очень условна, как и всякая модель, но она позволяет увидеть факторы и тренды, формирующие МО в динамике, как единую систему, а не сумму статичных факторов. Более того эта модель дает основание для следующего шага – вычленения собственно военно-политических аспектов (ВПО) из всей суммы международных аспектов. Такое вычленение потребует не механического «отделения», а аналитического «вычленения» в силу того что нет «чисто» военных, экономических или демографических аспектов, а есть военно-экономические, военно-демографические, военно-политические аспекты МО, которые вычленить собственно из системы МО можно только условно-аналитически. Автор: А.И. Подберезкин [1] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – С. 11. [2] Модель международной обстановки / http://prognoz.eurasian-defence.ru/?q=node/8   24.05.2017 Tweet май 2017

23 мая, 19:36

Постоянные внешние факторы и величины, влияющие на сценарий развития России

  • 0

Эти относительно постоянные факторы и величины, которые будут мало меняться в перспективе 10-30 лет в отличие от переменных величин, и которые можно пытаться относительно точно прогнозировать. Собственно именно эти стабильные и достаточно прогнозируемые факторы позволяют говорить о возможностях научного прогнозирования. Соответственно, чем полнее и подробнее они рассматриваются, тем точнее может быть прогноз. Это прежде всего те объективные географические, геополитические и природные условия, которые следует учитывать при развитии любых сценариев России:  – Фактор территории и географического положения России.   Территория России, охватывающая значительную, северо-восточную часть Евразии, составляющая 1/7 часть мировой суши и граничащая со всеми основными центрами силы и ЛЧЦ.   Эта территория, с одной стороны, исключительно обособлена, даже изолирована пространствами Арктики и малонаселенных районов центральной Азии, а с другой стороны, позволяет России одновременно граничить как с большинством стран Европы, так и стран бассейна Тихого океана. Подобное географическое положение позволяет России развиваться в будущем достаточно автономно, используя при необходимости как все преимущества глобализации и международной торговли, так и (при необходимости) игнорировать их недостатки.  Россия всегда являлась «ядром» евразийской интеграции, без сотрудничества с которым трудно развивать отношения западных, южных и восточных регионов Евразии. Это стратегическое положение страны делает её ключом к формированию системы безопасности на всем континенте: ни Индия, ни Китай, ни Европа, ни страны центральной Азии не могут существовать в безопасности без учета интересов России, что делает её положение исключительно выгодным с точки зрения любых инициатив по созданию систем безопасности в Евразии.  Но это же ключевой положение России превращает её в приоритетный объект для внешнеполитического влияния и военно-политического давления. Так, например, США и НАТО:  – не могут эффективно влиять на ситуацию в центральной Азии и на политику целого ряда стран – от Ирана до Афганистана  - без учета позиции России;  – не могут оказывать давления на КНР с севера, северо-запада и запада, не получив одобрения со стороны России, что позволяет ей обеспечить сильные позиции в отношениях с КНР;  – не могут влиять эффективно на страны Ближнего м Среднего Востока, которые (как показала Сирия) могут получить поддержку России.   Таким образом в будущем на развитие России и её базовые сценарии будет оказывать влияние как фактор роста значения России в мире и в Евразии, так и необходимости учета её роли в мировой политике. С точки зрения западной ЛЧЦ и США это означает только одно: растущую актуальность вовлечения России в свою внешнюю политику, либо её подчинение своей воле.  – Факторы, связанные с концентрацией в России значительных природных ресурсов.  По мере роста населения в мире и его потребностей, вытекающих в том числе из появления почти 1 млрд человек, представляющих средний класс КНР и Индии, а также целого ряда других стран, совершенно по-новому встает вопрос о природных ресурсах, которые могут обеспечить этот быстрый рост потребностей огромных масс населения:  – продовольственных (в связи с ростом потребления мяса и других продуктов) питания;  – питьевой воды, недостаток которой испытывал в 2017 году уже 1 млрд человек;  – энергоресурсов, связанных с ростом экономик новых центров силы в КНР, Индии, Индонезии и других странах;  – природных ресурсов, составляющих значительную часть мировых природных ресурсов, от распределения которых зависят экономика и безопасность многих государств;  Эти и другие факторы будут объективно усиливать значение России в мире как государства, контролирующего огромные запасы природных ресурсов, от использования которых зависит благополучие целых регионов.   Вместе с тем, эти же обстоятельства будут способствовать развитию внешних угроз, связанных с потребностями – настоящими и мнимыми – к получению доступа к этим ресурсам. Западная ЛЧЦ может быть заинтересована:  – в получении льготного доступа к таким ресурсам;  – международному «переделу» этих ресурсов;  – подчинению России и получению права пользования этих ресурсов.  Эти же обстоятельства могут привести к отдельным конфликтам по поводу использования ресурсов – от питьевой воды и энергоресурсов до лесных, земельных, либо экологических ресурсов – с широким кругом стран, представляющих прежде всего западную ЛЧЦ.  – Геополитическое значение России и возможностей её транспортных коридоров.  Невыгодная «вытянутость» России в прошлом может превратиться для России в огромное преимущество в связи с усилением товарообмена между  КНР, странами Юго-Восточной Азии, с одной стороны, и европейскими странами, с другой. Кратчайшие авиационные, железнодорожные и автомобильные пути в Евразии с запада на восток и с севера на юг могут проходить через территорию России. Это обеспечит нашей стране колоссальные преимущества.  И не только транзитной торговли, но и военно-политические: развитые коммуникации могут быть единственными или в числе ограниченного спектра средств доставки грузов.   Вытянутость территории с запада на восток, значительная роль мировых транспортных коридоров, пролегающих через Евразию, и обособленность отдельных регионов, особенно Арктики, неизбежно будет повышать значение России в мире, но, одновременно, и стремление других стран контролировать транспортные коридоры. В истории человечества яркими примерами борьбы являются конфликты вокруг Суэцкого, Панамского каналов, черноморских проливов и пр. стратегических объектов.  Значение транспортных коридоров России может в еще большей степени вырасти в связи с ограничениями по использованию возможностей прежних транспортных путей. Расширение пропускной способности Суэцкого и Панамского канала может быть недостаточно, а блокировка (пираты) и другие препятствия могу еще больше поднять значение «российского транзита».  – Слабость заселения территорий, а также низкие темпы воспроизводства демографического и в целом человеческого капитала в России как долговременный фактор влияния на развитие страны.  Большое негативное и долгосрочное значение для развития России будет иметь сохраняющаяся угроза демографической катастрофы и снижения качества национального человеческого капитала, которая носит взаимосвязанный, объективно-субъективный характер.  С одной стороны, даже самые решительные меры власти не исправят быстро демографическую ситуацию в стране, в особенности в её восточных регионах, а с другой стороны, исключительные меры в области увеличения качества НЧК могут резко изменить в пользу России перспективы её развития и относительную роль в мире.  Эти и другие внешние факторы объективно влияют на военную и государственную мощь России, предоставляя ей «от Бога» статус великой державы (но не сверхдержавы). Они будут играть важную роль в формировании сценариев развития России и их следует учитывать при любых прогнозах, что далеко не всегда делается, например, при подготовке долгосрочных прогнозов социально-экономического развития России. Автор: А.И. Подберезкин 23.05.2017 Tweet май 2017

22 мая, 11:25

Методический подход формирования прогноза угроз России

  • 0

Для предотвращения угроз национальной безопасности Российская Федерация сосредоточивает усилия на укреплении внутреннего единства российского общества, обеспечении социальной стабильности, межнационального согласия и религиозной терпимости, устранении структурных дисбалансов …, повышении обороноспособности страны[1]   Методической основой подхода к формированию прогноза военных опасностей и угроз РФ, а также других угроз до периода 2021–2040 годов являются следующие принципы: – во-первых, признанием того, что развитие международной обстановки (МО) и, как следствие, военно-политической обстановки определяется в XXI веке четырьмя основными группами факторов и тенденций: – развитием субъектов МО (локальных человеческих цивилизаций, коалиций и государств); – развитием негосударственных акторов (организаций, партий, движений и пр.); – развитием глобальных трендов и тенденций; – развитием человеческого капитала и его институтов. – во-вторых, основные тенденции в развитии военно-политической обстановки в мире предопределяются развитием международной обстановки и следствием взаимосвязей в отношениях между ЛЧЦ и их коалициями. Прогноз опасностей и угроз национальной безопасности России на долгосрочную перспективу является важнейшей первой частью стратегического планирования и отправной точкой для выбора наиболее эффективной стратегии. Уместно в этой связи напомнить, что Стратегия нации (Национальной безопасности) представляет собой детальный всесторонний комплексный план, предназначенный для того, чтобы обеспечить осуществление миссии организации и достижение ее цели Стратегический план должен обосновываться обширными исследованиями и фактическими данными. Чтобы эффективно осуществлять сегодняшнюю политику, государство должно постоянно заниматься сбором и анализом огромного количества информации об отрасли, рынке, конкуренции и других факторах. Стратегический план придает фирме определенность, индивидуальность, что позволяет ей привлекать определенные типы работников, и, в то же время, не привлекать работников других типов. Этот план открывает перспективу для организации, которая направляет ее сотрудников, привлекает новых работников и помогает продавать изделия или услуги. Наконец, стратегические планы должны быть разработаны так, чтобы не только оставаться целостными в течение длительных периодов времени, но и быть достаточно гибкими, чтобы необходимости можно было осуществить их модификацию и переориентацию. Общий стратегический план следует рассматривать как программу, которая направляет деятельность фирмы в течение продолжительного периода времени, давая себе отчет в том, что конфликтная и постоянно меняющаяся деловая и социальная обстановка делает постоянные корректировки неизбежными. Формулирование стратегического плана представляет собой тщательную, систематическую подготовку к будущему. Если всем руководителям следует в той или иной степени заниматься формальным стратегическим планированием, то составление стратегических планов для всей нации является, в первую очередь, обязанностью высшего руководства. Руководители среднего и низшего звена участвуют в этой работе, предоставляя соответствующую информацию и обеспечивая обратную связь. Сосредоточим внимание на ключевых компонентах организационного планирования: целях, руководствах для принятия решений и практических действий, охватывающих стратегий, политику фирмы, процедуры, правила и бюджеты: а также основные этапы процесса планирования. Ключевые компоненты будут рассмотрены детально, начиная с целей и миссии организации[2]. Автор: А.И. Подберезкин [1] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. [2] Анализ процедуры разработки стратегии / http://www.inventech.ru/lib/strategmen/strategmen0015/   22.05.2017 Tweet май 2017

19 мая, 12:49

Прогноз военных опасностей и угроз РФ

  • 0

… в основу совершенствования методологии программно-целевого планирования развития ВВСТ был положен ряд принципов, содержание которых уточнено применительно к новым условиям: – системность формирования программ и планов развития военной организации; – реалистичность … то есть их адекватность финансовым возможностям страны и потребностям обороны; – непрерывность управления реализацией программ[1] В. Буренок, профессор Естественно, что требование к оценке собственно военной мощи страны и коалиции имеет важнейшее значение. Сравнение и сопоставление различных потенциалов ЛЧЦ требует некого общего знаменателя, интегрирующего основные показатели с тем, чтобы была возможность, как минимум, экстраполяции соотношения потенциалов ЛЧЦ в стратегической перспективе. Это теоретически можно сделать попытавшись предоставить различные «веса», придающие разные значения для тех или иных потенциалов. Прежде всего, с точки зрения его возможных военно-политических последствий. Примером может служить нижеследующая матрица. Оценка вклада различных потенциалов цивилизаций и наций в совокупный военный потенциал цивилизации (страны)[2]   Военно-экономический потенциал Военно-политический потенциал (нематериальный) Военный Управленческий потенциал Потен-циал человеческого развития Коалиционный потенциал Военно-экономический потенциал 1 0,3 0,7 0,25 0,75 5 Военно-политический потенциал   1 0,5 0,5 0,5 3 Военный потенциал     1 0,5 1 3 Управленческий потенциал       1 0,5 0,25 Потенциал человече ского развития         1 2 Коалиционный потенциал           1 Современные условия планирования предотвращения конфликтов Хорошая стратегия должна быть описана на двух страницах. Если это невозможно сделать, то данная стратегия не является хорошей[3] плановая служба «General Electric» Планирование стратегических процедур[4] в целях предотвращение военных конфликтов является одной из основных функций государственной власти и главным предметом деятельности ее военной организации, сформулированных в Стратегии национальной безопасности. Этот процесс происходит в динамично изменяющейся международной обстановке (МО) и военно-политической обстановке (ВПО), которые, в свою очередь, формируются под влиянием четырех групп факторов. Напомню, что само по себе стратегические процедуры, используемые для планирования, традиционно состоят из: – стратегического прогнозирования; – стратегическое программирование; – стратегическое проектирование. При этом стратегическое проектирование является последним из этапов стратегических процедур, который, в свою очередь, включает несколько самостоятельных подразделов так или иначе, сводящихся к известной логической схеме. [5] Важно отметить, что все стратегические процедуры происходят в определенных внешних и внутренних условиях, формирующих МО и ВПО, которые условно можно разделить на два блока – внешние условия формирования ИД, и внутренние условия. В самом общем виде эти условия можно описать в логической модели политического процесса, которая не раз уже использовалась в работе. Как видно из рисунка, Блок «А» – внешние условия, опасности и угрозы – влияет не только на формулирование политических целей и задач, но и на правящую элиту, а также на систему ценностей и национальных интересов. Блок «Б» – внутренние условия и ресурсы – оказывает прямое влияние на политические цели, правящую элиту и трансформацию системы национальных ценностей и интересов. Таким образом современные условия для формирования исходных данных необходимо делить на условия (внешние и внутренние) и ресурсы[6]. В целях конкретизации представляется, что это необходимо сделать раздельно. Так, внешние условия необходимо рассматривать во взаимосвязи всех факторов и тенденций, формирующих современную международную и военно-политическую обстановку, а не раздельно, но подгруппам, ибо МО и ВПО представляют собой системы взаимосвязанных и взаимовлияющих факторов и тенденций, а не простой их количественный набор. Такая модель была создана на сайте www.eurasian-defence.ru в 2014–2016 годы, где были отобраны десятки тысяч факторов, формирующих МО и ВПО. Внешние условия, факторы влияния, вызовы и угрозы, влияющие на формирование исходных данных для планирования стратегических процедур    ??????? В качестве примера анализа влияния отдельных факторов МО можно взять традиционные факторы – государства и локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), которые превращаются в коалиции. Для выявления наиболее вероятного сценария развития МО и его влияния на формирование исходных данных необходимо проанализировать совокупность всех четырех групп факторов и общие тенденции мирового развития, образующие основной вектор развития международной системы. Ко второй группе относится активность государственных субъектов международных отношений. В эту группу можно условно включить не только сами государства, но также союзы государств и локальные человеческие цивилизации, поскольку государства являются основными элементами их составляющими. Государственные акторы являются наиболее влиятельными субъектами международных отношений и их деятельность может оказывать существенное воздействие на формирование сценариев развития МО, как по темпам, так и по курсу[7]. Так, например, некоторые государства могут быть заинтересованы, в консервации существующей системы международных отношений, другие – в том, чтобы она эволюционировала в желательном для них направлении. Как следствие, общий вектор развития международной системы может испытывать серьезные колебания и отклонения от изначальной траектории предопределенной объективными тенденциями мирового развития. При этом совершенно нельзя исключать, что, при целенаправленной и длительной активности группы влиятельных государств, общий вектор развития международной системы будет изменен и начнет развиваться в другом направлении. По этой причине анализ активности государственных и межгосударственных субъектов международных отношений имеет важное значение не только для выявления наиболее вероятного сценария развития МО, но и для понимания того, является ли общий вектор развития международной системы достаточно устойчивым или он может поменять свое направление. А от этого в свою очередь будет зависеть адекватность всего стратегического прогноза. Этот этап анализа и прогноза предполагает использование достаточно традиционного подхода, который, в конечном счете, сводится к исследованию влияния отдельных (прежде всего основных) субъектов на формирование и развитие сценариев МО – как возможных, так и наиболее вероятных. Естественно, что на формирование того или иного сценария развития МО отдельные субъекты оказывают разное влияние. Если взять крайности – такие субъекты международных отношений как США и Монако, например – то очевидно, что роль, значение и влияние этих субъектов на формирование сценариев развития МО сильно различаются. Чтобы формализовать оценку влияния таких субъектов в системе международных отношений можно составить соответствующие матрицы. В самом общем виде влияние того или иного фактора (субъекта, актора, групп акторов и т. д.) можно оценить, например, по 100-балльной шкале (от 10 баллов – незначительное влияние на МО, до 100 баллов – решающее влияние на формирование того или иного сценария МО. Применительно к ЛЧЦ такая матрица могла бы выглядеть следующим образом: (табл.)[8] Общая матрица оценки влияния ЛЧЦ в XXI веке Название ЛЧЦ Оценка влияния в 2015 г. Оценка влияния в 2030 г. Оценка влияния в 2050 г. Западная ЛЧЦ 70 60 40 Китайская ЛЧЦ 30 50 60 Индийская ЛЧЦ 15 30 50 Латиноамериканская ЛЧЦ 10 20 30 Индонезийская ЛЧЦ 10 20 30 Российская ЛЧЦ 15 20 25 Исламская ЛЧЦ 40 50 60 Аналогичную матрицу (табл.) можно предложить для анализа влияния государств и прогноза их влияния в XXI веке, ограничившись, например, «большой 20-кой» или 10 наиболее перспективными кандидатами. Общая матрица оценки влияния отдельных государств в XXI веке Название ЛЧЦ Оценка влияния в 2015 г. Оценка влияния в 2030 г. Оценка влияния в 2050 г. 1. США 60 50 35 2. ЕС 30 30 30 3. КНР 25 45 55 4. Россия 15 15 20 …       30.       Такую же матрицу (табл.) можно предложить для международных организаций – союзов, коалиций и других акторов, выделив, естественно, наиболее важные из них. Общая матрица оценки влияния отдельных международных организаций Название ЛЧЦ Оценка влияния в 2015 г. Оценка влияния в 2030 г. Оценка влияния в 2050 г. 1. НАТО 75 65 60 2. ШОС 15 25 30 Еще более важным является изменение этого влияния по времени, что ведет к переменам в глобальном и региональном соотношении сил. Так, изменение доли ВВП США с 18% в мировом ВВП в 2015 году до 16% в 2025 году и до 12% в 2045 году, естественно, не может не отразиться на соотношении сил в мире, которое, однако, не может быть простой экстраполяцией падения влияния США: за эти же годы США могут усилить другие составляющие своей мощи – военную силу, коалиционную мощь или качество национального человеческого капитала и его институтов. Таким образом, задачей анализа и прогноза является определение в среднесрочной и долгосрочной перспективах влияния отдельных ЛЧЦ и государств на МО, а через изучение их целей – и на возможные и вероятные сценарии развития МО. В самом общем виде это можно представить на следующей логической схеме (рис.)[9]. Логическая схема анализа и прогноза влияния отдельных субъектов международных отношений (ЛЧЦ и государств) на формирование сценариев развития в среднесрочной (2021–2022 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах[10] Примеры: а) степень влияния США (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2022 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах; б) степень влияния РФ (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2022 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах; в) степень влияния КНР (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2022 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах. Так, из приведенных примеров видно, например, что к 2021–2022 годам степень влияния КНР и США сравняются, а к 2045–2050 годам влияние КНР в мире на формирование МО существенно превысит влияние США, т.е. в 2015 году мир будет «китаеориентированным» больше, чем «америкоориентированным». Примечательно, что влияние России прогнозируется на рисунке как усиливающееся, что в период «равенства» США–КНР в 2021–2025 годах может сыграть важную роль. Внутренние условия и факторы влияния на формирование стратегии можно условно сконцентрировать в некой матрице, требующей, естественно, более детальной конкретизации. Матрица внутренних условий и факторов влиянию на формирование ИД Национальная система ценностей, самоидентификация и интересы Национальные и коалиционные ресурсы и возможности Культурно-духовные Образовательные Экономические Технологические Военно-политические Научно-технические Природные Геополитические                                                                                                                                 Автор: А.И. Подберезкин [1] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 9–10. [2] Стратегическое прогнозирование международных отношений / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – С. 273. [3] Стратегический менеджмент / Под ред. Петрова А.Н. – СПб.: Питер, 2005. – 496 с. [4] Стратегические процедуры – зд. последовательность действий в процессе стратегического планирования. [5] http://pandia.ru/text/78/208/images/image001_189.gif [6] См. подробнее: Подберезкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО (У), 2014. [7] См. подробнее: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – 743 с. [8] См. подробнее: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – 743 с. [9] См. подробнее: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – 743 с. [10] См. подробнее: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – 743 с.     19.05.2017 Tweet май 2017

17 мая, 13:15

Необходимость разработки принципиально новых способов нападения в целях повышения эффективного стратегического сдерживания

  • 0

Военная стратегия США 2015 года продолжает стремиться к гибкости, инновационности и интегрированности. Она усиливает потребность ВС США в глобальной интеграции в целях обеспечения безопасности окружающей обстановки и сохранения нашей сети альянсов[1] Военная стратегия США 2015 Изменение характера и функций стратегического сдерживания потребует изменений не только в политике, экономике и других областях деятельности с точки зрения искусства ведения более активных и наступательных операций, но и совершенствования прежних и разработку и создание новых средств ведения такой деятельности. Это можно продемонстрировать на следующем рисунке. Таким образом сценарий развития МО и ВПО, в основе которого лежит эскалация сил и средств западной ЛЧЦ, направленных на борьбу с российской ЛЧЦ, должен включать неизбежность ответных действий России ко всему спектру возможных способов, мер и средств публичной дипломатии. В частности, например, если старая концепция стратегического сдерживания России в отношении принимаемых против нее финансово-экономических санкций предполагала только ответные меры (ограничения и запрет импорта некоторых товаров и услуг), то современная концепция стратегического сдерживания может предполагать: – инициативы России по запрету на импорт или экспорт, а также транспортировку (например, через страны Балтии, Польши или других стран) грузов; – дедолларизацию экономики, снижение доли доллара в ЗВР страны, приобретение металлического золота, торговля за российские рубли и т.п.; – взаимные ограничения на поездки, визовые ограничения, свертывание туризма и т.п.; – контроль за вывозом капиталов за границу; – пр. а также ведение наступательных действий, например: – с точки зрения политической и иной поддержки сил, противостоящих правящим режимам западной ЛЧЦ; – сворачивание переговоров по ограничению вооружений, военной деятельности и контролю над критически важными технологиями; – отказ от контроля над поставками ВиВСТ в страны, ведущие активные военные действия и т.п. Строго говоря, для правящей элиты той или иной страны принципиальной разницы между средствами стратегии в XXI веке – военными, «полувоенными» или не военными – нет. Все зависит от ресурсов, обстоятельств и предпочтений. Нередко невоенные силовые средства оказываются более эффективными и менее рискованными чем военные. В особенности, если речь идет о таких качественно новых силовых средствах как информационные, кибернетические или психологические. Общее соотношение в выборе таких средств можно описать на следующем рисунке.   Как видно из рисунка, наиболее эффективная область средств и методов политики в XXI веке – «область Б» (принуждение), набор средств и методов которой должен быть очень широким и включать в себя как средства и способы политики «мягкой силы», так и «жесткой силы». При этом отмечено, что эволюция в выборе этих средств в XXI веке имеет отчетливо выраженную силовую направленность. «Чистая» область «публичной дипломатии», к которой относились средства и методы в XXI веке («народная дипломатия», «профессиональные и творческие», контакты, публичные дискуссии и пр.) переродились фактически в силовые средства политики принуждения в XXI веке, нередко синтезировав откровенно военные, экстремистские и террористические элементы. Так, контакты по линии духовного общения и образования нередко превращаются сначала в организацию враждебных НПО на территории потенциального противника, а затем и в экстремистские и террористические организации. Особое значение среди средств публичной дипломатии приобрели социальные сети и интернет в целом, которые создали «сетевой социум», существующий одновременно в физической и в виртуальной реальности. Как отметил Д. Ефременко, «…появление и победоносное шествие Интернета стало в полном смысле переломным моментом, поскольку создана была не просто новая сеть – возникла «сеть сетей», которая в своем развитии обрела новое качество: будучи первоначально сетью связанных друг с другом гипертекстовых документов и данных, Интернет в дальнейшем превратился в систему, облегчающую и даже инициирующую социальное сетевое структурирование. И поскольку Интернет и в особенности Web 2.0 способствуют кардинальным социальным и политическим трансформациям, то на самом деле появляется все больше оснований говорить о сетевом социуме, который одновременно существует и в физической, и в виртуальной реальности»[2]. Этот сетевой социум превратился стремительно во влиятельный (а иногда и решающий) фактор формирования МО в том или ином регионе или стране, в очень эффективное политическое средство, которое может соперничать по своему влиянию с другими, в т.ч. силовыми, инструментами внутренней и внешней политики. Другим инструментов публичной дипломатии является культурная дипломатия. Данное понятие охватывает широкий спектр мер, направленных на достижение внешнеполитических целей государства посредством развития международного сотрудничества в области культуры. Стержневой целью межнационального культурного взаимодействия является расширение культурного присутствия отдельной страны за рубежом, формирование у иностранной аудитории ее благоприятного имиджа. Ярчайшим примером культурной дипломатии в действии могут послужить многочисленные центры изучения культуры и языка государства-создателя: Институт Конфуция (Китай), Институт Гете (Германия), Альянс Франсез (Франция), Россотрудничество и так далее. Особую роль в расширении культурного присутствия России за рубежом играют зарубежные гастроли актеров театра и балета, музыкальных и танцевальных коллективов, выездные выставки и так далее. Важнейшим инструментом публичной дипломатии являются программы образовательных обменов. Существенный плюс образования в контексте достижения поставленных внешнеполитических задач состоит в его большей эффективности по сравнению с иными рычагами давления. Действенность данного сегмента публичной дипломатии по достоинству оценили в США, где функционируют полностью спонсируемые государством программы обмена, такие как FLEX, YES и A-SMYLE. Каждая из указанных программ фокусируется на отборе школьников старших классов из тех регионов мира, где сложился негативный имидж США: территория бывших союзных республик (FLEX), страны с достаточно большой долей мусульман (YES), а также Сербия и Черногория (A-SMYLE). Практика образовательных обменов не только благоприятным образом сказывается на имидже США, но и способствует распространению американских ценностей и образа жизни по всему миру. Зачастую наиболее экономически развитые страны мира используют финансовую помощь нуждающимся странам в качестве составной части брендинга своего государства на международной арене. Ключевую роль здесь играют государственные и негосударственные благотворительные фонды, например, фонд Билла и Мелинды Гейтс. Одним из видов «политики добрых дел» является так называемая disaster diplomacy. Данная разновидность дипломатической деятельности подразумевает помощь другим странам по ликвидации последствий техногенных и природных катастроф. Так, классическим примером disaster diplomacy стала динамика изменения отношения к США в Индонезии в 2003–2005 гг. В результате вторжения США в Ирак популярность Америки в крупнейшей мусульманской стране упала почти на 40%. Последующее участие США в устранении последствий цунами в ЮВА благоприятно сказалось на имидже Америки в глазах индонезийцев, хотя уровень положительного отношения повысился лишь на 25%. Подводя итог всему выше сказанному, необходимо подчеркнуть, что публичная дипломатия, обладая значительным арсеналом разнообразных средств ее осуществления, призвана обеспечить достижение внешнеполитических целей и задач в тех случаях, когда применение методов классической дипломатии затруднено или невозможно. В целом, публичная дипломатия зачастую бывает более действенной, нежели классические инструменты воздействия на зарубежную аудиторию. Наиболее существенными преимуществами методов PD является учет специфики отдельных стран и возможность наиболее быстрого реагирования на ответную реакцию иностранной общественности. Инструментарий публичной дипломатии ориентирован на установление крепких доверительных партнерских отношений между странами в долгосрочной перспективе. Состояние проблемы. Представление о необходимости развития нового междисциплинарного подхода к анализу проблем становления информационного общества, получившего позднее название информатики сообществ (community informatics), начало формироваться в среде исследователей в середине 90-х годов прошлого столетия. Во многом это было связано с интенсивным развитием информационных технологий, нарастающим использованием аппаратно-программных средств и телекоммуникационных сетей при обеспечении самых различных потребностей развития территориальных сообществ. Одновременно с этим необходимость осмыслить процессы возникновения и развития виртуальных групп и сообществ в Интернете потребовала от исследователей заняться разработкой новых подходов к изучению феномена виртуализации социальных коммуникаций[3]. Распространение информационно-коммуникационных технологий преобразует сам характер общественных отношений, способствуя появлению не только новых виртуальных форм коммуникаций различных групп, отдельных лиц и социальных институтов, но и новых виртуальных общностей. Анализ подобного виртуального взаимодействия и виртуальных формирований становится возможным в результате проведения междисциплинарных исследований на основе особого концептуального подхода, задаваемого адекватными теоретическими, методологическими и программно-аппаратными средствами[4]. Между тем, хотя круг задач современной информатики сообществ весьма широк и разнообразен, он все же отличается от круга задач социальной информатики. Предметом изучения социальной информатики как науки являются процессы информатизации общества, а также их воздействие на социальные процессы, в том числе – на развитие и положение человека в обществе, на изменение социальных структур под влиянием информатизации. Социальная информатика – это наука, изучающая комплекс проблем, связанных с распространением информационных технологий и развитием информационных процессов в обществе. Фундаментальной методологической проблемой информатики сообществ на нынешнем этапе ее становления является противоречие между интенсивным развитием информационных процессов и технологий в различных областях социальной коммуникации и явно недостаточным осмыслением теоретических оснований и специфических методов их исследования[5]. Поэтому одной из важных задач развития информатики сообществ оказывается задача выявления этих оснований, определения и разработки соответствующих методов, четкого представления о границах и возможностях исследования и о перспективах развития. Одна из центральных проблем анализа современного изменяющегося общества – выявление и описание возможных механизмов преодоления дезинтеграции социального пространства. Значимым аспектом этой проблемы выступает взаимосвязь социальной организации и информационных технологий, которые играют чрезвычайно важную роль с точки зрения разработки современных моделей модернизации общества. Овладение информационными технологиями, наряду с другими социальными инфраструктурами, преобразует сам характер общественных отношений, способствуя появлению новых форм коммуникации между отдельными лицами, различными группами и социальными институтами. Появление такого рода социальных взаимодействий стало возможным в результате использования распределенной аппаратно-программной системы, предоставляющей доступ к связанным между собой документам, которые располагаются на различных компьютерах, подключенных к глобальной телекоммуникационной сети – Интернету. Именно это способствовало возникновению так называемых виртуальных (сетевых) сообществ, в которых, как утверждал Х. Рейнгольд, «…люди делают все то же самое, что делают люди в реальной жизни. Но при этом их тела не взаимодействуют. В виртуальной комнате некого поцеловать и некому ударить вас кулаком в нос». Однако утверждения исследователей 80–90-х годов прошлого века о пространстве Интернета как среде реконструкции наших идентичностей и возникновения виртуальных сообществ оказались несколько преждевременными. Электронная почта, электронные конференции или дискуссионные форумы пользователей были всего лишь подручными средствами, или, другими словами, «обычной» социальной коммуникацией при поддержке компьютером – компьютерно-опосредованной коммуникацией. А формируемые на основе подобных сервисов сообщества можно было только с известной степенью допущения назвать виртуальными сообществами. Более уместно в данном случае говорить о социальном сообществе пользователей Интернета[6]. И хотя участников этих сообществ сплачивала атмосфера обмена эмоциями, мнениями, взглядами, идеями, возникающее единение было выражением того, что происходило вне Интернета, так сказать в «offline» режиме. Используя интернет-пространство как инструмент общения, пользователи Сети, безусловно, расширяют свои коммуникативные возможности. Однако то или иное сообщество социального взаимодействия, – то, что, собственно, и можно считать социальным сообществом, – существует и изменяется вследствие использования Сети вне самой этой Сети. Принципиальное изменение во Всемирной паутине произошло на рубеже веков, когда повсеместно распространились методы создания информационных систем, принимающие за основу коммуникативную идеологию сетевого (виртуального) взаимодействия. Благодаря разработке новых видов информационно-коммуникационных технологий для пользователей Интернета появляется возможность непосредственного создания и многократного «редактирования» информационных ресурсов, их контента[7]. В основе возникающей новой методологии сетевого взаимодействия лежат технологии, обеспечивающие активное формирование виртуальных сообществ (virtual communities), в том числе в результате организации совместной работы в сети (collaboration). К ним прежде всего относятся одноранговые сети, сообщества (P2P) и социальные сети, обеспечивающие синхронизацию процессов доставки информации. Данная технология охватывает совокупность средств и процессов, поддерживающих компьютерные сети, основанные на равноправии участников. В эту категорию изначально входили разного рода пиринговые сети, сети файлообмена; в нее также уместно включить социальные сети, выстраиваемые с использованием информационных технологий, – сети профессионалов, сети знакомств, некоторые виды блогосфер. Одноранговые сети и сообщества представляют собой пример технологий Web 2.0. Автор: А.И. Подберезкин [1] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: DOD, 2015. June. – P. 1. [2] Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М., 2013. – 360 с. [3] Тищенко В.И. Информатика сообществ: противоречия становления / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. – С. 11. [4] Тищенко В.И. Информатика сообществ: противоречия становления / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М., 2013. – С. 12. [5] Тищенко В.И. Информатика сообществ: противоречия становления / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М., 2013. – С. 13. [6] Тищенко В.И. Информатика сообществ: противоречия становления / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-инф. иссл. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. С. 14. [7] Тищенко В.И. Информатика сообществ: противоречия становления / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-инф. иссл. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. С. 15.   17.05.2017 Tweet Конфликтымай 2017

17 мая, 13:06

Стратегическое сдерживание или активная стратегическая оборона?

  • 0

В киберпространстве, как и в других областях, власть принадлежит корпорациям и государству[1] Б. Макконнелл, старший вице-президент Института «Восток-Запад» Ресурсы для стратегического сдерживания в рамках политики «новой публичной дипломатии» у России должны быть точно переучтены: на сегодняшний день ясно, что какие-то из них используются чрезмерно (например, финансовые), а какие-то (моральные, духовные) недостаточно. Необходимо провести самую подробную инвентаризацию российских ресурсов, часть из которых, отнесенная к «мягкой силе», в некоторых работах выглядит следующим образом. Параметры «мягкой силы» России и их актуальное восприятие[2]   Параметры «мягкой силы» Восприятие значения параметра 1. Репутация экспортных товаров. На большинстве рынков низкая, за очень редкими исключениями. 2. Репутация государственного управления. Очень низкая и продолжающая снижаться. 3. Человеческие качества населения. Амбивалентные. 4. Развитие туризма. Низкое. 5. Инвестиции и иммиграция. Россия – привлекательное место для иммиграции из некоторых стран СНГ, а потенциально – и некоторых зарубежных стран «глобального Юга». 6. Историческое наследие. Достаточно богатое. 7. Культура. Элитарная культура – высокая, но спрос на нее носит нишевый характер; массовая – неконкурентоспособна, за очень редкими исключениями. 8. Условия для бизнеса. Сложные и рискованные. 9. Популярность медиапродукциии. За пределами России снизившаяся, по сравнению с советским периодом. 10. Распространенность языка. Стабильная в рамках нишевого спроса на русский язык; остаточно высокая, но почти повсеместно снижающаяся в рамках массового спроса (за исключением некоторых стран и стран – соседей России). 11. Отношение к внешней политике. Сложно меняющееся вслед за изменениями самой политики. 12. Развитие науки. Восприятие, как и реальная картина, чрезвычайно противоречиво. 13. Репутация высокопрофессиональных услуг:   a. образовательных, Снижающаяся. b. медицинских, Невысокая. c. финансовых, Невысокая. d. юридических. Низкая. Изменение функций стратегического сдерживания в стратегии национальной безопасности Российской Федерации Функция (стратегического сдерживания) использования существующих и будущих средств и мер в интересах активной обороны и наступления Политические средства (средства публичной дипломатии) Функция (стратегического сдерживания) использования существующих и текущих средств и мер в интересах стратегической обороны – политико-дипломатические средства и меры (не только имеющиеся, но и будущие), которые используется в целях активной обороны и нападения – политико-дипломатические средства и меры (имеющиеся в настоящее время) – политико-дипломатические средства и меры (имеющиеся в настоящее время), которые используются в целях «упреждения и снижения угрозы» – экономические средства и меры (в т.ч. новые), которые используются в целях активной обороны и нападения – экономические средства и меры стратегического сдерживания – экономические средства и меры, используемые в целях обороны, в стратегическом сдерживании – военно-технические средства и меры, используемые в целях активной обороны и нападения – военно-технические средства и меры стратегического сдерживания – военно-технические средства и меры, используемые в целях обороны – информационные и иные средства и методы (в т.ч. качественно новые), используемые в качестве активной обороны и нападения – информационные медийные, сетевые и т.д. – информационные, медийные, сетевые и пр. средства и методы, используемые в целях обороны прочие прочие прочие   Как видно из приведенного образца концепция «стратегического сдерживания» должна быть решительно расширена до набора средств, мер и способов ведения активных оборонительных и наступательных действий. Необходимо признать, что: – во-первых, необходимо изменить содержание и определение понятия стратегического сдерживания, используемого в стратегии национальной безопасности только в качестве функции «упреждения или снижения угрозы». Необходимо включить требование ведения не только активных оборонительных, но и наступательных действий во всех областях – политике, идеологии, экономике и т.п.; – во-вторых, необходимо изменить подход к набору (комплексу) политических средств (публичной дипломатии), которые требуют системного подхода, в т.ч. развития военных, экономических и иных средств в комплексе и в интересах не только стратегической обороны, но и стратегического нападения. Необходимо признать, что разработка военно-технических средств стратегического сдерживания России идет в значительном отрыве от разработки общественно-политических и иных средств, не представляет с ними единого комплекса. Даже на первом этапе подготовки ГПВ анализируются возможности ВиВСТ и ВС, а не все остальные силовые возможности государства. Таким образом «за скобками» военного и государственного планирования остаются огромные ресурсы и возможности публичной и официальной дипломатии. На практике все возможности – публичной дипломатии, экономики и ВС – составляют общий  «пул» возможностей. Между ними нет не только непроходимой границы, но и сколько-нибудь серьезных различий по целому ряду направлений воздействия на противника. Поэтому и планирование процедур публичной и официальной дипломатии и военного строительства должно исходить из единой стратегии и одного центра планирования, которую предлагается сделать уже не только оборонительной. Главной целью политики Российской Федерации в области стратегического сдерживания пока что (как следует из Стратегии национальной безопасности) является недопущение любого вида силовой агрессии против России или ее союзников, а в случае ее осуществления – гарантированная защита суверенитета, территориальной целостности и других жизненно важных национальных интересов Российского государства и его союзников. Уже говорилось, что это – очень узкое толкование функций стратегического сдерживания, которое дает фактически «свободу рук» западной ЛЧЦ по проведению «удушающей» стратегии в отношении России. При этом ВС РФ являются не только политическим средством сдерживания, но эффективным средством решительного разгрома вооруженных сил агрессора. Следовательно, стратегическое сдерживание осуществляется в целях: в мирное время – недопущения силового давления и агрессии против России и ее союзников; в военное время деэскалации агрессии: прекращение военных действий на приемлемых для России условиях.[3] Как видно из перечня задач, стоящих перед военной составляющей стратегического сдерживания, они очень ограничены и тесно связаны с использованием военной силы. Однако в настоящее время политические задачи решаются в основном силовыми, но невоенными средствами. Возникает трудноразрешимое противоречие, когда существует необходимость противодействия силовым действиям не предполагает применения военно-силовых средств и способов, а других силовых средств, как оказывается, нет или (что одно и то же) мало и они малоэффективны. Отсюда возникает объективная потребность и необходимость смены нынешней концепции стратегического сдерживания, которая в условиях реализации западной ЛЧЦ сценария «Военно-силового противоборства» оказывается все менее эффективнее. Примеры того, как в 2014–2016 годах силовые действия Запада – от попыток дискредитации спортсменов, арестов российских граждан, попыток ареста собственности России за рубежом, провокационной информационно-медийной кампании и т.п. – до фактической поддержки вооруженной оппозиции не только на Кавказе, но и в других регионах страны. Считается, что страной с самой жесткой PI эффективной информационной политикой, является Китай. В частности, это касается интернет-стратегии Китая, которая основана на его исторически уникальном подходе к модернизации. Китай рассматривает Запад как иной мир с иными ценностями и идеалами, которые невозможно адаптировать на китайской почве. Китайское руководство активно использует Интернет для реализации и политических целей, и, соответственно, одним из самых приоритетных направлений в этой связи является развитие «электронного правительства» и агитационная деятельность. При информационном агентстве Государственного Совета функционирует Бюро по пропаганде в Интернете, которое активно борется за предотвращение негативных для власти последствий от распространения информации в социальных медиа. По сути, реализуется концепция так называемой «сетевой цензуры» – фильтрация материалов и поощрение самоцензуры путем регулирования, управления и карательных мер. Данная система, как известно, носит название «Великий китайский файерволл»[4]. В 1996 году правительство КНР приняло решение об установлении двухступенчатого доступа к Интернету. Пользователи подключаются к сети через ключевые узлы (backbone networks), которых существует ограниченное количество. Они находятся в ведении центральных министерств или проправительственных групп. В настоящее время на китайский сегмент Интернета наложена сложная система файерволлов, которая ограничивает доступ к проблемным, по мнению государства, внешним ресурсам. Иными словами, «Великий китайский файерволл» – это система серверов, которая устанавливается между пользователями и провайдерами и фильтрует информацию, передающуюся по этим каналам. Файерволлы также применяются для защиты от вирусов и хакеров. При этом Китай осуществляет достаточно гибкую сетевую цензуру. Так, во время резонансных событий, визитов руководства страны в зарубежные государства осуществляются дополнительные меры по контролю информационных потоков – запрещается использовать слова «Тибет», «Тайвань», «равноправие», «демонстрация», «антияпонский», «свобода», «демократия» и так далее. Они автоматически заменяются на символы, а при попытке оставить сообщение с такими словами в социальных медиа, сообщения удаляются. В число источников, подвергающихся цензуре, входит большинство западных информационных ресурсов, начиная со СМИ (ВВС, CNN, ABC, CBS News и так далее) и заканчивая социальными медиа (Facebook, Twitter, YouTube) и сайтами, например, американских университетов, а также поисковыми системами (например, Alta Vista и Google). Еще задолго до «бума» социальных медиа и журналистики web 2.0., в китайском сегменте Интернет было практически невозможно публиковать новости и другие материалы вне официальных сетевых источников. Буркхард Шрёдер («Репортеры без границ») так характеризовал эту ситуацию: «Очевидно, что не приходится говорить о существовании в Китае свободы слова. Её нет не только в традиционных СМИ – она практически отсутствует и в сети. Даже когда китайский гражданин высказывает свое мнение в зарубежной прессе, официальные институты КНР пытаются этому помешать»[5]. Однако в настоящее время, в связи с ростом популярности национальных социальных медиа (WeChat, Weibo), журналистика web 2.0. в китайском сегменте Интернета динамично развивается. Главным государственным учреждением, осуществляющим мониторинг социальных медиа, является Министерство Государственной Безопасности. КНР привлекает к сотрудничеству и интернет-провайдеров. Так, в 2002 году ведущие китайские интернет-предприниматели подписали обязательство «повышать самодисциплину и содействовать устранению вредной информации в Интернете»[6]. Для этого они обязаны нанимать так называемых цензоров, которые регулярно «чистят» проблемные материалы и темы, появляющиеся в чатах, форумах и социальных медиа. Эти цензоры обычно выдают себя за обыкновенных пользователей. Их основная задача – направлять дискуссию по «чувствительным» вопросам в нужное для властей русло. Функционирование социальных медиа регулируется документом Министерства информации от 2005 года, который носит название «Нормы управления обслуживанием информации в Интернете». Основные требования к ресурсам, согласно данному документу, – наличие как минимум 5 профессиональных журналистов и уставной капитал в размере не менее 10 миллионов юаней[7]. При этом выполнение данных условий не является гарантией предоставления лицензии. Кроме того, достаточно эффективно реализуется принцип саморегулирования социальных медиа. Например, в соглашении Weibo говорится о том, что конфиденциальность данных пользователей не распространяется на те случаи, когда действия пользователя противоречат законодательству[8]. И, соответственно, согласно статье 264 Уголовного Кодекса КНР, «... публичное оскорбление либо клевета, либо фальсификация фактов о другом человеке карается лишением свободы на срок до трех лет...»[9]. Дополнительный документ, регулирующий функционирование социальных медиа, был принят в 2013 году Верховным Судом и Верховной Прокуратурой КНР и называется «Толкования и разъяснения некоторых вопросов законодательства в области делопроизводства и уголовной ответственности за клевету в Интернете». Согласно этому документу, существует возможность привлечения пользователей к ответственности за клевету, если озвученная ими информация получает широкое распространение в сети[10]. Более того, если пользователь публикует в социальных медиа лживую информацию или информацию провокационного характера, которое просматривает более 5000 других пользователей или «ре-постят» более 500 раз, ему (автору) грозит лишение свободы сроком до трех лет[11]. Автор: А.И. Подберезкин [1] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 136. [2] Паршин П. Проблематика «мягкой силы» во внешней политике России. –М.: МГИМО (У), 2013. – С. 35. [3] Хряпин А.П. Концептуальные основы стратегического сдерживания // Военная мысль, 2005. – № 1. – С. 8. [4] Чэнь Ди. Социальные сети в решении актуальных общественно-политических проблем / Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. – Санкт-Петербургский государственный университет, 2015. – С. 77–90. [5] Шиллинг О. Блокада, или О свободе слова и печати в китайском Интернете / [Электронный ресурс]. URL: http://www.dw.de/ (дата обращения: 18.02.2012). [6] Нормы о управление Интернет-источников (на кит. яз.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.gov.cn/banshi/2005-08/21/content_25106.htm (дата обращения: 11.02.2012). [7] Нормы управления сетевой информацией (на кит. яз.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.china.com.cn/chinese/ (дата обращения: 11.02.2012). [8] Соглашение о предоставлении услуг Sina Weibo (на кит. яз.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.weibo.com/signup/v5/protocol (дата обращения: 01.09.2013). [9] Соглашение о предоставлении услуг Sina Weibo (на кит. яз.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.weibo.com/signup/v5/protocol (дата обращения: 01.09.2013). [10] Толкования и разъяснения некоторых вопросов законодательства в области делопроизводства и уголовной ответственности за клевету в Интернете (на кит. яз.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.chinacourt.org/law/ (дата обращения: 07.03.2014). [11] Там же.   17.05.2017 Tweet Конфликтымай 2017

Выбор редакции
15 мая, 14:00

Анализ современных условий формирования исходных данных для эффективного стратегического сдерживания

  • 0

Стратегическое сдерживание предполагает … комплекс мер, направленных на упреждение или снижение угрозы деструктивных действий…[1] Стратегия национальной безопасности РФ до 2020 года Основная задача исследований на данном (первом) этапе – разработка исходных данных по целям, ресурсам и возможностям по реализации планов развития систем вооружений[2] В. Буренок, профессор Функции использования всего комплекса средств публичной дипломатии в настоящее время сводятся к функциям стратегического сдерживания, которые равнозначны функциям стратегической обороны. Вероятно, что это является следствием анализа современного состояния и положения России, ее возможностей. Вместе с тем, вопрос о национальной стратегии России, в т.ч. ее стратегии национальной безопасности, остается открытым. Если мы исходим из предположения, что в ближайшие десятилетия будет реализовываться наиболее опасный вариант сценария развития МО «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», то возникает естественный вопрос: является ли стратегическое сдерживание наиболее адекватным и эффективным вариантом противодействия в этих условиях? Стратегическое сдерживание предполагает, что все средства политики (публичной дипломатии) будут использованы для стратегической обороны («на упреждение или снижение угрозы»[3]), а не на активную (инициативную) оборону, и, тем более, не на наступление. Но можно ли обороняясь выиграть будущее противоборство? Можно ли, используя весь арсенал средств публичной дипломатии, планировать победу или хотя бы разумный компромисс, находясь исключительно в стратегической обороне? Очевидно, что требуется расширение функции стратегического сдерживания от функций стратегической обороны до функций активной стратегической обороны, предполагающей контрнаступательные операции и действия, и до функций стратегических наступательных операций. В настоящее время стратегия национальной безопасности России предлагает, что задачи стратегического сдерживания ограничены: – «предотвращением использования военной силы в отношении России»; –«защита ее суверенитета»; – «территориальная целостность»[4]. Иными словами функция стратегического сдерживания, как основная функция всей политики России и использования ею всех средств публичной дипломатии, ограничена тремя конкретными задачами. Стратегическое сдерживание не распространяется: – ни на такие важнейшие области как сохранение национальной идентичности; – ни на контроль над национальными ресурсами (которые, конечно, могут в общем виде отнестись к понятию «суверенитет», но могут и остаться за его пределами); – ни на союзников и партнеров России, ее международные обязательства, достоинство и положение в мире. Этот подход, который может быть оправдан внутренними неурядицами и кризисом в социально-экономической области должен быть либо внятно объяснен, либо отменен, сменен на более активную политику. Смена этого подхода означает решительное изменение в современной стратегии национальной безопасности. Автор: А.И. Подберезкин [1] Медведев Д.А. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» № 537 от 12 мая 2009 г. [2] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 12. [3] Подберезкина А.И. Военные угрозы России. М.: МГИМО(У), 2014. [4] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. Ст. 36.   15.05.2017 Tweet май 2017

15 мая, 13:48

Оценка исходных данных прогноза военных опасностей и угроз России

  • 0

Укрепление России происходит на фоне новых угроз национальной безопасности, имеющих комплексный взаимосвязанный характер [1] Стратегия национальной безопасности Российской Федерации Формирование исходных данных в части стратегического прогноза военных опасностей и угроз РФ на период 2021–2040 годов являются важнейшим этапом в стратегическом планировании. В Стратегии национальной безопасности России говорится, что эти внешние угрозы носят политический взаимосвязанный характер и реализуются в политическом, экономическом, военном и информационном давлении[2]. Эта «взаимосвязанность» и «комплексность» не позволяет выделить исключительно военные опасности и угрозы на период 2021–2040 годов и, соответственно, вычленить требования к оценке их исходных данных. Учитывая же увеличивающуюся роль невоенных силовых факторов, можно говорить не о военных опасностях, а о силовых (включая военные) опасностях и угрозах. Собственно разработка исходных данных «по целям, ресурсам и возможностям по реализации планов развития системы на первом этапе вооружения», о которой говорит, например, В. Буренок, имеет подчиненное значение[3]. Во-первых, из-за того, что уже на самом первом этапе стратегического планирования ясно, что внутренние опасности и угрозы являются для России более важными, чем внешние: – низкие темпы роста ВВП, его стагнация и даже снижение, сопровождаются сохранением отсталой экономической структурой и технологическим (в т.ч. военно-технологическим) отставанием; – социально-экономические трудности, отставание в развитии человеческого капитала, возможная внутриполитическая нестабильность – наиболее очевидные и острые угрозы безопасности России; – неэффективность государственного и политического управления, коррупция, трудности в региональной политике и местном самоуправлении, безусловно, создают высокий уровень опасности. Эти и другие причины в свое время привели к распаду ОВД и СССР и кризису в России, а внешние опасности и угрозы, остроту которых удалось смягчить во второй половине 80-х годов XX века, мало способствовали выходу СССР и России из острейшего кризиса. В этой связи можно констатировать, что в долгосрочном прогнозе на 2021–2040 годы внешних и военных угроз и опасностей следует сделать вывод о том, что они являются преимущественно продолжением внутренних проблем, опасностей и угроз, а, следовательно, не могут решаться «по-отдельности». Так, например, технологическое отставание, слабость элементной базы и человеческого капитала в России неизбежно скажутся на уровне развития и качестве ВВСТ и ВС в России в будущем. Наконец, распределение национальных ресурсов, включая бюджетные средства, прямо зависит от состояния экономики, внутриполитической стабильности, уровня развития науки и образования страны. Любые действия по нейтрализации военных угроз будут «по кругу» проходить все этапы координации с внутренней политикой, что можно показать на рисунке следующим образом[4]. Автор: А.И. Подберезкин [1] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [2] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [3] Буренок В.М. Эволюция и перспективы программно-целевого планирования развития системы вооружения Российской Федерации / Вооружения и экономика, 2012. – № 4. – С. 12. [4] http://advanter.ua/netcat_files/282.jpg   15.05.2017 Tweet Конфликтымай 2017

12 мая, 13:17

Цифровая дипломатия в качестве средства стратегического сдерживания

  • 0

Цифровая дипломатия как современный коммуникационный инструмент международных отношений[1] Одно из негативных последствий бурного развития информационно- коммуникационных технологий и интернета – это появление новых форм международных конфликтов, включая информационные и сетевые войны. Как отмечает специальный представитель Президента Российской Федерации[2] по вопросам международного сотрудничества в области информационной безопасности, посол по особым поручениям А. Крутских, «основная озабоченность в сфере обеспечения международной информационной безопасности связана с возможностью применения информационно-коммуникационных технологий в целях, не совместимых с задачами обеспечения международной стабильности и безопасности». Поэтому в современных условиях геополитической и геоэкономической нестабильности странам и другим субъектам мировой политики приходится использовать многоуровневую, мультинаправленную и так называемую цифровую дипломатию. Цифровая дипломатия рассматривается как широкое использование информационно-коммуникационных технологий (ИКТ), в том числе новых медиа, социальных сетей, блогов и тому подобных медиаплощадок в глобальной Сети для содействия государственным органам при осуществлении функций и коммуникаций по вопросам, связанным с внешней политикой, включая механизмы влияния на зарубежную аудиторию. Правительство США определяет понятие «цифровая дипломатия» (digital diplomacy) как применение социальных сетей в дипломатической практике правительства США. Все существующие проекты цифровой дипломатии США (см. табл.) можно разделить на следующие основные направления: – создание молодежного протестного движения; – объединение пользователей вокруг американского интерактивного радио и телевидения; – мобилизация групп оппозиционеров (диссидентов); – формирование диалога между представителями правительства США и отдельными блогерами[3]. История развития цифровой дипломатии в США 1996 директор Информационного агентства США Дж. Даффи объединив несколько журналов, создает первый интернет-журнал Washington Files. 1996-2000 правительство США создает еще несколько электронных журналов и пытается объединить выпускников программ обмена с помощью сайта Госдепартамента. 2001 США заявили о появлении так называемой сетевой дипломатии – NetDiplomacy. 2002–2003 администрация Дж. Буша-мл. переносит традиционные радио- и телеканалы международного вещания в интернет. 2006 формирование первой группы специалистов (Digital Outreach Team) для мониторинга информации и дезинформации о США. 2006 Госсекретарь США К. Райс объявляет о запуске первого официального блога Госдепартамента США под названием Dipnote. Администрация Дж. Буша-мл. открывает правительственный портал (America.gov), который распространяет позитивную информацию о США, и несколько электронных журналов (eJournal USA, Weekly Newsletter, Student Corner). 2007–2008 были созданы 15 отделов в Госдепартаменте, ЦРУ, министерстве обороны, а также в Агентстве международного развития США (USAID). Эти отделы занимаются анализом международных и национальных социальных сетей, блогов, чатов, а также транслированием позитивной информации о США в интернет-ресурсы. 2009 Х. Клинтон, получившая пост госсекретаря в администрации Б. Обамы, стала инициатором программы обновления внешней политики США, которая получила название «Государственное управление в XXI веке». Одним из направлений данной программы и стала цифровая дипломатия. 20079–2010 заместитель госсекретаря по вопросам публичной дипломатии Дж. Макхейл изложила стратегию новой публичной дипломатии США в документах «Публичная дипломатия: укрепление взаимодействия Соединенных Штатов с миром» и «Публичная дипломатия: национальный стратегический императив», в которых обозначены основные задачи цифровой дипломатии:   – дискредитация идеологических противников Соединенных Штатов;   – противодействие информационной деятельности Китая в интернете;   – ограничение медиаприсутствия России на пространстве бывшего Советского Союза;   – противодействие внешней культурной политике Ирана, осуществляемой через социальные сети. 2010 Госдепартамент США разработал еще одну стратегию развития американской дипломатии. Документ носит название «Стратегический план развития информационных технологий в 2011–2013 гг.: цифровая дипломатия».   Первым проектом стало создание особого исследовательского центра в Гарвардском университете для изучения политической ориентации пользователей социальных сетей и блогов в зарубежных странах.   Другой проект заключается в проведении первой конференции так называемых сетевых диссидентов (Conference on Cyber Dissidents: Global Success and Challenges) в Институте Дж. Буша в штате Техас весной 2010 года. Правительство США пригласило на конференцию блогеров, которые выступают против действий своих правительств в области прав человека, свободы прессы и интернета. Такие страны, как Сирия, Венесуэла, Куба, Иран, Россия, Китай и Колумбия, были представлены на данной конференции.   Третья инициатива Госдепартамента была направлена уже на создание при помощи интернета групп диссидентов в «недемократических» государствах. Осенью 2010 года был запущен проект под названием Civil Society 2.0. Проект предполагает объединение специалистов в области компьютерной техники, информационных технологий и интернет-технологий с неправительственными организациями и активистами в различных частях света. 2011 В США был принят ряд документов, затрагивающих военно-политические аспекты развития интернета. В июне 2011 года была частично опубликована «Стратегия по действиям в киберпространстве» Пентагона. В этом документе киберпространство рассматривается как пространство ведения боевых действий наряду с наземным, морским и воздушным, а также космическим пространствами. 2012 По состоянию на март 2012 года, в штате Государственного департамента США имелось 150 человек, занятых полный рабочий день в сфере электронной дипломатии (такая же тенденция наблюдается и в других странах). «Твиттер, в частности, становится тем критическим инструментом, с помощью которого государства и гражданское общество стремятся реализовать свою внешнюю политику или повлиять на общественное мнение. 2012–2014 Современная публичная дипломатия США отвергает концепцию монолога, то есть одностороннего распространения информации, и переходит к так называемому диалогу, или «слушанию» (listening), что обеспечивает обратную связь, а затем и быструю реакцию США на формирующееся общественное мнение пользователей сети. Такой подход обусловил масштабное создание личных страничек официальными лицами правительства США в социальных сетях.   Запущен хаб электронной дипломатии, разработанный Agence France Presse (AFP), который визуализирует, анализирует и оценивает присутствие и влияние дипломатических акторов в «Твиттер» по всему миру и в режиме реального времени. Разработанные алгоритмы позволяют постоянно обновлять рейтинг государств и отдельных лиц, а также позволяет смотреть электронную дипломатию в действии. Базы данных включают тысячи аккаунтов, начиная от руководителей государств, министров, дипломатов, экспертов, активистов и политически мотивированных хакеров.   Как форма публичной дипломатии, цифровая дипломатия является механизмом влияния на зарубежную аудиторию посредством определенных методов, таких как: размещение радио и телепередач в сети Интернет, распространение в открытом доступе литературы в цифровом формате, мониторинг дискуссий в блогосфере, рассылка информации через мобильные телефоны, а также создание персонифицированных страничек членов правительства в социальных сетях. Что же могут социальные сети предложить людям, интересующимся внешней политикой России, ее инициативами на международной арене, развитием двусторонних и многосторонних отношений, в том числе на площадках, предлагаемых ООН? Людям, которые регулярно посещают сайт Министерства иностранных дел России в интернете и читают единую новостную ленту? Дипломатия, которая ранее была относительно «закрытой» сферой деятельности, благодаря развитию информационного общества становится все более открытой для обычных граждан. Официальное присутствие в интернете, в том числе и в мировых социальных сетях («Твиттере», «Фейсбуке», «Ютубе» и т. п.), государственных дипломатических ведомств отмечено соответствующими страницами на этих площадках, которые есть, практически, у всех министерств иностранных дел развитых стран, в том числе и у российского МИДа. Эта новая форма цифровой дипломатии дает новые возможности осуществления государственной международной политики, но и выдвигает особые требования к ее участникам[4]. На фоне вышеназванных ресурсов сайт российского Министерства иностранных дел выглядит менее информативным, в основном за счет устаревшего дизайна (см. Рисунок 3). Хотя формально на нем представлена практически та же информация, что и на итальянском сайте[5]. Есть единая новостная лента, раздел внешней политики, архив документов, раздел дипломатических и консульских представителей за рубежом, информация для выезжающих за границу, информация по учебным заведениям, «Дипломатический клуб», фото- и видеоматериалы и т. д. Есть трансляция в «Твиттере», «Фейсбуке» и «Ютубе». Но дизайн сайта и не всегда оперативная его поддержка (в период марта – апреля 2014 года, когда началось основное обострение внешнеполитической ситуации в связи с событиями на Украине, сайт периодически подвисал и практически не работал) снижают его конкурентность по сравнению с аналогичными площадками ведущих европейских стран. Разумеется, все сайты дипломатических ведомств снабжены функционалом для осуществления обратной связи со своими читателями, которая возникает благодаря тому, что посетители этих страниц имеют возможность оставлять комментарии к той информации, которую они получают с сайта. Обратная связь между дипломатическими ведомствами и населением – новое явление современного информационного общества, чего раньше, еще пару десятилетий назад, не было. Основной отклик идет на страницах в социальных сетях. При этом надо отметить, что подписчиков у «Твиттера» российского МИДа практически столько же, сколько и у французского (281 тыс. и 303 тыс. читателей соответственно – см. рис.). Это свидетельствует о том, что информация нашего дипломатического ведомства востребована и хорошо воспринимается в обществе. Стоит подчеркнуть, что нельзя недооценивать роли социальных сетей в формировании общественного мнения, и поэтому то, как подается информация на официальных страницах дипломатических ведомств в социальных сетях, имеет первостепенное значение[6]. Особенности современной политической коммуникации в информационном пространстве Концепцию информационного блока МИДа в «Фейсбуке» можно разделить на три основные группы. Во-первых, это официальные сообщения министерства, во- вторых, сопутствующие материалы, относящиеся к истории российской дипломатии или к актуальным международным событиям, и, в-третьих, сообщения с ироничным или откровенно юмористическим наполнением, внезапными цитатами, смелыми заголовками. Очевидно, именно последняя категория и привлекает наибольшее общественное внимание. Как сказала в своем интервью Мария Захарова: «Образно говоря, мы ставили перед собой задачу сделать некое "научно-популярное издание", в котором сочетались бы официальные комментарии с какими-то историческими материалами и элементами "развлекательности". Думаю, неправильно строго выдерживать какой-то один стиль, особенно в социальных сетях. Фейсбук не должен дублировать официальный сайт, где стоят исключительно серьезные материалы. Здесь нужно, чтобы было интересно, познавательно и нескучно». С развитием событий на Украине ожесточение «информационной войны» во всех средствах массовой информации, включая и сетевые площадки интернета, только возрастало. При этом надо отметить, что на страницах дипломатических ведомств (за исключением Украины) взаимные пикировки практически сошли на нет, что естественно, поскольку ситуация при всей ее остроте все-таки стала принимать характер системного и затяжного конфликта. Троллинг уступил место официальным релизам и аналитике, что стало больше соответствовать моменту. Проанализировав информацию, размещенную на страницах «Фейсбука» Министерства иностранных дел России в сентябре месяце (то есть после заключений минских соглашений между правительством Киева и представителями донецких республик), можно сделать вывод о том, какие материалы были больше всего востребованы посетителями этого ресурса. По количеству перепостов (то есть ссылок на материалы МИД в «Фейсбуке», которые пользователи распространяли на других ресурсах), была составлена табл, которая показывает, какие материалы вызвали самую живую реакцию. На первом месте находится заметка, высмеивающая очередной «прокол» западных СМИ, которые в качестве демонстрации роста «антипутинского» протеста в России и усиления «антивоенных настроений» привели фотографию участника акции в Москве с флагом Донецкой республики. Эту заметку (см. рис.) перепостили 1 405 раз. Но остальные материалы, на которые посетители страницы МИД РФ в «Фейсбуке» решили сослаться в своих сообщениях на других площадках в интернете, носят аналитический характер или относятся к блоку официальных выступлений руководителей внешнеполитического ведомства России. Помимо этого, очень большой интерес вызвали выступления Е. Примакова по нынешней международной ситуации, что свидетельствует о востребованности проработанных глубоких оценок происходящих событий и их квалифицированного комментария. Таких материалов явно недостаточно. Наиболее востребованные материалы в «Фейсбуке» МИД РФ в сентябре 2014 года № Количество перепостов Тема Дата 1 1 405 Nice choice of photo, comrades! FT is on the right direction! Who's next? Мы думали, западным медиа нас сложно удивить. 23.09.2014 2 324 Е. Примаков «США породили Франкенштейна» 27.09.2014 3 257 Выступление С. Лаврова на 69-й сессии ООН 27.09.2014 4 254 Постпред РФ Виталий Чуркин раскритиковал выступление Яценюка в ООН 25.09.2014 5 184 Комментарий Департамента информации и печати МИД России в связи с обнаружением захоронения под Донецком 24.09.2014 6 176 Заявление МИД России в связи с ударами по территории Сирии 23.09.2014 7 172 О вручении Министру иностранных дел России С.В. Лаврову и статс-секретарю – заместителю Министра Г.Б. Карасину Общественной премии святого благоверного князя Александра Невского 23.09.2014 8 165 Е. Примаков «Большая политика не должна мешать борьбе с террором» 24.09 9 126 Ответ Министра иностранных дел России С.В. Лаврова на вопрос СМИ по поводу выступления Президента США на сессии Генассамблеи ООН, Нью-Йорк, 24 сентября 2014 года 25.09.2014 10 103 Выступление Министра иностранных дел России С.В. Лаврова на Международной конференции по обеспечению мира и безопасности в Ираке, Париж, 15 сентября 2014 года 15.09.2014   На фоне быстрого расширения масштабов использования в общественно- политической жизни социальных медиа возникла необходимость в разработке новых научных подходов к социальным сетям, которые построены на инновационной технологической базе. В 2011 году агентство DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency) начало работу по проекту SMISC (Social Media in Strategic Communication). В проекте исследования отмечалось, что условия, в которых вооруженные силы США проводят свои операции, быстро меняются по мере распространения сайтов социальных сетей, блогов и технологий обмена аудиовизуальной информацией (например, «Ютуб»), причем эти изменения только ускоряются с развитием мобильных информационно- коммуникационных технологий. Изменения в природе современных международных конфликтов, инициированные применением социальных медиа, являются столь глубокими, что и изменения, вызванные предыдущими социальными и научно- техническими революциями. Поэтому главной задачей проекта SMISC являлась разработка новых научных подходов к социальным сетям; а именно: проект предполагал разработку автоматизированных и полуавтоматизированных инструментов и технологий для систематического и основанного на соответствующих методиках использования социальных медиа для того, чтобы: – распознавать структуры кампаний по убеждению и операций влияния в рамках социальных сетей и сообществ; – идентифицировать участников и намерения и измерять эффект от проведения кампаний по убеждению; – противостоять сообщениям, передаваемым враждебной стороной в ходе выявленных операций влияния; – выявлять, классифицировать, измерять и отслеживать следующие направления: образование, развитие и распространение концепций и идей, а также целенаправленность вводящих в заблуждение сообщений и дезинформации. В итоге к концу 2011 года Лаборатория передовых технологий LMATL (Lockheed Martin Advanced Technology Laboratories) разработала инструмент анализа социальных сетей и динамики мнений SNODA (Social Networks and Opinion Dynamics Analysis Tool), который был предназначен для моделирования, анализа и визуализации распространения мнений в больших социальных сетях. Кроме того, SNODA позволяет моделировать изменение мнений. Апробация и эксперименты были проведены на членах специально созданного искусственного виртуального сообщества. В области организации контроля за киберпространством и анализа социальных сетей заслуживает внимания разработка лаборатории PNLL (Pacific Northwest National Laboratory) – визуальная аналитическая среда Starlight (Starlight Visual Information System, VIS). В число пользователей системы входят Агентства национальной безопасности, ФБР, ЦРУ, Разведывательное управление министерства обороны США, министерство обороны Великобритании, управление полиции города Нью-Йорка и др. Starlight – это технологическая платформа для визуального анализа, которая позволяет пользователям в интерактивном режиме переключаться между различными представлениями информации, то есть одновременно работать, например, с геопространственными, временными, сетевыми и другими формами отображения[7]. Среди средств работы с социальными сетями следует отметить технологии британско-американской компании i2, которые помогают автоматизировать аналитическую деятельность, обеспечивая поиск скрытых закономерностей и связей и визуализируя объекты анализа. Разработки i2 представляют собой аналитическую среду, позволяющую легко интегрироваться с геоинформационными системами (geographic information system, GIS) и другими технологиями аналитической обработки данных. Среди технологий i2 есть модуль SNA (Social Network Analysis), нацеленный на анализ и понимание сложных сетей путем измерения или «взвешивания» взаимодействия между ними. Этот модуль комбинирует организационную теорию с математическим моделированием и берет свое начало в социологии. Ключевой концепцией в анализе социальных сетей является центрированность (centrality). Сеть с высокой центрированностью управляется одним человеком, который контролирует основные информационные потоки и является потенциальной точкой сбоя связи. Сети с меньшими степенями центрированности не имеют таких слабых мест, и сеть будет продолжать функционировать даже в случае выхода каких-либо каналов из строя. Здесь следует сказать несколько слов о «сетецентризме». Впервые термин «сетецентрический» (network centric) был использован вице-адмиралом военно-морских сил США Артуром Себровски и Джоном Гарсткой в статье, опубликованной ими в журнале Proceedings в январе 1998 года, «Сетецентрическая война: ее происхождение и будущее». Затем данная концепция была доработана и представлена в книге Джона Гарстки, Давида Альбертса и Фреда Стейна. «Сетецентрическая война» по сути не является новым типом войны, а новым подходом к подготовке, организации и ведению боевых действий, где в центре внимания оказывается сеть. Причем наиболее важным аспектом являются принципы ее организации и во многом самоорганизации. В основе такой сети лежит глобальная информационная решетка (ГИР; global information grid – GIG; см. рис.)[8].   GIG – глобально взаимосвязанное, сквозное (end-to-end) множество информации, которая накапливается, хранится, распространяется и распределяется по запросу от военных, политических деятелей и обслуживающего персонала. GIG включает свои и арендованные коммуникации, компьютерные системы и сервисы, программное обеспечение (в том числе приложения), данные, сервисы безопасности, другие связанные сервисы, а также системы обеспечения национальной безопасности. Таким образом, продолжающаяся технологическая и контентная революция в средствах массовой коммуникации по ряду основных показателей усложняет взаимодействия участников международных отношений. Невиданный ранее формат тесного взаимодействия между обществом и дипломатическими ведомствами делает современную дипломатию чрезмерно публичной, с одной стороны, и менее сдержанной – с другой. В этих обстоятельствах очень важно, сохраняя информационную инициативу и применяя новые современные средства коммуникации с их специфическим стилем общения, не допускать падения уровня политической культуры, как это произошло с дипломатическим ведомством США и некоторых других стран. Использование цифровых технологий в сфере дипломатической деятельности открывает новые возможности для ведения политики «мягкой силы», для выработки согласованных действий по преодолению обществом политико-социальных и экономических кризисов, а также выработке мер по их недопущению[9]. Автор: А.И. Подберезкин [1] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 221. [2] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 221. [3] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 222. [4] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 224. [5] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 226. [6] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 227. [7] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 241. [8] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 242. [9] Сурма И.В. Цифровая дипломатия в глобальной политике / Государственное управление. Электронный вестник. 2015. Апрель. – Вып. № 49. – С. 243.   12.05.2017 Tweet май 2017