Источник
20 июля, 21:42

Методология планирования Европейского Союза в области безопасности и обороны

  • 0

Планирование в области безопасности и обороны является относительно новым направлением работы структур Европейского союза. Это связано с тем, что единая политика в данной области стала проводиться в рамках ЕС сравнительно недавно. Следует также учитывать, что собственные вооруженные силы у Евросоюза отсутствуют, и при выполнении соответствующих задач он вынужден опираться на ресурсы своих государств-членов. Тем не менее, с 2003 г. ЕС осуществил около 30 военных и гражданских миссий по урегулированию конфликтов на трех континентах. А с 2007 г. наработал потенциал для осуществления быстрого развертывания одновременно двух батальонных групп, численностью по 1500 военнослужащих каждая [8]. Поэтому уже сейчас можно сделать определенные выводы относительно методологии, используемой в планировании Евросоюза области безопасности и обороны. Концептуальной основой этого планирования является, прежде всего, Договор о Европейском союзе, что вполне закономерно для межгосударственного объединения. В этом ключе прослеживается явная аналогия с НАТО, где основу военного планирования составляет Североатлантический договор. А это порождает в Евросоюзе те же самые проблемы и ограничения, которые существуют в военном планировании НАТО. Правда — с той существенной разницей, что в Евросоюзе отсутствует одна доминирующая держава, которая может навязывать свою волю большинству участников альянса. Соответственно и оборонное планирование ЕС осуществляется еще в большей степени в рамках существующего договорного контекста. Этим контекстом являются, прежде всего, статьи 42–46 Договора о Европейском союзе, которые устанавливают принципы и цели общей политики  в области безопасности и обороны. В статье 42(1), в частности, говорится, что оборонная политика ЕС является «интегральной частью общей внешней политики и политики в области безопасности». Здесь можно отметить совпадение методологических подходов с США, где военное планирование представляет собой одну из областей планирования в области национальной безопасности. Далее в договоре отмечается, что «гражданские и военные средства» могут использоваться «в миссиях за пределами Союза в миротворческих целях, для предотвращения конфликтов и укрепления международной безопасности в соответствии с принципами Устава ООН». В статье 43(1) поясняется, что данные цели включают «совместные операции по разоружению, гуманитарные и спасательные задачи, военное консультирование и помощь, предотвращение конфликтов и миротворческие задачи, военные операции по урегулированию кризисов, в том числе принуждение к миру и постконфликтную стабилизацию». Отмечается также, что все эти задачи «могут способствовать борьбе с терроризмом, включая поддержку третьих стран в их борьбе с терроризмом на своей территории». [3, p. 38–41]. Тем самым в договоре устанавливаются достаточно четкие критерии и ограничения по проведению военных операций, что, естественно, отражается на характере планирования ЕС в области безопасности и обороны. Причем, осуществление указанных задач происходит за счет привлечения сил и средств отдельных членов Евросоюза. А это подразумевает необходимость постоянных согласований органов военного планирования ЕС с военными ведомствами и другими соответствующими структурами отдельных стран- участников. Для решения целого ряда совместных оборонных задач статья 42(3) договора учреждает Европейское оборонное агентство (ЕОА). Согласно положениям данной статьи, ЕОА отвечает за «определение операционных требований» в области обороны и «осуществление мер по удовлетворению этих требований», а также за содействие «укреплению промышленной и техно- логической базы оборонного сектора». Оно также участвует в формулировании политики Евросоюза в области обороны и вооружений, а также оказывает помощь руководству ЕС в оценке «улучшения военных возможностей». [3, p. 38–41]. Таким образом, можно сделать вывод, что значительная часть работ по военному планированию в рамках ЕС делегировано ЕОА. Этот вывод также подкрепляется положениями статьи 45(1), где задачи ЕОА раскрываются более подробно. Они заключаются в том, чтобы: a)         содействовать государствам-членам в определении задач по развитию военного потенциала и оценивать соблюдение ими своих обязательств в этой области; b)         способствовать гармонизации операционных потребностей и применению эффективных и совместимых методов закупки вооружений; c)         предлагать многосторонние проекты по достижению целей в области военного потенциала, обеспечивать координацию программ, осуществляемых государствами-членами и управление отдельными кооперационными программами; d)        поддерживать исследования в области военных технологий, координировать и планировать совместную исследовательскую работу и изучение технических решений, которые отвечают будущим операционным потребностям; e)         содействовать выявлению и, если необходимо,  применению    любых полезных мер для укрепления промышленно-технологической базы оборонного сектора и повышения эффективности военных расходов. [3, p. 38–41]. Таким образом, в отличие от НАТО, где органы управления, в том числе в сфере военного планирования, создавались в рабочем порядке, в ЕС некоторые элементы структуры и ответственность в области оборонной политики прописаны в самом тексте базового договора. Это, однако, не означает, что договор охватил все сферы этой деятельности. Некоторые органы ЕС, занимающиеся оборонным планированием, были созданы также в рабочем порядке. В частности, решением Совета Евросоюза в январе 2001 года был учрежден Военный комитет ЕС в составе министров обороны стран-членов. В подчинении Военного комитета находится Военный штаб Евросоюза. Согласно решению Европейского Совета,  Военный  комитет  является «форумом для военных консультаций и сотрудничества между ЕС и государствами-членами в области предотвращения конфликтов и управления кризисами». Основной задачей комитета является предоставление информации и рекомендаций вышестоящим органам ЕС по военным вопросам и руководство военной активностью в рамках Евросоюза. Практически все функции Военного комитета так или иначе связаны с военным планированием. Они, в частности, включают: •          разработку общей концепции кризисного регулирования в его военных аспектах; •          военные аспекты относящиеся к политическому контролю и стратегическому руководству операциями и ситуациями по урегулированию кризисов; •          оценку рисков потенциальных кризисов; •          военное измерение кризисных ситуаций и их последствий; •          рассмотрение, оценка и переоценка военных возможностей в соответ- ствии с согласованными процедурами; •          поддержание отношений ЕС с европейскими членами НАТО, не яв- ляющимися членами ЕС, кандидатами на вступление в ЕС, другими государствами и другими организациями, включая НАТО; •          оценку финансовых затрат на проведение операций и учений; •          в кризисных ситуациях — постановку Военному штабу задач по разработке стратегических и оперативных планов и после соответствующей оценки передачу их на рассмотрение вышестоящих органов ЕС, а так- же осуществление контроля за исполнением одобренных планов [4]. Помимо самого Договора о Европейском союзе, концептуальную основу планирования ЕС в области безопасности и обороны составляют политические установки, которые характеризуют состояние международной обстановки и положение Евросоюза в системе международных отношений с учетом его интересов, целей и ценностей. Утверждение этих установок находится в компетенции Европейского Совета, который, согласно статье 26 Договора о Европейском союзе, «определяет стратегические интересы Союза, устанавливает цели и вырабатывает общие направления единой внешней политики и политики в области безопасности, включая оборонные вопросы» [3, p. 31]. Также как в США и НАТО, указанные установки содержатся в различных официальных документах, которые условно можно разделить на две группы. К первой группе относятся основополагающие документы долговременного характера, ко второй — оперативные документы, отражающие изменяющийся характер международной обстановки. К основополагающим документам можно отнести «Европейскую стратегию безопасности» (ЕСБ), принятую в 2003 г., а также Отчет о внедрении Европейской стратегии безопасности «Обеспечение безопасности в изменяющемся мире», подготовленный в 2008 г. Структурно эти документы построены по достаточно традиционному принципу. В начале дается краткое описание положения Евросоюза в современном мире. Затем говорится о существующих угрозах безопасности ЕС, а потом определяются стратегические цели политики в области безопасности и обороны. Собственно, задачи военного планирования в этих документах не затрагиваются. Они дают лишь общие ориентиры для построения политики в области обороны, отвечающей заявленным целям. Так, в ЕСБ прямо говорится, что «никогда раньше Европа не была столь процветающей, безопасной и свободной, как в наши дни». Особо подчеркивается, что «крупномасштабная агрессия против какого-либо из государств-членов ЕС сегодня невероятна». В то же время по аналогии со стратегической концепцией НАТО, отмечается противоречивость процесса глобализации. «Потоки товаров и инвестиций, развитие технологий и распространение демократии принесли многим людям свободу и процветание. Другие же усматривают в глобализации источник горьких разочарований и несправедливости. Следствием этих процессов стало и расширение поля деятельности в международных делах для неправительственных групп. А также усиление зависимости, а отсюда и уязвимости, Европы от тесно взаимоувязанных инфраструктур транспорта, энергетики, информационного и иных полей», — отмечается в документе. [10, c. 3]. В этой связи акцентируется внимание на том, что сейчас Европа сталкивается с новыми угрозами, «носящими более диверсифицированный, менее явный и менее предсказуемый характер» [10, c. 4]. Характеристику этих угроз целесообразно взять из отчета о внедрении ЕСБ, так как это более современный документ по сравнению с самой ЕСБ. В отчете эти угрозы делятся, хотя и не формально, на две группы — функциональные, без конкретной географической привязки, и региональные. Таким образом, просматривается аналогия с методологией принятой в США и НАТО. К функциональным угрозам отнесены следующие вызовы: •          распространение оружия массового поражения, •          терроризм и организованная преступность, •          пиратство, •          безопасность в кибернетическом пространстве, •          энергобезопасность, •          изменение климата [11, с. 6]. В региональном плане Евросоюз уделяет особое внимание непосредственному географическому окружению. «Наша задача заключается в содействии тому, чтобы к востоку от Европейского Союза и вдоль его границ в Средиземноморье существовало кольцо хорошо управляемых стран, с которыми мы могли бы поддерживать отношения тесного сотрудничества», — подчеркивается в ЕСБ [10, с. 9]. При этом на первое место ставится ситуация на Балканах, в частности, в Косово, где задействована EULEX, крупнейшая на настоящий момент гражданская миссия в рамках европейской политики безопасности и обороны. Затем следуют конфликты на постсоветском пространстве. По этому поводу в отчете говорится: «Новое беспокойство было вызвано так называемыми «замороженными конфликтами» в соседствующей с нами восточной области. Ситуация в Грузии, затрагивающая Абхазию и Северную Осетию, обострилась, приведя к вооруженному конфликту между Россией и Грузией в августе 2008 года. ЕС отреагировал на международном уровне, выступив в качестве посредника между сторонами, оказав гуманитарную помощь, проведя гражданскую миссию наблюдения и оказав существенную финансовую поддержку. Наше участие продолжится, т.к. ЕС продолжит ведение Женевского процесса. Разрешение конфликта в Приднестровье стало более возможным, благодаря активному участию ЕС в переговорах формата 5+2, а также деятельности Миссии ЕС по приграничной помощи» [11, с. 6]. Далее рассматриваются конфликты в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, в частности, арабо-израильский конфликт, ситуация в Ливане и Ираке. Значительное место уделяется иранской ядерной программе, которая рассматривается как угроза Евросоюзу. «Иранская ядерная программа является предметом череды постановлений Совета Безопасности ООН и МАГАТЭ. Развитие военного ядерного потенциала — неприемлемая угроза безопасности ЕС», — отмечается в отчете [11, с. 7]. В итоге получается, что сфера географического охвата планирования ЕС в области безопасности и обороны выходит за пределы собственно европейского континента. Ведь Ирак и Иран вряд ли можно рассматривать как соседей Евросоюза даже с большой натяжкой. Однако, чтобы устранить имеющиеся сомнения в отчете заявляется, что «безопасность Европы зависит не только от ее непосредственных соседей» [11, с. 7]. В самой же ЕСБ по этому поводу говорится, что «в век глобализации отдаленные угрозы могут служить точно таким же основанием для беспокойства, как и ближайшие. Ядерная активность в Северной Корее, ядерные риски в Южной Азии, опасность их распространения на Ближнем Востоке — серьезные основания для озабоченности в Европе» [10, с. 8]. Поэтому ЕС объявляет вполне легитимным свое участие в операции в Афганистане, а также в соответствующих миссиях в Сомали, Гвинее-Биссау и Конго. Таким образом, видно, что в своем планировании в области безопасности и обороны Евросоюз выходит далеко за пределы собственной географической зоны и рассматривает в качестве угроз даже отдаленные регионы. В этом смысле географический охват военного планирования ЕС соразмерен охвату НАТО или даже превосходит его. То есть в отношении методологии планирования в области безопасности и обороны ЕС справедливо говорить если не о глобальном, то, по крайней мере, о расширенном региональном подходе. Из отчета также следует, что политика ЕС по обеспечению безопасности основывается на использовании преимущественно невоенных инструментов и механизмов. «Каждая ситуация требует последовательного задействования наших инструментов, в том числе политических и дипломатических, инструментов развития, гуманитарных инструментов и инструментов реагирования в кризисных ситуациях, экономического и торгового сотрудничества, управления гражданскими и военными кризисными ситуациями», — отмечается в документе [11, с. 9]. При этом главная задача политики ЕС на этом направлении состоит в том, чтобы «заблаговременно предотвратить перетекание угрозы в источник конфликта». «Укрепление мира и стабильное снижение уровня бедности играют в этом подходе существенную роль», — подчеркивается в документе [11, с. 9]. Примечательно в этой связи, что в отчете указывается на существенные недостатки стратегического прогнозирования Евросоюза. «Мы усилили системы предотвращения конфликтов и урегулирования кризисных ситуаций, но все еще испытываем необходимость в усовершенствовании аналитики и способности предвидеть опасность», — отмечается в документе. [11, с. 6]. Эта оценка в дальнейшем подтвердилась. Евросоюз оказался не способным спрогнозировать кризис даже в такой важной стране как Украина. Более того, сам же его и спровоцировал своим неграмотными внешнеполитическими шагами. Касательно военных миссий в отчете говорится о необходимости «принимать меры по укреплению потенциала», а также развивать «взаимное сотрудничество и соглашения о разделении ответственности». «Опыт показал, что необходимы дальнейшие усилия, в особенности направленные на  ключевые возможности, такие как стратегические воздушные перевозки, вертолеты, космические силы и наблюдение за морским пространством, — отмечается в документе. Эти меры должны сопровождаться конкурентоспособной и активной оборонной индустрией по всей Европе, причем необходимо больше инвестировать в исследования и развитие» [11, с. 10]. Также предусматривается повышение эффективности командных структур и функциональных возможностей центральных органов управления. «Наша способность совмещать гражданский и военный опыт от разработки концепции миссии до стадий планирования и внедрения должна совершенствоваться», — указывается в отчете. В частности, речь идет о «правильном размещении» соответствующих административных структур и разработке механизмов для финансирования военной деятельности. По- мимо этого предполагается улучшать систему обучения военных специалистов [11, с. 9]. Более подробно вопросы военного строительства Евросоюза рассматриваются в других документах. Этому, в частности, было посвящено решение Совета Евросоюза о развитии военного потенциала, принятое в декабре 2010 г. Целью данного решения было «обеспечить возможности, необходимые для проведения общей политики безопасности и обороны ЕС», достичь «национальных нормативов» развития оборонного потенциала, а также предотвратить «ненужное дублирование между странами- членами» [6]. Документ концентрировался на рекомендациях в области расширения сотрудничества в военной области, координации действий по строительству национальных вооруженных сил, создания контингентов, средств и ресурсов для общего использования, укрепления оперативной совместимости войск, экономической эффективности использования военных контингентов, развития взаимодействия между военными и гражданскими структурами в выполнении общих задач, а также взаимодействию с НАТО в развитии военного потенциала на основе принципов «вовлечения и автономности при принятии решений» [6]. Таким образом, решения Европейского Совета были посвящены в основ- ном управленческим, административным и организационным вопросам в военной области. Более конкретные вопросы, затрагивающие, в частности, военно-технические и военно-промышленные аспекты оборонной политики, а также направления военного строительства были делегированы Европейскому оборонному агентству. Ему, в частности, поручалось интенсифицировать работу по определению направлений совместного использования военных возможностей и разделению расходов, связанных с выполнением военных задач [6]. Само ЕОА, как уже отмечалось, было учреждено Договором о Европейском союзе. Однако в тексте договора функции агентства были установлены лишь в общем виде. Более подробно роль и ответственность ЕОА были определены решением Европейского Совета от 12 июля 2004 г. Согласно этому решению, главной миссией агентства является «содействие Европейскому Совету и государствам-членам в их усилиях по улучшению оборонного потенциала ЕС в области кризисного регулирования и поддержка общей политики в области безопасности и обороны в настоящее время и в будущем». В частности, работа ЕОА сосредотачивается на следующих основных направлениях: 1.         Развитие оборонного потенциала в области кризисного    регулирования, включая: определение будущих качественных и количественных требований к оборонному потенциалу ЕС (включая личный состав и технику). 2.         Координация выполнения плана ЕС по развитию потенциала  (ПРП), принятого в 2001 году, и любого последующего плана [9]. 3.         Изучение, анализ и оценка обязательств стран-членов в рамках ПРП и общих мер в области обороны. 4.         Содействие и координация шагов по гармонизации военных стандартов. 5.         Выявление и предложение мер по сотрудничеству в оперативной  области. 6.         Оценка финансовых приоритетов в области развития потенциала и приобретения военной техники. 7.         Содействие европейскому сотрудничеству в области вооружений    и расширение этого сотрудничества, в том числе: поддержка и разработка новых многосторонних проектов сотрудничества в области оборонного потенциала. 8.         Координация            существующих         программ,      реализуемых странами- членами. 9.         Принятие на себя по требованию государств-членов ответственности за управление отдельными программами. 10.       Содействие рациональному и эффективному приобретению   вооружений путем установления и распространения наилучшей практики. 11.       Укрепление  европейской  военно-промышленной  и   военно-технологической базы и создание европейского рынка оборонной продукции, конкурентоспособного на международной арене, включая: разработку соответствующей политики и стратегии, консультируясь при необходимости с Еврокомиссией и промышленностью. 12.       Осуществление разработки и гармонизации соответствующих  норм и правил, общих для всего ЕС. 13.       Повышение эффективности европейских оборонных исследований и технологий путем: содействия исследованиям, отвечающих будущим требованиям к потенциалу в области обороны и безопасности и таким образом повышающим европейский промышленный и технологический потенциал в этой сфере. 14.       Содействия более эффективно сфокусированным совместным   оборонным исследованиям и разработкам 15.       Координации  и  планирования  совместной  исследовательской деятельности. 16.       Ускорения оборонных исследований и разработок через научные проекты. 17.      Управления контрактами в области оборонных исследований и  технологий. 18.       Совместной работы с Еврокомиссией для максимизации   взаимодополняемости и совместимости между оборонными и гражданскими исследовательскими программами, относящимися к сфере безопасности [5]. Важным моментом является то, что при осуществлении этих функций ЕОА действует «под политическим контролем» и на основе «регулярных инструкций» поступающих от Европейского Совета. Таким образом, при осуществлении планирования в области военного строительства, агентство должно опираться на те оценки международной обстановки и существующих угроз, которые  выработаны высшим органом ЕС. С другой стороны,   и само ЕОА в состоянии влиять на решения Европейского Совета, так как, согласно своему статусу, должно предоставлять ему регулярные доклады, в которых могут содержаться соответствующие рекомендации [5]. В этом контексте представляют интерес документы, выработанные самим ЕОА. Так, важнейшей задачей агентства является подготовка Плана развития потенциала (ПРП), который призван «ответить на будущие угрозы в области безопасности и обороны в краткосрочной, среднесрочной и долгосрочной перспективе». План прогнозирует развитие «сценариев в области безопасности» и предоставляет рекомендации о том, какими возможностями должны обладать вооруженные силы стран Евросоюза, чтобы иметь возможность реагировать на различное развитие событий. Причем, составление плана не является одноразовым действом. Напротив, это текущий процесс, который осуществляется с 2008 г. План постоянно обновляется и совершенствуется. Последняя версия плана была одобрена министрами обороны стран ЕС в 2014 г [2]. Само ЕОА рассматривает ПРП как «всеобъемлющий метод планирования, создающий видение европейского военного потенциала в будущем». План составляется на базе различных источников. Прежде всего, это решения Европейского Совета по развитию оборонного потенциала ЕС. Используются также исследования по долговременным тенденциям мирового развития, опыт проведения военных операций и информация по текущим оборонным планам и программам. Подразумевается, что ПРП может применяться органами военного планирования государств-членов ЕС для выявления приоритетов и возможностей сотрудничества в военной области [2]. В краткосрочной перспективе ПРП дает оценку имеющимся возмож- ностям, предоставляемым государствами-членами. Там в частности, отра- жаются существующие «общие недоработки и риски» с точки зрения осу- ществления требований, обозначенных в решениях Европейского Совета по развитию потенциала. В этом разделе ПРП также рассматривает опыт проведенных операций по использованию вооруженных сил ЕС и делает выводы на будущее. При анализе среднесрочной перспективы ПРП опирается на те программы развития различных военных возможностей, которые существуют  у государств-членов ЕС. Источником для этого выступает Совместная база данных, а также национальные планы развития вооруженных сил стран-членов. Помимо этого производятся отдельные исследования, заказываемые в рабочем порядке для изучения возможностей в той или иной военной области. При рассмотрении долгосрочных перспектив ПРП исходит из анализа тенденций мирового развития. На этой основе делается оценка требований будущим военным возможностям. Помимо этого производится оценка недостатков и возможностей научно-исследовательских работ, ведущихся в оборонной промышленности ЕС. Затем на основе выявленных тенденций, информации, полученной от стран-членов и от Военного штаба ЕС, оценке имеющихся недостатков потенциала и возможностей по объединению ресурсов и разделению бремени, государства-члены выбирают сферу приоритетных действий по развитию военного потенциала. Эти действия могут осуществляться как в рамках ЕОА, так и за его пределами [2]. В настоящее время в ПРП выделены пять областей приоритетных действий: 1)         достижение информационного превосходства; i)          кибербезопасность, ii)         спутниковая связь, iii)        улучшенная система информации и связи на поле боя, iv)        использование беспилотников для наблюдения, 2)         защита личного состава на поле боя; i)          Усиление противоминной защиты личного состава, ii)         Усиление защиты личного состава от факторов воздействия ОМП, iii)        Противовоздушная и противоракетная оборона на театре военных действий, 3)         проведение экспедиционных операций; i)          использование авиации между театрами военных действий, ii)         боевые возможности на театре военных действий, iii)        расширенная логистическая поддержка для развернутых сил, iv)        медицинская помощь при операциях, 4)         защита морских коммуникаций; i)          морское патрулирование и эскортирование, ii)         системы наблюдения ВМС, 5)         вопросы, затрагивающие различные области; i)          энергетика и защита окружающей среды, ii)         исследования в рамках проекта SESAR (Единая система  управления воздушным движением), iii)        моделирование и экспериментирование, iv)        космические информационные системы. При этом отмечается, что по сравнению с 2011 г., нынешний ПРП делает более сильный упор на высокотехнологические средства войны, а также более сильный военно-морской компонент [2]. Более развернутый взгляд на военно-технические аспекты военного планирования Евросоюза дает документ ЕОА «Будущий потенциал. Зарождающиеся тенденции и ключевые приоритеты», изданный в 2014 г. По существу, данный документ раскрывает некоторые исходные данные, на которых базируется ПРП Евросоюза. Документ начинается с анализа угроз безопасности ЕС. При этом сразу же отмечается, что «изменения последних нескольких лет подчеркивают трудности в точном предсказании того, что может случиться даже в краткосрочной перспективе» [7]. Следовательно, можно констатировать, что в военное планирование ЕС, также как и НАТО, заложен принцип стратегической неопределенности. Опираясь на этот принцип, авторы документа исходят из того, что не- обходимо «принимать во внимание полный спектр возможностей, которые могут реализоваться до 2030 г, от в целом мирной до агрессивной мировой среды, которая включает межгосударственные конфликты» [7]. Таким образом, можно предположить, что военное планирование Евросоюза строится по сценарному принципу, где существуют несколько вариантов развития международной обстановки, начиная от позитивного, и кончая негативным. Причем за критерии позитива и негатива берется состояние международной среды, а не какие либо иные соображения, такие, как например, усиление собственного влияния, или «сохранение мирового лидерства», как в США. Изменение характера угроз авторы документа видят, скорее всего в украинском кризисе и соответствующих действиях России, хотя прямо об этом не говорится. Однако в документе отмечается, что «отсутствие безопасности вокруг Европы…, снова поставило в повестку дня вопрос территориальной обороны». До этого основное внимание ЕС концентрировалось на урегулировании кризисов за рубежом, для чего требовались экспедиционные силы. Далее в документе подчеркивается, что  «финансовая ситуация   в государствах-членах не позволит развивать отдельные силы для обороны территории и для операций по урегулированию кризисов». Согласно документу, такие силы существенно различаются по структуре и вооружению, хотя по ряду параметров могут быть взаимозаменяемы. Поэтому необходимо создать такой военный потенциал, который позволил бы выполнять обе функции [7]. Затем в документе рассматривается то, какими военными возможностями должны обладать вооруженные силы Евросоюза к 2030 году. Подчеркивается, что развитие потенциала — это «долговременное предприятие», поэтому военное строительство должно идти таким образом, чтобы военные возможности ЕС могли быть готовы действовать «в различных ситуациях, некоторые из которых могут не быть предсказаны», а вооруженные силы стран Евросоюза — «реагировать на широкий спектр возможных сценариев» [7]. Это, опять-таки подтверждает сценарный подход к прогнозированию будущих угроз безопасности. Указывается также, что в будущем эти угрозы существенно изменятся. Они будут включать возможность нападения с использованием различных видов ОМП, а также экономических, юридических, дипломатических ме- роприятий и попыток дестабилизировать информационное пространство и политическую систему государств. «Противники будут стремиться использовать технологически передовые и иррегулярные методы войны во всех возможных сферах: на суше, на море, в воздухе, в космосе и киберпространстве», - подчеркивается в документе. Для отражения этих угроз европейские вооруженные силы должны обладать «более высокой гибкостью, быстротой и приспособляемостью» [7]. Далее рассматриваются долговременные тенденции, вызванные развитием военных технологий. В частности, указывается, что в вооруженных силах будет все более возрастать использование роботизированных систем. Улучшиться огневая поддержка с использованием средств, «наносящих удары за пределы видимости», оружия направленной энергии, лазерных технологий. Будет соответственно меняться и тактика применения оружия. Появится оружие не летального действия, а также «дозирующего» действия, то есть позволяющее менять мощность используемого боеприпаса. Все это ставит перед армиями Евросоюза новые задачи. Так, например, повышаются требования к эффективности системы военного управления. По существу, речь идет о необходимости дублирования всей системы C4i — командование, управление, связь, компьютеризация и разведка. С этой задачей связана и необходимость улучшения средств кибербезопасности. «Фактор развития средств ведения войны в киберпространстве следует принимать во внимание во всех областях военного строительства», - отмечается в документе [7]. Все это смыкается с другой важной задачей — поддержанием на должном уровне «управления информацией и владения оперативной обстановкой». Значение этого фактора, согласно документу, будет возрастать с учетом большого количества информации, которую придется обрабатывать и правильно распределять. По мнению авторов документа: «Дублирование систем, криптография, а также оптимальное использование воздушных и космических средств связи станут ключевыми элементами будущих операций» [7]. При этом стандартным средством получения информации будут беспилотные системы воздушного, морского и наземного применения, хотя при этом роль человека по-прежнему останется существенной. Поэтому сохранит свое значение агентурная разведка и разведка на основе изучения открытых источников. Важное внимание уделяется в документе вопросу «совместимости и взаимодополняемости» в действиях войск различных стран ЕС. Это не удивительно, с учетом отсутствия у ЕС единой армии, что требует умения взаимодействовать при ведении совместных операций. Особо важное значение эта задача, согласно документу, приобретает в «конфликтах высокой интенсивности». При этом «модульный» подход к развитию военного потенциала рассматривается как средство снижения затрат на такое развитие. По существу речь идет о том, что каждая страна должна специализироваться на чем-то своем и затем поставлять этот элемент потенциала в общий «пул» ресурсов войск Евросоюза, выделяемых для решения той или иной задачи. К этой области примыкает и другая важная задача — совершенствование материально-технического снабжения войск. Отмечается, что «эта сфера часто является узким местом для участия государств-членов в операциях, особенно когда речь идет об операциях в отдаленных районах с ограниченной поддержкой принимающей страны». Такая ситуация, согласно документу, имела место во время операций в Конго, Чаде, Мали и на Африканском роге. Для улучшения снабжения войск на продолжительные периоды времени требуется усиление «координации логистических возможностей» государств- членов. Создание «автономных сил», нуждающихся «в меньших поставках энергии», рассматривается как одно из направлений решения этой проблемы [7]. Высокий приоритет получает также задача защиты личного состава вооруженных сил от средств поражения противника. Прежде всего, это относится к различным видам ОМП — ядерному, химическому, бактериологическому и радиологическому. В этом контексте предполагается развивать системы раннего предупреждения, ПРО и ПВО. Отмечается, что технологическое превосходство Европы в этой области без соответствующих инвестиций может быть утеряно уже в среднесрочной перспективе. Требуется также повышать индивидуальную защиту военнослужащих на поле боя. «Политическая поддержка операций очень чувствительна к потерям и необходимо приложить максимум усилий, чтобы свести их к минимуму», - подчеркивается в документе [7]. Наконец, важным направлением развития военного потенциала Евросоюза является обретение способности к развертыванию войск в любом районе мира. Это предусматривает повышение возможностей как авиационного, так и морского транспорта. Одновременно развертывание на удаленных театрах требует «подвижных и маневренных сил, поддержанных приспособленными для этих целей и интегрированными системами наблюдения». Одним из направлений создания такого потенциала должны стать силы специального назначения. Помимо этого, требуются способные к удаленному развертыванию медицинский персонал и оборудование. Частью потенциала глобального развертывания является также способность обеспечивать безопасность морских коммуникаций для европейской торговли и других интересов [7]. Далее в документе рассматриваются задачи для каждого вида вооруженных сил: сухопутных войск, ВМС и ВВС. В отношении сухопутных войск выдвигается требование повышения их гибкости как по структуре, так и в применении. «Операционный контекст использования сухопутных войск варьируется от мало интенсивных гуманитарных операций и операций по стабилизации до межгосударственных конфликтов высокой интенсивности», — отмечаются в документе. Поэтому войска должны иметь широкие возможность адаптироваться к развитию обстановки. Здесь, согласно документу, также применим «модульный» подход, позволяющий войскам быть готовыми к выполнению широкого спектра задач, как по территориальной обороне, так и в экспедиционных операциях. По- мимо этого, важнейшее значение в будущих военных действиях, особенно  в составе многонациональных сил, приобретает фактор подготовки личного состава. «Каждый военнослужащий должен обладать высоким уровнем аналитических и коммуникационных способностей, чтобы справляться со все более сложными ситуациями на поле боя», - отмечается в документе [7]. ВМС также отводится важная роль. В качестве основной задачи выдвигается контроль над морскими коммуникациями и «потоками товаров». Указывается, что ВМФ стран ЕС должен иметь возможность действовать в отдаленных районах, находясь в открытом море в течение продолжительных периодов времени. Это требует соответствующего изменения структуры ВМФ: необходимо строить суда для океанской зоны и иметь систему жизнеобеспечения личного состава в расчете на длительное плавание. Также встает задача координации между военными и гражданскими структурами. Это требует создания соответствующих «средств связи и обмена информацией». Также возникает задача осуществления взаимодействия между ВМФ и гражданскими организациями, такими как береговая охрана и полиция, а также другими гражданскими властями, находящимися на берегу. Также продолжит иметь важное значение роль ВМФ в оказании боевой поддержки сухопутным войскам в проведении операций по урегулированию кризисов. С появлением новых морских держав, способность осуществлять «воспрещение выходу в море» остается важнейшим элементом проецирования мощи. В этом отношение ключевую роль будут играть подводные лодки. При этом ЕС, согласно документу, «все еще обладает технологическим превосходством в подводном флоте» и его необходимо сохранить. С учетом старения европейского флота встает задача его обновления, что натыкается на финансовые затруднения. Одним из способов решения этой проблемы является установление адекватного баланса между дорогостоящими кораблями высокого класса, такими как эсминцы и фрегаты, и малыми судами такими, как патрульные катера и корабли береговой охраны [7]. Далее в документе рассматривается роль военно-воздушных сил. В нем указывается, что главная задача, стоящая перед ВВС стран Евросоюза, состоит в сохранении контроля над воздушным пространством, что, как подчеркивается в документе, не гарантировано. «Распространение современных систем ПВО является фактом… Сохранение превосходства Европы в истребительной авиации будет вести к увеличению использования противником передовых интегрированных наземных систем ПВО», - отмечается в документе. Более того, доступ к этим системам получают негосударственные акторы. Между тем, возможности стран ЕС по подавлению средств ПВО противника являются недостаточными и не могут дать надлежащего результата без помощи США. Это направление является вызовом, который ЕС может преодолеть путем развития соответствующих ударных систем и средств радиоэлектронной борьбы. По мнению авторов документа, характер воздушного боя в будущем существенно не изменится. Однако, он будет включать беспилотные аппараты и крылатые ракеты, что позволит вести долговременные воздушные операции «в более сложной обстановке». Поскольку одной из задач авиации является поддержка наземных операций, это потребует концентрации огневой мощи, точности, дальности действия, быстроты реакции при стрельбе и всепогодных возможностей. Вертолеты будут продолжать играть ключевую роль в этом отношении. Также возрастет значение разведки, наблюдения, обнаружения целей и соответствующей обработки информации. Поэтому возрастет роль беспилотников, пилотируемых и космических средств. Дозаправка в воздухе будет оставаться вызовом для ВВС стран Евросоюза, что связано с ограниченным количеством соответствующих средств и  их распыленностью. Это требует как новых инвестиций в данную область, так и объединения имеющихся ресурсов. Между тем, стратегическая транспортная авиация является ключевым элементом для развертывания сил, особенно в условиях ограниченного времени. Для некоторых государств, ввиду ограниченности ресурсов, документ рекомендует поддерживать баланс между высокотехнологичными и менее технологичными авиационными средствами. В то же время там отмечается, что необходимо обеспечить, чтобы ВВС Евросоюза в целом обладали самыми передовыми средствами. Так как это является предпосылкой взаимодействия с такими передовыми партнерами, как США. Достижение этой цели потребует координации и сотрудничества в рамках ЕС [7]. Также как в США и НАТО, в методологии военного планирования Евро- союза присутствуют элементы динамического прогнозирования. Этой цели посвящены оперативные документы ЕС, где осуществляется переоценка существующей международной обстановки, включая политику самого Евросоюза, а также содержатся предложения по корректировке политики в области обороны и безопасности. Примером таких документов могут служить ежегодные доклады Высокого представителя ЕС по иностранным делам и политике безопасности для Европейского парламента. В этих докладах рассматривается не только практическая работа структур ЕС, ответственных за проведение внешней политики и политики безопасности, но и дается характеристика текущей международной обстановки, а также новых угроз и вызовов Евросоюзу. Так, в последнем опубликованном докладе (2014 г.) перечисляются следующие угрозы: •          нераспространение ОМП; •          обычные вооружения; •          терроризм; •          кибербезопасность; •          энергетическая безопасность; •          изменение климата; •          доступ к запасам пресной воды [1, p. 95–110]. Большое внимание в докладе уделено также урегулированию конфликтов и кризисному реагированию. В этом контексте приоритет отдается политике предотвращения конфликтов и, в частности, созданию системы «раннего предупреждения» о назревающих конфликтах и реакции на них. По существу, речь идет о краткосрочном динамическом прогнозировании и планировании. В докладе указано, что в 2013 г. была разработана и опробована специальная методология для раннего предупреждения конфликтов [1, p. 102]. Однако эффективность этой системы прогнозирования пока вызывает сомнения. По крайней мере, она никак не помогла предсказать и предупредить политический кризис и вооруженный конфликт на Украине. Одной методологии здесь оказалось не достаточно. Нужны были еще правильные исходные данные,  в том числе адекватное понимание международных реалий и соотношения сил в регионе. А вот с этим у Евросоюза, похоже, не все в порядке. Помимо этого, в докладе рассматривается текущее состояние военного потенциала ЕС и задачи по его развитию. В частности, отмечается, что «постоянная недостаточность потенциала продолжает ограничивать поддержку странами-членами военно-морских и военно-воздушных сил быстрого реагирования ЕС». Также присутствует критика стран-членов в связи с их недостаточными усилиями по развитию военного потенциала, особенно в передовых областях. А также — в отношении недостаточного сотрудничества друг с другом в области военного строительства, включая национальное военное планирование [1, p. 132]. С целью преодоления этих недостатков Европейский Совет поддержал конкретные проекты по развитию потенциала, осуществляемые с участием ЕОА, в том числе «четыре важные инициативы»: •          разработку беспилотных летательных аппаратов на период до    2020–2025 годов; •          создание потенциала дозаправки в воздухе; •          подготовку  следующего  поколения  правительственной  спутниковой связи; •          разработку дорожной карты и конкретных проектов по кибербезопасности. Помимо этого, для продвижения более систематического и долговременного сотрудничества Европейский совет «предложил Высокому представителю и ЕОА разработать к концу 2014 г. основы соответствующей политики в полном соответствии с существующим процессом планирования НАТО» [1, p. 133]. В то же время в докладе отмечается, что «оборонное сообщество продолжало углублять участие в «горизонтальных европейских проектах», таких как Единое европейское небо и Галилео». «Важность космического пространства возрастает не только для нас, но и для других, особенно для США, которые все больше рассматривают ЕС, как партнера в укреплении безопасности в космосе», — подчеркнуто в документе. В этой связи была отмечена необходимость «оптимального использования» Спутникового центра ЕС для эффективного решения вопросов спутниковой съемки высокого разрешения с целью повысить информированность руководства ЕС в процессе принятия решений и поддержку военных и гражданских миссий и операций [1, p. 138]. Таким образом, из доклада следует, что в ЕС происходит не только постоянная корректировка оценки имеющихся угроз, с учетом меняющейся международной обстановки, но и достаточно оперативно выдвигаются новые инициативы по развитию военного потенциала с целью нейтрализации этих угроз. То есть вносятся коррективы и в военное планирование. Другое дело, что эти рекомендации и инициативы не обязательно реализуются на практике. И даже тогда, когда запускаются конкретные программы и проекты, они далеко не всегда ведут к достижению необходимых результатов. Об этом наглядно свидетельствуют критические замечания, высказанные в докладе относительно недостатков сотрудничества и развития потенциала государствами-членами ЕС. В целом, можно констатировать, что методология планирования ЕС в области безопасности и обороны имеет многие общие черты с военным планированием НАТО. Это, в частности, касается структуры планирования, его географического охвата и значительную пропагандистскую составляющую в публичных документах. В своем планировании в области безопасности и обороны ЕС слабо использует стратегическое прогнозирование и, также как США и НАТО, ставит во главу угла принцип «стратегической неопределенности». При этом в планировании ЕС широко используются элементы динамического прогнозирования, особенно на краткосрочный период. В то же время методология планирования ЕС в области безопасности и обороны обладает и некоторыми существенными особенностями, связанными с тем, что Евросоюз является в основном организацией гражданского назначения, где военные вопросы занимают лишь небольшое, хотя и достаточно важное место. Поэтому приоритет в планировании отводится поддержке гражданских усилий по обеспечению безопасности и лишь в последнюю очередь использованию вооруженной силы. В этом контексте вполне логично, что теоретической основой методологии планирования ЕС в области безопасности и обороны выступает либеральная школа исследования международных отношений. А это предопределяет тот факт, что основной акцент в политике ЕС сделан на такие инструменты как кризисное регулирование, политическая стабилизация, миротворческие операции, вовлечение других государств в различные формы партнерства и сотрудничества. Это, конечно, не меняет сути эгоистической внешней политики Евросоюза, однако придает ей привлекательную внешнюю форму. Важно также то, что ЕС в своем подходе опирается не только на элементы динамического прогнозирования, но на динамическое планирование. Об этом свидетельствует постоянная корректировка Плана развития потенциала (ПРП), которая происходит сообразно изменению международной обстановки. С этой точки зрения, методологию планирования ЕС в области безопасности и обороны, видимо, можно считать наиболее продвинутой по сравнению с США и НАТО. С другой стороны, преимущества такой методологии, в случае ее применения на уровне национальных государств, не до конца ясны. Дело в том, что планирование ЕС в области безопасности и обороны носит в основном рекомендательный характер и как таковое не влечет за собой конкретных решений по выделению ресурсов, созданию новых вооружений или изменению структуры вооруженных сил стран-членов. Все эти рекомендации рассматриваются на национальном уровне и уже потом применяются или не применяются в национальных планах военного строительства. Поэтому ПРП Евросоюза может относительно легко видоизменяться без серьезных финансовых и материальных последствий для кого-либо. Что касается национальных государств, то для них такая постоянная корректировка планов означала бы существенные материальные издержки и даже ущемление интересов влиятельных экономических субъектов. А это делает весьма затруднительным применение динамического военного планирования на национальном уровне. Автор: Александров М.В. Список литературы 1.         Annual report from the High Representative of the European Union for Foreign Affairs and Security Policy to the European Parliament. Council Of The European Union. 12094/14. Brussels, 23 July 2014 (OR. en). 2.         Capability  Development  Plan.  Fact  Sheet.  European  Defense  Agency. 7 May 2015. 3.         Consolidated Versions of the Treaty on European Union and the Treaty on the Functioning of the European Union. Luxembourg: Publications Office of the European Union, 2010. 4.         Council Decisionof 22 January 2001 setting up the Military Committee of the European Union (2001/79/CFSP). Official Journal of the European Communities, L 27/4 EN, 30.1.2001. 5.         Council Joint Action 2004/551/CFSP of 12 July 2004 on the Establishment of the European Defence Agency. Official Journal of the European Union. EN. 17.7.2004. L 245/17–28. 6.         Council of the European Union. Council conclusions on Military Capability Development. 3055th Foreign Affairs (Defence) Council meeting. Brussels, 9 December 2010. 7.         Future capabilities. Emerging Trends and Key Priorities. European Defense Agency. Brussels, 2014. 8.         http://www.eeas.europa.eu/csdp/ 9.         Statement on Improving European Military Capabilities. 13802/01 (Presse 414-G). Excerpt. 2386th Council meeting. General Affairs. Brussels, 19–20 November 2001. 10.       Безопасная Европа в мире, который  должен стать лучше.   Европейская стратегия безопасности. Брюссель, 2003. 11.       Обеспечение безопасности в изменяющемся мире. Отчет о   внедрении Европейской стратегии безопасности. Документ S407/08, 2008. 20.07.2017 Tweet июль 2017

09 июля, 11:23

Анализ и стратегическое прогнозирование развития международной обстановки в России

  • 0

Проблемы анализа и стратегического прогноза развития МО и ВПО в России являются частным случаем, проявлением накопившихся проблем в анализе и прогнозе национального развития страны и ее отдельных аспектов — социального, экономического, финансового и других, и их влияния на формирование МО. В конечном счете, прогноз развития МО и ВПО нам нужен для того, чтобы сформулировать национальную стратегию и ее отдельные части — экономическую, социальную, внешнеполитическую, военную, информационную и др., но без понимания ясной цели развития и приоритетов в распределении ресурсов нам крайне трудно адекватно оценить и спрогнозировать перспективы развития МО. «Круг» замыкается: без ясной цели, четкого образа, вытекающей из этой цели стратегии и распределения ресурсов мы не можем сформулировать своего отношения к будущей МО, а без адекватной оценки будущей МО мы, в свою очередь, не можем сформулировать свою национальную стратегию. Ситуация осложняется тем, что всерьез задачей прогнозирования будущей МО и ВПО в России не занимались (в отличие от Запада, где подобных работ — государственных и частных — огромное количество), а те немногие работы, которые есть, — очень общие, не конкретные и откровенно слабые. Об этом свидетельствует, например, очередное поручение подготовить долгосрочную стратегию социально-экономического развития России до 2030 года, данное летом 2015 года, — символично тем, что (судя по тому, кто был участниками встречи: В. Мау и Я. Кузьминов) исполнители будут те же. Те, которые готовили соответствующие «Концепции» и  «Стратегии» социально-экономического развития до 2020 года, в 2007–2008 годах и в последующие годы. И с теми же, вероятно, результатами: о них сразу же забывали уже через месяц–два. Более того, «с момента принятия Стратегии–2020, — по откровенному признанию А. Кудрина, — у правительства нет единой программы стратегических действий», а Г. Греф (который начал свою карьеру в 2000 году с разработки долгосрочного прогноза и программы правительства), даже сказал о том, что «мы обсуждаем ситуацию, которая была вчера, но никто не обсуждает, что будет завтра»[1]. Именно так он говорил и осенью 1999 года, т. е. более 15 лет назад. Собственно эти факты свидетельствуют косвенно и о состоянии стратегического прогнозирования в МО и ВПО в современной России: если мы не можем профессионально прогнозировать и планировать на самом верхнем — (политико-идеологическом) и более низком (социально-экономическом) уровнях, то частные прогнозы, к которым относятся прогнозы развития МО и ВПО, вытекающие во многом из двух предыдущих, заведомо не могут быть точными[2]. Очевидно, что и научный и экспертный уровень таких прогнозов не может быть высоким хотя в МИД РФ и Генеральном Штабе ВС РФ, безусловно, не могут всерьез не заниматься такими прогнозами[3]. Очевидно, что подобная ситуация в общенациональной области неизбежно переносится и на теоретическую область стратегического анализа и прогноза в МО и ВПО. Характеризуя такое теоретическое состояние в  области анализа и стратегического прогноза современной МО, профессор МГИМО Т. Шаклеина осторожно заметила (что, однако, позволяет понять уровень, на котором находятся наши познания в этой области): «В условиях усложняющейся структуры мировой системы, снижения ее управляемости, роста непредсказуемости и нестабильности … снижение роли качественного систематического анализа … уже привело к серьезным последствиям во внешнеполитическом планировании…»[4]. В этой связи, важно, прежде всего, договориться о том, что мы понимаем под термином «международная обстановка», т. е. о предмете исследования, и попытаться дать ему, как минимум, общую характеристику, описать его структуру и основные современные особенности. Тогда становятся понятными и основные направления анализа и прогноза.  В нашей работе под термином международная обстановка понимается состояние системы международных отношений в определенный период времени, которое характеризуется: — составом, уровнем развития и политикой основных суверенных субъектов МО — локальных человеческих цивилизаций, наций и государств; — составом, влиянием и политикой основных негосударственных акторов МО — как международных, так и национальных; — основных тенденций в развитии человечества и его ЛЧЦ, а также отдельных регионов; — влиянием субъективных факторов, являющихся в ос- новном производными от развития национального человеческого капитала (НЧК) и его институтов; — наконец, отношений и взаимодействий между всеми этими факторами и тенденциями. Таким образом, общая структура и предмет исследования (международная обстановка) — характеризуются состоянием и темпами развития нескольких групп основных факторов и тенденций, каждая из которых, в свою очередь, требует своего собственного анализа. При этом следует сделать две важные оговорки: Во-первых, эти группы факторов, акторов и тенденций делятся до самых мелких составляющих, которые также требуют своего анализа. Так, группа факторов — «субъекты МО» — может быть не только ограничена в своем анализе великими державами, членами «двадцатки», членами ОЭСР, либо даже «только» членами ООН, но и количеством отобранных критериев, которое может варьироваться от основных 7–10 (ВВП, площадь территории, население и др.) до 90–120. Во-вторых, МО представляет собой систему взаимоотношений этих групп факторов и тенденций, а не простой их набор (даже очень большой, пусть даже сделанный в динамике), что предполагает как выделение взаимосвязей между этими группами, так и определение их влияния. Мало, например, знать объем ВВП США в 2030 году, численность их ВС, количество и качество ВиВТ и т. д. для того, чтобы определить степень их влияния на тот или иной сценарий развития МО. Надо знать и мощь других государств, ЛЧЦ и акторов, влияние глобальных тенденций, наконец, идеологию правящей элиты США, включая частные взгляды на военную политику и стратегию[5]. Трудно предположить, что в России делается сегодня такой объем работы, где бы то ни было. Если и есть прогнозы развития отдельных стран и регионов (далеко не всех и далеко не по всем основным параметрам), если и есть некоторые прогнозы развития мировых тенденций, то общего, системного прогноза развития МО, а значит, и ВПО, нет. Чтобы попытаться нагляднее и проще представить себе всю сложность и масштаб такого анализа, необходимо по- пытаться понять, чем, даже в общих чертах, является МО. Для этого можно воспользоваться приемом составления диаграммы связей (рис. 1.) (иногда называемым «картой мыслей» — «mind map», которую сделал популярной английский психолог Тони Бьюзен) — ассоциативной картой, — представляющей собой метод структуризации отдельных концепций. В ней в самом общем приближении дается представление о состоянии МО в определенный период времени. Естественно, что динамика изменений, происходящих во всех группах факторов, акторов и тенденций и между ними, превращает это состояние в «эпизод» жизни, требующей постоянной динамической корректировки. Рис. 1. Структура («Карта мыслей») МО в XXI веке На этой «карте мысли» только обозначены основные группы факторов и тенденций, формирующих МО[6] и — как ее часть и следствие — военно-политическую обстановку[7]. Соответственно, если мы хотим проанализировать современное состояние, а тем более сделать стратегический прогноз развития МО, то мы должны в максимально полной мере учесть не только существующее состояние (как минимум, основных) факторов и тенденций, но и степень взаимовлияния и взаимодействия между ними[8]. Очевидно, что такую огромную информационную и аналитическую работу можно сделать только достаточно большому и квалифицированному коллективу, объединяющему специалистов в самых разных областях — от «региональщиков» и «страноведов» до экспертов в области науки, техники, технологиях, психологии, финансах и т. д.[9] Очень важно, чтобы этот коллектив обладал не только соответствующими информационными возможностями и инструментами, но и разработанной достаточно глубоко теоретической базой, методологией и конкретными методиками. Так, в случае с подходами, в ЦВПИ МГИМО, в последние годы широко используется метод стратегического прогнозирования сценариев развития ЛЧЦ, МО, ВПО и СО, чему было посвящено достаточно много работ[10]. Исходя из этого опыта, можно сказать, что коллектив, только-только, в самом начале пути разработки теоретических и методологических основ развития МО. Также необходимо признать, что в настоящее время различные коллективы предпринимают самые разные попытки такого стратегического анализа и прогноза. В некоторых случаях (как в США, например) бывают задействованы огромные объединенные коллективы разведывательных служб, корпораций и индивидуальные усилия университетских ученых. В других примерах (как в России) — используются относительно небольшие коллективы МО и Генерального штаба, РАН, Минобразования, МИД и др. ведомств, работающие, как правило, в соответствии с выделенными грантами на среднесрочной основе. В любом случае следует признать, что в силу кризиса в ведомственной и академической гуманитарной — международной и военной — науке качество анализа и прогноза МО резко снизилось. Яркий пример — отсутствие прогноза ухудшения отношений с Западом в 2012–2013 годах, когда авторы таких (следует признать, немногих и частных) прогнозов отмечали «благополучное развитие МО». Во многом это, а также непрофессионализм политических элит, привело к  крупнейшим внешнеполитическим ошибкам, сопоставимым с преступлениями, которые были следствием внешнеполитического курса М. Горбачева, Э. Шеварднадзе, А. Яковлева и Б. Ельцина. Этот курс привел к развалу мировой социалистической системы — по сути дела локальной человеческой цивилизации во главе с «российским ядром» СССР, — а также ОВД, СЭВ и, в конечном счете, СССР. Другим стратегическим провалом во внешней политике (теперь уже России) стала ее наивная ориентация на «западных партнеров» в ущерб своим национальным интересам и интересам оставшихся друзей и союзников в 90-е годы XX века и в начале нового столетия, отчасти сохранившаяся и сегодня. Наконец, самой главной ошибкой, уже не только внешнеполитической, но и цивилизационной, стала односторонняя ориентация на западную систему ценностей, нормы и правила, которые изначально создавались в качестве неравноправных и несправедливых — будь то в финансах или спорте — для других стран. Эта ошибка привела к катастрофическим последствиям для российской гуманитарной науки, фактически лишив ее теоретических и методологических основ, научных кадров, общественного и политического «интереса» (потребности). Только в самые последние годы стали реанимироваться некоторые старые и создаваться новые (Российское историческое и географическое общества, например) институты. Таким образом, советско-российская политика и дипломатия совершила за 30 лет, как минимум, несколько стратегических ошибок глобального масштаба, некоторые из которых привели даже к «геополитической катастрофе». Во многом это было вызвано тем, что политического и научного механизма их предотвращения не существовало, как, впрочем, до конца не воссоздано, и сегодня. Более того, очень вероятно, что такие научные школы были сознательно ликвидированы в 1980-е и 1990-е годы с тем, чтобы у политики не было национальной научной опоры. В настоящее время ситуация в анализе международной и военно-политической областях выглядит явно еще менее удовлетворительно, чем прежде, когда правящая верхушка СССР часто просто игнорировала мнение экспертов ЦК КПСС, МИД, Генштаба и части коллективов РАН. Эксперты констатируют, что за двадцать лет практической реализации американской теории обеспечения национальной безопасности, в Российской Федерации была создана достаточно разветвленная сеть сил и средств аналитического обеспечения принятия решений органами государственного управления в сфере национальной безопасности (рис. 2)[11], которая, однако, на наш взгляд, носит самый общий, слабо развитый и взаимосвязанный между собой, бессистемный и крайне малоэффективный характер. Это, естественно, неизбежно отражается на качестве прогнозов, планировании и выполнении принятых решений. В самом общем виде эта система представляет собой следующее. Рис. 2. Практически, однако, все элементы этой системы по отдельности и взятые вместе крайне неэффективны, что вызвано, прежде всего, их недоразвитостью и слабой востребованностью у власти: аналитические структуры законодательной и исполнительной власти обладают слабым и малочисленным кадровым потенциалом, а учреждений, в частности, университеты — только «зародышами» аналитических структур. Общественные организации, как правило, не обладают необходимым материальным ресурсом, а корпорации (например, ВЭБ) — качественными, узкоориентированными и малочисленными структурами. Как правило, аналитические управления (отделы, центры) даже крупных государственных структур и корпораций насчитывают не более 15–20 человек, чьи возможности весьма ограничены частными задачами и оперативными поручениями. В конечном счете, можно сделать вывод об отсутствии в России сколько-нибудь эффективной научно-информационной системы подготовки и принятия внешнеполитических решений, которая в реальности, практически, сегодня опирается на остатки советской экспертной системы, существовавшей в МИД СССР, ЦК КПСС, МО и Генштабе, а также КГБ СССР и АН СССР. Соответственно и современное теоретическое и методологическое обеспечение анализа и прогноза развития МО и ВПО оставляет желать лучшего, что неизбежно ведет к резкому снижению эффективности государственного управления. В настоящее время согласно Федеральному закону Российской Федерации от 28 декабря 2010 г. № 390-ФЗ «О безопасности» и Положению о Совете Безопасности Российской Федерации (утверждено Указом Президента Российской Федерации от 6 мая 2011 г. № 590) информационную и информационно-аналитическую поддержку принятия государственных решений координирует Совет Безопасности РФ, за счет привлечения информационных ресурсов заинтересованных органов государственной власти и государственных научных учреждений. Действительно, в самые последние годы стали формироваться заказы на НИР среди научного сообщества, которые, однако, как правило, не носят масштабного после- довательного и долгосрочного характера, не ведут к преемственности в анализе и прогнозе. В соответствии со Стратегией национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, эта задача должна реализовываться с использованием системы распределенных ситуационных центров, работающих по единому регламенту взаимодействия[12]. Однако вплоть до 2015 года результаты этой деятельности были, мягко говоря, незаметны и не отражены в попытках стратегического прогноза, как минимум, существующих в открытой печати[13]. Фактически ситуационные центры при органах государственной власти и управления должны были стать технической и интеллектуальной базой принятия решений в сфере национальной безопасности и основой формирования полноценной системы аналитического обеспечения. Следует констатировать, что эта задача пока не решена ни по количественным, ни по качественным показателям[14], — делает справедливый вывод В. Сизов. Можно целиком согласиться с его выводом о том, что «Сегодня прогнозирование в сфере национальной безопасности, как составная часть и форма аналитической деятельности обеспечивающих структур и самих органов государственного управления страны, находится на начальной стадии своего становления… — Органы государственного управления, в основном, заняты подготовкой и реализацией оперативных решений текущих проблем национальной безопасности. Долгосрочные прогнозы развития страны отсутствуют, среднесрочные носят описательный характер, отсутствуют сценарии развития обстановки с опорой на обоснованные критерии и показатели. Потенциал ситуационных центров используется слабо, а возможности современных технических средств — не полностью»[15]. Сегодня в стране практически не ведется (закрытые заведения вне сегодняшнего обсуждения) подготовка аналитиков-экспертов по международным отношениям, по вопросам войны и мира и других. Чуть лучше ситуация с подготовкой «аналитиков-технологов» (специалистов по методике выработке решений). Хуже того, наш опыт говорит о том, что существовавшие кадры «естественным образом» вымываются: уходят на пенсию, меняют работу, умирают, а новые приходят крайне медленно, да и качество новых кадров нередко оставляет желать лучшего. В то же самое время мы наблюдаем стремительный рост интереса и возможностей стратегического прогнозирования и планирования на Западе, в Японии, КНР, Австралии и целом ряде других стран. В Китае, например, с 1998 года вышло уже 9 изданий Белой книги, посвященной «Военной стратегии КНР», где стратегический прогноз развития МО является исходной точкой анализа. В частности, в ней достаточно оптимистично дается оценка современной МО и прогноз ее развития на будущее: «Сохранение мира, внутреннее развитие … становятся главными тенденциями современной ситуации на планете»[16]. Вместе с тем в этом прогнозе признается, что «потенциальная и вполне реальная угроза широкомасштабной войны продолжает сохраняться». В. Ю. Сизов справедливо полагает, что совершенствование системы аналитического обеспечения органов государственного управления предполагает разработку, апробацию и внедрение моделей долгосрочного прогнозирования угроз национальной безопасности Российской Федерации предлагая, в частности, следующую сетевую модель, которая в очень упрощенном виде дополняет метод «карты мыслей», указанный выше. Рис. 3. Одним из возможных подходов к созданию таких упрощенных моделей может быть использование сетевого метода. Подразделения (специалисты) прогнозирования в составе аналитических центров (отделов, управлений, департаментов и др.) при органах государственного управления составляют государственный уровень прогнозирования, имеющий внутреннюю структуру федерального, регионального и муниципального (локального) прогнозирования. Здесь же функционируют центры прогноза государственных организаций, академий и институтов. На этом уровне разрабатываются стратегические, в том числе долгосрочные, прогнозы угроз безопасности страны. Они могут носить комплексный характер и могут быть изложены в документах стратегического планирования, например в стратегии национальной безопасности, со сроком действия 10–20 и более лет. Либо могут быть составлены государственные или ведомственные прогнозы по видам безопасности, например в сфере военной, информационной, экономической и другой безопасности. Результаты такого прогноза должны быть частью Стратегии национальной безопасности (или/и Военной доктрины государства) или отдельным документом в форме долгосрочного прогноза внешних и внутренних угроз военной безопасности РФ, например до 2030 года. Дополненный прикладными сценариями развития СО, войн и вооруженных конфликтов, такой прогноз может стать аналитической базой для разработки концепций и планов строительства и применения вооруженных сил, а также для государственных программ развития других элементов военной организации государства. Важно только понимать, что сценарии развития ВПО и СО являются логическим продолжением развития сценариев и отдельных вариантов развития МО, о чем мы не раз писали в предыдущих работах, в частности, в «Военных угрозах России»[17]. В самом общем виде, повторим, логика развития военных сценариев выглядит следующим образом[18] (рис. 4). Рис. 4. Логика развития политических, военно-политических и стратегических сценариев С точки зрения анализа и прогноза МО, ВПО и СО существует очевидная дилемма формирования институтов и структур, которые отвечали бы за этот вид деятельности в государстве. «Данная дилемма может быть в принципе решена в ходе совершенствования (фактически создания заново) технической и технологической базы системы обеспечения национальной безопасности, в том числе ее информационно-аналитической подсистемы»[19]. На самом «верхнем» уровне этой системы должны быть объединены все национальные, интеллектуальные и информационные ресурсы — государственные, общественные, индивидуальные. В результате такого «мозгового штурма» может быть не только разработан наиболее точный стратегический прогноз развития МО, включающий важные, но выпадающие из внимания сегодняшних экспертов «детали»: отдельные технологии, открытия, модели, приемы и т. д., но и разработана общенациональная стратегия и программа развития. Грубо говоря, сегодня нужно заменить две–три слабосильные команды разработчиков (70–120 человек), которые являются преимущественно бюрократами, консолидированным интеллектом всей нации[20].  Кроме того, в этих целях может быть применен сетецентрический метод управления сбором, анализом и распределением информации, который успешно применялся в последние годы в США в ходе конфликтов в различных регионах мира. И который может быть применен для создания сети прогнозирования долгосрочных угроз национальной безопасности, сбора и анализа данных о текущих угрозах и выдачи информации заинтересованным органам государственного управления. Для этого необходимо развернуть полномасштабную сеть органов и средств коммуникации («решетку»), повысив в первую очередь эффективность обмена информацией между существующими ситуационными центрами»[21], — делает справедливый вывод В. Сизов, оставляя «за скобками» вопрос, однако, а «кто это все будет делать?». В перспективе к этой сети в обязательном порядке должны быть подсоединены аналитические структуры крупных промышленных, транспортных, сырьевых, телекоммуникационных и других корпораций, а затем и негосударственных аналитических центров, — продолжает он[22]. Но этого, на самом деле, мало: необходимо привлечение всего национального человеческого капитала и его ресурсов. Долгосрочные прогнозы должны иметь не только теоретическую, но и практическую цель. Это станет возможным, если мониторинг внешней и внутренней среды национальной безопасности РФ будет осуществляться с использованием единых критериев и показателей, в т. ч. безопасности, выход за пределы которых означает возникновение непосредственной угрозы безопасности государства. Сегодня, как уже говорилось выше, стратегические прогнозы не имеют практической ценности. Более того, как уже говорилось, даже краткосрочное социально-экономическое прогнозирование не подтверждается практикой. Так, долгосрочная стратегия социально-экономического развития России 2020 вообще никак не учитывается за исключением ритуальных ссылок в нормативных документах. Во многом потому, что к ее разработке не привлекались те, кто должен будет ее выполнять. Приходится признать, что до сих пор не сложилось ни общего понимания, ни даже согласия относительно необходимости и важности стратегического прогнозирования в России, которые долгое время табуировались ассоциацией с «практикой Госплана». Остатки этого отношения, неизбежная теоретическая и методологическая отсталость привели к тому, что современные стратегические прогнозы в России носят компиляторный и примитивный характер. Так, военная безопасность до сих пор оценивается по двум традиционным критериям — ВиВТ и ВС, — что устарело еще, как минимум, 30–40 лет назад. «Действующие на сегодня основные характеристики состояния национальной безопасности, предназначенные для ее оценки (ст. 112 Стратегии национальной безопасности РФ до 2020 года), не позволяют решать эту задачу. Оценка степени военной безопасности государства по двум показателям (по уровню ежегодного обновления вооружения, военной и специальной техники и уровню обеспеченности военными и инженерно-техническими кадрами) не может быть полной и достоверной»[23]. Исторически доказано, что угрозы не возникают неожиданно. В большинстве случаев им предшествуют некоторые события и процессы, которые являются их предвестниками. Будущее рождается даже не сегодня, а было рождено вчера. Выявление таких предвестников, их анализ и определение степени вероятности самой угрозы, времени ее возникновения и возможного ущерба является сутью долгосрочного прогнозирования[24]. Надо сказать, что это обстоятельство еще только стало учитываться в основополагающих нормативных документах России — Стратегии национальной безопасности и Военной доктрине. В целом система долгосрочного прогнозирования развития МО, это комплекс анализа всех факторов, тенденций и взаимосвязей МО, взаимоувязанных по времени и стратегической глубине сценариев и стратегий. В. Сизов предлагает, например, «минимальный набор» средств, для улучшения ситуации, который, на наш взгляд, абсолютно не соответствует современным потребностям. В частности, он считает, что «Невзирая на всю сложность проблемы, создание системы долгосрочного прогнозирования угроз национальной безопасности РФ можно начать с решения задач, не требующих серьезных финансовых и других расходов, то есть: — создать реестры государственных и негосударственных аналитических организаций и формирований в сфере национальной безопасности; — уточнить понятийно-категориальный аппарат теории национальной безопасности, в том числе касающийся аналитической работы; — издать ежегодно уточняемый словарь (сборник) терминов по национальной безопасности, который был бы обязательным к использованию органами власти и управления в законотворческой и управленческой деятельности; — сформулировать требования к информационным и аналитическим материалам, разработать формализованные документы и определить порядок их использования; — создать информационно-аналитический портал с собственной базой данных при одном из открытых аналитических некоммерческих общественных объединений. Мы абсолютно уверены, что в современных условиях эти меры могут быть названы «общественной работой», которая абсолютно не соответствует современным задачам повышения качества управления государством. Эти задачи требуют совершенно иного информационно-аналитического уровня обеспечения. Сегодня, в частности, требуется анализ и стратегический прогноз, учитывающий все основные факторы и тенденции, формирующие МО и ВПО, — от тех, которые охватывают глобальные масштабы, до самых частных, на первый взгляд, незначительных. Выявление и отслеживание в динамике изменений этих самых незначительных факторов, акторов и тенденций становится обязательным условием достоверности прогноза развития МО. Как повлияет, то, или иное частное открытие в науке на завтрашние технологии — должно контролироваться сегодня. Не случайно, в опубликованном 10 декабря 2012 г. Советом по национальной разведке США докладе «Глобальные тенденции — 2030» говорится, что в обозримом будущем в мире не будет державы-гегемона, власть перейдет к сетевым структурам и коалициям многополярного мира»[25]. Во главе этих коалиций будут стоять ЛЧЦ, а во главе ЛЧЦ — нации-лидеры. Этот революционный вывод не укладывается в традиционные парадигмы анализа МО и ВПО, что означает только одно — необходимость анализа и прогноза новых, пока еще неизвестных, парадигм развития субъектов и акторов МО и глобальных тенденций. >>Полностью ознакомиться с монографией  "Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты"

08 июля, 20:55

Значение сетевых СМИ в будущей войне

  • 0

«Роение» – визуально аморфный, но преднамеренно структурированный, скоординированный стратегический способ ударить со всех направлений в определенную точку… Тактика роения наиболее эффективна, если они основаны на развертывании бесчисленных маленьких, рассеянных сетевых единиц маневра, силы которых сходятся к цели с многочисленных направлений[1] А. Владимиров, военный эксперт Ради выживания «Аль-Каида» была вынуждена менять структуру (после военной операции США в 2001 году): на месте централизованной организации с иерархическим устройством возникает множество разрозненных группировок[2] М. Экер, сотрудник Центра безопасности (Франция)   Сетевые СМИ обеспечивают «роение» с целью организации удара с разных направлений в одну точку для достижения конкретной политической цели, превращаясь из средств информации последовательно в средство коммуникации, влияния, – формирования политической силы и, наконец инструмента достижения цели захвата власти. При этом основное предназначение сетевых СМИ не борьба с вооруженными силами, военным потенциалом противника, а с самой главной целью войны XXI – позицией правящей элиты через оказание прямого воздействия на общество и на членов элиты. Эта стратегия отчетливо прослеживается на примере нарастающего давления на правящую российскую элиту по позиции на Украине. Можно выделить несколько этапов, которые просматриваются отчетливо. I этап. До ноября–декабря 2013 года. Организованное давление через сетевые СМИ ощущается не сильно: во-первых, до конца непонятна роль США, а «на поверхности» выступают страны ЕС и «европейские ценности»; во-вторых, масштаб и организация оппозиции, включая электронные СМИ и сетевые СМИ, еще не осознаны; в-третьих, существует заблуждение в российской элите, что «удается договориться (с помощью кредитов и т.п.), хотя уже летом 2013 года проведенный экспертный опрос среди депутатов Верховной Рады в МГИМО показал, что 70–80% категорически ориентированы на ЕС. II этап. Январь–март 2014 года. «Включение всех ресурсов», включая электронные сообщества и сетевые СМИ, показавшее, что на этом конкретном ТВД соотношение сил оказалось в пользу украинских националистов. III этап. Март 2014 – лето 2015 гг. Постепенное изменение соотношения сил и их выравнивание на украинском и европейском ТВД: в России стихийно и организованно появляются новые сообщества, ресурсы и энтузиасты, которые ликвидируют превосходство украинских националистов. IV этап. Лето 2015 по н/вр. Позиционные бои в сетевых СМИ без видимых результатов: на Россию работает общая объективная обстановка, а на Украину – «раскрученный» национализм. Можно привести два конкретных примера конкретного и точного воздействия «образца 2015 года» на правящую российскую элиту. Первый – критика социально-экономической стратегии правительства (в т.ч. и его «Стратегии 2020», подготовленной, как это ни странно, самими критиками). Так, привязка экономической и бюджетной политики к цене на нефть, существующая с гайдаровских времен, совершенно не оправдана. Не только доля российского ВВП в мировом, но и все остальные показатели начинают зависеть от такого подхода. Это особенно видно, когда цена на нефть снижается, как это было в 2015–2016 годах. Очень хорошо это видно на следующем графике, подготовленном специалистами Экспертной группы[3]. Вывод один – исключить полностью или частично всю стоимость сырьевого экспорта в интересах расчетов экономического и бюджетного планирования.   Другой пример –фактического и «макроэкономического» анализа, с помощью которого управляется последние 25 лет наша экономика. Расхождения – слишком очевидны, чтобы вновь и вновь доверять им управление экономикой, финансами и бюджетом страны. Подобные ошибки – недопустимы, а если мы хотим заниматься долгосрочным планированием, то они граничат с преступлениями. Важно что и в первом, и во втором случае, разработчики «Стратегии 2020» все эти годы активно использовали и используют электронные, прежде всего, сетевые СМИ, формируя с их помощью не только статистическую, но и экспертную основу страны. То, что эта основа изначально (я писал об этом еще в марте 2008 года) неправильна, более того, ведет сознательно к ошибкам, почему-то не очень волнует тех, кто принимает решения. Огромное значение которое играют сетевые СМИ в формировании общественного мнения сегодня в России, уже превосходит влияние основных федеральных каналов. Значительная часть граждан перестало смотреть телевидение и «зависло» в сетях и электронных СМИ. И эта часть увеличивается. Но именно эта часть и становится основным потребителем продукции сетевых СМИ, т.е. они формируют новую российскую реальность, существующую параллельно с телевизионной картинкой и действительностью. [4] Как видно из приведенного примера, эксперты макроэкономисты не просто радикально ошиблись в своих оценках и прогнозах. Они сознательно сформировали ложную социально-экономическую реальность в виде «Стратегии–2020», которая позже обанкротилась. Но ответственность, понесли не они, а в целом «власть». Второй пример критической кампании, организованной через сетевые СМИ в России, – критика, имеющая целью сократить российские военные расходы по модернизации армии. Это явилось, как минимум, формальной причиной отставки М. Касьянова, но в действительности цель была иная. Именно здесь четко виден главный объект для нападения – правящая элита, точнее – ее способность укреплять государственные институты. Можно точно выделить несколько периодов (этапов), характеризующих отношение правящей элиты к государственным институтам. Представляется, что это будет полезным не столько с точки зрении политической истории, сколько для более ясного определения современного подхода к государственным и национальным институтам. I этап. Борьба с государством и его институтами, развязанная частью правящей элиты во главе с А.Н. Яковлевым, который был во второй половине 80-х годов человеком № 2 (а, может быть, и № 1) в государстве. Эта борьба получила свое псевдонаучное название «борьбы с этатизмом», когда государственным институтам, прежде всего силовым, приписывалось чрезмерное влияние. В результате этой борьбы элиты к началу 90-х годов фактически оказались разрушенными или полностью уничтоженными такие институты как армия, КГБ, МИД, МВД, Прокуратура и другие институты. II этап. Возвращение государством своих институтов на «рыночно-демократических» условиях в 90-е годы после поражения в первой чеченской войне. Соглашение в Хасавюрте стало фактически признанием уничтожения государства, а «правительство олигархов» – легитимизацией этого акта. III этап. Возвращение некоторых функций государства после кризиса 1998 года, связанное с приходом Е. Примакова, которое можно назвать «частичным возвращением» государства. IV этап. 2000–2001 гг. Начало государственного строительства В. Путиным. V этап. 2013–2015 гг.Постепенное дополнение государственных функций – национальными и общественными, что явно отстает от потребности. На всех этих этапах электронные СМИ (сначала курируемые А. Яковлевым, потом – «демократическим большинством») играли исключительно важную роль главного инструмента политики правящей элиты по деформации институтов государства. Фактически элита использовала против институтов государства не институты (которые бы саботировали «такую политику), а СМИ в качестве своего рода «тарана». Как минимум, сетевые СМИ в начале века создали резервную площадку, важность которой оценил М. Ходорковский, который сделал на нее ставку в борьбе за власть. Институт национальных проектов совместно с Экспертным советом при правительстве РФ и «Левада-центром» к Сочинскому форуму подготовили занимательное исследование настроений элит, которое как раз свидетельствует, что найти «жертвенных субъектов» политического процесса в России не так просто, как хотелось бы. В ходе опроса членов Экспертного совета выяснилось, что большинство из них привыкло к «экономическому двоемыслию», при котором все высокие стратегические цели не только не совпадают, но прямо противоречат экономической практике, и это воспринимается как само собой разумеющееся. Когда уважаемых экспертов спросили, какие сферы наиболее приоритетны для вложения бюджетных денег, все тут же, памятуя «Стратегию 2020», как хорошие ученики, сказали: в первую очередь образование и здравоохранение, во вторую – инфраструктура. И только 17% согласились, что хорошо бы вкладываться еще и в ОПК. А вот когда вопрос поменялся: «Как вы думаете, на что реально повысятся бюджетные расходы?»,– картинка сменилась на противоположную: на первом месте – ОПК и в самом конце, с 6 процентами,– образование и здравоохранение. Выходит, все знают, как надо, но понимают, что будет сделано, как придется. И это уже какая-то ловушка сознания, а не ловушка экономики...»[5] Это удивительное расхождение между пониманием, «что надо» и «что делается» трудно объяснимо, но оно абсолютно реально и подтверждается фактами. Так, опрос экспертов при правительстве РФ показал: желаемые и реальные экономические шаги в России не только не совпадают, но полностью противоречат друг другу. Возникает противоречие между «виртуальной» реальностью и действительностью. Таким образом, как будто кто-то управляет «виртуальной реальностью», подгоняя под нее действительность. Этот «кто-то» может быть объяснен с нескольких точек зрения. Во-первых, как абсолютно непрофессиональная изначально команда экономистов и финансистов, действующая по заведомо ложным алгоритмам. И такой вывод неизбежно напрашивается… если бы такая команда ошиблась один, два или даже три раза, но, ведь, она ошибается ежегодно, даже по нескольку раз в год на протяжении последующих 25 лет. Вот и в начале 2016 года Минэкономика опять пересмотрел свой официальный декабрьский прогноз, а, в 2015 году Минфин делал переоценку бюджета 3 – (или даже 4) раза! Во-вторых, этот кто-то сознательно управляем из-за рубежа с помощью подобранных правил, процедур и категорий настолько жестко, что отступить от них – значит немедленно попасть в маргиналы. На самом деле таких «маргиналов» уде большинство – это, ведь, не только С. Глазьев! Но власть, по –прежнему, принадлежит не им, а определенному кругу «финансистов-монетаристов», которые делают так, как это диктуется в США. И в первом, и во втором случае решающую роль в финансово-экономической войне против России играют сетевые СМИ. Надо просто признать, что сеть управляется извне во всем, а не только с точки зрения контроля над информацией. «Yandex», например, легко лишает права доступа за набор слова «хохол», но не делает этого, когда набирается «кацап». В настоящее время «вертикальная связь» меду зарубежными центрами управления (в США и НАТО) и украинской правящей элитой, а также поддерживающей ее российской оппозицией, наглядно была вскрыта и публично обнародована на нескольких примерах. Вот – наиболее известный из них. На самом верхнем уровне находятся заказчики. Они – хорошо известны хотя конкретные фамилии и названия порой и меняются: как правило в их качестве выступают некие «независимые» фонды и НПО. Следующее звено – организаторы. Это те, кто конкретно выполняет заказ. На Украине, как видно, все достаточно централизовано, но – очень важно! Среди исполнителей находятся как институты государственной власти, так и общественные организации (в т.ч. специально созданные для этого), так и огромное число отдельных граждан. Их обилие позволяет говорить о «гражданском протесте», поддержке общества и т.п. Наконец, третье звено сетевого управления – исполнители из-за рубежа. Их задача заключается в том, чтобы обеспечить легитимность и внешнюю привлекательность на первом этапе и – если ситуация получит развитие - перенос схемы в Россию. Как видно из схемы, исполнителей в России не так, уже, и много. Но пусть это никого не обманывает. Каждый из них способен (как «Открытое общество», созданное М. Ходорковским) достаточно быстро развить свою структуру, если будут соответствующие заказы и ресурсы. Более того, создание в сети схема может получить быстрое развитие при поддержке извне, например, когда ее «вдруг» интегрируют в некую другую схему, которая качественно более мощная. Для этого есть мощные «нейтральные» сети, которые могут стать быстро политически ориентированными. Но главный расчет делается на быстрый рост креативного класса и его институтов и умение работать с такими институтами. Порой достаточно небольших средств, чтобы активизировать десятки тысяч самодеятельных организаций в нужном направлении. Например в борьбе против коррупции, но не вообще, а коррупции Януковича. [6] «Сирийцы столкнулись с невиданными ранее грязными приёмами, основанными на нарушении международных норм и правил ведения войны, а также на нарушении правил войны в исламе. Руководимые россиянами войска Асада, формирования шаббиха и наёмники использовали в качестве живого щита мирное население. Опорные пункты устанавливались в школах, мечетях, густонаселённых районах, местах массового скопления людей. Целенаправленно подвергались массированным обстрелам и бомбёжкам жилые кварталы городов. Наиболее ярко это проявилось в городах Хомс, Дераа на юге Сирии, пригородах Дамаска, особенно в Гуте. Потом к бомбёжкам и артобстрелам добавились обстрелы баллистическими ракетами СКАД. Каждая ракета несла около тонны взрывчатки. Не обладая эффективными системами наведения, ракеты наводились в основном на крупные населённые пункты. Варварский характер бомбёжек и обстрелов подтверждён и международными организациями. При этом в обстрелах мирного населения асадовская пропаганда обвиняла исключительно повстанцев. А теперь вспомните действия российских войск и наёмников в Украине и то, как они освещаются в российских СМИ. Для ведения информационной войны в Сирии с 2011 года прибыл огромный десант российских пропагандистов. Там они и отрабатывали свои методы лжи и дезинформации, использованные позже против Украины»[7]. Не случайно, что эти же антироссийские сетевые ресурсы на Украине проводили прямую параллель с событиями в Сирии. Государство, как и во время Российской империи и эпоху Советского Союза, воспринимается россиянами как некая сверхценность – высшая инстанция в реализации общественных и частных интересов. Тогда как чиновничество, работающее на то же государство, оценивается как сосредоточие всего самого скверного и негативного, что есть в обществе. Характерно, что если к государству есть определенная палитра отношений, квотно зависящая от уровня материального обеспечения респондента, то в случае с чиновниками у самых разных социальных слоев россиян практически одинаковое негативное отношение[8].   Каково Ваше отношение к приведенным ниже понятиям? (%, ВЦИОМ)   Оценка уровня материального обеспечения Хорошее Удовлетворительное Плохое Государство Скорее позитивное 91,2 86,0 79,6 Скорее негативное 8,8 14,0 20,4 Власть Скорее позитивное 67,3 52,6 39,6 Скорее негативное 32,7 47,4 60,4 Чиновничество Скорее позитивное 10,6 12,9 8,6 Скорее негативное 89,4 87,1 91,4 Государственные служащие Скорее позитивное 61,1 59,5 50,2 Скорее негативное 38,9 40,5 49,8           Автор: А.И. Подберезкин [1] Владимиров А.И. Основы общей теории войны: монография: в 2 частях. Часть I. Основы теории войны. – М.: Синергия, 2013. – С. 406. [2] Экер М. Интернет для джихадистов // Россия в глобальной политике. 2015. – № 5. – С. 26. [3] Смутное время / Эл. ресурс: Коммерсант. 2015. 12 ноября / http://www.kommersant.ru/ [4] Смутное время / Эл. ресурс: «Коммерсант». 2015. 12 ноября / http://www.kommersant.ru/Doc/2836303 [5] Смутное время / Эл. ресурс: «Коммерсант». 2015. 12 ноября / http://www.kommersant.ru/Doc/2836303 [6] Сенсационное разоблачение: Российские правозащитники работают на СБУ и НАТО / Эл. ресурс: «Politonline.ru». 2015. 30 октября / http://www.politonline.ru/comments/ 22883881.html [7] Сирия и Украина. Ключевые особенности гибридной войны Кремля / Эл. ресурс: «InformNapalm.org». 2015. 26 октября / informnapalm.org [8] Сетецентрические методы в государственном управлении / Савин Л.В., Федорченко С.Н., Шварц О.К. – М.: ООО «Сам полиграфист», 2015. – С. 79.   08.07.2017 Tweet Конфликтыиюль 2017

07 июля, 22:48

Основные тенденции в развитии международной обстановки в среднесрочной перспективе

  • 0

Его (научного прогнозирования. — А.П.) сверхзадача — предвидеть наиболее долгосрочные тенденции, выявлять ключевые детерминанты и возможные поворотные пункты мирового развития[1]. А. Дынкин, директор ИМЭМО РАН   После десятилетия, которое характеризовалось событиями 11 сентября, двумя войнами и финансовыми кризисами, президент Обама пришел к власти с намерением восстановить новое глобальное лидерство США[2]. Т. Донилон, советник по национальной безопасности президента США На первом этапе требуется рассмотреть основные тенденции, влияющие на развитие МО в настоящее время, в среднесрочной и долгосрочной перспективах. При этом сам выбор этих тенденций уже является субъективным выбором, когда доказать значительное влияние тех или иных тенденций (а тем более их решительно влияние) практически невозможно. Так, например, окажись мы перед такой же задачей в СССР периода 80-х годов, мы крайне маловероятно, что выделили бы в качестве главной тенденции развал Организации Варшавского договора, социалистического содружества и в конечном счете СССР, хотя именно это, как оказалось, уже в 1990-е годы и было самой главной тенденцией мировой политики. Другой пример. В те же 1980-е годы я пытался безуспешно обратить внимание на исключительно важную роль информатики и систем боевого управления, связи и разведки не только в военной сфере, но и во внешней политике государств, тех последствий для внешней политики, которые будет иметь массовое внедрение высокоточного оружия (ВТО) уже в 1990-е годы[3]. Реакция — политическая, военная и партийная — была резко отрицательная, хотя уже через несколько лет в конфликте в Ираке, а затем в Югославии и т. д. это стало очевидным. Иными словами, выбор наиболее важных тенденций, которые в настоящее время, а тем более в будущем будут влиять на мировую политику, — очень важный субъективный этап. Чтобы минимизировать его возможные ошибки, как представляется, необходимо попытаться: — во-первых, не ограничиваться двумя–тремя тенденциями, а попытаться расширять их спектр на все основные сферы международной политики и международных отношений; — во-вторых, уже на стадии отбора привлечь как можно больше факторов и информации о таких тенденциях. В настоящем разделе приводятся только основные, на взгляд автора, тенденции, которые влияют на мировую политику во втором десятилетии XXI века. Величину их влияния предлагается оценить по 100-балльной системе — от 10 (отмечено влияние) до 100 (решающее влияние). Это можно представить в виде некой «матрицы влияния» мировых тенденций при том понимании, что их число может быть значительно больше, а также что могут появиться (даже неизбежно появятся в долгосрочной перспективе) новые тенденции, которые сегодня пока не существуют либо не обладают заметным влиянием. «Примерная матрица влияния» отдельных тенденций на развитие международной обстановки Таким образом, для нас важно: — выделить ту или иную тенденцию как значимую, важную для формирования МО; — определить степень её влияния в настоящее время (т. е. в 2015 г.); — спрогнозировать степень её влияния в среднесрочной перспективе до 2021–2025 годов; — спрогнозировать степень её влияния в долгосрочной перспективе до 2045–2050 годов; — рассмотреть взаимодействие этой тенденции с другими мировыми тенденциями. В качестве примера можно привести первую выделяемую мировую тенденцию — усиление цивилизационно-политического противоборства между локальными человеческими цивилизациями в XXI веке. Как представляется, развитие этой тенденции может выглядеть следующим образом (рис. 1). Рис. 1. Состояние и перспектива развития тенденции усиления цивилизационно-политического противоборства между ЛЧЦ в XXI веке Как видно из рисунка, на фоне слабеющего объективного влияния западной ЛЧЦ (которая борется за его сохранение) происходит усиление влияния других ЛЧЦ, прежде всего китайской, исламской, а затем и индийской, чьё влияние в долгосрочной перспективе должно быть не только сопоставимым, но и сравнимым. Отсюда ключевое значение в настоящее время и в среднесрочной перспективе следует уделить влиянию западной ЛЧЦ, которая начала активно бороться за сохранение своего влияния в мире перед лицом опасности усиления влияния российской, китайской, исламской и других ЛЧЦ. Программное заявление Б. Обамы 2013 года имело стратегические по масштабам и времени последствия. В последующие годы США предприняли резкую активизацию своей внешней политики, что позволило Б. Обаме в конце 2014 года заявить, что Америка вернула себе мировое лидерство. Между этими заявлениями прошло всего несколько лет. Понятно, что за 2–3 года правящая элита США не могла осуществить каких-то качественных изменений в соотношении сил в мире таким образом, чтобы «вернуть лидерство США». Значит, «возвращение лидерства» лежит в политической области, а именно: — в публичной заявке на такое мировое лидерство, которое сохраняется как минимум на среднесрочную перспективу до 2021–2024 годов независимо от того, какая администрация будет у власти; — в декларировании того, что США не потерпят попыток помешать этому лидерству, что было наглядно продемонстрировано в политике по отношению к В. Путину в 2014 году; — в безусловном усилении силового, в том числе военно- силового, компонента американской внешней политики. Собственно, все усилия должны быть сосредоточены на утверждении этого сценария. Развитие МО до 2021 года находится под влиянием трех основных групп факторов, деление на которые лежит в основе анализа и прогноза МО и выступает в качестве структурообразующего принципа[4]. Это: — основные тенденции (глобальные, региональные и локальные), формирующие условия развития МО в самых разных сферах человеческой деятельности, черты и особенности развития МО и ВПО; — основные субъекты МО — государства и нации, реализующих свое право на проведение в той или иной степени суверенной внешней политики; — другие акторы МО, прежде всего международных, негосударственных и иных политических коалиций, экономических союзов и т. д. Исходя из предлагаемой систематизации, следует рассмотреть развитие всех трех групп факторов до 2026 и 2040 годов, обратив особое внимание на период до 2021 года. Думается, что в итоге каждая из тенденций может привести нас к этому наиболее вероятному сценарию, а совпадение двух тенденций делает этот сценарий убедительным.   Автор: А.И. Подберезкин   >>Полностью ознакомиться с монографией  А.И. Подберёзкина "Третья мировая война против России: введение к исследованию"

06 июля, 22:11

Цивилизации в мировой политике: факторы столкновения и диалога

  • 0

Цивилизации как реальность и как дискурс — отнюдь не новое явление. Однако сегодня данное понятие набирает всё большую популярность как в академической, так и в политической среде. Представители государств и негосударственных акторов в своих речах постоянно ссылаются на цивилизации, словно они являются реальными акторами мировой политики, а отношения между ними важны для мировой политики. Данный дискурс был институционально узаконен и на уровне ООН. В 2001 г. на Генассамблее ООН по инициативе президента Ирана Мохаммада Хатами была принята резолюция «Глобальная повестка дня для диалога между цивилизациями». В 2005 г. по инициативе генерального секретаря ООН Кофи Аннана, получившей поддержку Испании и Турции, был учреждён Альянс цивилизаций ООН (UNAOC), цели которого заключаются в установлении гармонии и продвижении диалога между цивилизациями. Общим местом в речах многих глав государств стало упоминание «исламского мира», «Запада», «христианских ценностей» и т.д. В этой связи следует особенно отметить речь тогда ещё новоизбранного президента США Б. Обамы в Каире в июне 2009 г., которая стала обращением США, а, по сути, всего Запада, к мусульманскому миру, приглашением к сотрудничеству. «Америка и ислам не являются взаимоисключающими понятиями, и поэтому им нет нужды соперничать», — заявил Б. Обама [25]. Теракт 11 сентября и последовавшая война против терроризма, легитимированная администрацией Дж. Буша-мл. в религиозных терминах добра и зла, создали напряжение между христианским и мусульманским мирами. Хотя сам Буш- мл. также обращался к исламскому миру с примирительными словами [13], на фоне его политики в Ираке и Афганистане они звучали неубедительно. По цивилизационному принципу сформирован ряд международных организаций. Например, Организация исламского сотрудничества (до 2011 г. Организация исламской конференции, ОИК). Бывший специальный представитель Президента РФ по связям с Организацией исламская конференция В.В.  Попов возглавляет в МГИМО-Университете Центр партнёрства цивилизаций, созданный в 2007 г. в рамках Института международных исследований. Одним из практических воплощений упомянутой выше резолюции Генассамблеи ООН от 9 ноября 2001 г. стало создание в 2002 г. инициированной общественными кругами России, Индии и Греции международной неправительственной организации «Мировой общественный форум “Диалог цивилизаций”». Возглавляет данный форум президент РЖД В.И.  Якунин. Интеллектуальная карта исследований цивилизаций в теории международных отношений Популярность цивилизационной проблематики в начале 2000-х гг. была вызвана публикациями С. Хантингтона, в которых была предложена новая концептуальная рамка для анализа мирового порядка после окончания холодной войны [20; 21]. Хантигтон заявил, что вместо государств основными акторами мирового порядка стали цивилизации, между которыми неизбежно происходят столкновения. Логика отношений между цивилизациями повторяет у Хантингтона логику отношений между государствами в её реалистской интерпретации. Труды Хантингтона были в высшей степени популярны в общественных кругах по всему миру, хотя академическая среда восприняла тезис Хантингтона довольно скептично [10]. Вывод Хантингтона о том, что после холодной войны конфликты будут возникать значительно чаще на стыках между цивилизациями, чем внутри цивилизаций, не подтвердился. Эмпирические данные свидетельствуют, что происходит обратное: конфликтов внутри цивилизаций больше, чем между ними [14]. Конечно, никто дать не может гарантий того, что цивилизации  не столкнутся друг с другом. Кроме эмпирической несостоятельности, тезис Хантингтона критиковали также за его неоколониальные коннотации. Ведь в предполагаемом столкновении задача каждой цивилизации неизбежно должна состоять в победе над остальными [12]. «Столкновение цивилизаций» могло стать легитимирующим дискурсом для возвращения колониальной практики ориентализма [28], порабощения Западной цивилизацией Востока [27]. Проверка гипотезы столкновения цивилизаций постепенно вернула интерес к цивилизациям в академической среде. При этом наибольший интерес проявили представители конструктивизма и критической теории. Из наиболее значимых академических публикаций по данной проблематике в последнее время можно выделить работы Р. Кокса [15], Ш. Айзенштадта [16], Дж. Гобсона [19], П. Каценштайна [23], М. Хола и П. Джексона [18], Э.  Линклейтера [24] и Э. Адлера [8]. Многие из перечисленных работ основываются на классических трудах Ф. Броделя [11], Н. Элиаса [17], А. Тойнби [3], Э. Саида [28], О. Шпенглера [6; 7]. Хороший аналитический обзор состояния изученности цивилизационной проблематики в теории международных отношений опубликовал Г. Беттица [9]. Он выделил два параметра сравнительного анализа исследований цивилизаций в виде бинарных оппозиций: с одной стороны, это противопоставление аналитических и нормативных/критических теорий, с другой стороны — предложенное П. Джексоном противопоставление исследовательской онтологии и партиципаторной онтологии. Последнее противопоставление заключается в вопросе, кто определяет, что такое цивилизация. Это может  быть исследователь, который предлагает своё определение цивилизации; или это могут быть акторы мировой политики, в своей дискурсивной практике определяющие значение для них цивилизаций. Сочетание двух вышеуказанных бинарных оппозиций критериев образует матрицу сравнительного анализа исследований цивилизаций, которую Беттица заполнил соответствующими направлениями исследований в предложенной им терминологии. Таблица 1. Сравнительная матрица направлений исследований цивилизаций в политических науках Источник: составлено автором Подробнее о каждом направлении исследований можно узнать из статьи Беттицы. Остановимся на кратком описании этих направлений, что необходимо сделать с точки зрения целей данного исследования. Цивилизационная динамика. Данное направление анализа, основанное на исследовательской онтологии и аналитическом подходе, наиболее популярно в теории международных отношений. Исследователи, работающие в данном направлении, исходят из того, что в мире существуют множество цивилизаций, понимаемых в общих чертах как макроструктуры, организованные вокруг определённых культурных, социальных и/или экономических отношений. Содержание исследований в рамках данного подхода заключается в операционализации определения цивилизаций, выявлении характеристик их поведения, взаимодействия, специфики их внутреннего устройства и развития. Основным спором в рамках данного подхода является дискуссия между сторонниками эссенциалистского и неэссенциалистского подходов к определению цивилизаций. Первые, как правило, понимают под цивилизациями однородные, ограниченные во времени и пространстве, централизованные и статические явления. Неэссенциалисты, напротив, рассматривают цивилизации как внутренне противоречивые, гетерогенные образования без определённых границ во времени и пространстве, постоянно находящиеся в состоянии становления. Основным представителем эссециалистов является Хантингтон, который исходит в своём понимании цивилизаций из классической традиции, заложенной Шпенглером, Тойнби и Броделем. Он определяет цивилизацию как «наивысшую культурную общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации, помимо того, что отличает человека от других биологических видов. Она определяется как общими объективными элементами, такими как язык, история, религия, обычаи, социальные институты,  так и субъективной самоидентификацией людей. Цивилизации — это самые большие “мы”, внутри которых каждый чувствует себя в культурном плане как дома и отличает себя от всех остальных “них”» [21, p. 49]. Лидер противоположного лагеря неэссенциализма П. Каценштайн исходит из не менее классической аналитической традиции, заложенной Ш.  Айзештадтом, Р. Коллинсом и Н. Элиасом. Каценштайн определяет цивилизации как «элитарные социальные системы со слабыми связями и высокой внутренней дифференциацией. Это конфигурации, констеляции или комплексы, которые не имеют фиксации во времени и пространстве. Цивилизации роднит друг с другом не внутреннее единство и стремление к неизбежному столкновению, но их внутреннее разнообразие, которое ведёт к внутрицивилизационному и трансцивилизационному взаимодействию и контактам» [23, p. 5, 7]. Межцивилизационная этика. Данное направление исследований цивилизационной проблематики занимается критикой предсказания Хантингтона о неизбежном столкновении цивилизаций. Исследователи в рамках данного направления исходят из того, что цивилизации существуют как объективная социальная реальность. Представители данного исследовательского направления ставят перед собой задачу не просто и не только обнажить кажущуюся им несостоятельность реалистского тезиса Хантингтона. Их цель — предложить такой институциональный дизайн и такие политические усилия международного сообщества, которые не допустили бы столкновения цивилизаций и способствовали бы развитию диалога цивилизаций. Среди лидеров данного направления назовём Э. Саида [28], А. Сена [29], Ф. Петито [26]. Политика цивилизаций. Сравнительно новое направление в исследовании цивилизаций, основу которого заложил Э. Саид. Цивилизационная политика — это ориентализм, дискурсивное насилие над «нецивилизованными народами», которое неизменно переходит в политическое насилие. В рамках данного направления исследователи пытаются выявить цивилизационные дискурсы насилия, их субъектов, объектов, определить, кого они исключают, кого включают. Яркими представителями данного направления являются П.  Джексон и М. Хол. Например, в книге «Цивилизуя врага» Джексон показывает, как использовалась публичная риторика после Второй мировой войны для определения и пересмотра границ западной цивилизации [22]. В частности, Джексон проанализировал, как США старались включить Западную Германию в состав западной цивилизации, последовательно делигитимизируя все дискурсы, которые предлагали альтернативные варианты границ. Цивилизационная политика. Данное направление ещё не оформилось, но в рамках представленной выше сравнительной таблицы предполагается.  Беттица в своей статье старался доказать необходимость аналитического исследования взаимодействия цивилизаций на основе партиципаторной, а не исследовательской онтологии. Методология исследований в рамках данного подхода не отличается от методологии цивилизационной динамики. Отличие состоит в онтологии. Онтология цивилизаций должна определяться путём анализа представлений о цивилизациях самих цивилизаций и других акторов мировой политики. Оставляя за скобками данной статьи вопрос о необходимости развития исследований цивилизационной политики, следует отметить, что Беттице в целом удалось представить целостное идейное поле исследований проблематики цивилизаций в мировой политике. Среди этого поля наиболее перспективной представляется неэссенциалистское направление исследований цивилизационной динамики. Достоинство этого направления заключается в том, что оно учитывает внутреннюю дифференциацию цивилизаций и рассматривает цивилизации не в статике, а в развитии. Таким образом, цивилизации рассматриваются в контексте более общих социальных процессов. Не случайно данное направление развилось из социологических, а не политических исследований цивилизаций. Политологи традиционно мало внимания уделяли цивилизационному вопросу. Для них цивилизация, как правило, была единичным явлением. Вопрос ставился о противоречиях между цивилизованным и нецивилизованным миром. Так мыслят себя западная, китайская и японская цивилизации. Цивилизация как множественное явление пришло в политологию из социологии и антропологии, где в фокусе исследователей находились различия внутри цивилизаций, возможных мостов и переходов между цивилизациями. В следующей части статьи будет предложен авторский вариант концептуализации цивилизаций в рамках направления исследований динамики цивилизаций, который предположительно обладает более высоким эвристическим и прогностическим потенциалом, чем эссенциалистская теория Хантингтона. Факторы столкновения или диалога во внутрицивилизационных, трансцивилизационных и межцивилизационных отношениях Этимологически цивилизация — это социальная модальность, в центре которой находится городская жизнь элиты, предающейся умственному созерцанию. Слова «город» (city) и «гражданский» (civil) образованы от того же корня, что и «цивилизация» (civilization). Язык и литература становятся связующей тканью цивилизации, так как умственные созерцания элиты оставляют после себя тексты, и в текстах (письменных или устных) происходит формирование общей интерсубъективной реальности цивилизации. Общий литературный канон и нормы поведения и проявления эмоций,формируемые таким каноном, во многом и составляют основу той или иной цивилизации. Например, основу западной цивилизации в этом смысле заложили «Одиссея» и «Илиада» Гомера, эпосы о войне и путешествии. Существует мнение, что в основе любой западной нации должны быть свои конституирующие эпосы о войне и путешествии. Для России, например, такими эпосами можно считать «Мёртвые души» Н.В. Гоголя (эпос о путешествии) и «Войну и мир» Л.Н. Толстого (эпос о войне). В них нация описывается и во многом рождается как реальность. Поэтому условием принадлежности к определённой нации или цивилизации является грамотность и книжное образование. Хотя следует отметить, что многие конституирующие тексты до изобретения письменности передавались из поколения в поколение устно. Однако это всё равно происходило в ходе образовательного процесса. Второй составляющей понятия «цивилизация» является религия. Первым эту мысль, пожалуй, высказал ещё Мирабо в XVIII в. Религия, по его мнению, формирует цивилизацию, так как она способствует смягчению нравов и контролю над насилием. Кроме смягчения нравов, религия также является ценностной основой соответствующей цивилизации. Эссенциалисты, как правило, определяют цивилизации через религии: православную, мусульманскую, буддистскую и т.д. Таким образом, цивилизацию формируют литература и религия. При этом в центре цивилизации находится городская элита. Цивилизации не могут быть однородными во времени и пространстве, так как литературный канон цивилизации складывается постепенно, не всеми одинаково прочитывается после своего формирования. Религиозные практики также не тождественны себе во времени и пространстве. Возможны фундаментальная, секулярная и постсекулярная интерпретации религиозной практики. Если представить каждую из этих интерпретаций как выражение специфики онтологических отношений между Творцом и творением, то фундаментализм выражается в отрицании самостоятельного антологического статуса у творения, секуляризм — в обретении самостоятельного онтологического статуса творением и постепенным забвением Творца, постсекуляризм — в вспоминании онтологически самостоятельного творения своего Творца и в поиски диалога с ним. «Секулярное, — отмечает Д. Узланер, — возникло лишь после отвержения традиционной христианской онтологии, постулирующей, например, устами Фомы Аквинского, что лишь Бог обладает настоящим бытием, тогда как мир, творение обладает бытием лишь по аналогии с настоящим бытием… и лишь в той степени, в какой оно причастно Богу-творцу, — это суть учения о причастности» [4, c.14]. Онтологический разрыв между Богом  и творением в западной мысли можно обнаруживать со времени позднего Cредневековья. Дунс Скот поставил под сомнение концепции аналогии и причастности, противопоставив им концепции однозначности или унивокальности, согласно которым Творец и творение существуют в одинаковом смысле. Категория бытия обретает, таким образом, внебожественное, самостоятельное основание, а различия между Творцом и творением носят исключительно количественный, а не качественный характер. В автономности и самодостаточности тварного мира и заключается суть современного секуляризма. В политических терминах государства и церкви специфику фундаментализма, секуляризма и постсекуляризма можно выразить следующим образом. Фундаментализм характеризуется доминированием церкви над государством, секуляризм — вытеснением церкви государством из публичной сферы в частную, постсекуляризм — взаимным признанием церкви и госу- дарства, поиском диалога. Таблица 2. Матрица онтологического и политического сравнения фундаментализма, секуляризма и постсекуляризма Источник: составлено автором Интересно, что приведённая выше онтологическая специфика фундаментализма, секуляризма и постсекуляризма характерна только для христианства [1]. Секуляризм как историческое явление мог возникнуть только в христианстве, если рассматривать христианство в качестве религии, которая продолжает развиваться во времени и пространстве [5]. Тем не менее, в ходе долгого периода доминирования западной цивилизации христианская специфика политических отношений между церковью и государством была перенесена в нехристианские цивилизации. Поэтому модернизация нехристианского мира предполагала и его секуляризацию. Развитие постсекуляризма на Западе открыло возможность возвращения церкви в публичное пространство нехристианских обществ. При этом в онтологическом смысле, например, ислам всегда оставался фундаментальным. Поэтому возвращение церкви в публичное пространство в нехристианском мире всегда грозит фундаментализмом, а не диалогом между церковью и государством. Фундаментализм — это такое состояние цивилизации, которое наименее склонно к диалогу. Компромисс для фундаментализма невозможен, так как он означает отказ от фундаментальных ценностей. Секуляризм, напротив, склонен к компромиссу, так как в этом случае уступать нужно не ценности, а интересы. Секулярный период развития международных отношений (так называемая Вестфальская модель международных отношений) характеризуется значительно бóльшим объёмом сотрудничества и компромисса, чем период премодерна. Постсекуляризм основан на диалоге между сакральным и политическим. Диалогичная форма существования постсекулярной цивилизации позволяет ей также взаимодействовать с секулярными и постсекулярными цивилизациями в диалогичной форме. Наличие религиозной составляющей в постсекуляризме позволяет данному состоянию цивилизации вступать в диалог даже с фундаменталистами. Поэтому диалог между постсекуляризмом и фундаментализмом возможен, но не гарантирован. Секулярные сообщества, кроме сотрудничества, могут также конфликтовать, если это оправдывают интересы сторон. Насилие между ними вполне допустимо, война является «продолжением политики другими средствами». Секулярные и постсекулярные сообщества в своём взаимодействии повторяют логику отношений секулярных сообществ. Постсекуляризм не исключает конфликта как такового, поэтому если секулярному сообществу выгоден конфликт с постсекулярным сообществом, последнее скорее всего примет этот вызов. Столкновение в наименьшей степени возможно между постсекулярными сообществами. Диалоговая форма их существования является крайне неблагоприятной средой для развития конфликта между ними. Исходя из определения цивилизации как гетерогенного явления, можно предположить, что внутри одной цивилизации могут существовать фундаменталистские (премодернистские), секулярные (модернистские) и постсекулярные (постмодернистские) сообщества. Поэтому сталкиваются или вступают в диалог не целые цивилизации, а их отдельные сообщества. Скорее всего, сталкиваться будут как раз фундаменталистские сообщества. При этом терминологию фундаментализм/секуляризм/постсекуляризм можно использовать только при описании внутренней динамики Западной (христианской) цивилизации (см. табл. 3). Таблица 3. Матрица взаимодействия сообществ с различным характером религиозного развития внутри Западной цивилизации Источник: составлено автором Для описания динамики между цивилизациями и внутри нехристианских цивилизаций следует использовать более универсальные понятия премодерн, модерн и постмодерн (см. табл. 4). Таблица 4. Матрица взаимодействия сообществ с различным характером политического развития внутри цивилизаций и между цивилизациями Источник: составлено автором Таким образом, цивилизации в мировой политике существуют скорее как стратегические референтные рамки, а не как непосредственные герои международной политики. Данные референтные рамки создаются на ценностной основе религии и уточняются общим литературным каноном. Они далеки от гомогенности, полны внутренних противоречий и находятся в процессе постоянного становления. Будут ли социальные общности, использующие данные референтные рамки, сталкиваться или вступать в диалог, во многом зависит от того, является ли хотя бы одна из сторон фундаменталистским сообществом. Для такого сообщества референтная цивилизационная рамка задаётся практически исключительно ценностным кодом соответствующей религии, поэтому компромисс для него невозможен. Условие мирного существования фундаменталистов заключается в их самоизоляции. И.В. Кудрящова видит диалогичный потенциал у так называемого легального фундаментализма, но только в рамках нового мировоззрения, воспринимающего мир как целостную систему [2]. Пока же следует признать, что если одной из сторон межцивилизационного, внутрицивилизационного или трансцивилизационного взаимодействия является фундаменталистское сообщество, взаимодействие будет носить конфликтный характер. Во всех иных случаях существует возможность для диалога, при этом постсекулярные сообщества более диалогичны, чем секулярные. При определённых условиях они могут вступать в диалог даже с фундаменталистскими сообществами. Диалог практически гарантирован в отношениях между постсекулярными сообществами. Такой вывод довольно печален. Он означает, что диалог гарантирован только внутри христианской цивилизации (между её постсекулярными сообществами), внутри и между нехристианскими цивилизациями диалог возможен, но не гарантирован. Дальнейшее исследование отношений между различными цивилизационными сообществами может заключаться в выявлении значения литературного фактора в склонности к диалогу или столкновению между ними. Введение литературоведения в политологический анализ отношений между цивилизациями раскрывает широкое пространство для междисциплинарных исследований. Интересен также вопрос об определении терминологии фундаментализм, секуляризм, постсекуляризм в восточных религиях, в первую очередь конфуцианстве, которое в строгом смысле слова религией не является. Автор: Харкевич М.В. Список литературы 1. Ваттимо Дж. После христианства. М.: Три квадрата, 2007. 176 с. 2. Кудряшова И.В. Фундаментализм в пространстве современного мира / Полис. Политические исследования. 2002. № 1. С. 66. 3. Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад. М.: АСТ, 2011. 320 с. 4. Узланер Д. Введение в постсекулярную философию / Логос. 2011. №  3. С. 3–32. 5. Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков: Фолио, 2003. 503 с. 6. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Том 1. Образ и действительность. М.: Попурри, 2009. 656 с. 7. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Том 2. Всемирно-исторические перспективы. М.: Попурри, 2009. 704 с. 8. Adler E. Europe as a Civilizational Community of Practice / Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. Ed. by P.J. Katzenstein. New York: Routledge, 2010. 248 p. 9. Bettiza G. Civilizational Analysis in International Relations: Mapping the Field and Advancing a “Civilizational Politics” Line of Research / International Studies Review. 2014. Vol. 16. Pp. 1–28. 10. Bottici Ch., Challand B. The Myth of the Clash of Civilizations. Abingdon, Oxon; New York: Routledge, 2010. 192 p. 11. Braudel F. A History of Civilizations. New York: A. Lane, 1994. 640 p. 12. Browning C.S., Lehti M. The Struggle for the West: A Divided and Contested Legacy. Abingdon, Oxon; New York: Routledge, 2010. 256 p. 13. Bush G.W. “Islam Is Peace” Says President: Remarks by the President at Islamic Center of Washington, D.C., 2001 [электронный источник] Режим доступа: http://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2001/09/20010917–11.html. (дата обращения 03.07.2015) 14. Chiozza G. Is There a Clash of Civilizations? Evidence from Patterns of International Conflict Involvement, 1946–97 / Journal of Peace Research. 2002. Vol. 39. Pp. 711–734. 15. Cox R. Thinking About Civilizations / Review of International Studies. 2000. Vol. 26. Pp. 217–234. 16. Eisenstadt Sh.N. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. Leiden; Boston: Brill, 2003. 1059 p. 17. Elias N. The Civilizing Process. Oxford, England; Cambridge, MA: Blackwell, 1994. 592 p. 18. Hall M., Jackson P.T. Civilizational Identity: The Production and Reproduction of “Civilizations” in International Relations. New York: Palgrave Macmillan, 2007. 19. Hobson J.M. The Eastern Origins of Western Civilisation. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 2004. 394 p. 20. Huntington S.P. The Clash of Civilizations? / Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. Pp. 22–49. 21. Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996. 368 p. 22. Jackson P.T. Civilizing the Enemy: German Reconstruction and the Invention of the West. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2006. 304 p. 23. Katzenstein P.J. Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. New York: Routledge, 2010. 248 p. 24. Linklater A. Global Civilizing Processes and the Ambiguities of Human Interconnectedness / European Journal of International Relations. 2010. Vol. 16. Pp. 155–178. 25. Obama B. President Obama Addresses Muslim World in Cairo. 2009 [электронный источник] Режим доступа: http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2009/06/04/AR2009060401117.html. (дата обращения 01.08.2015) 26. Petito F. In Defence of Dialogue of Civilisations: With a Brief Illustration of the Diverging Agreement between Edward Said and Louis Massignon / Millennium: Journal of International Studies. 2011. Vol. 39. Pp. 759–779. 27. Said E.W. The Myth of’ The Clash of Civilizations’: Professor Edward Said in Lecture. Media Education Foundation, 2002. 14 p. 28. Said E. Orientalism. Penguin Classics. London: Penguin, 2003. 432 p. 29. Sen A.K. Identity and Violence: The Illusion of Destiny, 1st edition. New York: W. W.Norton & Co., 2006. 240 p. 06.07.2017 Tweet июль 2017

05 июля, 21:04

Информационно-технологическая революция и сетевые СМИ

  • 0

Каждая система международных отношений существует до тех пор, пока закрепленное в ней соотношение (баланс) сил не противоречит новым историческим реалиям[1] А. Сидоров, Н. Клейменова, профессора МГИМО(У)   … изменения в структуре оборонно-промышленного комплекса происходили синхронно со сменой приоритетов в развитии государства[2] Б. Алешин, заместитель председателя Правительства РФ (2003–2004 гг.) Среди факторов, в наибольшей степени влияющих на формирование международной и военно-политической обстановки, как известно, решающее значение имеют темпы и характер научно-технического развития экономики. Основные особенности современного этапа научно-технической революции относятся к радикальным изменениям в области информатики и связи, которые, в свою очередь, привели к революции в системе управления не только отдельными приборами, видами техники или даже целыми системами, но и экономикой, политикой, военной областью. По оценке экспертов США, «интернет девайсов» 50 млрд единиц к 2020 году, а его потенциальный экономический эффект будет составлять от 2,7 до 6,2 трлн долларов ежегодно к 2025 году. Они полагают, что на его быстрое развитие будут влиять три основные тенденции: – во-первых, разное снижение стоимости сенсоров, достигающее 50% каждые 10 лет; – стремительное и повсеместное проникновение интернета; – распространение баз данных[3]. Это позволяет сделать вывод о радикальной смене основных политических, экономических, военных и социальных парадигм во второй половине XX века, составляющих единый процесс, но и всю систему формирования МО[4]. Завершения процессов в которых продлилось вплоть до настоящего времени и находит свое выражение в резкой дестабилизации международных отношений. Так, еще в 2012 году некоторые эксперты отмечали, что «в случае успешного создания глобального боевого Интернета, который можно использовать для передачи информации в режиме реального времени, такая система позволит вести контроль и управление всеми родами и видами войск из единого центра. Таким образом, новая система даст возможность Пентагону непосредственно контролировать ситуацию в любой точке земного шара, где американцы надумают «устанавливать демократию». К тому же у Президента будет возможность наблюдать за ходом боя на мониторе компьютера и в случае необходимости связаться с командирами»[5]. «Реализация комплекса всех необходимых компонентов рассчитана на 10 лет. Таким образом, она должна быть завершена к 2020 году. Она будет проводиться в рамках создания Единого информационного пространства. Предполагалось, что на программу внедрения этого замысла в жизнь необходимо более 200 миллиардов долларов, но уже сейчас только в сухопутных войсках на реализацию этих целей потрачено 230 миллиардов.»[6] Этой революции во всех областях человеческой деятельности с 70-х годов XX века посвящено немало работ, включая в том числе и работы, в которых анализируются ее последствия для военно-политической и военно-технической деятельности государств. Однако такому относительно позднему явлению этой революции, как появление сетевых СМИ и их политическим последствиям, работ посвящено совсем не много. Связано это не только с тем, что «предметом пристального внимания» это явление стало только во втором десятилетии XXI века в связи с «арабской весной», но и с тем, что далеко не сразу были оценены адекватно масштабы и политические последствия этого явления. Так, одно из политических последствий распространения сетевых СМИ это появление реальной взаимосвязи между обществом и властью появлением у общества критически важной способности оценивать (в т.ч. доверять) власти консолидировано, а также появления потребности в стандартах социального поведения. Очень образно об этом сказал заместитель председателя Правительства РФ И. Шувалов: «Я вот слушаю, вы говорите о восстановлении доверия. Какое восстановление? А что, когда-нибудь у нас существовало реальное доверие к государству? Как будто оно было, потом оно потерялось, а сейчас вы пытаетесь его найти. О чем вы говорите, я не знаю. Доверие – это какая-то такая вещь, размазанная совсем. Вы знаете, у нас как бы резко расслоились повестки. У нас есть высокая политическая повестка – глобального позиционирования вовне, отстаивания своих интересов. Мне представляется, что у президента действительно такая глобальная повестка. И у нас, к сожалению, порядками ниже экономическая повестка и социальная. В этом мы сами виноваты. Мы ковыряемся, понимаете, в каких-то ежедневных вопросах и не видим, какими мы должны быть через 20 лет. А от того, что мы не видим, какими мы должны быть через 20 лет, одни уже ездят на беспилотных такси, а мы до сих пор обсуждаем, почему у нас такие плохие дороги. Поэтому мой вот запрос, например, на формирование такой критической массы, которая выдвинет запрос на другой стандарт поведения. Потому что желание жить по-другому – оно огромное. Но желать жить по-другому и что-нибудь для этого делать – вещи разные»[7]. Этот ресурс – сетевые СМИ – может быть очень эффективно использован как в пользу, так и против власти. Пока степень доверия к В. Путину в России высока (и, отчасти, она переносится и на правительство), этот ресурс работает «на укрепление», но как только уровень доверия покачнется – что бывает часто и происходит быстро – этот ресурс превращается немедленно в разрушительный политический инструмент. В этом качестве сетевые СМИ превращаются в исключительно эффективные политические и военные средства влияния, в том числе дополняющие и даже компенсирующие не только средства информационного, но и непосредственно вооруженного противоборства. Особенно важное значение сетевые СМИ приобретают в условиях гибридной войны, когда использование всех других видов СМИ (газет, радио, телевидения) в ходе противоборства всячески ограничивается всеми сторонами. Так, во время конфликта на Украине в 2014–2015 годов наиболее приоритетными военными целями были ретрансляторы, передатчики, обеспечивающая инфраструктура, электрические подстанции, редакции и пр. элементы СМИ. «Победа» в революции на Украине в 2014 году была обеспечена исключительно захватом и полным контролем со стороны оппозиции практически всех СМИ и откровенным террором по отношению к оставшимся. Автор: А.И. Подберезкин [1] Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. 1918–1939 гг. – М.: ЗАО Центрополиграф, 2006. – С. 21. [2] Алексашан А.А., Гарбук С.В., Губинский А.М. Российский оборонно-промышленный комплекс: история, современное состояние, перспективы. – М.: МГУ, 2011. – С. 6. [3] Zheng D. Carter W. Leveraging the Internet of Things for a More Effective Military. – CSIS, 2015. September. – P. 1. [4] Введение в прикладной анализ международных ситуаций / под ред. А.Т. Шаклеина. – М.:  Аспект–Пресс, МГИМО-Университет. 2014. [5] Сетецентрические войны – готовность №1? / Военное обозрение. 17 сентября 2012 г. / http://topwar.ru/18921-setecentricheskie-voyny-gotovnost-1.html [6] Сетецентрические войны – готовность №1? / Военное обозрение. 17 сентября 2012 г. / http://topwar.ru/18921-setecentricheskie-voyny-gotovnost-1.html [7] «Мы 25 лет друг другу читаем лекции» / Эл. ресурс: «Коммерсант». 2015. 12 ноября / http://www.kommersant.ru/doc/2847230   05.07.2017 Tweet июль 2017

04 июля, 15:33

Политическая элита как объект принудительного воздействия в современной мировой политике

  • 0

Общим местом в современных исследованиях современных конфликтов является утверждение, согласно которому основным объектом принудительного информационного воздействия служит гражданское общество[1]. Подрыв легитимности авторитарного политического режима, политическая дестабилизация и, в конечном счете, смена режима на демократический — основная цель такого воздействия. Сомнения остаются относительно того, возможно ли организовать контролируемую смену режима после начала политической дестабилизации или же подобная политика открывает ящик Пандоры. Развитие «арабской весны» демонстрирует, что контролировать политический хаос извне практически невозможно. Внешние военные инструменты стабилизации, такие как НАТО, сложно удержать в узких рамках  международной законности и легитимности (случай Ливии); а поддержка внутренних оппозиционных вооруженных групп грозит вырождением ситуации в затяжную гражданскую войну (случай Сирии). В данной статье мы рассмотрели вопрос с иерархически противоположного конца, а именно, предположили, что основным объектом принудительного воздействия в современной мировой политике, управление которым гарантирует стабильную смену режима и управляемый транзит, является политическая элита, а не гражданское общество. Естественным выводом такого утверждения, если оно справедливо, является предположение, что в современной мировой политике основным объектом безопасности и секьюритизации[2] должна быть политическая элита. Секьюритизация политической элиты может рассматриваться в качестве необходимого условия обеспечения суверенитета на уровне локальной человеческой цивилизации. Данный вывод противоречит императиву развития демократии. Демократия как политический режим и идеология является инструментом десьюкиритизации политической элиты. Демократия секьюритизирует политические институты и ценности, а не политическую элиту. Однако в условиях тектонических сдвигов в современной политической архитектуре мира, источник акторности в мировой политике естественным образом смещается от структур к агентам[3], т.е. от политических институтов к политическим элитам. Кроме того, последние исследования показывают, что условием функционирования демократии является общность картины мира у лиц принимающих решения, благодаря чему обеспечивается возможность политического представительства и принятия эффективных коллективных решений[4]. Общая картина мира, скрепляющая некоторое политическое сообщество, как понятие может быть переформулирована в цивилизационных терминах и названа локальной человеческой цивилизацией. Благодаря цивилизационной общности обеспечивается единство во множестве. Отсутствие такого единства приводит к разрушению и дисфункции всех институтов представительной демократии. Цивилизационное единство некоторого политического сообщества обеспечивается цивилизационной близостью его политической элиты. На уровне отдельных национальных государств институты и ценности демократии должны обеспечивать сменяемость элит и конкуренцию между ними. На уровне локальной человеческой цивилизации обеспечение цивилизационной близости и онтологической безопасности политических элит создает условие для реализации демократии на уровне государства. Поэтому можно сделать вывод, что на уровне национального государства секъюритизация политических элит противоречит демократии, однако на уровне локальных человеческих цивилизаций — укрепляет ее. Сегодня мировая политика, скорее всего, меняет свою основную масштабную единицу, переходя от территориального национального государства к локальным человеческим цивилизациям. Признаком этого процесса является, в частности, усиление цивилизационной составляющей современных конфликтов, предсказанной еще в начале 1990-х гг. С. Хантинготном[5]. При этом в условиях нарастающего столкновения локальных человеческих цивилизаций принудительное влияние на политические элиты является основным и наиболее эффективным инструментом борьбы и победы над локальными цивилизациями. Именно элиты способны в короткий период трансформировать ценностно-культурную матрицу цивилизации, что означает поражение в конфликте такого рода. Особенно эффективно такой транзит удавался элитам тоталитарных режимов[6]. Тем не менее, и в рамках открытых политических режимов элиты, вооруженные современными инструментами информационного воздействия[7], за более длительное время, но все же смогут трансформировать ценностно-культурную матрицу цивилизации изнутри. Анализ внешнего силового и военного влияния на правящую элиту сегодня отсутствует. Между тем опыт последних лет показывает, что именно правящая элита стала главным объектом в противоборстве государств и локальных человеческих цивилизаций, когда победа, — т.е. навязывание извне чужой воли правящей элите — означает и победу в противоборстве. Именно такая победа была одержана над правящей партийно-советской и хозяйственной элитой всего лишь за несколько лет «перестройки» и «демократических реформ», когда правящая элита СССР в конечном счете потеряла не только власть и собственность, контроль над институтами государства и общества, но даже была вынуждена отказаться от своей идеологии, системы ценностей и государства. Развал СССР и ОВД стал в конечном счете следствием смены правящей элиты. Процесс вытеснения прежней элиты, начатый М. Горбачевым весной 1985 года, фактически не останавливался весь период его правления, но достиг своего апогея в 1987–1988 гг., когда критическая масса прежней номенклатуры была отстранена разными способами от власти. Этому в немалой степени способствовали внешние факторы — объективные, в форме внешней угрозы и «мирового общественного мнения» и субъективные — роли А. Горбачева и А. Яковлева, вытеснивших старую номенклатуру (Примаков, Черняев, Шахназаров и др.). Исключительная по значению субъективная роль правящей элиты в политике в XXI в. объясняется самим фактом ее расположения, ее центральным местом в политическом процессе. Надо признать, что это место правящей элиты в политическом процессе традиционно: во все века вождь (император, царь и т.п.) определял не только конечные политические цели, но и стратегию и распределение ресурсов, исходя из той системы ценностей и интересов, которые он понимал и разделял. И задача принуждения этого вождя, либо его ликвидации, стояла всегда. Ее решение обеспечивало более быструю и «дешевую» победу, чем разгром армий противника и прочие результаты ведения военных действий. Но проблема заключалась в том, что в течение всей истории было придумано множество средств физической защиты лидера, которые сделали этот наиболее эффективный способ труднодостижимым. Достаточно привести примеры с обеспечением безопасности И. Сталина, А. Гитлера или Ф. Кастро, которым десятилетиями удавалось избегать покушений. А, кроме того, смена вождя не всегда гарантировала смену политического курса. Наконец, у правящей элиты в XX–XXI веках появились новые средства и способы влияния на все группы факторов формирования политического процесса. Если посмотреть на логическую модель политического процесса, то легко увидеть, что само по себе занимаемое правящей элитой центральное место объясняет не только ее традиционно ключевую, но и ее растущую роль в XXI в. Эта роль в настоящее время превратилась в решающий фактор политического успеха, превратив, тем самым, элиту и ее лидеров в главные цели войны. Войны последних лет полностью подтверждают этот вывод. Как правило, они заканчивались не мирными договорами, а сменой элит и смертью их лидеров. Как видно из рисунка выше, современная правящая политическая элита страны оказывает прямое воздействие на все группы факторов, составляющих политический процесс [3]. И если это воздействие разрушительно, то достигается радикальный, системный политический успех: — прежде всего деформируется представление о системе национальных ценностей и интересах (группа факторов «А»). Именно это и произошло в СССР в 1985–1990-е годы, а также в республиках и странах — союзниках по социалистическому лагерю (за некоторым исключением); — происходит трансформация политических целей и задач (группа факторов «В») в нужном направлении, что также отчетливо было видно на примере СССР в 80-е и 90-е годы; — происходит изменение внешней политики (воздействие на группу факторов «Б») в нужном направлении. Внешняя политика СССР–России в 1985–1990-е годы стала носить отчетливо прозападный характер; — наконец, происходят необходимые манипуляции с национальными ресурсами. В СССР, например, произошла массовая неорганизованная приватизация и развал ОПК и т.д. Таким образом, с политической точки зрения, победа в противоборстве ЛЧЦ это, прежде всего победа над правящей элитой ЛЧЦ, нации и государства — идеологическая, политическая, нравственная, а как показывают санкции против российской элиты, — и материальная, финансовая и правовая. В отличие от традиционной военной победы такая победа над элитой означает не заключение компромиссов, а полную победу, капитуляцию, когда меняется вся система ценностей, политическая система, делаются радикальные экономические и финансовые изменения, внешнеполитические и даже внутриполитические уступки. Кроме того, победа над элитой означает окончательную победу, не допускающую возвращения прежних правил, норм и порядков. Именно такая системная — полная и окончательная — победа была достигнута над гитлеровской Германией в 1945 г. антигитлеровской коалицией, когда было разрушено не только государство, но и общество, и его институты, а нация претерпела радикальные изменения. В начале XXI в. усиление принудительного влияния на политические элиты превратилась в ведущий, определяющий тренд развития стратегий противоборства и формирования международной обстановки, который: — во-первых, выходит по приоритетности и значению на первое место по сравнению с другими межцивилизационными и межгосударственными тенденциями и противоречиями, отодвигая на задний план даже традиционные способы влияния и воздействия — экономические, финансовые, торговые и иные; — во-вторых, межцивилизационные противоречия внутри элиты отодвигают межгосударственные и иные (включая социально-классовые) противоречия на второй план. Этот феномен не является абсолютно новым явлением в человеческой истории, но он не привлекал прежде к себе внимания. И прежде мы знаем, что стремление сохранить цивилизационную и религиозную идентичность элиты становилось нередко важнее, чем сохранить государственный суверенитет. Религиозные войны в Европе, политика А. Невского — лишь часть примеров этого явления в прошлом. Но немало и обратных примеров отказа правящей элиты от своей национальной идентичности, что вело в конечном счете к деформации наций и государств и даже их исчезновению. Оптика столкновений цивилизаций может быть обращена и в прошлое, в будущее, и в настоящее. Сегодня консолидация происходит в западной и исламской локальных цивилизациях. Западная цивилизация во главе с США консолидирует свои ряды после экономического кризиса 2008 г. и ускорения «возвышения остальных» (rise of the rest), особенно Китая. Институциональным измерением такой консолидации являются проекты Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства (ТТИП) и Транстихоокеанское партнёрство (ТТП). Исламская цивилизация находится сейчас в состоянии раскола между суннитами и шиитами, усиленного фактором суннитского «Исламского государства» и укреплением шиитской Исламской Республики Иран. В долгосрочной перспективе, учитывая численное превосходство суннитов среди всех мусульман в мире, исламская цивилизация скорее всего консолидируется вокруг суннитов. В терминах столкновения цивилизаций можно также описать наполеоновский и гитлеровский походы на Россию. Война Франции и России в 1812–1814 гг. была не только продолжением соперничества Англии и Франции, но и во многом войной локальных человеческих цивилизаций, когда объединенная Европа под руководством Наполеона обеспечила своими ресурсами (материальными демографическими и идеологическими) нашествия на Россию. Если война между Англией и Францией была войной в рамках одной локальной цивилизации за контроль над «периферий» в использовании ее ресурсов, то война Франции и России была войной двух локальных цивилизаций. Одной — за право контролировать. Другой — за право существовать. Цивилизационный характер европейского «нашествия Наполеона» и Гитлера на Россию до сих пор остается в тени, уступая место межгосударственным отношениям и дипломатии XIX–XX вв. Вместе с тем, чтобы понять характер современных «российско-европейских» и «российско-украинских» противоречий необходимо вспомнить именно о борьбе за влияние на элиту мировоззрений и систем ценностей различных локальных человеческих цивилизаций — западной и российской — проживающих в Европе. Способы влияния и давления на правящую элиту в XXI в. несколько отличаются не только от традиционных способов давления, но и от способов противоборства и влияния на правящую элиту государства. Они, например, во все возрастающей степени носят и будут носить личностный и идеологический характер. Их можно представить следующим образом: Самая приоритетная, наиболее важная цель — принудить к капитуляции правящую элиту ЛЧЦ, страны и нации. Затем — разрушить систему управления и государственно-общественные институты, с помощью которых управляются ЛЧЦ и государства. В предпоследнюю очередь — уничтожить военную организацию и собственно вооруженные силы. И совершенно особую роль в этой борьбе играет национальный лидер, от которого в наибольшей степени зависит достижение политических целей. Подобное распределение приоритетов означает, что при стратегическом прогнозе угроз и стратегическом планировании развития военной организации необходимо учитывать эту приоритетность в максимально полной степени. Авторы: Подберёзкин А.И., Харкевич М.В. [1] Манойло А. В. Цветные революции и технологии демонтажа политических режимов // Мировая политика. 2015. №. 1. С. 1–19. [2] Buzan B., Wæver O., De Wilde J. Security: a new framework for analysis. Lynne Rienner Publishers, 1998. [3] Wight C. Agents, structures and international relations: politics as ontology. Cambridge University Press, 2006. [4] Сергеев В.М. Народовластие на службе элит. М.: МГИМО Университет, 2013. 265 с. [5] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. Новая постиндустриальная волна на Западе: Антология.1994. [6] Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: 1996. [7] Зиновьева Е.С. Международная информационная безопасность. М.: МГИМО Университет, 2013.   04.07.2017 Tweet июль 2017

03 июля, 15:01

Основы анализа и прогноза современной международной обстановки

  • 0

Катастрофа, постигшая СССР и ОВД, привела к тяжелым последствиям не только в политике и экономике, но и в науке. В том числе в области теории внешней и военной политики, существовавшей в СССР, но доставшейся «по наследству» России. От этого наследства в современной России слишком срочно поспешили отказаться. Более того, не стали не только сохранять прежние, но и создавать новые собственно научные школы, а просто попытались скопировать чужие, отказавшись (на всякий случай) фактически от самостоятельной гуманитарной науки и идеологии, присягнув политике прагматизма, а по сути дела отказу от науки. Как и в других областях жизнедеятельности нации это, в конечном счете, потребовало своего рода «импортозамещения», которое началось с начала этого века. В том числе и с создания новых институтов (например, созданного по инициативе МИД РФ, Совета по международным делам — РСМД) и постепенной реанимации старых, по мере формирования «пакета заказов» Министерством обороны, Министерством иностранных дел РФ, РГНФ и другими институтами государства. К сожалению, пока что эти скромные усилия не привели к значительным результатам. То, очень немногое, что осталось от СССР в области теории анализа МО, и то, что было создано в России в последние десятилетия, можно объединить в несколько работ, из которых, наверное, особо выделяются, по своей практической значимости, работы М. Хрусталева[1], Т. Шаклеиной[2], А. Владимирова[3], А. Сидорова и Н. Клейменовой[4], и ряда (очень немногих) других российских авторов[5]. По большому счету, в области теории и методологии международных отношений и военно-политической проблематики работают постоянно не более трех десятков человек (речь не идет, конечно же, о великом множестве «экспертов» и «политологов» появившихся в последние годы, но не имеющих ни образования, ни школы, ни печатных работ, но мелькающих в СМИ). В задачу этой работы, однако, не входит рассмотрение и анализ их позиций и оценок. В последние годы интерес к этой проблематике обострился в силу объективного изменения международной обстановки и появления у правящей российской элиты практической потребности в анализе, прогнозе и планировании оборонных мероприятий. Надо сказать, что ни Б. Ельцину, ни его окружению, эти вопросы были просто не интересны — вся политика строилась на настроении и стремлении удержать власть. Это постепенно привело к оживлению не только практической дискуссии, но и теоретических споров, которые до этого, ко второму десятилетию XXI века, практически были сведены в России к нулю. Не только в МИД и МО, ГД, Совете Безопасности РФ, но и в партиях, различных общественных организациях, стали периодически обсуждаться вопросы безопасности, требующие профессиональных знаний и специалистов. Очевидно, что это вытекало из политического курса В. Путина по возвращению суверенитета России. В рамках этой тенденции можно считать, например, и появление серии работ Центра военно-поли- тических исследований МГИМО–Университета и Концерна ВКО «Алмаз-Антей», среди которых хотелось бы выделить серию аналитических докладов и книг, посвященных анализу и прогнозу международной и военно-политической обстановки в России[6]. Эти и другие работы экспертов в минимальной степени затрагивали субъективные факторы формирования МО, прежде всего, связанные с политико-идеологической деятельностью человека. За исключением работ О. Крыштановской и О. Гаман-Голутвиной, которые были посвящены анализу российских элит. Между тем, социально-политические действия человека — наиболее влиятельный, но и наименее предсказуемый процесс, радикально влияющий на политику, особенно военную, что резко ограничивает реальные возможности науки в этой области. Основная задача научного анализа и прогноза развития МО и ВПО, поэтому, заключается не только собственно в исследовании, но и в том, чтобы максимально постараться избежать неадекватности, субъективности и непрофессионализма в анализе и оценке МО, что, к сожалению, на практике случается очень редко. В реальности чаще всего мы сталкиваемся с ситуацией, когда важнейшие внешнеполитические решения принимаются под воздействием субъективных обстоятельств, имеющих под собой очень слабую и сомнительную основу. Так, решения о нападении на Южную Осетию М. Саакашвили или о начале применения тяжелого вооружения против оппозиции на юго-востоке Украины были именно такого порядка. Это происходит отчасти по вполне понятным и объяснимым причинам — отсутствия полноты информации, недостатка времени, эмоциональной неустойчивости и др.[7], но в немалой степени и из-за непрофессионализма политиков. А. И. Подберезкин нередко сам становился участником и свидетелем такой обстановки в 90-х годах, когда лица, принимающие решения находились порой в неадекватном состоянии: перехлестывали эмоции, поступало много ложной информации, было страшно от ответственности и т. д. Такие ситуации он наблюдал из Кремля и Белого дома в августе 1991 г., сентябре–октябре 1993 г., а также в ходе военных конфликтов в Ингушетии, Приднестровье, Югославии и др. Оценки и  решения, принимаемые в  этих условиях, которые приходилось наблюдать, были, порой не просто противоречивыми, но иногда и  прямо противоположными. (Именно это мы наблюдаем, чуть ли не ежедневно, на Украине). Ожидать, с другой стороны, что в условиях политического и военного кризиса, а тем более масштабной войны, все решения будут приниматься трезво, обоснованно, логично и правильно, — заведомая наивность и серьезное допущение[8]. Более того, было бы правильно изначально исходить из невозможности точного анализа стратегической обстановки (СО) вообще, в принципе, что, естественно, неизбежно транслируется и переносится на анализ ВПО и МО. Исторических примеров принятия таких неадекватных политических и военных решений, очень много. Еще больше тех, о которых мы просто не знаем. Тем более что мы часто не знаем подлинные мотивы принятия даже очень крупных и важных решений и реальной обстановки, которая могла существовать в то время. Хрестоматийный пример — развитие в октябре 1962 года так называемого «кубинского кризиса», который был абсолютно не просчитан ни с политической, ни стратегической, ни с военно-технической точки зрения, но чуть не привел к военному конфликту. Существует великое множество других примеров. Так, мало кто знает, например, что крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны было не на «Курской дуге», а в самые первые дни войны, 23–25 июня 1941 года, когда механизированные советские корпуса (насчитывавшие более 3500 танков) контратаковали немецкие танковые колонны (в которых было порядка 800 танков). Это было не только крупнейшее сражение, но и первое встречное танковое сражение в мире. Более того, впервые танки стали основным средством борьбы с танками, что совершенно не соответствовало представлениям о военном искусстве тех лет. Другими словами, мы вообще оставили вне эпицентра внимания две очень важные особенности, характеризующие всю Вторую мировую войну. Мы и сегодня даже точно не знаем, правильное ли было это решение и кто его реальный автор — Г. Жуков или И. Сталин, или кто-то другой. — Этот вопрос так до конца и не ясен, хотя масштаб этого события впечатляет и сегодня. Ясно только одно — это решение шло вопреки существовавшей в то время в СССР политической и военной доктрине, военно-техническим особенностям и военному искусству того времени, т. е. было со всех точек зрения неадекватным (Ошибочным? Преступным? Неправильным?). В этой связи, перед современной политической наукой и аналитикой стоит задача минимизировать, по возможности, негативное влияние субъективных факторов в оценке, анализе и стратегическом прогнозе МО. Это можно сделать  несколькими способами, не только опираясь, прежде всего, на профессионализм экспертов, достоверную информацию, логику и объективный научный анализ и методы исследования[9], но и логические, теоретические и идеологические основы внешней и военной политики. Особенно, если все эти действия просчитаны и сделаны заранее, а процесс их контроля и актуализации не прекращается: системный логико-теоретический и политико-идеологический анализ и прогноз исключают хаотизацию обстановки случайными событиями. Субъективность анализа МО, и особенно ВПО и СО, а также войн, хорошо известна (так, до сих пор историки расходятся во мнении, кто же победил, в конечном счете, в Бородинском сражении), но именно эта субъективность требует, чтобы в подготовительной работе максимально доминировали объективные научные методы анализа современной, а тем более будущей МО и развития её сценариев в долгосрочной перспективе. Иначе говоря, для того, чтобы заранее максимально подготовиться к возможному и даже вероятному развитию различных сценариев международной и военно-политической подготовки, их конкретизации в наиболее вероятных вариантах сценариев. Это значит, что необходимо сделать максимально полные «заготовки», «планы» действий, а национальную стратегию развития (в том числе стратегию социально-экономического развития России и даже отраслевые и региональные стратегии) планировать изначально уже с учетом таких сценариев и их вариантов[10]. Так, например, мы убеждены, что очередную стратегию развития Дальнего Востока, Забайкалья и Курил невозможно готовить (хотя это и делается) без стратегического прогноза развития международной и военно-политической обстановки на северо-востоке Евразии, влияния транспортных коридоров и внешней торговли между основными центрами силы. Очень важны такие функции анализа и прогноза развития МО как идеология и системное управление, которые нередко не учитываются. Между тем, в XXI веке идеология и формирование (в т. ч. с помощью силы) системы ценностей той или иной ЛЧЦ становятся основой внешней политики. На одном из «круглых столов» в России в 2015 году немецкий политолог А. Рар даже сказал, что в ЕС происходит мучительный переход, в политике, от национальных интересов к системе ценностей. Это означает, что не только научное обоснование, сбор, обработка, систематизация информации и подготовка вариантов для принятия стратегических решений, но и идеологическая основа и теория создают реальную научную основу для современного и будущего эффективного государственного управления. Особенно, если учитывать необходимость согласования подготовки и принятия таких решений как «сверху-вниз», так и «по горизонтали», между ведомствами и институтами государства и общества. Соответственно и участие в таком анализе и прогнозе должны принимать, не искусственно отобранный очень узкий круг лиц — что является современной практикой, — а достаточно широкое экспертное и политическое сообщество. Наконец, объективный теоретический и идеологический анализ требуется также для того, чтобы в виртуальной реальности (сознательно формируемой и, порой, малоотличаемой от действительности) знать реальное, истинное, состояние МО и тенденции в его развитии[11]. Война на Украине 2014–2015 годов продемонстрировала абсолютную полярность и необъективность оценок событий, действий, потерь, которая превзошла все предыдущие расхождения в оценках войн и конфликтов, встречавшихся прежде. Одно и то же событие (или его отсутствие) трактовалось и трактуется, одновременно, совершенно по-разному, что требует для лиц, принимающих решения, своего собственного, «личного» анализа, понимания и объяснения. Искажение действительности в политике — невольное или сознательное — происходило и прежде, но в XXI веке оно приобрело другое качество: изначально прогнозируется, планируется и создается заведомо ложная, «виртуальная» реальность, под которую позже, с помощью самых разных средств, подгоняется действительность. Так, если в начале 1990-х годов в Европе создавалась ложная, «виртуальная» реальность «Югославия-агрессор», которую потом превратили в подлинную, реальную МО, по отношению к которой применили военную силу, то сегодня то же самое делается и по отношению к России, что иногда вводит в заблуждение не только общество, но и некоторых представителей правящей элиты страны, считающих, что эту «ошибку» можно исправить объяснениями. Следует признать, что такую ложную, «виртуальную» реальность в условиях и при существующих возможностях XXI века можно создать практически всегда. Опыт формирования такой «виртуальной» реальности — врага в лице «чужого» русского народа и создания враждебной МО и ВПО на Украине — показывает, что наличие некоторого ресурса времени, медийных, финансовых и других ресурсов может привести к полному искажению практически любой международной реальности до неузнаваемости[12]. Это сознательное и тщательно планируемое искажение действительности бессмысленно пытаться объяснить «ошибками» политиков и СМИ, научными и информационными провалами. Их можно объяснить только с идеологической точки зрения, когда сознательно формируется ложная система взглядов в качестве принципиально новой парадигмы. Так, бессмысленно пытаться понять логику действий правящей элиты на Украине с научной и даже политической точки зрения. Она — абсурдна. Но она отнюдь не абсурдна с точки зрения идеологии, а именно создания (даже путем огромных издержек) образа врага из России. В этих условиях методы научного исследования, как теоретические, логические, так и эмпирические, крайне необходимы, ибо предоставляют не только конкретные результаты исследований — выводы, анализы и прогнозы, — но и необходимый, конкретный контент для информационной и пропагандистское борьбы, которую можно назвать «борьбой за реальность» между ЛЧЦ. Та ЛЧЦ, которая сможет создать собственную «виртуальную реальность» и навязать ее другим ЛЧЦ, сможет, в конечном счете, и превратить эту «виртуальную реальность» в реальность политическую, экономическую, финансовую. Именно поэтому важны объективные — теоретические, логические и идеологические — методы научного анализа МО, ВПО и СО, минимизирующие субъективное, а тем более сознательно искаженное, ощущение, восприятие правящей элитой и общественностью и неверные выводы. Последовательность этих методов может быть представлена в виде самого простого и общего плана действий в результате, которого, однако, потребуется, не только, как минимум, научное осмысление и дискуссия, но и обсуждение и критика плана дальнейших действий, на каждом из этапов. Все эти этапы неизбежно составляют некую систему взглядов, т. е. своего рода идеологию анализа и прогноза МО и ВПО, представляющую собой логическую  и обоснованную концепцию, а не искусственно придуманную идеологическую систему (как до сих пор пытаются нас в этом убедить), «навязываемую обществу». Главное в этом подходе то, что изначально, на самом первом этапе, создается политико-идеологическая концепция как система взглядов на сущность и особенности развития МО. Естественно, что такая абстрактно-логическая работа предполагает, что занимающиеся ей эксперты «глубоко погружены» в политические реалии, а не витают в облаках умозрительных теорий. В дальнейшем происходит уточнение и корректировка этой общей политико-идеологической концепции, наполнение ее деталями (в т. ч. противоречивыми) и развитие, актуализация до практического уровня. При этом отход от предлагаемой общей концепции (а не только ее корректировка) вполне допускается, но с обязательной заменой другой, более правомерной концепцией. Очень важно, чтобы такая политико-идеологическая и логико-теоретическая концепция была не слепком с чужого опыта, не заимствованием, а принципиально оригинальной, основанной на исключительно существующих в настоящее время реалиях. Так, «строить» концепцию анализа и прогноза МО в сентябре 2015 года в России (опираясь на реалии СО, экономики и пр.) означает изначальный отказ от моделей 2000, 2010 и даже 2014 года. Как также видно из этого плана, конечный результат анализа и прогноза выражается в практических выводах и предложениях, имеющих вполне конкретный характер. Причем, ориентированных на конкретных представителей правящей элиты. Так, очевидно, что выводы и практические рекомендации для МИД РФ и конкретно С. Лаврова будут одни, а для МО РФ и С. Шойгу — другие, отличающиеся не только деталями, но и предметом анализа и конкретными особенностями, даже если речь идет о достаточно общей теме, например, безопасности России, понимаемой в МИД «широко», а в МО — более «узко» (как военная безопасность). Тем важнее для этой работы теоретическое и логическое обоснование общей модели концепции, и ее идеологии. Мы убеждены, что описание только эмпирических событий и тенденций, происходящих в МО и ВПО, мало что дает, если оно не оформлено в рамках некой концепции, предлагающей гипотезу анализа и прогноза развития МО и ВПО в настоящее время и в будущем. Даже если эта гипотеза и модель несовершенны, они позволяют проследить логику и динамику развития многих тысяч факторов и тенденций, определяющих настоящую и будущую МО. Здесь уместна аналогия с планом военного сражения, когда лучше, если этот план (даже плохой) существует и очень важно, чтобы он (пусть даже плохо) выполнялся. Именно этому, в конечном счете, служат теоретические и идеологические основы анализа и прогноза развития МО и ВПО.   >>Полностью ознакомиться с монографией  "Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты"

02 июля, 14:26

Основные особенности развития международной обстановки в XXI веке

  • 0

  В Военной доктрине учтены основные положения Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года, Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, а также соответствующие положения Концепции внешней политики Российской Федерации, Морской доктрины Российской Федерации на период до 2020 года, Стратегии развития Арктической зоны Российской Федерации и обеспечения национальной безопасности на период до 2020 года и других документов стратегического планирования[1]. Военная доктрина России   Понимание сути современной международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО) обязательно для определения точного отношения и конкретной современной стратегической обстановки (СО), уже ведущейся сетецентрической войны против России. В начале 2015 года в российской правящей элите и экспертном сообществе наблюдался очевидный кризис в оценке СО. Во многом он вызван кризисом в общем подходе к теории МО[2], но не только. Определенно сказывались остатки господствовавшей либеральной идеологии, мешавшие трезво взглянуть на происходящее. Те же люди, кто во времена М. Горбачева монополизировали телевидение своими заклинаниями о «единой цивилизации», сегодня, пятясь, пытаются, по сути, говорить то же самое. Соглашаясь с С. Переслегиным, мы признаем, в принципе, что, во-первых, будущий сценарий МО и ВПО цивилизационно предопределен развитием сценария взаимоотношений локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ), а во-вторых, что таких сценариев в итоге будет немного, «скорее всего — один». И этот «один — будет крайне пессимистичен. Очень похоже, что столкновение локальных цивилизаций не просто неизбежно, но уже началось: западная ЛЧЦ хочет во что бы то ни стало подчинить себе другие. Более того, уже начала — системно и последовательно — этот процесс. Поставки западных ВиВт это фактически участие (пусть и «опосредованное,как говорят на Западе)[3]. Однако эти самые общие выводы совершенно не могут нас удовлетворить, потому что имеют мало практического значения. Потому что наша главная задача — это в конечном счете выделить один или два сценария развития МО в среднесрочной (до 2021–2025 гг.) и долгосрочной перспективах (до 2045–2050 гг.). Общий план и самая общая структура работы представляются в этой связи следующими: Первый этап исследования предполагает анализ и прогноз (среднесрочный, до 2021–2024 гг., и долгосрочный — до 2045– 2050 гг.) развития основных тенденций, формирующих будущее человеческой цивилизации и международной обстановки (МО), в результате которых мы выделяем несколько возможныхи один–два наиболее вероятных сценария развития МО: — до 2021–2024 годов; — до 2050-х годов XXI века. Таким образом, в основу анализа и прогноза наиболее вероятных сценариев развития МО — среднесрочных и долгосрочных — положен анализ и прогноз основных тенденций мирового развития. Такой подход предполагает, что именно мировые — глобальные и региональные — тенденции развития являются основными факторами формирования МО в среднесрочной и долгосрочной перспективах, а остальные факторы играют менее значимую роль. Предполагается, что именно исследование таких тенденций позволит нам не только наметить весь спектр возможных сценариев развития МО, но и выделить среди них один–два наиболее вероятных сценария развития. Логическая схема может быть представлена следующим образом (рис. 1). Рис. 1. Логическая схема возможных и вероятных сценариев развития МО на основе анализа мировых тенденций в среднесрочной и долгосрочной перспективах Примеры: а) финансово-экономические; б) демографические; в) политико-дипломатические и социальные; г) др. Второй этап исследования предполагает анализ и прогноз развития влияния основных традиционных субъектов МО — локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ), государств и наций, в результате чего мы определяем один–два наиболее вероятных сценария развития МО: — до 2021–2024 годов; — до 2050-х годов и далее. Этот этап анализа и прогноза предполагает использование достаточно традиционного подхода, который в конечном счете сводится к исследованию влияния отдельных (прежде всего основных) субъектов на формирование и развитие сценариев МО — как возможных, так и наиболее вероятных[4]. Естественно, что на формирование того или иного сценария развития МО отдельные субъекты оказывают разное влияние. Если взять крайности — США и Монако, например, то очевидно, что роль, значение и влияние этих субъектов различны. Еще более важным является изменение этого влияния по времени, что ведет к изменению в глобальном и региональном соотношении сил. Так, изменение доли ВВП США с 18% в мировом ВВП в 2015 году до 16% в 2025 году и до 12% в 2045 году, естественно, не может не отразиться на соотношении сил в мире, которое, однако, не может быть простой экстраполяцией падения влияния США: за эти же годы США могут усилить другие составляющие своей мощи — военную силу, коалиционную мощь или качество национального человеческого капитала (НЧК) и его институтов[5]. Таким образом, задачей анализа и прогноза является определение в среднесрочной и долгосрочной перспективах влияния отдельных ЛЧЦ и государств на МО, а через изучение их целей — и на возможные и вероятные сценарии развития МО. В самом общем виде эту работу можно представить на следующей логической схеме (рис. 2). Рис. 2. Логическая схема анализа и прогноза влияния отдельных субъектов МО (ЛЧЦ и государств) на формирование сценариев развития в среднесрочной (2021–2025 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах Примеры: а) степень влияния США (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2025 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах; б) степень влияния РФ (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2025 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах; в) степень влияния КНР (динамика изменения экономической, финансовой, научно-технической и пр. мощи) на МО в среднесрочной (2021–2025 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах. Так, из приведенных примеров видно, например, что к 2021–2025 годам степень влияния КНР и США сравняются, а к 2045–2050 годам влияние КНР в мире на формирование МО существенно превысит влияние США, т. е. в 2015 году мир будет «китаеориентированным» больше, чем «америкоориентированным». Примечательно, что влияние России прогнозируется на рисунке как усиливающееся, что в период «равенства» США–КНР в 2021–2025 годах может сыграть важную роль. Третий этап исследования предполагает анализ и прогноз развития основных негосударственных (международных и общественных) акторов мировой политики, в результате которых мы определяем их влияние на формирование возможных и наиболее вероятных сценариев развития МО: — до 2021–2024 годов; — до 2040-х годов и далее. Есть основания полагать, что в XXI веке ожидается разное усиление влияния международных и негосударственных акторов мировой политики. И не только традиционных (как, например, военно-политических коалиций и международных институтов, которые играют все более заметную  наднациональную роль в ЕС, НАТО, МВФ, ВБ и множестве других международных организаций), но и принципиально новых негосударственных международных и национальных акторов мировой политики, таких, например, как ИГИЛ или «Правый сектор», или «КиберБеркут». До XXI века эти акторы (за редким исключением национально-освободительных движений и организаций типа ООП или «Ирландской освободительной армии» или Африканского национального конгресса) играли незначительную, даже второстепенную роль, но уже в конце XХ века они стали превращаться в факторы, влияющие на развитие МО и ВПО в мире. Объяснения этому как минимум два. Во-первых, возрастающая роль НЧК и его институтов привела, по сути, к началу нового, социально-исторического этапа в человеческой цивилизации, где роль идеологии, психологии человека становится решающей. Другая причина — появление новых информационных и социальных технологий, которые сделали решительный шаг в организационном развитии общественных и политических организаций: появлении сначала сетевых, а затем и роевых организаций. По аналогии с государственными факторами, влияющими на формирование МО, на третьем этапе анализа и прогноза требуется рассмотреть динамику изменения влияния негосударственных акторов на развитие сценариев МО (рис. 3). Рис. 3. Логическая схема анализа и прогноза влияния отдельных акторов (субъектов и тенденций) на формирование сценариев развития МО в среднесрочной (2021–2025 гг.) и долгосрочной (2045–2050 гг.) перспективах Примеры: а) влияние международных военно-политических коалиций (типа НАТО) на формирование МО; б) влияние идеологических роевых организаций (типа ИГИЛ) на формирование МО; в) влияние международных общественных организаций (типа «Human Watch») на формирование МО. Как видно из рисунка, в самом общем виде можно сделать вывод о том, что влияние негосударственных акторов мировой политики на формирование МО резко, даже стремительно возрастает. Причем это относится ко всем акторам, которые (в отличие от других факторов МО, например государств или мировых тенденций) развиваются в одномнаправлении. Четвертый этап исследования — анализ возможных и наиболее вероятных сценариев развития МО — предполагает «совмещение» — сопоставление и сравнение — выделенных в ходе трех этапов наиболее вероятных сценариев развития МО в среднесрочной и долгосрочной перспективах. Подобное сопоставление (в случае схожести сценариев развития МО) может в идеале дать возможность даже «наложения» одного вероятного сценария развития МО на другие. Другими словами, основанные на разной информации и разных методах анализа и прогноза выводы в отношении того или иного вероятного сценария развития МО могут быть близки либо даже совпасть. Это, безусловно, увеличивает вероятность того, что именно этот сценарий развития МО будет доминирующим в среднесрочной либо долгосрочной перспективе. Так, если в результате анализа мировых тенденций (первый этап) окажется, что наиболее вероятным сценарием в  долгосрочной перспективе будет сценарий «борьбы за ресурсы и возможности», а в результате анализа государственных акторов (второй этап) — «войны коалиций», то анализ влияния негосударственных акторов (третий этап) скорее всего покажет не только усиление их влияния, но и в результате чего это будет происходить[6]. Таким образом, в результате исследования может остаться 2–6 наиболее вероятных сценариев развития МО, часть из которых может быть близка друг к другу или даже совпадать. В идеале может оказаться, что 1–2 сценария совпадают полностью и поэтому они интегрируются в единый сценарий развития будущей МО, имеющий два временных промежутка прогноза — до 2021–2024 годов и после 2045 года. Надо только помнить, что к этому времени вероятность изменения ныне существующей парадигмы развития человечества, МО и ВПО будет очень высока. При этом очень важно также иметь в виду, что простая «сумма» трех групп тенденций не может дать точного ответа на вопрос о будущем сценарии развития МО. Необходимы их синтез, системное «взаимопроникновение» и выработка понимания этого взаимовлияния. Как справедливо замечают исследователи МГИМО, «…международные отношения — это не просто сумма, совокупность каких-то отдельных компонентов (мировых политических процессов, внешней политики отдельных государств и т. п.), а сложный, но единый организм, свойства которого в целом не исчерпываются суммой свойств, присущих каждой из его составляющих в отдельности»[7]. Сказанное означает, что обозначенные четыре этапа в исследовании трех групп тенденций дают основания для того, чтобы попытаться рассмотреть эти процессы во взаимосвязи, когда основные противоречия между ними устранены либо им найдены логические объяснения, а наиболее вероятные итоговые сценарии вполне совместимы. В конечном счете нам необходим практический результат, который заключается в описании характера и особенностей наиболее вероятного сценария (или двух его вариантов) развития МО в среднесрочной перспективе до 2021–2025 до 2045–2050 годов, а не «набор» различных возможных сценариев. Такой набор может иметь общую футуристическую ценность, но минимальное практическое значение. Так, например, если в результате исследования первой группы тенденций (на 1-м этапе) обнаруживается в качестве наиболее вероятного сценария сценарий «Х», то он должен быть совместим по своим основным характеристикам со сценарием, полученным в результате исследования второй группы тенденций (на 2-м этапе), — сценарием «Y», и третьей группы тенденций (на 3-м этапе) — сценарием «Z». Либо, в случае если эти сценарии оказываются несовместимыми (что на самом деле должно настораживать, ибо скорее всего свидетельствует об ошибках анализа), должно быть найдено аргументированное объяснение этому несоответствию и противоречию. Надо понимать, что «глубина анализа» на каждом из этапов исследования может быть очень разной. Как правило, авторы современных прогнозов ограничиваются самым общим описанием того или иного фактора или тенденции, что, с одной стороны, снимает с них ответственность, но, с другой — не позволяет делать действенный прогноз, нацеленный на конкретный результат. Учитывая, что «глубина анализа» прямо зависит от существующих ресурсов, в любом случае предстоит огранить такой анализ или прогноз определенным количеством избранных критериев. Важно, однако, чтобы было общее понимание: анализ и прогноз развития МО требует исследования сотен, даже тысяч факторов и критериев. Так, например, описывая на втором этапе анализа влияние США, можно остановиться на 10–15 основных критериях (ВВП, площадь территории, численность населения, военные расходы и т. д.), которые мало что дадут для практического использования. Разве что самое общее представление о стране как факторе МО, в то время как важно знать не только объем ВВП, но и его структуру, динамику: например, важно знать не только военные расходы, но и качество личного состава ВС, качество ВиВТ, систем управлении и т. п. Другой пример. Находясь на втором этапе исследования и выбирая из 200 государств — участников МО наиболее влиятельные, как правило, традиционно останавливаются на 5–7, в лучшем случае на 10–12 государствах. Однако в XXI веке число государств, чье влияние на формирование МО стало заметным и даже сильным, существенно возросло. Более того, некоторые государства «второго ряда» (Индонезия, Мексика, например), чье влияние на МО всерьез не учитывалось, в долгосрочной перспективе войдут в 20 ведущих государств, а некоторые (как Казахстан и Узбекистан) вплотную приблизятся к этой группе. В любом случае, размышляя о состоянии и перспективах развития МО, важно не только анализировать самые общие тенденции, как это традиционно делалось в последние  десятилетия, включая и российских исследователей, но и пытаться приблизиться к практическим выводам. В настоящее время не только наконец-то признается важность стратегического планирования (и даже принят в июне 2014 года соответствующий закон), но даже и делаются попытки заставить ведомства вплотную заниматься стратегическими прогнозами и планированием. К сожалению, пока что, как правило, неудачно. В этом смысле справедливы слова С. Переслегина, которые в полной мере могут быть отнесены к российской элите: «… как показывает опыт всех без исключения ролевых игр, люди, находящиеся у власти, всегда реагируют на конкретную тактическую угрозу, а не на отдельную проблему стратегического характера, даже если ее опасность они вполне сознают»[8]. Целью настоящей работы является попытка приблизиться к тому, чтобы показать не только «стратегическое будущее», но и конкретную точку отсчета — опасное настоящее, которое формирует уже более опасное будущее. Автор: А.И. Подберезкин   >>Полностью ознакомиться с монографией  А.И. Подберёзкина "Третья мировая война против России: введение к исследованию"

01 июля, 13:52

Долгосрочный сценарий развития международной обстановки

  • 0

В данной статье предлагается подход к долгосрочному прогнозированию развития международных отношений, основанный на анализе изменения диалектики войны и мира. Долгосрочные тенденции развития форм и проявления насилия в международных отношениях, а также способов и подходов к его ограничению и управлению определяет и развития международных отношений. При решении методологической проблемы долгосрочногопрогнозирования развития макросоциальных систем необходимо исходитьиз того, что простая механическая экстраполяция даже на среднесрочную перспективу не имеет смысла. Ключевой современной тенденцией в сфере политического насилия является стирание различий между миром и войной. Данную тенденцию можно описать как сетевизацию войны. Теория сетевой войны представляет собой модель военной стратегии в условиях постмодерна. Как основанные на информации и высоких технологиях модели новой экономики сегодня доказывают своё превосходство над традиционными капиталистическими и социалистическими моделями промышленной эпохи, так и сетевые войны претендуют на качественное различение с прежними стратегическими концепциями индустриальной эпохи (модерна). В современной политической сети насильственные и ненасильственные инструменты влияния существуют в нерасчленённом виде. Сетевая политика становится тотальной. Победа в сетевой войне заключается в конечном итоге в том, что соперник должен стать частью сети. Так как сеть формируется вокруг разделяемых ценностей, то сетевую войну можно свести к войне ценностей, которая ведётся насильственными и ненасильственными методами. Столкновение между сетями будет, скорее всего, носить бескомпромиссный характер, так что в конце останется лишь одна сеть. Бескомпромиссность сетевой войны походит на бескомпромиссность религиозных войн и столкновений цивилизаций. Построение сценариев развития международных отношений является одной из ключевых задач международных отношений как научной дисциплины. Следует признать, однако, что с этой задачей исследователи-международники справляются неудовлетворительно. Достаточно вспомнить распад Советского Союза, который для многих учёных, в том числе и западных советологов, оказался неожиданным. Наука не смогла предсказать исчезновение второго полюса силы в биполярной системе международных отношениях. Вопрос прогностической состоятельности данной науки остается острым. Однако необходимость сценарных прогнозов развития международных отношений для эффективного национального военного и экономического планирования сохраняется и ничего надёжнее научного подхода для этих целей пока не придумано. В данной статье предлагается подход к долгосрочному прогнозированию развития международных отношений, основанный на анализе изменения диалектики войны и мира. Война, или политическое насилие в целом, по-прежнему остаётся ключевым вопросом и фактором развития международной жизни. Мы склонны согласиться с Н. Элиасом в том, что история человеческой цивилизации — это история обуздания насилия, одомашнивания человеческой природной дикости[1]. Долгосрочные тенденции развития форм и проявления насилия в международных отношениях, а также способов и подходов к его ограничению и управлению, определяет и развитие международных отношений. Международные отношения являются социальной, а не естественной, реальностью[2]. Социальные отношения структурируются отношения миразрушения (политика) и отношениями производства (экономика). Государства, которые продолжают оставаться основными акторами международных отношений, как правило, специализируются на отношениях разрушения, а производством заняты города[3]. Поэтому до тех пор, пока государства будут оставаться ключевыми участниками международных отношений, эти отношения будут структурироваться в большей степени политическим насилием. При решении методологической проблемы долгосрочного прогнозирования развития макросоциальных систем необходимо исходить из того, что простая механическая экстраполяция даже на среднесрочную перспективу не имеет смысла. Оценивая военно-политическую обстановку для СССР и ОВД в 1985 г., никто не предполагал, что уже через 6 лет не будет ни СССР, ни ОВД. Тем более никто не предполагал, прогнозируя развитие военной мощи СССР и ОВД, что десятки тысяч танков, самолетов и другой военной техники будут уничтожены, а создание новых образцов ВиВТ прекращено на долгие годы. Более современный пример из экономической области: формируя российский бюджет в 1999 г., исходили из цен на нефть в 17 долл. за баррель (которые просуществовали в диапазоне 17–27 долл. 4 года — до  2003 г.), однако уже через 9 лет они превысили 90 долл. за баррель[4]. При этом добыча и продажи устойчиво росли, что привело к резкому росту ВВП и доходной части бюджета, включая оборонного, который в итоге вырос более чем в 10 раз. Для того, чтобы избежать механическую экстраполяцию настоящего в будущее, любую выделенную долгосрочную тенденцию (в том числе и в сфере политического насилия) необходимо постоянно уточнять, то есть долгосрочный прогноз развития международных отношений должен быть открыт для коррекции. Для уменьшения неопределённости важным условием надёжного прогнозирования является неоднократное повторение сценариев для различных условий. Хотя предполагается, что разрабатываемые стратегии не должны меняться в течение продолжительного периода, в реальности они постоянно должны пересматриваются. Поскольку неожиданное развитие событий будет иметь место в любом случае, планирование должно обеспечить общие средства и возможности, а также организационную гибкость для адаптации к непредвиденным обстоятельствам. Таким образом, гибкость является частью эффективного планирования и позволяет «справиться» с неожиданностью, как неотъемлемым свойством реальности. Ключевой современной тенденцией в сфере политического насилия является стирание различий между миром и войной. Данную тенденцию можно описать как сетевизацию войны. Следует сразу оговориться, что сетевая война не приравнивается к сетецентричной войне[5]. Сетецентричная война понимается в научной литературе как повышение боевых возможностей перспективных формирований в современных войнах и вооружённых конфликтах за счёт достижения инфокоммуникационного превосходства, объединения участников боевых действий в единую сеть. Сетевая война понимается иначе. Это сетевое объединение военных и невоенных факторов влияния для решения политической задачи. Сетевая теория войны основана на фундаментальном делении циклов человеческой истории на три фазы — Аграрная, Промышленная и Информационная эпохи, каждой из которых соответствуют особые модели стратегии. Этим эпохам строго соответствуют социологические понятия — премодерн, модерн и постмодерн. Информационная эпоха — это период постмодерна, который проходит сегодня, когда развитые общества Запада (в первую очередь, США) переходят к качественно новой фазе. Теория сетевой войны представляет собой модель военной стратегии в условиях постмодерна. Как модели новой экономики, основанные на информации и высоких технологиях, сегодня доказывают свое превосходство над традиционными капиталистическими и социалистическими моделями промышленной эпохи, так и  сетевые войны претендуют на качественное превосходство над прежними стратегическими концепциями индустриальной эпохи (модерна). «Сеть» представляет собой новое пространство — информационное пространство, в котором и развёртываются основные стратегические операции — как разведывательного, так и военного характера, а также их медийное, дипломатическое, экономическое и техническое обеспечение. «Сеть» в таком широком понимании включает в себя одновременно различные составляющие, которые ранее рассматривались строго раздельно. Боевые единицы, система связи, информационное обеспечение операции, формирование общественного мнения, дипломатические шаги, социальные процессы, разведка и контрразведка, этно-психология, религиозная и коллективная психология, экономическое обеспечение, академическая наука, технические инновации и т.д. все это отныне видится как взаимосвязанные элементы единой «сети», между которыми должен осуществляться постоянный информационный обмен. Смысл военной реформы в рамках «новой теории войны» информационной эпохи состоит в одном: создание мощной и всеобъемлющей сети, которая концептуально заменяет собой ранее существовавшие модели и концепции военной стратегии, интегрирует их в единую систему. Война становится сетевым явлением, а военные действия — разновидностью сетевых процессов. Регулярная армия, все виды разведок, технические открытия и высокие технологии, журналистика и дипломатия, экономические процессы и социальные трансформации, гражданское население и кадровые военные, регулярные части и отдельные слабо оформленные группы — все это интегрируется в единую сеть, по которой циркулирует информация. Создание такой сети составляет сущность военной реформы ВС США. Классическая формула «война — продолжение политики насильственными средствами» уже во многом устарела. Узнаваемые маркеры войны и мира исчезают. Политика в этом смысле трансформируется, прежние иерархические деления меняются на новые сетевые, но остается прежний raison d’etre её существования — достижение цели. В современной политической сети насильственные и ненасильственные инструменты влияния существуют в нерасчленённом виде. Сетевая политика становится тотальной. «Гибридная война» на Украине является ярким примером сетевизации войны и тотальности политики. Важным аспектом сетевой войны, объединяющим её с сетецентричной войной, является теория сложных адаптивных систем[6]. Учитывая непредсказуемость и изменчивость любой военной операции, подходить к военному планированию как к решению линейного уравнения было бы неправильно. Война — это сложная система, которая имеет свою логику развития на  всех уровнях планирования. Эффективность боевых действий определяется способностью и командования, и непосредственных участников боестолкновений оперативно адаптироваться к изменениям этой логики. Исходя из теории сложных адаптивных систем, такая способность может быть только при самоорганизации комбатантов. Поэтому управление боевыми действиями должно происходить по алгоритму управления сложными адаптивными системами. Осуществляется оно через контроль информации, поступающей в сеть комбатантов. Информация провоцирует синхронизацию сети и возникновение общего сетевого действия или поведения. Теория сложных адаптивных систем применима и для описания сетевой войны. Управление сетью, состоящей из военных и невоенных акторов, осуществляется через информацию, которая структурирует и направляет поведение сети. Сеть действует самостоятельно, обрабатывая импульсы среды. Осуществлять жёсткий контроль над сетью невозможно. Однако можно контролировать импульсы среды, а также нормативную структуру сети, определять правила включения/исключения из сети. Победа в сетевой войне заключается в конечном итоге в том, что соперник должен стать частью сети. Так как сеть формируется вокруг разделяемых ценностей, то сетевую войну можно свести к войне ценностей, которая ведется насильственными и ненасильственными методами. Конфликт ценностей в отличие от конфликта интересов не допускает компромиссов. Вестфальская модель мира, формирование которой началось после окончания 30-летней войны в Европе в XVII  в., основана на интересах. Возможно, мы наблюдаем сегодня транс- формацию политической модели мира национальных государств в политическую модель мира сетей. Столкновение между сетями будет, скорее всего, носить бескомпромиссный характер, так что в конце останется лишь одна сеть. Бескомпромиссность сетевой войны походит на бескомпромиссность религиозных войн и столкновений цивилизаций. Как будет выглядеть долгосрочный прогноз сетевого конфликта в международных отношениях? Основываясь на анализе цветных революций, можно предположить реальные фазы сетевого конфликта. Рассмотрим данные фазы на гипотетической сетевой войне против России. Это позволит нам от исключительно теоретического анализа перейти к прикладному сценарному анализу, основанному на соответствующих военных документах. Сетевая атака на государство начинается с выбора одной-двух проблем в самоидентификации государства и системе его национальных ценностей. В качестве наиболее вероятных проблем для России скорее всего будут продвигаться две: во-первых, «авторитаризм» (антидемократизм, антинародность) власти, «преступность» ее вертикали и т.п., а, во-вторых, патриотизм (национализм) и культурная самоидентификация русской нации. Удобство параллельного выдвижения этих проблем заключается в их абсолютной совместимости: «авторитаризм бескультурья русских» — как главной формулы борьбы против нации и государства. Основные средства борьбы на данном этапе представляют собой очень широкий спектр средств ведения войны — от культурно-информационных до поставок самых современных ВиВТ в «очаги сопротивления» русскому авторитаризму и попыток международной изоляции России и формирования против нее широкой коалиции не только в Европе, но и в мире. Особенное значение приобретает подготовка вооружённого гражданского «протеста» против власти, включая самых современных средств борьбы. На втором этапе происходит продолжительное развитие выбранной проблемы, стоящей перед государством и нацией, превращение её в основную для развития государства. В эту задачу входит окончательная секьюритизация идеи «русского авторитаризма», превращение этой частной идеи в доминирующую угрозу. При этом в международном дискурсе должно формироваться представление, согласно которому «русский авторитаризм» угрожает международной стабильности и миру. Важно подчеркнуть, что эта угроза должна выглядеть абсолютно реальной и быть подкреплена не только СМИ, но и «варварством российской оккупации», «неспособностью развивать демократические и рыночные институты», «агрессивностью» в отношении простых людей цивилизованных стран и, конечно же, обязательными ритуальными жертвами демократии. На третьем этапе происходит организация массовых антиправительственных выступлений населения. Задачей данного этапа сетевой войны является придание этим выступлениям обычный, повседневный характер, превратив их в массово-агрессивное явление. В абсолюте это — создание крайне нестабильной общественно-политической обстановки (как в 1991 г. в СССР) с тем, чтобы дезориентировать элиты и общественное мнение. При этом важно отметить, что традиционные средства борьбы против протестующих оказываются малоэффективными. Кроме развития специальных ВиВТ, необходимо и создание специальных сил для борьбы с внутренними беспорядками, которые пока что ассоциируются только с внутренними войсками. У этих сил должны быть в полной мере развиты разведывательные и контрразведывательные оперативные возможности, системы информации и связи, транспорта и т.д. На четвертом этапе необходимо организовать первые жертвы среди протестующих и демонстрантов. Очень важный этап в сетевой борьбе с противником наступает после появления первых жертв, которые становятся мгновенно «сакральным знаменем» борьбы. Это хорошо видно на примере всех «цветных» революций — от Сирии и до Турции. Появление первых жертв  дает информационный и моральный повод для перехода на силовую ступень эскалации. На пятом этапе происходит призыв к «мировому сообществу» не допустить геноцида народа, общества, нарушения демократических прав и свобод. Призыв к мировому сообществу означает фактический ультиматум власти — угроза политического преследования, репрессий по отношению к родственникам за границей, арест активов и т.д. На шестом этапе организуется террор представителей государственной власти. На этапе эскалации конфликта очень важен психологический и физический террор против представителей власти и членов их семей, которые, как правило, не защищены от внешнего силового воздействия. Угрозы по телефону, расклейка угрожающих листовок и плакатов, хулиганские действия против родственников оказываются очень эффективным средством воздействия. Эти угрозы очень быстро перерастают в открытый террор против представителей власти — поджоги квартир и машин, стрельба становятся нормой и средством прямого физического воздействия. На седьмом этапе происходит дискредитация и разрушение органов государственной власти в городах, районах, регионах страны. Этот этап предполагает захват органов государственного управления, связи, СМИ и других важнейших объектов, лишение власти функций реального управления, которые так или иначе связаны с офисом и системами связи. На восьмом этапе наступает естественное ухудшение экономического положения населения. Борьба за власть и контроль над органами управления неизбежно ведёт к дезорганизации экономической жизни страны. Причём сознательно применяются меры вполне диверсанционные по своему характеру. Так, один из старших офицеров управления по борьбе с экономическими преступлениями КГБ СССР (!) организовывал нашумевшие забастовкив Кузбассе. Позже, в начале 1990-х гг., этот подполковник «всплыл» в США уже как гражданин этой страны. Без серьёзного ухудшения общеэкономической ситуации массовые протесты не продержатся долго. Нужны пустые полки, чтобы не хватало детского питания, чтобы дефицит был повсеместны. Организация искусственного дефицита, кстати, — особенная тактика, связанная не только с дезорганизацией торговли, но и с прямым уничтожением продуктов питания и массового потребления. Так, в одном из регионов страны в 1991 г. хранились запасы чуть ли не для всей страны детского питания, а в другом — сахара, мука. На девятом этапе происходит организованное вооружённое сопротивление органам государственной власти. Переход к организации систематического вооружённого сопротивления государственной власти происходит, как правило, незаметно. Здесь важно отметить, что на этом этапе происходит  уже «размывание» силовых структур, которые частично или в своем большинстве начинают ориентироваться на оппозицию. У них, безусловно, есть вся оперативная информация о деятельности оппозиции, но они не дают ей хода, как правило, из-за политической позиции руководства. Следующие (10–15 этапы, см. таблицу) этапы развития алгоритма действий по разрушению государства можно опустить в силу их очевидности, остановившись сразу же на 16 этапе, где речь идёт о формировании «марионеточного правительства». Смысл «марионеточного правительства» — выполнить поставленную внешними силами задачу по встраиванию государства в атакующую сеть. По сути дела это квазиправительство, управляемое извне, является «облачным противником» для России: формально с ним поддерживаются дипотношения, ведутся переговоры, учитывается его позиция и т.д. На самом деле это — «облачный противник», которым манипулируют до конца неизвестные силы. В итоге атакуемое государство становится частью сети, частью чужого ценностного кода. Руководству России необходимо учитывать эту новую реальность политического при военном и экономическом планировании. Сетевизация политики позволяет резко увеличить эффективность достижения поставленных целей, так как в сети все факторы усиливают друг друга, от военного, до медийного. Поэтому использования сетевых принципов организации внешней политики может позволить усилить стратегическую составляющую в сценарном планировании, то есть позволит формировать необходимую реальность, а не пытаться угадать её. Есть основания полагать, например, что активная и эффективная внешняя и военная политика России в Евразии может привести при благоприятных условиях к появлению после 2021–2022 гг.  принципиально нового, российско-ориентированного сценария развития международно-политической обстановки в Евразии и мире. Авторы: Подберёзкин А.И., Харкевич М.В. [1] Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб, 2001. Т. 1. 332 с. [2] Wendt A. Social theory of international politics. Cambridge University Press, 1999. 447 p. [3] Scott J.C. Seeing like a state: How certain schemes to improve the human condition have failed. Yale University Press, 1999. 464 p.; Taylor P. J. World city network: a global urban analysis. Psychology Press, 2004. 256 p. [4] Konończuk Wojciech. Russia’s Best Ally. The Situation Of The Russian Oil Sector And Forecasts For Its Future. Center for Eastern Studies (OSW), 2014, p. 6 . [5] Cebrowski A.K., Garstka J.J. Network-centric warfare: Its origin and future // US Naval Institute Proceedings. 1998. Vol. 124. №. 1. P. 28–35. [6] Moffat  J. Complexity theory and network centric warfare. DIANE Publishing, 2010. 201 p.   05.07.2017 Tweet июль 2017

23 июня, 15:59

Человеческий капитал и его институты в XXI веке: влияние на изменение значения СМИ и веб 2.0 технологий

  • 0

… появление теории информационных, сетецентрических войн подтверждает … что … война есть не вооруженная борьба, а часть бытия человечества и его практически естественное состояние[1] А. Владимиров, военный эксперт … появление принципиально новых типов вооружений, подходов к организации военного дела и технологий доминирования в информационном пространстве создают новые угрозы равновесию в мире[2] С. Нарышкин, Председатель Госдумы ФС РФ   Влияние роста человеческого капитала на все сферы жизнедеятельности человечества и международную обстановку огромно[3] и описывалось в том числе выше в работе, в частности, когда речь идет о 4-х группах основных факторов, формирующих МО в XXI веке. В еще большей степени эта группа факторов НЧК и его институтов влияет на стратегию государства – как внешнеполитическую, так и военную – потому, что является главным национальным ресурсом, на который приходится до 80% ВВП и 95% его прироста. Если же говорить об информационных ресурсах, включая сетевые СМИ и веб-технологии, то доля НЧК будет приближаться к 100%: основные факторы развития (программное обеспечение, базы данных, персональные средства связи и различные компьютеры) – суть человеческий капитал в его самом концентрированном виде[4]. Это наглядно видно, например, на росте значения IT и специалистов, которое описал А. Немченко. «Народ, не желающий кормить свою армию, будет вынужден кормить чужую». Наполеон I Сейчас бои идут не только в полях, морях и небе, где только эпизодические стычки, но и в киберпространстве - здесь непрерывная тотальная война. Ситуация похожа на XVII век, когда уже основные географические открытия сделаны и уже понятна выгода господства на море, но достигнуть его никто пока не в состоянии. Все воюют против всех, пиратская вольница, и никто не стесняется использовать пиратов в своих целях. Главной фигурой того времени был даже не солдат, а моряк. Он нужен был и купцам, и императорам, и джентльменам удачи. Сегодня такой фигурой является программист. Посмотрим на схему. Это условная, умозрительная схема. Для каждой страны она будет своя, если ее построить по реальным показателям. Но качественное представление она дает. Здесь деятельность национальных государственных IT-служб находится в красной зоне, между синей и зеленой линией. В зеленой зоне бизнес (ближе к государству) и ниже народ с Фейсбуком. Хакеры пронизывают все сферы – присутствуют везде. Они моряки – IT их море. Американцы пока доминируют (как когда-то англичане на море), но динамика очевидна. Наконец, субъективная роль человека и геополитики (как набора важнейших принципов развития) в XXI веке резко возрастает, не только увеличивая свое влияние на СМИ, но и само подвергается возрастающему влиянию. Вот как определил роль личности и геополитики в прогнозе МО известный политолог Дж. Фридмман: «Геополитика – это не просто более вычурное название международных отношений. Это метод осмысления мира и прогнозирования того, что может произойти в будущем. Экономисты часто говорят о «невидимой руке», которая через движимую личными интересами краткосрочную деятельность направляет людей к тому, что Адам Смит называл «богатством народов». Геополитика применяет концепцию «невидимой руки» к поведению народов и других международных игроков. Преследование краткосрочных личных интересов группами людей и их лидерами ведет если и не к богатству народов, то, по крайней мере, к предсказуемому поведению и, следовательно, способности предсказывать форму будущей международной системы. И геополитика, и экономика признают, что игроки рациональны, по крайней мере, с точки зрения осознания своих краткосрочных личных интересов, и, подтверждая свою рациональность, они понимают, что в реальности имеют ограниченный выбор. Принято считать, что в целом люди преследуют личные интересы если не безупречным образом, то уж точно не наугад. Представьте себе партию в шахматы. На первый взгляд кажется, что у каждого игрока есть 20 различных вариантов того, как сделать первый ход. На деле их гораздо меньше, потому что большинство этих ходов настолько неудачны, что они быстро приведут к поражению. Чем лучше вы играете в шахматы, тем четче видите свои варианты и тем меньше число действительно возможных ходов. Чем лучше игрок, тем более предсказуемы ходы. Гроссмейстер играет с абсолютно предсказуемой точностью… до тех пор, пока не сделает гениальный, неожиданный ход. Целые народы ведут себя схожим образом. Миллионы или сотни миллионов людей скованы принятыми условностями. Они порождают лидеров, которые не стали бы лидерами, веди они себя иррационально. Подниматься на вершину горы из миллионов людей – это не то занятие, которому часто предаются глупцы. Лидеры заранее рассчитывают свои последующие ходы и совершают их если не безупречно, то, по крайней мере, весьма неплохо. И несмотря на то что время от времени кто-либо из экспертов может предложить (и предлагает!) абсолютно неожиданный и успешный ход, все же процесс управления в большей степени означает просто выполнение необходимого и логичного следующего шага. Когда политические лидеры руководят международной политикой страны, они действуют так же. Если лидер сходит со сцены и его заменяют, то довольно быстро появляется другой, который, как правило, продолжает то, что делал предыдущий. …Таким образом, политики редко обладают свободой действий»[5]. «…Следовательно, прогнозирование в геополитике исходит не из представления о том, что все предопределено. При этом предполагается следующее: то, что люди (по их мнению) делают, чего они хотят добиться и каким будет окончательный итог – не одно и то же. Преследуя непосредственные цели, и целые народы, и отдельные политики находятся в такой же зависимости от реальности, в какой гроссмейстер зависит от шахматной доски, фигур и правил. Иногда это увеличивает силу нации. Иногда – ведет ее к катастрофе. Случаи, когда окончательный итог соответствует изначальным планам, крайне редки. В геополитике приняты два постулата. Первый – люди организуются в формирования крупнее семьи, что вынуждает их заниматься политикой. Также считается, что у людей существует естественная привязанность к себе подобным и к родным местам, окружающим их с момента рождения. Привязанность к племени, к городу или к народу естественна для человека. В наше время национальное самосознание значит очень много. Геополитика учит, что отношения между народами являются важным аспектом человеческой жизни, что говорит о повсеместном распространении такого явления, как война. В соответствии со вторым постулатом характер нации (как и отношения между народами) во многом определяется географией. В данном случае мы используем термин «география» в широком смысле. Помимо физических характеристик местности он включает в себя воздействие на человека или общину того или иного места. В древности разница между Спартой и Афинами была разницей между городом, окруженным сушей, и морской империей. Афины олицетворяли богатство и космополитизм, в то время как для Спарты были характерны бедность, провинциальность и крайняя суровость нравов. Спартанец очень отличался от афинянина и по культурному развитию, и по политическим взглядам»[6]. Таким образом целая группа факторов в XXI веке усиливает значение НЧК и его институтов и их влияние на МО, которое выражается в том числе и на усиление влияния на: – политическую элиту; – СМИ (включая сетевые); – общество. Это можно проиллюстрировать на следующем рисунке. В новом варианте «Военной стратегии США» прямо говорится, что «Наш профессионализм  гражданского и военного персонала – решающее преимущество»[7]. Вывод авторитетного военного эксперта А. Владимирова о том, что война из средства политики (вооруженной борьбы) превратилась в «часть бытия человечества», т.е. его современное – естественное – состояние по сути революционен и в основном аргументируется изменениями, произошедшими в XX веке в организации человеческого общества и революционной в области информатики и связи. По его мнению, этих аргументов четыре: – во-первых, информационная война имеет тотальный характер, т.е. ведется непрерывно и во всех сферах функционирования государства; – во-вторых, информационная война – специально организованная совокупность войн и военных действий; – в-третьих, ведется главным образом средствами информационной войны…; – в-четвертых, этот новый вид тотальных войн предполагает такую же организацию тотального управления[8]. Однако если проанализировать эти изменения глубже, то окажется, что все они стали следствием процесса резкого роста значения человеческого фактора в XX веке, прежде всего, роста значения человеческого капитала и его институтов развития (частью которых являются СМИ). Главным объектом, целью политики и войны в XX веке, как известно[9], стала правящая элита и человек, изменение поведения которых стало являться конкретной целью в отличие от уничтожения армий, оккупации страны и пр. военно-политических целей. Соответственно и лучшими инструментами для достижения этих целей становятся те, которые могут идеологически (концептуально-политически) и технологически (информационно) повлиять на этот объект, изменить его систему ценностей, возможно, самоидентификацию, представление о национальных (а также государственных, социальных, групповых и даже личных интересах. Добиться этого можно только при помощи СМИ, являющихся техническим средством для изменения этих политико-идеологических и концептуальных установок. При этом чем выше (качественные) человеческий капитал правящей элиты и общества, тем сложнее сделать такую информационно-идеологическую диверсию и труднее добиться политической победы. Так, например, политическая победа над СССР в конечном счете была обеспечена не только диверсией западных и советских СМИ, но и идеологической слабостью советского общества и правящее элиты, которые к началу 80-х годов XX века в своей значительной массе перестало разделять советские ценности. Сегодня социальная активность людей в самых разных сферах все более перемещается в виртуальное пространство, функционирующее с помощью современных информационно-коммуникационных технологий (ИКТ). Интернет стал необходимой площадкой для гражданской самоорганизации как в России, так ив странах Запада. В последнее десятилетие ИКТ активно используются общественными объединениями для мобилизации финансовых и человеческих ресурсов, создания коалиций, информирования населения, воздействия на политические институты и организации, для организации массовых кампаний в защиту природы. Ярким примером интернет-мобилизации в России стала массовая гражданская самоорганизация для борьбы с лесными пожарами и оказания помощи погорельцам летом 2010 г. Тогда на территории 22 регионов РФ сильнейшие лесные пожары частично или полностью уничтожили около 150 населенных пунктов, погибло более 50 человек, был нанесен серьезный урон не менее чем 60 федеральным заповедникам и национальным паркам. Примерно с середины лета началась мобилизация граждан «снизу» для противостояния стихии и помощи пострадавшим. Люди объединялись в виртуальные сообщества, обсуждая ситуацию в эпицентрах катастрофы, возможные варианты помощи пострадавшим, создание групп экстренного реагирования, а потом переносили свои виртуальные контакты в реальность, создавая группы для быстрой и адресной реализации обсужденных в сети планов. Чаще всего такие группы формировались вокруг какого-то  одного лидера – например, владельца личного блога, модератора форума на местном сайте – или же активистов экологических НКО, а позже создавались более многочисленные и разветвленные сети, внутри которых происходил рекрутинг добровольцев, поиск и сбор ресурсов, распространение информации и координация действий. Методы исследования В процессе выбора методики данного исследования были проанализированы работы западных и российских исследователей о структурно-функциональной и инструментальной динамике общественных движений, связанной с глобализацией, развитием ИКТ и активной сетевизацией. Опираясь на результаты обзора литературы, были выбраны следующие общесоциологические эмпирические методы: интервью с включенными в ситуацию акторами, контент-анализ прессы и интернет-сайтов. В ходе исследования был проведен ряд полуструктурированных интервью с сотрудниками экологических НКО, жителями, пострадавшими от пожаров летом 2010 г., представителями системы здравоохранения, лесного хозяйства, Министерства экологии и природных ресурсов РФ, обработан массив сообщений СМИ, проведен контент-анализ сайтов экологических НКО и блогов, посвященных экстренному реагированию на названные выше случаи конфликтов и катастроф, а также интернет-журналов и форумов (Лесной форум Гринпис России, форумы п. Белоомут Московской области и г. Выкса Нижегородской области и др.)[10]. Сети гражданского общества Много внимания процессу сетевого структурирования уделяют исследователи гражданского общества. Гражданские сети они определяют как «относительно стабильные и длительные взаимоотношения, позволяющие мобилизовать и свести воедино рассеянные ресурсы с тем, чтобы организовать коллективные (или параллельные) действия, направленные на достижение общей цели... Организационно, их следует понимать как систему связей соучастия и взаимного членства между организациями, формально независимыми от государства, а также отдельными индивидами, действующими в пользу коллективных и  общественных интересов. Подобные сети имеют несколько основных характеристик: 1) независимость членов; 2) множественность лидеров (в форме сетевых узлов); 3) наличие объединяющей цели; 4) добровольность связей; 5) множественность уровней взаимодействия. Сети можно рассматривать не только как структуру, но и как источник основного ресурса гражданского общества – социального капитала, вырабатываемого внутри них. А основой отношений между членами сети являются взаимное доверие и ответственность. Исследуя гражданские сети, итальянский социолог М. Диани и его коллеги отмечают, что связи между различными секторами гражданского общества могут принимать иерархическую (формальную), централизованную, или более горизонтальную (неформальную), полицентрическую форму. Иерархичная структура характеризуется наличием одного или нескольких центральных (индивидуальных или коллективных) акторов, связанных с множеством периферийных, изолированных друг от друга акторов. Установки и поведение центровых акторов (лидеров) внутри подобной структуры могут сильно влиять на результат коллективных усилий, повышая тем самым возможность масштабной мобилизации, что является безусловным плюсом. Но данная структура сетей подвержена влиянию внешних факторов: если удалить из них центровых акторов, которые в основном и обеспечивают связь, целостность сети разрушится. В полицентрической структуре, наоборот, наблюдается множество кластеров – взаимосвязанных центров, между которыми происходит интенсивный обмен, но мобилизация малого числа акторов не обязательно инициирует масштабные коллективные действия. Мобилизационный процесс в данном случае зависит от того, насколько распространено согласие между акторами, микровзаимодействия здесь основываются на взаимозависимости[11]. М. Грановеттер выделил два типа связей – сильные и слабые. Сильные связи составляют основу солидарности и доверия внутри основной группы, дают ощущение защищенности в ситуации быстрых изменений и неопределенности, а слабые складываются между группами, способствуя циркуляции информации и ресурсов. По аналогии с предложенными М. Грановеттером типами связей, М. Диани выделает два типа отношений между гражданскими акторами: трансакции и общественные соглашения. Данные типы отношений служат для достижения разных целей. Трансакции, или инструментальные связи, – это слабые связи в  форме альянсов, включающие преимущественно обмен информацией и ресурсами, которые необходимы для достижения некоторой, возможно, временной, коллективной цели. Общественные соглашения – сильные связи, основывающиеся на коллективной идентичности. Они отличаются более глубокими, лежащими в их основе мотивами, например созданием общего ресурсного фонда (если говорить о деятельности коллективных акторов) или наличием общих лидеров. В гражданских сетях нельзя вычленить однозначно только один из названных типов отношений – как правило, они переплетаются между собой, тем самым упрочняя структуру связей и делая ее более эффективной. В последние годы процессу наращивания сетевых связей внутри гражданского общества все сильнее способствует развитие ИКТ. Именно ИКТ являются основным инструментом массовой мобилизации гражданских сетей в последние годы, и Интернет постепенно становится той публичной площадкой, на которой происходит объединение, рекрутирование сторонников, информирование, координация деятельности активистов, поиск ресурсов. В 2010 г. в России в связи с экологическими вызовами (загрязнение озера Байкал отходами производства Байкальского целлюлозно-бумажного комбината, лесные пожары, лишившие крова тысячи людей, а также вырубка Химкинского леса и строительство курортных объектов на территории Утришского заповедника) в стране снова возросла гражданская активность, и массовая мобилизация членов и сторонников общественных организаций обеспечивалась как раз за счет использования ИКТ[12]. Автор: А.И. Подберезкин [1] Владимиров А.И. Основы общей теории войны: монография: в 2 частях. Часть I. Основы теории войны. – М.: Синергия, 2013. – С. 465. [2] Нарышкин С.Е. Вступительное слово // Подберезкин А.И., Мунтян М.А., Харкевич М.В. Долгосрочное прогнозирование сценариев развития военно-политической обстановки: аналитич. доклад. – М.: МГИМО (У), 2014. – С. 3. [3] Подберезкин А.И. Национальный человеческий капитал: монография в 3 т. Т. 1–3. – М.: МГИМО (У), 2011–2013 гг. [4] Zheng D. Carter W. Leveraging the Internet of Things for a More Effective Military. – CSIS, 2015. September. – P. 1. [5] Фридман Дж. Следующие 100 лет: Прогноз событий XXI века. – С. 9, 10, 11. [6] Фридман Дж. Следующие 100 лет: Прогноз событий XXI века. – С. 11. [7] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: DOD, 2015. June. – P. 13. [8] Владимиров А.И. Основы общей теории войны: монография: в 2 частях. Часть I. Основы теории войны. – М.: Синергия, 2013. – С. 466. [9] Подберезкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО (У), 2014 и др. [10] Усачева О.А. Интернет как новая площадка для гражданской самоорганизации / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. – 360 с. / http://inion.ru/files/File/Social_networks_and_online_ communities_2013.pdf [11] Усачева О.А. Интернет как новая площадка для гражданской самоорганизации / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. – 360 с. / http://inion.ru/files/File/Social_networks_and_online_ communities_2013.pdf [12] Усачева О.А. Интернет как новая площадка для гражданской самоорганизации / Социальные сети и виртуальные сетевые сообщества: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социал. науч.-информ. исслед. Отв. pед. Верченов Л.Н., Ефременко Д.В., Тищенко В.И. – М. 2013. – 360 с. / http://inion.ru/files/File/Social_networks_and_online_ communities_2013.pdf   23.06.2017 Tweet июнь 2017

22 июня, 15:41

Веб 2.0 как новый социальный ресурс публичной дипломатии

  • 0

  Существует взаимодействие между технологией и обществу, которое означает, что технология оказывает влияние на общество и наоборот. Это приводит к двум предельным позициям: технологическому детерминизму и социальному конструктивизму[1] Л. Савин, С. Федорченко, О Шварц В 2016 году некоторые российские ресурсы Веб 2.0 превысили ежедневную аудиторию в 65 млн человек, обогнав ведущие телеканалы страны. За 10 лет с момента появления эти сайты превратились в мощные ресурсы, влияющие на внутриполитическую обстановку и внешнюю политику страны. Перспективы «новой публичной дипломатии», вязанные с развитием возможностей Веб 2.0 технологий, – трудно прогнозируются, хотя уже сегодня можно сказать, что контроль над сетью таких ресурсов будет давать более значительный эффект, чем даже контроль над сетью радио- и телевизионной сетью. Динамику развития Веб 2.0 ресурсов можно спрогнозировать, сопоставив ее с более общей динамикой развития численности пользователей интернета за последнее десятилетие. [2] В этой связи сетевые отношения ни чем иным, как небезынтересной представляется, как отмечают российские авторы Теория сетевых аторов (Actor Network Theory), разработанная в начале 80-х гг. Бруно Латуром, Мишелем Кэллоном и Джоном Лоу. Основная характеристика Теории сетевых акторов (ТСА) – это беспристрастный анализ человеческих и нечеловеческих акторов. Они рассматриваются как эквивалентные акторы в сетях, которые хотят достичь общей цели, а не доминирующею роль технологий. Технологический детерминизм указывает, что развитие технологии следует своей логике и что технология определяет ее использование. Социальный конструктивизм говорит, что общество и его акторы развивают ту технологию, которую «хотят» и используют ее как хотят, т.е. что технология сама по себе не играет роли. В ТСА технология и общество не разделимы и рассматриваются как части комбинированной социально-технической системы. Одной из характеристик ТСА является представление о комбинированной социотехнической системе. Таким образом, технология и общество рассматриваются как комбинированная система[3]. ТСА отличается от других теорий сетей тем, что в ней акторами сетей являются в основном не люди, а объекты и организации. Они коллективно соотносятся с акторами или иногда с актантами. Основным принципом акторно-сетевой теории является концепция гетерогенной сети. Это сеть, которая состоит из многих разнородных элементов. Эти одинаковые по отношению к друг другу сети содержат в себе как социальные, так и технические элементы[4]. Более того, если учесть, что наиболее популярные интернет-ресурсы в России это Веб 2.0 ресурсы, то можно предположить, что динамика фактического охвата населения страны интернетом и, в частности, Веб 2.0 технологиями, будет еще выше. Так, среди наиболее популярных 100 интернет-сайты социальных ресурсов и Веб 2.0 технологий составляют абсолютное большинство. Причем самые популярные – ВКонтакте и Avito.ru – едва отметили свое десятилетие (первый – в октябре 2006 г., а второй – в октябре 2007 г.). Сегодня ВКонтакте является самым популярным сайтом в России и на Украине и 6-м в мире (более 65 млн ежедневных посетителей). [5] Веб 2.0, веб второго поколения – как уже говорилось – разновидность сайтов, на которых онлайн-контент (внутреннее наполнение сайта) создается самими пользователями, т.е. контент сайтов Веб 2.0 в большинстве своем создается и управляется самими пользователями. Но это отнюдь не означает, что эти ресурсы не контролируются. Сайты Веб 2.0 контролируются в большей степени интерактивными инструментами, чем средствами публикации, а также правовыми и технологическими инструментами. Как уже говорилось, сайты Веб 2.0 – это интерактивные многопользовательские системы, контент которых наполняется самими участниками сети. Но не только. Создание контента и продвижение ресурсов Веб 2.0 происходит силами аудитории с помощью интерактивных инструментов, а не средствами публикации как в Веб 1.0. Социальные сети, социальные закладки, онлайн-игры, блоги, форумы, сообщества, группы, комментарии, чаты и прочие элементы и ресурсы Веб 2.0 имеют преимущество перед традиционными сайтами и способами их наполнения. Главное преимущество сайтов Веб 2.0 перед сайтами первого поколения заключается в том, что последним нужно искать, составлять и оплачивать интересный контент, а также продвижение, которые являются залогом посещаемости. Необходимо тратить средства и на управление контентом. На ресурсах Веб 2.0 их участники сами бесплатно генерируют контент, управляют им и раскручивают ресурс, увеличивая его посещаемость. Традиционные сайты первого поколения рискуют потерять читательскую аудиторию при смене, например, главного редактора. Ресурсы Веб 2.0 не зависят от креатива одной персоны, в них продуцируется творчество многих участников, каждый из которых самовыражается через тексты, стихотворения, изображения, ответы на вопросы, юмор, смайлики и т.п. Вебу первого поколения пророчили скорый конец под натиском вебинального бума. Но, после нескольких лет истерии, обнаружились недостатки социальных сетей, и стало ясно, что Веб 1.0 жив и имеет свои уникальные качества и результаты, которых нет у Веб 2.0. Все очевиднее становится тот факт, что традиционные ресурсы, управляемые профессиональными редакторами и контент-менеджерами, наполняемые профессиональными копирайтерами и журналистами, не потеряли своей важности, необходимости и актуальности. У них есть будущее. Особенно если в них заинтересовано государство как в средствах своей политики. А оно, безусловно, не теряет к ним интереса. Более того, по мере расширения социальной базы аудитории Веб 1.0 будет сохранять актуальность. Проблема ресурсов Веб 2.0 в том, что, с одной стороны, без демократии и «интернет-свободы» они вымирают, а с другой стороны – демократия убивает интернет-сообщество. Следующим веским аргументом в пользу традиционных ресурсов является то, что хороший контент получается обычно не в результате общения, а в результате работы редакторов. Преимущество ресурсов Веб 1.0 в том, что они имеют один стиль и четкую направленность, в то время как сайты Веб 2.0 постоянно меняют стили и установки в ходе коммуникации участников. Аудитория ресурсов Веб 2.0 постоянно меняет тематику, а для долгосрочного успеха любого информационного проекта важно сохранять тематичность. Сайты Веб 1.0 более ответственны и предоставляют проверенную информацию, которой можно относительно доверять. В это же время сайты Веб 2.0 полны необоснованных заявлений, ложных новостей и провокаций, не подкрепленных не только фактами, но и даже аргументированными мнениями. Пользователи ресурсов Веб 2.0 думают только о себе, в то время как редакции ресурсов Веб 1.0 думают о читателях и потребителях контента. Функции и особенности развития Веб 2.0 – Построение пользовательского интерфейса сайта подходом Ajax, то есть таким образом, что страница сайта, не перезагружаясь, загружает нужные пользователю данные. – Интеграция различных сервисов и сайтов друг с другом и их взаимозависимость (web mash-up – смешение), что предоставляет пользователям новую функциональность для работы. – Новые разработки, позволяющие создавать на сайтах сообщества и группы. – Легкие настройки и простые интерфейсы пользователей. – Вид и формат сайтов: блоги, с возможностью комментирования размещаемых на них материалов (writable web – редактируемая паутина). – Интерактивность и доверие управления контентом коллективному разуму. Поэтому контент не всегда может быть надежным, достоверным и объективным. – Социализация сайта, с возможностью индивидуальных настроек для создания уникальной личной зоны пользователей: личные странички, фотографии, дневники, предпочтения, интересы, личная жизнь, карьера и круг друзей. Автор: А.И. Подберезкин [1] Савин Л.В., Федорченко С.Н., Шварц О.К. Сетецентрические методы в государственном управлении. – М.: ООО «Сам полиграфист», 2015. – С. 11. [2] По данным ФОМ, без учета Крыма / Яндекс, Исследования /Развитие интернета в регионах России / https://yandex.ru/company/researches/2016/ya_internet_regions_2016 [3] Савин Л.В., Федорченко С.Н., Шварц О.К. Сетецентрические методы в государственном управлении. – М.: ООО «Сам полиграфист», 2015. – С. 11. [4] Савин Л.В., Федорченко С.Н., Шварц О.К. Сетецентрические методы в государственном управлении. – М.: ООО «Сам полиграфист», 2015. – С. 11. [5] По данным Яндекс. Браузера. Январь-февраль 2016 /Развитие интернета в регионах России / https://yandex.ru/company/researches/2016/ya_internet_regions_2016   22.06.2017 Tweet июнь 2017