Источник
Выбор редакции
27 февраля, 13:52

Укрепление стратегического сдерживания новыми системными национальными средствами в новых условиях

  • 0

  Одной из наиболее доступных для непосредственного измерения социальных величин является численность людей[1] Авторы работы «Законы истории»   Эффективность стратегического сдерживания в новых условиях развития ВПО будет во всё возрастающей мере определяться не критериями «способности–не способности» не допустить вооруженного нападения (а тем более применения ядерного оружия), а способностью наций и их государств к опережающему развитию, которая определяется, прежде всего, количеством и качеством национального человеческого капитала (индексом ЧК), который измеряется ежегодно Бюро ООН по ИЧР. Этот же показатель во многом предопределяет темпы технологического развития и роста ВВП. Государство может и не участвовать в вооруженной борьбе или не подвергаться насилию, но из-за множества внутренних причин оказаться среди побеждённых стран (хотя военные действия, как свидетельствуют данные ООН за последние 30 лет, всегда очень сильно сказываются на показателях ИЧР)[2]. Именно показатель качества ЧК определяет, прежде всего, тенденции сохранения, укрепления или нарушения внутриполитической стабильности, являющейся самой приоритетной целью внешнего влияния. Так, пенсионная реформа, дальнейшая девальвация рубля, снижение доходов, повышение НДС в середине 2018 года не были поддержаны населением, которое открыто высказалось в сентябре на региональных выборах. Более того, в это же время прозвучали сигналы и о расколе внутриправящей элиты, чья консолидация является важнейшей предпосылкой внутриполитической стабильности. Это, в частности, нашло отражение в споре помощника Президента и министра финансов. Как писалось в сентябрьском докладе Центра Карнеги, «Охота на финансирование реализации указа о социальных расходах, которую президент  Путин провел в мае после его переизбрания, заглянул за занавески российского государственного капитализма. «Вы должны поделиться», российскому бизнесу снова говорят: не по закону как таковому, а по просьбе государства. Помощник президента Андрей Белоусов предложил непредвиденный налог на металлы и горнодобывающие компании на том основании, что цены на их продукцию были необычайно высокими. Этому идее противостоял министр финансов Антон Силуанов, но, несмотря на то, что преобладающая позиция на встрече, на которой присутствовала последняя 7 сентября, казалось, была удалена от принудительных «добровольных» выплат, никто не отменил идею бизнеса, предлагающего эпизодическую помощь нации»[3]. Наоборот, обе стороны в споре согласны с тем, что бизнес должен оказывать более активную помощь государству, которое действует, как выразился Белоусов, как «общественная повестка дня». Силуанов пошел еще дальше, добавив, что государство «даст указания», предпринимателям путем определения инвестиционных целей для них. После этого с участием профсоюза «олигархов» — Российского союза промышленников и предпринимателей — правительственных чиновников и представителей крупного бизнеса созвали специальную комиссию по поиску надлежащих сфер для инвестиций и решили сосредоточить усилия на развитии цифровой экономики. Раньше такие механизмы сотрудничества между государством и предприятиями, которые от него зависят, назывались социальной ответственностью, а также влекла добровольно-принудительная конфискация чрезмерного дохода, который был отдан государственному бюджету или объектам инфраструктуры или проектам, которые были особенно дороги старшим должностным лицам. Теперь это явление приобрело новый псевдоним: «общественная повестка дня»[4]. В современной Стратегии национальной безопасности России[5] стратегическое сдерживание рассматривается только как средство предотвращения войны и использования ЯО, что фактически уже не соответствует современному характеру ВПО, а политико-дипломатические и информационные средства рассматриваются в качестве дополнительных, вспомогательных средств и мер, хотя их значение в последние десятилетия существенно выросло. Более того, есть все основания полагать,  что традиционных политико-дипломатических средств стратегического сдерживания в период 2018–2014 годов будет уже недостаточно. Продолжение прежней стратегии приведёт к неизбежному поражению страны, которую постепенно ограничивают союзниками, окружают врагами, дезинтегрируют и лишают идентичности без применения военной силы непосредственно. Так, если Россия в 2018 году занимала 49 место по ИРЧ, уступая странам-членам западной военно-политической коалиции по всем основным показателям человеческого развития, то стратегическое сдерживание означает, что и без военного нападения её политические и экономические позиции будут заведомо слабыми. Очевидно и другое: если темпы национального развития определяются, прежде всего, темпами развития НЧК (демографические показатели практически не меняются, темпы роста ВВП предопределены качеством ЧК), то относительное социально-экономическое положение страны, её внутриполитическая стабильность и способность правящей элиты противодействовать внешнему давлению также будут предопределены темпами роста ЧК. Этот тезис определённо подтверждается в 2014–2018 годы, когда санкционная политика Запада повлияла на темпы развития России (хотя и не в той степени, как ожидали на Западе). При этом собственно военная угроза со стороны западной коалиции выросла, но так и не стала реальностью, а темпы роста ВВП страны оказались отрицательными, либо близкими к нулю. В это же время темпы роста ВВП США были порядка 4%, а резкий рост военного бюджета страны не привел к увеличению его доли в ВВП, которая в 2018 году даже несколько сократилась. Таким образом, за последние 4 года стратегическое сдерживание России, не допустившее начала войны, не позволило в то же время успешно развиваться, что привело к снижению жизненного уровня и других показателей ИЧР. Надо признать, что действия России в период 2014–2018 годов носили исключительно ответный, не эффективный и ограниченный характер. Прежде всего, потому, что они предпринимались не в той области. Они не были рассчитаны на реальное сдерживание эскалации политики «силового принуждения», скорее, носили выжидательный и запоздалый характер, причём, как правило, действовали в искусственно ограниченной области. Примером этому стал ФЗ № 127 от 4 июня  2018 года, который является символическим «ответом» на аналогичный закон в США, принятый только через 9 месяцев. В соответствии с эти законом предусматривался ряд мер в отношении США, а также «иных иностранных государств…, организаций, должностных лиц и граждан», причастных к недружественным действиям в отношении России (Статья № 1. Пункт 2). Эти меры имели очень ограниченный и ответный, запретительный характер, которые должны будут приниматься по решению президента или правительства РФ, на основании предложений Совета Безопасности Российской Федерации (Статья № 3. Пункт 3)[6]. Сказанное выше означает, что России необходима другая стратегия противоборства с западной политикой «силового принуждения», которая могла бы иметь более высокую эффективность. Сохранение прежней стратегии может привести к потере внутриполитической стабильности, смене власти, и, как следствие, потере суверенитета и национальной идентичности. Стратегия противодействия санкциям должна стать частью этой общей стратегией противоборства[7]. А та, в свою очередь, стратегия развития. Санкции США и ЕС против России имеют принципиально разную логику, несмотря на то, что на уровне политической риторики Вашингтон и Брюссель придерживаются сходных позиций. Так, например, США активно идут на санкционную эскалацию, а ЕС не выходит за пределы «украинского пакета», несмотря на давление своих партнёров. Политика контрсанкций должна учитывать эти нюансы. Необходимо чётко отделять политику противодействия санкциям США и ЕС. Европа, как оказывается, в принципе не нацелена на уничтожение России. Она следует в фарватере политики США в качестве «общего» члена коалиции. Санкционное законодательство США (PL 115-44) даёт чёткое представление о параметрах и направлениях американской политики санкций в 2018 году. Закон, принятый Конгрессом США 2 августа 2017 года, предполагает конкретные виды отчётности органов исполнительной власти о ходе и направлениях реализации санкционной деятельности против России. Это позволяет спрогнозировать события, которые произойдут в 2018 году и которые, во многом будут отражать суть санкционного давления на Россию[8]. В новом российском законе в полной мере отразились современные реалии. В нем выпукло обозначен его функционал как средства противодействия враждебным действиям. То есть по своему «духу» он носит скорее оборонительный, а не наступательный характер. США в нём определяются в качестве основного источника недружественных действий — в законе 2006 года таких конкретных оценок не было. Полномочия президента в целом повторяют контур закона «О специальных экономических мерах» с более выраженным фокусом на действиях против инициаторов санкций. Вместе с тем, закон носит достаточно узкий характер, в котором не отражено главное, а именно — стратегия опережающего развития России. Разработчики закона отмечали, что он носит рамочный характер, то есть даёт президенту возможность выбора тех или иных мер. Иными словами, рассуждать о его возможностях по успешному противодействию санкциям нельзя без привязки к стратегии конкретных действий, которая могла бы стать важным шагом в имплементации закона. Разработка такой стратегии — прерогатива правительства и администрации президента. От её приоритетов и реализации во многом будет зависеть и успех нового законодательства. Что нужно принимать во внимание при разработке такой стратегии? Прежде всего, стратегия по противодействию санкциям должна отталкиваться от целостной картины происходящих в мире процессов, роли и места в них России, а также понимания причин, которые стоят за использованием санкций. Основная причина одна — стремление западной коалиции подчинить правящую элиту России своей политике, ограничить её суверенитет и в конечном счете уничтожить государство. Собственно санкции в этой политике играют не только подчиненную, но и второстепенную роль. Такую роль не должна выполнять политика противодействия России. Если сводить противодействие санкциям к чисто техническим мерам (квоты, тарифы, барьеры, запреты), то она неизбежно будет носить реактивный характер. Техника вряд ли может заменить стратегию. Мы будем реагировать на санкционные удары без внятного понимания того, чего конкретно мы хотим и как именно достичь поставленных целей. Работа над ней должна носить межведомственный характер с широким привлечением экспертного сообщества. Далее, стратегия должна базироваться на понимании того, что всякая политика санкций зиждется на подавляющем экономическом, технологическом и финансовом превосходстве стран-инициаторов над страной целью. Это значит, что в долгосрочной перспективе лучшей гарантией от любых санкций является выстраивание эффективной, развитой экономики с высоким запасом прочности. Эта прочность обеспечена только быстрым развитием НЧК и его институтов. Здесь предстоит решить трудную дилемму между открытостью экономики и её самодостаточностью. Открытая экономика в большей степени уязвима перед санкциями. Но за самодостаточность придётся заплатить свою цену: изоляция от глобальной экономики может обойтись дороже. Поиск баланса между двумя крайностями будет сложным, хотя в российском случае он облегчается пределами изоляции страны от её партнёров даже внутри западного сообщества. Выход опять же в опережающем развитии НЧК и, как следствие, национальных технологий и институтов развития. Следует также понимать, что в текущих условиях наши возможности нанести ответный санкционный удар странам-инициаторам серьёзно ограничены. Торговые санкции против США вряд ли причинят чувствительный вред, который заставил бы Вашингтон пересмотреть свой политический курс. Объём нашей торговли с американцами равен приблизительно половине от объёма торговли США с Бельгией или менее 1% всей американской торговли. Американский бизнес технически можно заставить уйти из России. Он понесёт убытки, но адаптируется и найдёт новые рынки. К тому же такие меры неизбежно отзовутся и на отечественном бизнесе, ведь коммерческие связи носят взаимовыгодный характер — никто нам их не навязывал. Разрушить их гораздо проще, чем собрать заново. Что касается ЕС, то здесь ущерб от ограничений может быть более болезненным. Начиная с 2014 года потери от санкций компаний из ЕС на российском направлении сопоставимы с российскими потерями. Сегодня торговля между нами растёт вопреки санкциям. Сбережение взаимовыгодных связей — столь же важная задача, сколь важной является защита российской экономики. Необходима более широкая правовая основа для организации стратегического противодействия (например, расширение ФЗ № 127 до участников, акторов и отдельных лиц), включая привлечение негосударственных акторов. Президент России В.В. Путин подписал федеральный закон «О мерах воздействия (противодействия) на недружественные действия Соединённых Штатов Америки и иных иностранных государств», который можно рассматривать только как правовую основу для оперативных ответных действий, а не законодательную базу для стратегического противодействия. В Государственной думе также обсуждается законопроект о внесении поправок в Уголовный кодекс по санкционной тематике. Оба документа вызвали широкий резонанс на стадии разработки, но их время также быстро ушло. В итоге законодатели сгладили наиболее дискуссионные положения, которые касались импорта лекарств и других чувствительных тем. Новый закон даёт президенту широкие возможности по реагированию на санкции против России. Главный вопрос теперь — в стратегии его применения и выстраивании эффективной политики противодействия. Простой набор технических мер по ограничению торговли вряд ли даст серьёзные результаты. Требуется по-настоящему долгосрочное видение проблемы и столь же долгосрочный горизонт планирования контрсанкций[9]. Новый закон обновил уже существующую в России нормативноправовую базу. Вплоть до недавнего времени законодательной основой российских санкций и контрсанкций служил федеральный закон от 30 декабря 2006 года № 281-ФЗ «О специальных экономических мерах». Он давал Президенту и правительству достаточно много рычагов. Среди них — полномочия по ограничению программ помощи, запрету финансовых операций и внешнеэкономических операций, прекращению торговых договоров, регулированию пошлин, запрету на заходы в российские порты, ограничениям на туризм и другие. Закон, например, давал возможности соблюдать международные обязательства в случае решения СБ ООН о санкциях против той или иной страны. Он был вполне достаточен и для ответных ограничительных мер после введения против России секторальных и персональных санкций 2014 года. Однако принимался он в принципиально иных политических условиях. Неизбежная в будущем эскалация политики «силового принуждения» и (в рамках этой политики) эскалации принятия всех видов экономических и финансовых санкций в отношении России ставит вопрос о стратегии поведения нашей страны, т.е. О её долгосрочном стратегическом курсе, из которого должны вытекать решения, ориентированные на краткосрочную и среднесрочную перспективу. Это — принципиальное положение потому, что тактические и субъективные ответные действия не дают эффекта потому, что в политике они должны быть, очевидно, предсказуемы для другой стороны. На Западе должны ясно понимать, что политика «силового принуждения» встретит не только ответную реакцию, но и вызовет действия России в других областях. Прежде всего, тех, которые будут обусловлены интересами России, а не реакцией на санкции. Руководствуясь этой логикой, правящие круги России теоретически могут выбрать три альтернативных стратегии поведения в области укрепления стратегического сдерживания на 2018–2020 годы, учитывая, что в 2014–2018 годы уже сложилась некая практика и инерция поведения, которая задала некую инерцию и даже традицию поведения: 1. Стратегия № 1. Продолжить «Стратегическое отступление», которое имеет смысл только в том случае, если потом, позже, выигрыш во времени будет капитализирован в некие преимущества. Пока что говорить об этом не приходится: мы продолжаем сохранять отставание от стран западной коалиции. 2. Стратегия № 2. Попытаться использовать «адекватные (симметричные) ответные действия, которые очень слабо повлияют на политику «силового принуждения», переведя окончательно отношения с Западом в состояние прямой военно-силовой конфронтации. 3. Стратегия № 3. «Стратегия опережающего развития», предполагающая концентрацию всех ресурсов на развитии НЧК, технологий и общества. Прежде чем выбрать ту или иную стратегию, необходимо отметить, что политика противодействия России действиям Запада, включая укрепление стратегической стабильности только в военной области, экономические ответные санкции, может вызывать закономерные вопросы с точки зрения эффективности. Рис.1.  Прежде всего, потому, что организационно-содержательно, такая политика, строго говоря, сегодня не может быть названа стратегией, — в лучшем случае набором тактических ответных мер. Эти меры изначально не могут быть достаточно эффективными, как любые ответные меры, вызванные крайней необходимостью, они носят характер ответной и не всегда своевременной реакцией, а не продуманной долгосрочной стратегией, которая понятна нашим оппонентам. В целом они могут быть характеризованы следующим образом: — как не всегда адекватная и своевременная попытка анализа и прогноза возможных сценариев развития МО и ВПО и вытекающих из них дальнейшего применения международных санкций в отношении российских организаций и граждан в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Представления правящей элиты о состоянии МО — разные, в отличие, например, от доминирующих представлений в США. Складывается устойчивое впечатление о расколе внутри элит, что крайне опасно для безопасности страны и провоцирует Запад. В силу этого складывается впечатление, что у России нет стратегического плана развития страны в условиях эскалации международной напряженности, либо (если учесть послание Президента 1 марта 2018 года), такой план не всегда соответствует действиям правительства; — как достаточно субъективная оценка вызовов и угроз военнополитической, информационной и финансово-экономической безопасности России в условиях возможных сценариев применения международных санкций. В некоторых случаях они неоправданно пессимистичны, а иногда — слишком оптимистичны, что даёт огромный разброс мнений. Такие вызовы и угрозы в экономической области не связаны со всем спектром вызовов и угроз в политико-дипломатической, военной и информационной областях, рассматриваются по отдельности; — как односторонняя (ведомственная) разработка мер по парированию существующих и потенциальных угроз экономической безопасности России и выводу российской экономики на траекторию устойчивого развития в условиях международных санкций, ориентированная на учёт только части проблем, например, импортозамещения (которые сами по себе являются следствием политики не только Запада, но и России, а не их причиной). Представляется, что оперативное и тактическое планирование действий России в ответ на эскалацию санкций должно быть: 1. Следствием реализации последовательной долгосрочной стратегии развития страны, а не реакцией на внешние опасности и угрозы. 2. Не только ответными действиями, но и инициативами, предпринимаемыми исходя из собственных интересов. Это означает, например, что Россия может выдвигать собственные санкции и налагать ограничения в новых областях. 3. Системными, в разных областях, исходя из общей стратегии противоборства, а не только ответных финансово-экономических действий. 4. Исключающее иллюзии относительно перспектив компромиссов и договоренностей. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Политика стратегического сдерживания России в ХХI веке"<< [1] Законы истории: Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития / отв. ред. А.В. Коротаев. – М.: ЛКИ, 2014. – С. 8. [2] Human Development Indices and Indicators: 2018 Statistic Update. — U.N., N.-Y, 2018. — P. 7–8. [3] Versios of State Capitalism / Carnegie Moscow Center, 2018// September. [4] Ibidem. [5] Путин В.В. Указ Президента России «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [6] См. подробнее: ФЗ № 127 от 4 июня «О мерах воздействия (противодействия) на недружественные действия Соединенных Штатов Америки и иных иностранных государств». [7] Тимофеев И. Противодействие санкциям: от законодательства к  стратегии / Эл. ресурс: «Валдайский клуб». 15.06.2018. [8] Там же. [9] Там же.   27.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
26 февраля, 14:46

Перспективы развития международной обстановки и будущая ВПО

  • 0

Тенденции в развитии МО неизбежно будут влиять как на состояние МО, так и будущую ВПО и, как следствие, СО, ход и исход войн и конфликтов. Именно поэтому прогноз развития ВПО является во многом следствием развития МО, от точности которого прежде всего зависит не только оценка будущего состояния ВПО, но и СО. В самом общем виде логика стратегического прогноза развития ВПО выглядит следующим образом. Из этой логики следует: 1. Сценарий развития ВПО вытекает из одного из сценариев развития МО, а не предыдущей ВПО. 2. Состояние и перспективы развития СО, войн и конфликтов являются следствием развития одного из вариантов доминирующего сценария МО и его практической реализации в ВПО. РОССИЯ в настоящее время фактически остаётся «за скобками» процесса формирования отдельных полюсов, сохраняя лишь оставшиеся признаки лидера ЛЧЦ и центра силы: – географическое положение и территорию; – природные ресурсы; – ядерное оружие и ряд ВВСТ; – членство в СБ ООН и других международных организациях; – историческое, культурное и духовное наследие Главная опасность: Россия отстанет «навсегда» после 2024 года не только в экономическом, но и в технологическом и в политическом отношении. Чем больше отсталость в научно-технологической и экономической области, тем медленнее развитие и нарастающее отставание от процессов ускорения (прирост ВВП в КНР за год уже больше всего ВВП России). Эта понимание В.В.Путин сформулировал в своём Указе «О стратегических приоритетах...»[1]. В военно-политической области это выражено в нарастающем качественном отставании, в политической области – нарастающей изоляции, которую может проиллюстрировать сегодня соотношение сил в МО, например, по результатам голосований Генассамблеи по поведу вывода войск РФ из Приднестровья 21 июня 2018 года: – 15 против; – 64 за (члены западной коалиции); – более 80 воздержались. Очень быстрое экономическое развитие некоторых ЛЧЦ уже привело к не менее быстрому социально-политическому, научно-техническому и военному развитию этих новых влиятельных субъектов ВПО, что неизбежно приведёт к росту их внешнеполитических амбиций и военных возможностей. Россия может к 2050 году остаться в числе 10-и стран-лидеров, но ее экономика (2% от МВВП) сделает её зависимой от стран-лидеров ЛЧЦ. Перераспределение центров мирового влияния Китай, Индия, исламская ЛЧЦ будут мощными экономическими и военно-политическими центрами силы к середине века. На их базе формируются коалиции ЛЧЦ и новые центры силы, которые будут бороться за пересмотр мировых правил и норм. Это понимают практически все, но если в США, осознавая эти перемены, полагаются на сохранение военно-технологического превосходства, как минимум, на обозримую перспективу, то в других странах, которые могут стать союзниками КНР и Индии, пока что эти тенденции просматриваются слабо. Другой проблемой является технологический разрыв, и в особенности отставание этих стран в области фундаментальной науки. Практически ни в одной из вышеперечисленных стран уровень развития фундаментальной науки нельзя сопоставить с Европой, Северной Америкой и Японией. На современной фазе экономического роста отставание фундаментальной науки может быть не так заметно, но в перспективе это неизбежно скажется на темпах развития, и если учитывать этот факт, то прогнозы аналитиков относительно будущей доли новых индустриальных стран в мировом ВВП могут оказаться чересчур оптимистичными[2]. Успешный процесс передачи технологии не сможет компенсировать пробелы в знаниях, которые существуют в новых индустриальных странах, тем более что «утечка мозгов» в развивающиеся страны остаётся довольно значительной[3].   [4]   [5]   Оценивая перспективы новых индустриальных стран, следует отметить недостаток координации их усилий для достижения преимуществ в мировом разделении труда и богатства. Их вовлечённость в региональные конфликты и недостаточный уровень развития системы образования являются серьёзными препятствиями усугубляются по мере восстановления экономического роста в развитых странах[6]. Существенным фактором является и вовлечённость новых индустриальных стран в региональные и внутриполитические конфликты, что способно в будущем оказать значительное влияние на темпы их экономического роста и осложнить их внутриэкономическое положение. Примером такого влияния стало проявившееся в 2013 году давление на курсы национальных валют, которое привело в ряде случаев (Индия, Бразилия) к значительной девальвации. Это лишь один пример трудностей, с которыми сталкиваются экономики новых индустриальных стран. [7] На современной фазе экономического роста отставание фундаментальной науки может быть не так заметно, но в перспективе это неизбежно скажется на темпах развития для изменения в их пользу баланса сил на мировой арене[8]. Вполне возможно, что к середине столетия эти страны смогут преодолеть существующие трудности, и тогда мы увидим новую экономическую и политическую конфигурацию в мире. Полная «легитимация» новых центров силы затянется как минимум до середины XXI века, а оптимистичные прогнозы некоторых аналитиков, обещавших, что к этому времени ВВП стран БРИКС превзойдет 50% мирового ВВП, вряд ли сбудутся. Вместе с тем Россия уже сейчас должна не только прогнозировать подобное развитие событий, но и заниматься стратегическим планированием будущего. Не смотря на внешне слабые экономические позиции, у России есть другие ресурсы. В том числе те, которые достались в наследство от СССР. Так, в последние два десятилетия России добровольно отказалась от того, чтобы ей выплачивались долги бывшего СССР. Итак, 100 млрд. долл. России досталось в виде тяжелого наследства, долгов. Но, согласившись на погашение займов, Москва получала и бонус – союзные активы, имущество и право рассчитывать на добросовестность должников СССР. Все вместе это оценивалось в 150 млрд. долл. Тем не менее, платя по своим счетам, Россия много раз прощала долги. Если брать относительно крупные кредиты (свыше миллиарда долларов), то получится, что за последние 20 лет Москва списала более 140 млрд. долл. – это были самые разнообразные займы, они выдавались на поддержку экономики, на покупку продовольствия, оборудования, вооружений и так далее. Даже в очень трудные времена кризисов РФ освобождала должников от ответственности. Правда, дело здесь не в бесконечном милосердии, а в здравом смысле – как оказалось, из таких должников просто невозможно вытрясти деньги, платить им было нечем. К примеру, в 1996 году Анголе разрешили не возвращать 3,5 млрд. долл. В том же 96-м Москва решила вернуть Парижу заем столетней давности. А в 1998-м Россия сама объявила дефолт. Через год после дефолта под кредитную амнистию попала целая группа африканских стран (Танзания, Мали, Мадагаскар, Мозамбик и другие), им списали 14 млрд. долл. В 2000 году от большей части долга (9,5 млрд. из 11 млрд. долл.) освободили Вьетнам, в 2001-м – Эфиопию (3,8 из 4,8 млрд.; оставшийся миллиард списали в 2005 году). В 2003-м РФ простила 11-миллиардный долг Монголии. В 2004-м Москва поддержала Ирак и списала почти 10 миллиардов долларов. В феврале 2008 года Ираку разрешили не платить еще 12 млрд.[9] Наибольшую щедрость проявили в отношении КНДР (11 млрд. долл.) и Кубы (более 30 млрд.). Это были самые крупные куски советского «пирога»[10]. Уже сейчас новые центры силы начинают оказывать влияние на мировую политику. Выше говорилось о проникновении Китая в Африку, где Пекин интересуется преимущественно нефтяными ресурсами. Саудовская Аравия проводит активную политику в странах Ближнего Востока, оказывая поддержку сирийским повстанцам, борющимся против режима Башара Асада. Турция стремится обозначить свое присутствие как на Ближнем Востоке, так и в Центральной Азии. Страны БРИКС пытаются изменить положение в мировой финансовой системе, действуя в основном через саммиты «двадцатки»[11]. В различных областях мировой политики новые центры силы бросают вызов сложившемуся соотношению сил, прежде всего в области экономики. При этом они пользуются тем обстоятельством, что «старые» мировые державы оказались ослабленными в результате экономического кризиса, а также преимуществами более высоких темпов роста ВВП. США и ЕС отвечают новым индустриальным странам мерами в финансовой сфере и в области высоких технологий. В результате за последний год Бразилия, Турция, Россия, Индия столкнулись с необходимостью существенной девальвации своих валют, что объясняется оттоком западных инвестиций с развивающихся рынков, изменением торгового баланса в пользу «старых» центров силы. Дисбаланс в области высоких технологий в пользу западных стран существенно облегчает эту задачу, так как развитие научного потенциала в новых центрах силы требует длительного времени, возможно, не одного десятилетия. Надо признать, что в этих сопоставлениях и сравнениях как-то забывается цивилизационная и геополитическая роль отдельных наций и цивилизаций[12]. «Подводя итоги, можно предположить, – делает вывод В. Сергеев, – что полная «легитимация» новых центров силы затянется как минимум до середины XXI века, а оптимистичные прогнозы некоторых аналитиков, обещавших, что к этому времени ВВП стран БРИКС превзойдет 50% мирового ВВП, вряд ли сбудутся»[13]. Существовал и целый спектр исследовательских организаций, прежде всего объединяющих усилия разведывательных служб (в США и Великобритании, например), которые стали заниматься целенаправленной подготовкой таких исследований. Так, в частности, в январе 2013 года Британский центр экономических и деловых исследований (Centre for Economics and Business Research) опубликовал глобальное исследование, которое представляет собой прогноз экономического развития ведущих стран мира до 2030 г. В обзоре представлены основные тенденции развития 30 стран, характеризующихся крупнейшими экономиками мира. При этом, если ранее организация составляла прогнозы только на 10-летний период, то в этом году – на 2013, 2023 и 2028 г. Основные выводы по результатам исследования Центра заключались в следующем: – К 2028 году Китай обгонит США и станет крупнейшей экономикой в мире, но это произойдет не ранее 2022 года. Как отмечают эксперты, это произойдет потому, что США по-прежнему будет наращивать экономику, а темпы роста Китайской экономики уменьшатся. – К 2028 году Индия станет третьей по величине экономикой мира, обогнав при этом Японию ВВП Индии превысит $ 6,5 трлн., тогда как объем японской экономики, которая займет четвертое место в рейтинге, составит $ 6,4 трлн. – Бразилия обгонит Великобританию и Германию и станет 5-й по величине экономикой мира. Германия и Великобритания к 2028 году займут шестое и седьмое место в рейтинге. При этом Великобритания к 2030 году обгонит Германию и станет крупнейшей экономикой Европы. Согласно прогнозу, к 2028 году ВВП Великобритании вырастет до $ 4,3 трлн., а экономика Германии – до $ 4,4 трлн. Каких объемов достигнут ВВП обеих стран в 2030 году, когда они поменяются местами в рейтинге, не уточняется. – Россия к 2028 году останется на восьмом месте в рейтинге крупнейших экономик с ВВП в размере $ 4,1 трлн. В 2018 году лет стране удастся подняться на шестое место (см. таблицу ниже), но затем Россия снова опустится на восьмую строчку, которую она занимает и сейчас. Краткие выводы применительно к некоторым странам в 2028 году: – США В конечном итоге, США потеряет свои позиции в мире в качестве крупнейшей экономики. Но это произойдет, в соответствии с прогнозом более чем через десять лет. В то же время, по мнению самих экспертов, это может произойти и после 2028 года, поскольку тенденции в экономическом развитии Китая, который займет первое место, весьма противоречивы из-за чрезмерно высокой численности населения. Но даже, если США и не займет первое место в рейтинге, их экономика по-прежнему останется самой успешной в мире. Ключевыми моментами для этого будут являться дешевая энергия и инвестиции и инновации. – Китай Экономика Китая развивается невероятно быстрыми темпами. Тем не менее, этому будет мешать избыточная численность населения. К 2028 году Китай должен обогнать США, при этом это будет отражаться не только в экономическом росте, но и росте национальной валюты – юаня. – Япония По мнению британских ученых Япония предпримет политику увеличения денежной массы, тем самым пытаясь добиться экономического роста. Тем не менее, иена будет ослабевать, что опустит Японию вниз в рейтинге ВВП. Кроме того, для Японии будет особенно острой и проблема перенаселения. В результате, Япония потеряет свои позиции в мире к 2028 году и уступит 3-е место Индии. – Германия В целом показатели Германии относительно мирового рейтинга ВВП за период будут оставаться высокими. Тем не менее, эксперты исходили из предположения, что евро как валюта станет слабее. На это повлияет слабый экономический рост в Европе, ослабление национальной валюты государств, необходимость экономической помощи другим государствам Европы, а также неблагоприятная демографическая ситуация. В результате Германия потеряет свои позиции в пользу Великобритании из-за более быстрого роста населения и меньшей зависимости от других европейских стран. По мнению исследователей, если бы в обороте ходила немецкая марка, а не евро, то прогноз был бы более благоприятный. – Франция Прогнозы британских ученых относительно Франции довольно печальны. Так, экономическое положение будет ухудшаться у этой страны сильнее, чем у других. Постепенно с 5 места по ВВП в 2013 году Франция скатится на 13 место к 2028 году. Медленный рост экономики будет связан с высокими налогами, слабым экспортом и обесцениванием валюты. – Великобритания По словам исследователей Великобритания займет второе место в мире по ВВП после США. Этому будут способствовать положительные демографические тенденции, меньшее влияние Еврозоны, относительно низкие налоги, что будет стимулировать быстрый рост экономики. Основными направлениями политики страны должны стать: переориентация экспорта на рынки, характеризующиеся более высокими темпами развития, решение ряда вопросов с Еврозоной. – Бразилия Бразилия обогнала Великобритания и заняла 6 место в мире по объему ВВП в 2011 году, однако с тех пор рост замедлился, валюта ослабла и появилась политическая напряженность. Тем не менее, к 2023 году Бразилия обгонит Великобританию и Германию и займет пятое место. Этому будут способствовать благоприятные тенденции в сфере сельского хозяйства и и демографии. – Италия Италия к 2028 году потеряет свои позиции – к 2013 году до 8 места, а к 2028 до 15 места. Её обгонят экономики таких государств как Мексика, Канада, Турция, Корея, Австралия и Россия. – Россия По мнению ученых, перспективы России будут менее благоприятны, поскольку будет происходить снижение цен на энергоносители (хотя с этим фактом можно поспорить). В 2018 году Россия поднимется на 6 место, а в 2023–2028 она упадет обратно на 8 место. – Индия Из-за слабого курса рупии в 2013 году Индия потеряла свои позиции в рейтинге стран по уровню ВВП в пользу Канады. Однако экономический рост и благоприятная демографическая обстановка будут способствовать тому, что в 2028 году Индия станет 3-ей по величине экономикой мира. Таким образом, отчет британских исследователей CEBR позволяет оценить тенденции развития рынка и диспозицию в мире спустя 15-летний промежуток времени. Как отмечают авторы обзора, он может не только носить информативный характер, но и быть использован при составлении бизнес-планов и разработки аналитической информации на уровне государств, отраслей производства. Тем не менее, в отчете существует ряд недостатков, во-первых это предвзятое отношение авторов отчета (представителей Великобритании) к экономическому развитию других государств западной Европы, имеющих ряд споров в отношениях с Великобританией. Также весь обзор базируется на мысли о снижении цен на энергоносители, причем этот тезис не подкрепляется какими-либо данными. Учитывая современный спрос, объемы добычи и исчерпаемости ресурсов, цена должна как раз увеличиваться. Но это будет происходить на фоне увеличения объемов использования альтернативных источников энергии[14]. Для сравнения военной мощи государств авторы Global Firepower Index используют сложную методику оценки, в которой учитываются свыше 50 различных факторов. По результатам подсчетов армия получает оценку (Power index или PwrIndex), примерно отражающую ее возможности. При этом для большей объективности оценок применяется система бонусных и штрафных баллов. Кроме того, объективность призваны обеспечить несколько дополнительных условий: – в оценке не учитывается ядерное оружие; – в оценке учитываются географические особенности государства; – оценка учитывает не только количество вооружений и техники; – в оценке учитывается производство и потребление некоторых ресурсов; – государства, не имеющие выхода к морю, не получают штрафные баллы за отсутствие ВМС; – за ограниченные возможности военного флота налагается штраф; – в оценке не учитываются особенности политического и военного руководства страны. Итогом подсчета становится десятичная дробь с четырьмя знаками после запятой. В идеале индекс государства должен равняться 0,0000, однако достижение столь высоких показателей в реальности невозможно. К примеру, лидер последнего рейтинга, США, имеет оценку 0,2208, а первую десятку замыкает Япония с PwrIndex 0,5586. Начиная с 25 места (Саудовская Аравия), оценки государств превышают единицу. Более того, Танзания, находящаяся на последнем 106-м месте рейтинга, имеет оценку 4,3423. Конечно, рейтинг GFP имеет определенные проблемы, но все же позволяет составить относительно объективную картину, учитывающую множество разнообразных факторов. Обратимся к базе данных Global Firepower Index и рассмотрим, что позволило странам занять первые 5 мест в рейтинге. 1. США Авторы рейтинга отмечают, что в последние годы Соединенные Штаты оказались в сложном положении. Две дорогостоящие войны и сложности с новыми проектами, а также сокращения военного бюджета привели к тому, что Пентагон сталкивается с многочисленными трудностями. Тем не менее, даже в таких условиях вооруженные силы США сохранили за собой первое место в рейтинге GFP, получив оценку 0,2208. Общая численность населения США – 316,668 млн. человек. Общее число людских ресурсов, пригодных к службе – 142,2 млн. человек. 120 млн. человек в возрасте 17–45 лет при необходимости могут быть призваны в армию. Каждый год количество потенциальных призывников пополняется 4,2 млн. человек. В настоящее время в вооруженных силах США служит 1,43 млн. человек, а резерв составляет 850 тыс. человек. Сухопутные подразделения вооруженных сил располагают большим количеством техники различных классов и типов. В общей сложности в США используются 8325 танков, 25782 бронетранспортеров, БМП и т.п., 1934 самоходных артиллерийских установки, 1791 буксируемое орудие и 1330 реактивные системы залпового огня. Общее количество летательных аппаратов в ВВС, авиации ВМС и КМП – 13683. Это 2271 истребитель, 2601 ударный самолет, 5222 военно-транспортных самолета, 2745 учебно-тренировочных самолетов, а также 6012 многоцелевых и 914 ударных вертолетов. В ВМС и других структурах США в настоящее время эксплуатируется более 470 кораблей, подлодок, катеров и вспомогательных судов. 10 авианосцев, 15 фрегатов, 62 эсминца, 72 подводные лодки, 13 кораблей береговой охраны и 13 тральщиков. Несмотря на появление новейших вооружений и техники, вооруженные силы США по-прежнему нуждаются в нефти и нефтепродуктах. Нефтяная отрасль Соединенных Штатов в настоящее время добывает 8,5 млн. баррелей в день. Суточное потребление составляет 19 млн. Доказанные запасы США равны 20,6 млрд. баррелей. В рейтинге GFP также учитываются производственные и логистические возможности стран. Общая численность рабочей силы США – 155 млн. человек. В стране имеется 393 торговых судна (ходят под американским флагом), которые могут использовать 24 крупных порта. Общая длина автомобильных дорог – 6,58 млн. миль, железных – 227,8 тыс. миль. Эксплуатируются 13,5 тыс. аэропортов и аэродромов. Важным элементом рейтинга является финансовая составляющая вооруженных сил. Военный бюджет США – 612,5 млрд. долл. При этом внешний долг страны равен 15,9 трлн. долл. Золотовалютные резервы страны – 150,2 млрд. долл., паритет покупательной способности – 15,9 трлн. Для прогнозирования возможностей страны в условиях оборонительной войны в рейтинге Global Firepower Index учитываются географические особенности стран. Общая площадь США – 9,8 млн. кв. км. Береговая линия – 19,9 тыс. км, границы с соседними государствами – 12 тыс. км. Водные пути – 41 тыс. км. 2. Россия Второе место в апрельском рейтинге GFP заняла Россия с оценкой 0,2355. Авторы рейтинга полагают, что показанный в 2013 году рост военного потенциала должен стать хорошим заделом на будущее. Общая численность населения России – 145,5 млн. человек, 69,1 млн. которых могут нести службу. Каждый год призывного возраста достигает 1,35 млн. человек. В настоящее время воинскую службу проходят 766 тыс. человек, а резерв вооруженных сил составляет 2,48 млн. Россия располагает одним из крупнейших парков бронетанковой техники. В ее вооруженных силах имеется 15,5 тыс. танков, 27607 бронетранспортеров, БМП и подобных машин, 5990 САУ, 4625 буксируемых орудий и 3871 РСЗО. Общая численность летательных аппаратов в вооруженных силах – 3082 единицы. Из них 736 истребителей, 1289 ударных самолетов, 730 военно-транспортных, 303 учебно-тренировочных самолетов, а также 973 многоцелевых и 114 ударных вертолета. В ВМФ и пограничной службе используется более 350 кораблей, катеров и вспомогательных судов. Это один авианосец, четыре фрегата, 13 эсминцев, 74 корвета, 63 подводные лодки и 65 кораблей береговой охраны. Минно-тральные силы представлены 34 кораблями. По данным авторов рейтинга GFP, Россия ежедневно добывает 11 млн. баррелей нефти. Собственное потребление не превышает 2,2 млн. баррелей в день. Подтвержденные запасы – 80 млрд. баррелей. «Рабочие руки» России оценены в 75,68 млн. человек. Имеется 1143 морских и речных торговых судов. Основная логистическая нагрузка приходится на семь крупных портов и терминалов. В стране имеется 982 тыс. км автомобильных дорог и 87,1 тыс. км железных дорог. Воздушный транспорт может использовать 1218 аэродромов. Российский военный бюджет составляет 76,6 млрд. долл. Внешний долг страны – 631,8 млрд. долл. Золотовалютные резервы оцениваются в 537,6 млрд. долл. Паритет покупательной способности – 2,486 трлн. долл. Россия является крупнейшим в мире государством и имеет площадь более 17 млн. кв. км. Береговая линия страны имеет длину 37653 км, сухопутные границы – 20241 км. Общая длина водных путей достигает 102 тыс. км. 3. Китай Тройку лидеров апрельского рейтинга Global Firepower Index замыкает Китай, получивший оценку 0,2594. Эта страна увеличивает расходы на оборону, что позволяет ей увеличивать свое присутствие в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а также продвигаться вверх в рейтинге GFP. КНР является крупнейшим в мире государством по численности населения: на территории этой страны проживают 1,35 млрд. человек. При необходимости в ряды вооруженных сил могут быть призваны 749,6 млн. человек. Ежегодно призывного возраста достигают 19,5 млн. человек. На данный момент в Народно-освободительной армии Китая (НОАК) служат 2,28 млн. человек, а 2,3 млн. являются резервистами. В НОАК имеется 9150 танков разных классов и типов, 4788 единиц бронетехники для пехоты, 1710 самоходных и 6246 буксируемых орудий. Кроме того, сухопутные войска располагают 1770 реактивными системами залпового огня. Общее количество летательных аппаратов в ВВС и морской авиации равняется 2788. Из них 1170 – истребители, 885 – ударные самолеты. Транспортные задачи выполняют 762 самолета, для подготовки пилотов используются 380 самолетов. Кроме того, в НОАК имеются 865 многоцелевых вертолетов и 122 ударных. Флот Китая располагает 520 кораблями, катерами и судами. В это число входит один авианосец, 45 фрегатов, 24 эсминца, 9 корветов, 69 субмарин, 353 корабля и катера береговой охраны, а также 119 кораблей минно-тральных сил. Ежедневно КНР добывает 4,075 млн. баррелей нефти, что составляет менее половины от собственного потребления (9,5 млн. баррелей в день). Доказанные запасы нефти – 25,58 млрд. баррелей. Рабочие силы Китая оцениваются в 798,5 млн. человек. Страна эксплуатирует 2030 торговых судов. 15 портов и терминалов имеют стратегическое значение. Общая протяженность автодорог превышает 3,86 млн. километров, а также имеются 86 тыс. км железных дорог. Авиация может использовать 507 аэродромов. По данным GFP, оборонный бюджет Китая в прошлом году достиг 126 млрд. долл. Внешний долг страны при этом приблизился к 729 млрд. долл. Золотовалютные резервы страны достигают 3,34 трлн. долл. Паритет покупательной способности – 12,26 трлн. долл. Площадь Китая – чуть менее 9,6 млн. кв. километров. Береговая линия имеет длину 14,5 тыс. км, сухопутная граница – 22117 км. Имеются водные пути общей протяженностью 110 тыс. км. 4. Индия Индия получила оценку 0,3872 и с ее помощью занимает четвертое место рейтинга GFP. Это государство уже стало крупнейшим импортером вооружений и военной техники, и, по-видимому, в дальнейшем продолжит военно-техническое сотрудничество с зарубежными партнерами. Являясь вторым в мире государством по численности населения (1,22 млрд. человек), Индия при необходимости может призвать в армию до 615,2 млн. человек. Ежегодно доступные людские ресурсы пополняются 22,9 млн. человек, достигающими призывного возраста. На данный момент в индийских вооруженных силах служит 1,325 млн. человек, еще 2,143 млн. находятся в резерве. В сухопутных войсках Индии имеется 3569 танков, 5085 БТР и БМП, 290 САУ и 6445 буксируемых артиллерийских орудий. Реактивная артиллерия представлена 292 системами залпового огня. Воздушный флот Индии располагает 1785 летательными аппаратами всех классов и типов. Самолетный парк имеет следующую структуру: 535 истребителей, 468 ударных машин, 706 военно-транспортных и 237 учебно-тренировочных. Транспортные и вспомогательные задачи выполняют 504 многоцелевых вертолета. Уничтожение техники и сил противника возлагается на 20 ударных вертолетов. Военно-морские силы Индии сравнительно немногочисленны, они имеют только 184 корабля. В это число входят 2 авианосца, 15 фрегатов, 11 эсминцев, 24 корвета, 17 подводных лодок, 32 кораблей и катеров береговой охраны, а также 7 тральщиков. На территории Индии имеются сравнительно небольшие нефтяные месторождения, однако страна остается зависимой от зарубежных поставок. Доказанные запасы – 5,476 млрд. баррелей. Ежедневно индийская промышленность добывает 897,5 тыс. баррелей нефти, а суточное потребление достигает 3,2 млн. баррелей. Индийские рабочие силы оцениваются в 482,3 млн. человек. Под индийским флагом ходит 340 торговых судов. В стране имеются 7 крупных портов. Общая продолжительность автодорог превышает 3,32 млн. км. Для железных дорог этот параметр не превышает 64 тыс. км. Эксплуатируются 346 аэродромов. В этом году на оборонные нужды Индия выделила 46 миллиардов долларов. Внешний долг государства приближается к 379 млрд. Золотовалютные резервы страны оцениваются в 297,8 млрд. долл., а паритет покупательной способности – в 4,71 трлн. долл. Площадь территории Индии составляет 3,287 млн. кв. км. Страна имеет сухопутные границы общей протяженностью 14103 км и береговую линию длиной 7 тыс. км. Протяженность водных путей страны – 14,5 тыс. км. 5. Великобритания Первую пятерку в рейтинге GFP, составленном в апреле этого года, замыкает Великобритания, получившая оценку 0,3923. Эта страна намерена в ближайшем будущем уделить особое внимание своим вооруженным силам и в связи с этим занимается реализацией нескольких новых проектов. Из 63,4 миллионов граждан Великобритании в армию могут попасть только 29,1 млн. человек. Количество потенциальных военнослужащих ежегодно пополняется 749 тысячами человек. В настоящее время службу в вооруженных силах проходят 205,3 тыс. человек. Резерв – 182 тысячи. На вооружении сухопутных войск Великобритании имеются 407 танков, 6245 бронемашин для перевозки пехоты, 89 самоходных артиллерийских установок, 138 буксируемых орудий и 56 РСЗО. В Королевских ВВС имеется 908 летательных аппаратов. В основном это самолеты: 84 истребителя, 178 ударных, 338 военно-транспортных и 312 учебно-тренировочных самолета. Кроме того, в войсках имеется 362 многоцелевых и 66 ударных вертолетов. Некогда Великобритания располагала одним из самых мощных военных флотов в мире, но за последние десятилетия она потеряла свое морское могущество. На данный момент в британской Военно-морской службе имеется лишь 66 кораблей и судов. Это 1 авианосец, 13 фрегатов, 6 эсминцев, 11 подлодок, 24 судна береговой охраны и 15 тральщиков. При помощи платформ в Северном море Великобритания ежедневно добывает 1,1 млн. баррелей нефти. Тем не менее, добыча не перекрывает собственное потребление страны, которое достигает 1,7 млн. баррелей в день. Доказанные запасы страны находятся на уровне 3,12 млрд. баррелей. В промышленности и экономики Великобритании занято около 32 млн. человек. Торговый флот страны использует 504 судна и 14 крупных портов. На территории государства имеются 394,4 тыс. км автомобильных и 16,45 тыс. км железных дорог. В эксплуатации находятся 460 аэродромов и аэропортов. Размер военного бюджета Великобритании достигает 56,6 млрд. долл., внешний долг – 10,09 трлн. долл. Золотовалютные резервы оцениваются в 105,1 млрд. долл. Паритет покупательной способности – 2,313 трлн. долл. Площадь островного государства составляет 243,6 тыс. кв. км. Протяженность береговой линии – 12429 км. На суше Великобритания граничит только с Ирландией. Длина этой границы не превышает 390 км. Общая длина водных путей – 3200 км. Вопросы лидерства Государства, занимающие первые строчки в рейтинге Global Firepower Index, имеют несколько общих черт[15]. Эти страны уделяют большое внимание своим вооруженным силам, в том числе с финансовой точки зрения. Выводы авторов рейтинга GFP подтверждаются иными источниками. К примеру, по данным Стокгольмского института исследования проблем мира (SIPRI), за последние несколько лет Индия (4 место в рейтинге GFP), увеличивающая затраты на покупку вооружений и военной техники, буквально взлетела вверх по списку стран-импортеров и заняла заслуженное первое место. «Серебряный призер» рейтинга GFP, Россия, в настоящее время воплощает в жизнь Государственную программу вооружений, в соответствии с которой до 2020 года на покупку вооружений и техники будет затрачено чуть менее 20 трлн. руб. Закупку техники и оружия можно считать одним из главных факторов, которые позволяют странам держаться в верхней части рассматриваемого рейтинга. Тем не менее, одни только инвестиции в новое оснащение не могут поднять страну в верхнюю часть списка. Помимо закупок требуется грамотное управление, правильная работа различных структур вооруженных сил и т.д. При подсчете индекса PwrIndex учитываются полсотни факторов, каждый из которых может сказаться на месте конкретной страны в списке. Тем не менее, существует некоторая зависимость между количеством и качеством техники и положением страны в рейтинге. Чтобы ее увидеть, нужно снова обратиться к таблице, составленной журналистами издания Business Insider. Авторы публикации The 35 Most Powerful Militaries In The World не только представили информацию в удобном виде, но и отметили лидеров в тех или иных «областях». Так, мировым лидером по размерам военного бюджета безоговорочно являются США с оборонными тратами в размере 612,5 млрд. долл. Этой же стране принадлежит первенство в области авиации (13683 летательных аппаратов) и авианосного флота (10 авианосцев). Как результат, США оказываются на первом месте рейтинга. Россия заняла второе место и тоже лидирует по некоторым показателям. На вооружении российской армии имеется 15 тыс. танков – больше чем у кого-либо еще. Кроме того, журналисты Busines Insider взяли на себя такую смелость и дополнили данные рейтинга GFP сведениями о ядерных арсеналах стран. По их подсчетам, Россия располагает 8484 ядерными боеприпасами различных классов и типов. Тройку лидеров замыкает КНР, лидирующий в области людских ресурсов. Теоретически в китайскую армию могут быть призваны 749,6 млн. человек. Кроме того, необходимо отметить растущий военный бюджет КНР, который, по данным Business Insider, уступает только американскому и уже достиг 126 млрд. долл. Интересен тот факт, что в таблице из статьи «35 самых сильных армий мира» лидерство по одному из пунктов осталось за небольшой и не слишком мощной в военном отношении страной. КНДР занимает 35-ю строчку в рейтинге GFP и его доработанной версии от Business Insider. Несмотря на столь низкую позицию, северокорейские ВМС являются мировым лидером в области подводного флота: согласно имеющимся данным, они имеют 78 подводных лодок различных типов. Тем не менее, мировое лидерство в такой области не помогло Северной Корее подняться выше 35 места. Рейтинг Global Firepower Index, несмотря на то, что он был опубликован уже несколько месяцев назад, до сих пор представляет определенный интерес. Ввиду сложности методики определения оценки, учитывающей большое количество разнообразных факторов,, этот рейтинг можно считать в достаточной мере объективным и показывающим примерную картину реального положения дел в военной области. Кроме того, нельзя не отметить, что он может порадовать российского читателя, поскольку наша страна в нем заняла одно из первых мест и обошла почти все прочие страны из учитываемых в рейтинге. Публикация в издании Business Insider, в свою очередь, напоминает о рейтинге GFP и позволяет снова почувствовать гордость за российские вооруженные силы. Автор: А.И. Подберёзкин   [1] Путин В.В. Указ ««О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года». – №    от 7 мая 2018 г. [2] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [3] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [4] OECD Science, Technology and Innovation Outlook 2016 / Megatrends affecting science, technology and innovation / https://www.oecd.org/sti/Megatrends%20affecting%20science,%20technology%20and%20innovation.pdf [5] Ibidem. [6] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.И. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – С. 30–31. [7] OECD Science, Technology and Innovation Outlook 2016 / Megatrends affecting science, technology and innovation / https://www.oecd.org/sti/Megatrends%20affecting%20science,%20technology%20and%20innovation.pdf [8] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.И. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – С. 30–31. [9] Селезнев М. Так вышло / Эл. ресурс: «Лента.ру», 28.08.2017. [10] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [11] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [12] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Русский путь: сделай шаг! – М. 1998. (3-е изд., перераб. и доп.). [13] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [14] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [15]  Подберёзкин А.И. Россия и мир в период глобализации: в поисках концепции долгосрочного развития. – М.: Экспертно-консультативный совет Счетной палаты РФ, 2003.   26.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
26 февраля, 14:44

Средства и меры, разрушающие системы национальных ценностей и самоидентификацию

  • 0

Комплекс этих мер и средств следует отнести к числу наиболее приоритетных невоенных средств ведения силового противоборства. С единственной поправкой на их невысокую оперативность при исключительно значимой, фундаментальной, эффективности[1]. В особенности с точки зрения политической сетецентричности, когда одновременно оказывается влияние на сотни и тысячи объектов. Л. Савин, например, таким образом описывает «роевое применение» средств принуждения: «Представьте себе, что вы в лесу потревожили осиное гнездо. Рой разъяренных ос вылетает, чтобы жалить своего обидчика во все места, до которых они могут добраться. Каковы будут ваши действия? Очевидно — убежать как можно быстрее. А как будет убегать государство со своей территории? При применении такой аллегории это будет выражаться в смене институтов власти»[2]. Когда разрушается система национальной самоидентификации, людьми можно манипулировать через их ценности и интересы, посредством определенных техник, устанавливая выгодное для внешних сил и ложное с точки зрения национальных интересов целеполагание[3]. Именно так формировалось общественное мнение со второй половины 1980-х годов в СССР, когда главным манипулятором, искажавшим систему ценностей, выступил орган, многие годы отвечавший в стране за формирование национального и классового сознания, — Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС во главе с А. Н. Яковлевым. В результате было создано альтернативное общественное мнение, поддерживаемое властью, враждебное самому существованию СССР как государства. При этом у разных групп могут быть разные цели, но, в конечном счете, все будет складываться в одну картину. Имея разные «отряды» под общим управлением, о котором могут и не догадываться сами уличные исполнители, заказчик может ввергнуть страну в хаос, как уже неоднократно повторялось[4]. Именно в такой хаос ввергался СССР, который к августу 1991 года превратился в неуправляемое государство. Возможность сопротивления таким организациям и сетям, продвигающим ложную систему ценностей, зависит как и от умения властей распознавать угрозы на этапе их зарождения, так и способности создавать и активно использовать свои организации и свои контрсети для баланса через непрямые действия. В СССР в августе 1991 года у власти были и организации и сети, но не было решительности и воли их использовать против оппонентов. И прежде всего потому, что была деформирована базовая система национальных ценностей, подорвана уверенность в её значении для нации и государства. То, что тот же Л. Савин называет «базовой резистенцией» общества:«Но и базовая резистентность должна быть достаточно сильной. — Пишет он. — Имеется в виду чувство патриотизма у народных масс и желание защищать свою страну». Агентура, как правило, ожидает время «икс», когда она используется в соответствии с их опытом, связями и умением[5]. Это означает, что система стратегического сдерживания должна ориентироваться на защиту именно базовых ценностей приоритетов, что, кстати, вполне отчётливо признаётся Западом[6], который не желает распространение влияния стратегического сдерживания на невоенные области. Исключительно важно то, что политическая элита России в конечном счёте пришла к этому выводу. Во всяком случае та её часть, которая ориентирована на В. Путина, озвучившего свою политическую стратегию в послании ФС РФ и подкреплённую соответствующим майским указом в 2018 году. В этих стратегических документах, как минимум, обозначен приоритет развития НЧК России и сформулирован механизм его реализации в соответствующей статье, предполагающей бюджетное и дополнительное финансирование[7]. Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХXI веке"<< [1] Кравченко  С. А., Подберёзкин  А. И. Доверие к  научному знанию в  условиях новых угроз национальной безопасности Российской Федерации // Вестник МГИМО–Университета, 2018. — № 2. — С. 44–46. [2] Савин Л. «Где в  следующий раз ударит Запад почти всегда можно просчитать…» / Эл. ресурс: «Столетие». 15.12.2017 / www.stoletie.ru [3] См. подробнее: Взаимодействие официальной и  публичной дипломатии в противодействии угрозам России. В кн.: Публичная дипломатия: Теория и практика / под ред. М. М. Лебедевой. — М.: Изд-во «Аспект Пресс», 2017. — С. 36–53. [4] Подберёзкин А. И., Жуков А. В. Стратегия «силового принуждения» в условиях сохранения стагнации в России // Обозреватель-Observer, 2018. — № 4. — С. 22–33. [5] Савин Л. «Где в  следующий раз ударит Запад почти всегда можно просчитать…» / Эл. ресурс: «Столетие». 15.12.2017 / www.stoletie.ru [6] Th. Frear, L. Kulesa, D. Raynova. Russia and NATO: How to overcome deterrence instability? / Euro-Atlantic Security Report / European Leadership Network, 2018. April. — Р. 2. [7] Путин В. В. Указ «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года». 7 мая 2018 г.   26.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
26 февраля, 10:07

Террористы в Идлибе получают серьезную военную помощь

  • 0

Этот аудиоформат не поддерживается вашим браузером. Скачать аудио Директор Центра военно-политических исследований МГИМО А.И. Подберезкин в эфире радио Sputnik.       26.02.2020 Tweet Подберезкин А.И.февраль 2020

Выбор редакции
25 февраля, 12:49

Примеры быстрого экономического развития

  • 0

Неравномерность развития, как некий слабо контролируемый процесс, может быть проиллюстрирована самыми разными критериями. Как правило, прибегают к таким как темпы роста ВВП, промышленного производства, экспорта и индексу человеческого капитала, комфортом для развития бизнеса и т.д., забывая (не случайно) уровень культуры и даже историческое наследие[1] любой нации[2]. Примечательно, что в конечном счёте эти критерии и показатели демонстрируют одинаковую направленность – самую общую тенденцию и нередко могут быть даже взаимозаменимы[3]. Так, например, чаще всего используют для сравнения проекцию темпов роста ВВП стран и регионов, в частности, можно привести пример такой оценки МВФ для трех регионов[4]. Можно привести два примера быстрого и медленного роста военных расходов в КНР и в странах Западной Европы до 2018 года. Как видно на первом графике, эти расходы КНР выросли за 2007–2017 гг. (т.е. за 10 лет) более чем в 2 раза и сделали Китай безусловным лидером (после США) в мире. За этот же период военные расходы стран ЕС росли темпами менее 3%, но в целом их объем увеличился до более чем 350 млрд. долл. в 2017 году. Если продлить эту тенденцию и допустить, что усилия Д. Трампа не дадут весомых результатов, то все равно, к 2024 году военные расходы стран Евросоюза вырастут, как минимум, на 25% и составят не менее 450 млрд. долл., но скорее всего (и не только под давлением США) они могут превышать 500 млрд. долл.   [5] Сказанное означает, что вероятнее всего военные расходы КНР и ЕС в 2025 году могут быть приблизительно равны – около 500 млрд. долл., что будет соответствовать объему их ВВП к тому времени[6]. Это же означает, что ЕС, как самостоятельный экономический субъект МО, может вполне рассчитывать на превращение в самостоятельный субъект ВПО наравне с КНР и сопоставимым с США. Некоторые критерии заставляют задуматься о реальном уровне развития и качестве жизни в той или иной стране. Так, по оценке экспертов Всемирного экономического форума в 2018 году, лидерами по качеству дорог стали следующие страны, которые демонстрируют существенные, даже радикальные, изменения в развитии инфраструктуры экономик самых разных государств мира: 1. United Arab Emirates – баллов 6,4 2. Singapore – баллов 6,3 3. Switzerland – баллов 6,3 4. Hong Kong SAR – баллов 6,2 5. Netherlands – баллов 6,1 6. Japan – баллов 6,1 7. France – баллов 6,0 8. Portugal – баллов 6,0 9. Austria – 6,0 10. United States – 5,7 11. Taiwan, China – 5,6 12. Korea, Rep, – 5,6 13. Denmark – 5,5 14. Oman – 5,5 15. Germany – баллов 5,5 16. Spain – баллов 5,5 17.Qatar – 5,5 18. Sweden – 5,5 19. Croatia – 5,5 20. Luxembourg – 5,5 21. Finland – 5,4 22. Canada – 5,4 23. Malaysia – 5,3 24. Chile – 5,2 25. Bahrain – 5,1 26. Cyprus – 5,1 27. United Kingdom – 5,1 28. Israel – 5,1 и т.д. Очень важно отметить в этой связи хроническую недооценку возможностей демографического развития России, которая периодически происходит не только за рубежом, в международных организациях, так и у нас в стране. Так, после демографической катастрофы 90-х годов XX века любой долгосрочный прогноз относительно России был либо пессимистичным, либо крайне пессимистичным. Это вело к явной недооценки роли субъективного фактора, прежде всего, усилий руководства страны по стимулированию роста демографического потенциала. Так, на рубеже конца прошлого и в начале XXI века наиболее часто встречавшийся и, как говорилось, «реалистический» прогноз демографической ситуации в стране представлял собой следующую картину. Самые, на первый взгляд, неожиданные результаты рейтинга показывают, что наиболее «благополучные» страны, которыми традиционно назывались Люксембург, Дания, Финляндия, Канада, Израиль и Великобритания оказались позади ОАЭ, Португалии, Сингапура, Тайваня, Республики Корея и др. Теперь мы рассмотрим несколько примеров подъёма новых центров силы в начале XXI века. Наиболее важным из них представляется Китай. Последние 15 лет XX века в Китае проводилась интенсивная экономическая реформа. Благодаря огромному населению в стране существовали условия для использования дешёвой рабочей силы. Сочетая традиции и современные технологии, Китай уже в конце XX века начал демонстрировать очень высокие темпы роста – около 10–12% ВВП в год. Авторитарная политическая система Китая способствовала доверию инвесторов, так как фактически договариваться об инвестировании приходилось только с одним агентом – правительством, которое и гарантировало сохранность инвестиций. Власти КНР прекрасно понимали, что в случае нарушения договора поток денежных средств прекратится, поэтому Китаю удавалось обеспечить исключительно высокий уровень инвестиций. Этому благоприятствовало создание специальных экономических зон вдоль морского побережья, с лёгким доступом к местам производства. Фактически территория Китая была разделена на две части – свободные экономические зоны, где уровень жизни быстро повышался благодаря высоким зарплатам, и остальная часть страны с более низкими показателями. Китайское правительство использовало этот принцип разделения, провозглашая лозунг: «одни станут богатыми раньше, чем другие». Высокие темпы роста производства сохраняются в Китае до сих пор, хотя последние годы он составляет 8–9% ВВП[7]. Избежать скрытого политического плюрализма никому не удавалось, но когда этот плюрализм не встроен в политическую систему и не обозначен явственно, борьба часто принимает более жестокие формы, и становится малопредсказуемой[8]. Китайские власти ориентировались на японскую модель экономического развития. В начальный период производство было сосредоточено на низкотехнологичных товарах – игрушках и одежде, которые широко экспортировались в США и страны ЕС. По мере развития успехов в лёгкой промышленности Китай перешёл к созданию бытовой электроники и компьютеров, а затем – к развитию автомобильной промышленности. Большинство товаров предназначалось для экспорта, что привело к концентрации значительных валютных средств в руках правительства Китая. Валютные резервы сейчас составляют около трёх триллионов долларов, и они продолжают увеличиваться. Такая концентрация средств сделала США и ЕС в известном смысле зависимыми от валютной политики Китая, так как Пекин получил возможность влиять на курсы основных мировых валют. Китайский юань при этом оставался сильно недооценённым, поскольку правительство специально поддерживало его низкий курс для облегчения экспорта[9]. В последние годы власти КНР приняли широкую программу развития военно-морских сил в связи с интенсивной экономической экспансией страны в Африку и Латинскую Америку. До недавнего времени Китай воздерживался от широких программ перевооружения, чтобы не вызывать опасения у своих экономических контрагентов. Но в последние годы власти КНР приняли широкую программу развития военно-морских сил в связи с интенсивной экономической экспансией страны в Африку и Латинскую Америку[10]. Китай также стремился воздерживаться от вмешательства в международные проблемы, что в известном смысле являлось продолжением исторического курса XVI–XVIII веков, когда страна проводила политику изоляции от внешнего мира. Но в середине 1980-х годов Китай принял программу технологического развития, которая предполагала обучение за государственный счёт сотен тысяч студентов в лучших университетах США и Европы. Лишь незначительная их часть вернулась на родину по окончании обучения, но китайское правительство и не настаивало на этом. Бывшие студенты начали возвращаться в Китай в середине нулевых годов уже в другом статусе, имея возможность претендовать на более высокую зарплату, чем они могли получить на Западе. Такими средствами Китай к настоящему времени в основном решил проблему технологического отставания, превратившись в одну из ведущих индустриальных держав – «мировую фабрику». В скором времени Китай должен превзойти США не только по номинальному уровню ВВП, но и по физическим объемам, и хотя этот показатель на душу населения продолжает оставаться относительно низким, роль КНР в мировой экономике становится одной из определяющих[11]. А, значит, и военно-политическая роль будет неизбежно возрастать, подталкивая Китай в «ловушку Фукидида». Несколько по-иному складывался путь Индии. Эта страна достаточно поздно перешла к принципам рыночной экономики, примерно в то же время, что и Китай – в середине 80-х годов прошлого века. До этого главный упор в развитии Индии делался на индустриализацию советского образца, то есть на создание мощных промышленных комплексов, принадлежащих государству. После смены экономической политики основной акцент был сделан на создание и совершенствование информационных технологий, что в значительной степени объяснялось особенностями индийский культуры – математика в Индии достигла высокого уровня развития уже в первом тысячелетии нашей эры. Помимо этого, индийская культура всегда склонялась к развитию спекулятивных философских теорий, что тоже оказалось весьма полезным для обучения программистов и создания программного обеспечения. Экономический рост в Индии никогда не достигал такого уровня, как в Китае. Обычные показатели составляли 5–6% в год. Но даже такой сравнительно умеренный рост, который поддерживался на протяжении нескольких десятилетий, привёл к впечатляющим объемам валового продукта. В последние годы Индия также начала широкую программу экономической экспансии в Африке, где уже в начале XX века проживало значительное количество индийских эмигрантов. К концу прошлого века Индия, как и Китай, стала ядерной державой и начала развивать космические отросли промышленности. В настоящий момент Индия реализует обширную программу перевооружения армии, закупая оружие как в России, так и на Западе. Учитывая огромное население страны, Индия достаточно решительно начинает принимать участие в мировой политике[12]. В последние годы Индия также начала широкую программу экономической экспансии в Африке, где уже в начале XX века проживало значительное количество индийских эмигрантов. Другие примеры быстрого подъёма государств – ЮАР и Бразилия. История Южно-Африканской Республики в XX веке осложнилась расовыми конфликтами. Несмотря на то, что ЮАР является самой развитой страной Африки, обладающей действительно высоким уровнем технологического развития, трудности экономического роста ещё очень заметны, как и следы расового конфликта. Белое население ЮАР, состоящее из буров (потомков нидерландских колонистов) и англоговорящих потомков британцев, на протяжении практически всего XX века проводило политику сегрегации, пытаясь не допустить чёрное население к управлению страной. В ЮАР имеются значительные сегменты смешанного населения, а также многочисленные потомки индийских колонистов.   До исторического решения о прекращении апартеида в 1990-х годах страна успешно развивала ядерные технологии и технологии переработки угля в жидкое топливо, что было вызвано международными санкциями в отношении правительства ЮАР из-за расовой дискриминации. После заключения соглашения, положившего конец этой политике, во главе ЮАР стал лауреат Нобелевской премии мира Нельсон Мандела, который последовательно добивался смягчения расовых конфликтов. Несмотря на это, последствия длительного расового противостояния по-прежнему ощущаются во внутренней политике. Уровень преступности весьма высок, белое население продолжает покидать ЮАР, но в целом страна, обладающая колоссальным природным потенциалом в виде алмазов, золота, урана и угля, может обеспечить высокие темпы роста экономики в XXI веке. Об этом свидетельствует, в частности, присоединение ЮАР к группе БРИКС, которая представляет собой объединение пяти перспективных и быстрорастущих экономик, и, по оценкам международных экономических аналитиков, имеет шансы к середине XXI века производить более половины мирового ВВП[13]. Все четыре рассмотренных примера – это страны БРИКС, которые стремятся трансформировать систему управления международными финансами и торговли, пользуясь в первую очередь таким инструментом, как «Группа двадцати» (G20), и интенсивно наращивают взаимную координацию. Новым экономическим гигантом является Бразилия, которая обладает развитой современной промышленностью, производящей разнообразную продукцию – от компьютеров до самолётов, и успешно конкурирующей на мировых рынках. Достижению экономических успехов способствовал тот факт, что Бразилия была колонией Португалии, в отличие от большинства латиноамериканских стран, являвшихся колониями Испании – государства с жёсткой централизованной административной структурой и отсутствием навыков самодеятельности населения. Многие современные авторы отмечают, что в то время как испанская колонизация привела к строгому разделению креолов (потомков испанских колонистов) и местного населения (индейцы и метисы), в португальских колониях такого разделения не было, и сейчас население страны, с социологической точки зрения, представляется достаточно однородным, несмотря на существенное различие в цвете кожи. Кроме того, торговые традиции, существовавшие в Португалии, создали в Бразилии более благоприятную атмосферу для участия в международной торговле и развитии промышленности. Бразилия приняла участие в «левом повороте» последних десятилетий в Латинской Америке, и в настоящий момент эту страну возглавляет «левое» правительство, которое имеет достаточно сбалансированный подход к распределению экономического богатства[14]. Все четыре рассмотренных примера – это страны БРИКС, которые стремятся трансформировать систему управления международными финансами и торговли, пользуясь в первую очередь таким инструментом, как «Группа двадцати» (G20), и интенсивно наращивают взаимную координацию. Эта согласованность действий, впрочем, не означает полного отсутствия политических конфликтов между странами БРИКС, но роль этих споров в значительной степени нивелируется стремлением к перестройке мировой экономической системы общими усилиями[15]. Существует и много других примеров «новых государств» с быстро развивающейся экономикой, которые начинают оказывать значительное влияние на мировую политику. Это в первую очередь Саудовская Аравия и монархии Персидского залива, Индонезия, Малайзия, Таиланд, Мексика, Турция. Все эти страны столкнулись с определенными трудностями с началом мирового экономического кризиса в 2008 году, причём их проблемы.   Вместе с тем в развитии участвуют и более фундаментальные факторы, чьё наличие или отсутствие предопределяет само будущее ЛЧЦ. Например, пресная вода, плодородная почва и другие ресурсы, которым либеральные экономисты нередко не уделяют должного внимания. По сочетанию душевой обеспеченности пахотной землей и пресной водой – двумя основными факторами ведения сельского хозяйства – можно выделить две основные группы цивилизаций. Первая группа обеспечена обоими факторами сельскохозяйственного производства. Это европейская, православная и латиноамериканская цивилизации. И земли и воды у них достаточно, чтобы развивать сельское хозяйство. Вторая группа имеет дефицит одной из составляющих (земли или воды) либо обеих. Это китайская, индийская, исламская, африканская и японская цивилизации. С учетом численности населения цивилизаций второй группы можно утверждать, что проблемы продовольственного обеспечения будут стоять в ХХI веке очень остро[16]. Обеспеченность пахотными землями, реальный сценарий   Обеспеченность водой по цивилизациям, реальный сценарий   Наконец, ключевая тенденция в отношениях между ЛЧЦ – сохранение Западом технологического лидерства[17]. Согласно этому сценарию, из западноевропейских стран и США продолжится уход предприятий обрабатывающей промышленности, но они сохранят свои позиции научно-технического и финансового лидерства в мировой экономике. Снизится угроза дефицита низкоквалифицированной рабочей силы, проблемой станет привлечение высокообразованных и наиболее одаренных людей из других стран. Остальному миру Запад предоставит свой финансовый и интеллектуальный капитал, получая за это доход (ренту). Прочие страны, не обладающие возможностями по развитию высоких технологий, импортируют или копируют их. Концепция четвертой промышленной революции («Индустрии 4.0») была сформулирована в 2011 году на Ганноверской выставке. Участники мероприятия определили ее как внедрение «киберфизических систем» в заводские процессы. Ожидается, что она приведет к слиянию технологий и размоет границы между физической, цифровой и биологической сферами. Согласно опросу среди 800 лидеров IT-компаний, проведенному специально для форума в Давосе, основными драйверами изменений станут облачные технологии, развитие способов сбора и анализа информации, краудсорсинг, шеринговая экономика и биотехнологии. В ближайшие пять лет затраты компаний, работающих в концепции «Индустрии 4.0», сократятся на $421 млрд., а годовая выручка ежегодно будет увеличиваться на $493 млрд., делают выводы специалисты PwC в своем исследовании. Крупнейшие мировые экономики (Китай, Германия, Южная Корея, США) уже озабочены разработкой новых стандартов ведения бизнеса и внедрением интернет-инфраструктуры на ключевых производствах. Россия вводит новые технологии наравне с другими странами. Только за 2017 год в стране была принята специальная дорожная карта «Технет» (предусматривает поддержку передовых производственных технологий) и подготовлена программа развития цифровой экономики до 2024 года. Первыми за внедрение новых принципов взялись крупнейшие предприятия, такие как «Ростехнологии», «Росатом», Сбербанк и т.д. Многие из них не просто вводят технологии в свою повседневную работу, но и занимаются разработкой собственных решений, подтверждая слова министра связи и массовых коммуникаций России Николая Никифорова о том, что нужно работать на опережение, чтобы «не технологии нас ждали, а мы ждали технологии». Интересным примером внедрения концепции «Индустрии 4.0» в работу может стать опыт «Газпром нефти», которая уже несколько лет реформирует свое производство по новому образцу. Использование технологий «Индустрии 4.0» в сегменте upstream должно значительно повысить качество анализа информации, точность и скорость принятия ключевых решений, а значит, сократить сроки реализации проектов освоения месторождений, снизив их стоимость. В то же время есть и другая сторона этой модели развития, которая может сформировать описываемый сценарий. По крайней мере, в настоящее время лидерству европейской цивилизации в затратах на научные исследования и разработки никакая другая цивилизация не угрожает (рис.). Только японская следует за ней с большим отставанием. Китайская пока лишь на третьем месте с еще большим отрывом от лидеров.   [18]   Это лидерство в конечном счёте реализуется в военно-технологическом превосходстве, которое пока что сохраняют США, и, вероятно, будут сохранять до 2035–2050 годов. Так, объём портфеля заказов основных систем ВВСТ в США на ближайшие годы оценивается Счётной палатой США не менее, чем в 1,6 трлн. долл. (почти 120 трлн. руб. или 40 военных бюджетов России, но в 5–6 раз больше, чем в КНР). При этом сохраняется устойчивость в финансировании на протяжении многих лет, гарантирующая огромные научно-технические и технологические заделы, которые ни России, ни даже КНР, а тем более другим центрам силы ликвидировать быстро не удастся[19].   [20]   Вместе с тем нельзя прямо сопоставлять военные расходы, технологическое лидерство и военные возможности. Если бы было так, то у России не осталось бы никаких шансов сохранить суверенитет. Но военный потенциал и военные возможности, безусловно, зависящие от уровня военных расходов и технологического развития, могут определяться и другими факторами национальной политики в области обороны и развития ОПК. Так, например, при всём не сопоставлении этих показателей России и США, более того, упущенных возможностях 90-х годов, развитие БПЛА в нашей стране идёт опережающими темпами, достигнув уже к 2018 году мирового уровня. Разработка многоцелевых беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) большой дальности завершается в России в рамках госпрограммы вооружения. По оценке начальника профильного управления Генштаба ВС РФ генерал-майор Александр Новикова[21], «спектр задач, решаемых беспилотниками в войсках, расширится в ближайшее время. "В рамках выполнения государственной программы вооружения завершается разработка перспективных комплексов с многоцелевыми БПЛА большой дальности и продолжительности полета, превосходящих по своим характеристикам зарубежные аналоги", – пояснил генерал. В начале мая 2018 года, занимавший тогда пост замминистра обороны РФ Юрий Борисов сообщил, что в течение года планируется завершить работы над создаваемым ОКБ Симонова тяжелым беспилотником "Альтаир" (тема "Альтиус"), способным нести до 2 т боевой нагрузки (по неподтвержденным данным, его дальность может достигать 10 тыс. км). Также, в открытых источниках сообщается, что ОКБ Сухого ведет работы над тяжелым ударным БПЛА "Охотник" массой от 5 до 20 т (дальность около 3500 км). Есть проекты и других компаний. Новиков отметил, что в российской армии сейчас имеется более 1,9 тыс. беспилотников, службы беспилотной авиации созданы в штабах военных округов, объединений и соединений. БПЛА используются практически во всех мероприятиях оперативной и боевой подготовки. Наиболее распространенным в войсках аппаратом, как следует из данных СМИ и сообщений Минобороны, является многоцелевой БПЛА "Орлан-10" (дальность полета – 600 км). Генерал также сообщил, что с начала антитеррористической операции в Сирии российские БПЛА выполнили более 23 тыс. вылетов, общий налет составил 140 тыс. ч. Аппараты, в частности, обеспечивают круглосуточный контроль наземной обстановки почти на всей сирийской территории. Кроме того, применение беспилотной авиации, по словам Новикова, «обеспечило эффективное использование высокоточного оружия по инфраструктуре международных террористов и при этом исключило возможные жертвы среди мирного населения».   [22]   Крайне маловероятно, что какому-то государству или даже целой коалиции удастся в среднесрочной перспективе ликвидировать огромные преимущества США в военно-технологической области, которые будут базироваться на многолетних фундаментальных и прикладных исследованиях и ОКР, когда собственно стадии закупок (приобретения) или завершения[23] означают лишь верхушку айсберга по разработке, созданию, испытанию, производству и модернизации ВВСТ[24]. Учитывая это, можно сказать что до 2050 года военное преимущество США будет огромным. Нужно заметить, что не только биржевые спекулянты грезят о том, чтобы этот сценарий реализовался. Все «экономические чудеса» от послевоенного японского до роста Китая в последние годы шли по пути максимизации экспорта в страны «золотого миллиарда»; пенсионные фонды, дешевый потребительский кредит – все ложится именно в эту модель развития. Сожительство разных цивилизаций на одной территории становится неизбежным, но оно протекает в форме сегрегации, антагонизма, вражды и неприятия ценностей друг друга.   [25]   "вес и влияние полюсов будущего развития" будет определяться, прежде всего, "их экономической, культурной, научной, духовной и человеческой основой, потенциалом".   [26]   Автор: А.И. Подберёзкин [1] Путин В.В. Указ ««О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года». – № 204   от 7 мая 2018 г. [2] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Русский путь: сделай шаг! – М. 1998. (3-е изд., перераб. и доп.). [3] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Повышение эффективности стратегического сдерживания – основное направление политики безопасности России. Часть 1 // Обозреватель-Observer, 2018. – № 5. – С. 19–35. [4] Ross J. Does There Have to Be an Escalation of Conflict in the South China Sea? / https://www.sant.ox.ac.uk/sites/default/files/john_ross.pdf [5] World Military spending was $1.69 trillion in 2016 / http://visuals.sipri.org [6] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [7] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [8] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41. [9] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [10] Мир в XXI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберезкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политич. исследований. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – 768 с. – С. 30–31. [11] Лосев А. «Трампономика»: первые результаты. Эрозия Pax Americana и торможение глобализации / Валдайские записки, 2018. – № 87. – С. 25. [12] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [13] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.И. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – С. 30–31. [14] Сергеев В.И. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments [15] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [16] Акимов А.В. Цивилизации ХХI века: конфликты и контакты // Химия и Жизнь, 2012. – № 10. [17] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Повышение эффективности стратегического сдерживания – основное направление политики безопасности России. Часть 1 // Обозреватель-Observer, 2018. – № 5. – С. 19–35. [18] Акимов А.В. Цивилизации ХХI века: конфликты и контакты // Химия и Жизнь, 2012. – № 10. [19] GAO–18–360SP Weapon System Annual Assessment. – Wash. – GPO, 2018, April. – P. 11. [20] OECD Science, Technology and Innovation Outlook 2016 / Megatrends affecting science, technology and innovation / https://www.oecd.org/sti/Megatrends%20affecting%20science,%20technology%20and%20innovation.pdf [21] Что ждет российскую армию в 2018 году / Эл. ресурс ТАСС. 6 июля 2018 г. / https://tass.ru/armiya-i-opk/4851793 [22] OECD Science, Technology and Innovation Outlook 2016 / Megatrends affecting science, technology and innovation / https://www.oecd.org/sti/Megatrends%20affecting%20science,%20technology%20and%20innovation.pdf [23] Приобретение (acquisition prosess) – отдельный этап в поступлении вооружений в ВС США, рассматриваемый, как правило, в качестве процесса, когда в него можно внести изменения в ту или иную сторону.   Завершение (performance of program) – завершение военных программ в МО США. [24] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.И. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – С. 30–31. [25] OECD Science, Technology and Innovation Outlook 2016 / Megatrends affecting science, technology and innovation / https://www.oecd.org/sti/Megatrends%20affecting%20science,%20technology%20and%20innovation.pdf [26] Ibidem.   25.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
21 февраля, 14:37

Ударом на удар: Турция и Сирия обменялись атаками. Что дальше?

  • 0

Директор Центра военно-политических исследований МГИМО А.И. Подберезкин в программе “Итоги дня” на радио Sputnik. Этот аудиоформат не поддерживается вашим браузером. Скачать аудио В Сирии становится все жарче. Анкара начала наступление в провинции Идлиб против сирийской армии. Та ответила. В результате появились очередные жертвы. Российские ВКС тем временем нанесли удар по боевикам, которые попытались сбить один из самолетов. Куда вывезет кривая сирийского конфликта? - разберемся с экспертами в эфире радио Sputnik. Эфир от 20 февраля 2020г.     21.02.2020 Tweet Конфликтыфевраль 2020

Выбор редакции
21 февраля, 14:10

Обоснование базового сценария развития США

  • 0

  Установка на то, что наиболее надежным средством урегулирования противоречий является трансформация собеседника, делает дискуссию бесплодной, а дипломатию бессильной[1] Т. Бордачев, политолог   США в конце 2017 года представляют собой самую мощную в экономическом, технологическом и военном отношении державу в мире, которая является лидером самой мощной военно-политической коалиции, включающей более 60 государств. Все основания существуют для того, чтобы утверждать, что до 2025 года, как минимум, это обстоятельство сохранится, что станет важнейшим фактором формирования ВПО. Более того, это обстоятельство, прежде всего, технологическое превосходство будет основанием для опоры внешней и военной политики США на силу, прежде всего, военную, и отказ от сколько-нибудь серьезных политико-дипломатических усилий по поиску взаимоприемлемых договоренностей. Рост могущества и влияния других субъектов МО, прежде всего ЛЧЦ и их лидеров, сможет влиять, но не менять принципиально, эту расстановку сил, а, значит, и политику США. Это замечание имеет принципиальное значение для тех представителей российской элиты, которые с советских времен упорно ищут компромисса с США даже в тех областях, где его нет, пытаясь в очередной раз продвинуть Россию на уступки своих национальных интересов. В том числе, например, за счет инициатив по ограничению ядерных вооружений, как это традиционно предлагает А. Арбатов[2], хотя именно сегодня Россия меньше всего в этом заинтересована. В этой работе я исхожу, прежде всего, из того, что США стали осознано и целенаправленно развиваться по сценарию «Военно-силового противоборства» с другими ЛЧЦ с начала нового века потому, что видят в такой политике единственную реальную возможность сохранить свое влияние и контроль в мире за развитием МО и ВПО. Даже с учетом неизбежного изменения соотношения сил между ЛЧЦ и центрами силы не в свою пользу. В пользу силовых и военных вариантов сценария происходит постепенное переформатирование политики США, включая сокращение расходов на так называемую «мягкую силу». В частности, в последние годы денег на помощь (в том числе «демократизирующую») иностранным государствам выделяется все меньше — и президент Д. Трамп планирует поддержать эту тенденцию. Первый предложенный им вариант бюджета в предисловии содержал следующие слова: «[Этот документ] предусматривает масштабное сокращение помощи зарубежным странам. Пора поставить на первое место безопасность и благополучие американцев, а весь мир попросить постараться и заплатить свою справедливую долю самостоятельно»[3]. Иными словами, избранный с начала века США сценарий военно-силового противоборства постепенно усилил свой динамизм, попутно избавляясь от силовых невоенных характеристик в пользу военно-силовых в 2001–2017 годы, сформировавшись как доминирующий сценарий развития не только страны, но и всей западной военно-политической коалиции ЛЧЦ. До 2025 года, ни при каких условиях и изменениях в МО-ВПО или внутри страны этот сценарий не будет ставиться под сомнение, более того, в 2017 году есть уверенность в том, что его военно-силовая направленность будет только усиливаться. Эта оценка с моей стороны является (как я уверен, на взгляд некоторых) излишне категоричной и, может быть, даже не вполне вписывается в общепринятые нормы оценок в политике и научном дискурсе, но именно она точно характеризует основную тенденцию в политике США, которые в прогнозах стремятся избегать определенности. Как, например, в прогнозе ИМЭМО РАН «Мир в 2035 году», где по сути дела не дается сколько-нибудь определенного прогноза, пригодного для принятия практических решений. Я полагаю, что эта категоричность, в конечном счете, оправдана потому, что в отличие от других, более абстрактных, оценок, дает ясную, пусть и вполне субъективную, концепцию настоящего и будущего в политической стратегии США. Даже с учетом неизбежных поправок, которые могут и будут вноситься в такую концепцию, я считаю, что лучше иметь определенную концепцию, чем каждый день послушно «идти за информацией», реагируя на второстепенные и не всегда значимые моменты[4], что на самом деле означает отсутствие анализа и инерцию описания происходящего. Мой личный опыт показывает, что всегда лучше иметь свою собственную концепцию и модель политического поведения того или иного субъекта или актора МО, чем руководствоваться сиюминутным конъюнктурным подходом. Как минимум, это помогает вовремя отказаться от собственных ложных оценок. Именно наличие такой концепции позволяет видеть стратегическую перспективу и не терять из виду основные закономерности развития, вокруг которых часто происходит нагромождение случайных событий, фактов и субъективных представлений. Причем, как правило, в политике ХХI века доминирует дезинформация и откровенный обман, за которым скрываются реальные намерения, но которые часто воспринимаются журналистами и комментаторами в качестве реальных политических шагов. К сожалению, большинство современных политологов и историков именно так и делают. Они очень быстро и нередко излишне конъюнктурно реагируют на случайное нагромождение событий и фактов, пытаясь сделать из них далеко идущие выводы. Таких примеров множество — от необоснованных надеж, связанных с победой Трампа, до случайных результатов на переговорах по Сирии, либо самом факте переговоров по ситуации на Украине в Минске. Своего рода материально-техническую иллюстрацию «Базового сценария военно-политического развития США», подтверждающую тенденцию американской политики Буша-Обамы 2001–2016 годов, был озвучен администрацией Д. Трампа весной 2017 года[5]. В нем, в частности была названа не только общая сумма запроса на военные расходы в финансовом плане Пентагона, которая в 2018 году составляет 639,1 млрд. долл. Более того, 574,5 млрд. из затребованных МО ассигнований и образуют так называемый базовый бюджет (то есть средства, которые должны быть истрачены на военное строительство, а 64,6 млрд. — на проведение военных операций за рубежом), но и обозначает устойчивую тенденцию на увеличение военных расходов, которая (по моим оценка) может составить 30–50 млрд. долл. ежегодно без учета роста расходов союзников. Если же к этим цифрам добавить требование Трампа увеличить военные расходы союзников, которое будет так или иначе выполнено, и приведет к резкому увеличению мощи военно-политической коалиции западной ЛЧЦ, а также втягиванию в эту коалицию все новых стран (от Швеции и Финляндии до Вьетнама и Индии), то становится понятно, что военные возможности Запада к 2025 году, как минимум удвоятся и могут приблизиться к 1,5 трлн. долл. Понятно, что в эти расходы не входят затраты многочисленных специальных служб, которые достигают огромных размеров. Так, бюджет ЦРУ (порядка 60 млрд. долл.) вполне сопоставим со всем военным бюджетом России, а совокупный бюджет все служб Запада может достигать 400 млрд. Распределение средств между отдельными военными ведомствами США говорит о многом. Так, из базового бюджета на общеоборонные нужды МО предполагает израсходовать 100,4 млрд. долл., а министерства Армии (СВ), ВВС и ВМС хотят получить 137,1, 165,5 и 171,5 млрд. соответственно. Если объемы финансирования ВМС США традиционно приоритетны, учитывая геополитическое положение страны, то огромные расходы на сухопутные силы, которые в 2 раза превышают все военные расходы России, говорят о готовности к ведению крупномасштабных операций на земле, что в истории США случалось не часто. Примечательно, что на военные операции за рубежом затраты сухопутных сил США будут более, чем в 3 раза превышать затраты ВМС, что выглядит достаточно странно, ведь традиционно США воюют на заморских ТВД с помощью ВМС и сил корпуса морской пехоты. В целом Пентагон намерен израсходовать 141,6 млрд. долл. На содержание личного состава, 82,7 млрд. долл. — на исследования, разработки, испытания и оценки новых ВВТ, 115,0 млрд. долл. — на закупки техники и вооружений, 223,3 млрд. долл. — на эксплуатацию и ремонт боевой техники. На военные операции за рубежом МО запрашивает 9,6 млрд. долл., министерство Армии — 28,9, ВВС — 17,5 и ВМС — 8,5 млрд.[6], что в принципе соответствует уровню 2016 года, т.е. зарубежные операции США в мирное время будут финансироваться, как минимум, на уровне 50–60 млрд. долл. ежегодно на протяжении многих лет. Ассигнования, запрашиваемые на организацию обороны США, как утверждают американские военные чиновники, генералы и адмиралы, необходимы им для переустройства институтов ВС, обеспечивающих поддержание боеготовности войск на требуемом для обеспечения национальной безопасности США уровне и для претворения в жизнь программы военного строительства, которой в связи с сокращением военных расходов в предыдущие годы был нанесен значительный ущерб. Как отмечается в пояснительной к запросу Пентагона, с момента введения в действие закона о контроле бюджета в 2011 году ситуация в мире стала более напряженной и опасной. За этот период численность ВС США существенно сократилась. По сообщениям специалистов Административно-бюджетного управления (АБУ) Белого дома, нынешний президент хочет отменить секвестр и запустить механизм наращивания оборонных затрат и в ближайшие 10 лет вложить в восстановление военной машины США в совокупности 6,7 трлн. долл. Таким образом, тенденция роста военных ассигнований, которые и без этого являются самыми крупными в мире, — налицо. В соответствии с новыми планами Пентагона среди всего прочего предусматривается увеличение личного состава ВС США в будущем году более чем на 56 тыс. человек. Кроме того, Белый дом намерен добиться выделения ассигнований на закупку 84 боевых самолетов, включая 70 многоцелевых истребителей пятого поколения F-35, восемь боевых кораблей и другую военную технику. В целом рост военных расходов планируется обеспечить за счет существенного сокращения затрат на содержание государственного аппарата, а также снижения объемов международной помощи и социальных выплат. Дополнительные средства для МО Белый дом рассчитывает получить из нескольких источников, прежде всего за счет отказа от некоторых государственных расходов на медицинское обеспечение американцев. Речь идет об отмене запущенной Бараком Обамой программы льготного медицинского страхования Obamacare. Финансовым инструментом оздоровления и укрепления ВС США должно стать сокращение на 29,1% ассигнований Госдепартаменту. Это ведомство должно получить на свои расходы на 11,5 млрд. меньше, чем ему было выделено в текущем году[7]. Иначе говоря, финансированию сотрудничества уделяется радикально меньше средств чем военному противоборству. В результате этого Трамп планирует в следующем году сэкономить около 800 млрд. долл., часть из них перенаправить в военный бюджет. Следующей тенденций в развитии США должна стать рост экономики страны, заложенный в проект бюджета на предстоящий год в размере 3%. Директор АБУ Мик Малвэни высказал сожаление по поводу того, что «прежняя администрация признавала, что у США не получится добиться экономического роста выше, чем 1,9% в течение следующих 10 лет — мы уверены, что сможем достичь роста в 3%, и не считаем это чем-то фантастическим». «Пропорциональный» рост расходов на безопасность темпам роста ВВП — залог того, что американская экономика будет чувствовать себя благополучно до 2025 года. Итоги экономического развития США в XX веке показывают, что, как в первой, так и второй половине столетия, среднегодовой темп прироста производительности труда (среднее значение динамики в расчете на одного занятого и на человеко-час) составил примерно 2,0%. Эту тенденцию вполне можно перенести на XXI век. В первой половине столетия ВВП на душу населения рос медленнее, чем можно было ожидать по росту производительности труда в силу сокращения средней продолжительности рабочего времени. Во второй половине века средняя продолжительность рабочего времени изменилась в меньшей степени, чем в первой половине, и динамика роста производительности труда и роста ВВП на душу населения практически совпали. При этом темп накопления и темп расходования научно-технического потенциала в стране-лидере НТП приобрел в долгосрочной перспективе весьма устойчивый характер. Это давало основание предположить, что в первой половине XXI века динамика соответствующих показателей не претерпит существенных изменений, хотя возможны небольшие отклонения в ту или другую стороны. Показатели динамики производительности труда в США за 1996 – 2005 г. подкрепляют предположение, что при разработке прогноза экономической динамики США на первую половину XXI века можно опираться на показатели развития во второй половине XX столетия. Названная величина среднегодового прироста ВВП на душу населения за полный цикл составляется из 2,4% во время восходящей волны и 1,6 — в нисходящей волне. Показательно, что расхождения в оценках перспектив экономического роста США отказываются минимальными и в сопоставлении с проектировками Centre d’Etudes Perspectives et d’Informations Internationales (CPEII), чего нельзя сказать в отношении прогнозов по большинству других стран, занимающих или претендующих на значимую роль в мировом хозяйстве. Прогнозные оценки по остальным странам большой семерки, а также по совокупности развитых стран могут строиться на возможности экономического развития большинства развитых стран по траектории догоняющего развития в восходящей волне, как это было в цикле второй половины XX века. Следует отметить, что некая гипотеза опережающего развития по сравнению с США стран Западной Европы и Японии строится на сомнительном предположении, что назревшие реформы в области налогообложения, трудового и социального законодательство в этих странах будут осуществлены. Эти реформы сделают экономику более гибкой и привлекательной для капиталовложений. Особенно важное, даже исключительное значение, имеет сохраняющееся лидерство США в области новейших технологий, которое правящая элита страны рассматривает в качестве высшего приоритета. Темпы роста экономики могут радикально меняться в зависимости от «технологических прорывов», таких, например, как создания сети Биткойн, где скорость обработки информации (сек.) росла экстремально быстрыми темпами[8]. Рис. 1. Суммарная вычислительная мощность сети BitCoin (хэшей в секунду, логарифмическая шкала) В этой связи обращают на себя внимание некоторые области технологического развития, где лидерство США может обеспечить им сохранение не только экономического, но и политического лидерства.   Таблица 1. Прогноз развития основных технологий. Биотехнологии     Таблица 2. Прогноз развития основных технологий. Продвинутые материалы     Таблица 3. Прогноз развития основных технологий. Цифровые технологии   Таблица 4. Прогноз развития основных технологий. Энергетика и окружающая среда   Среди приоритетов и активных мероприятий США по повышению военного потенциала и отстаивания позиций мирового лидера ядерное оружие занимает место главного инструмента заокеанского военного оркестра. В пояснительной записке к бюджетной заявке Пентагона на 2018 финансовый год говорится, что сроки жизненного цикла большинства состоящих на вооружении средств доставки ядерных боеголовок и атомных бомб к целям в 2025–2035 годах будут окончательно исчерпаны. Да и сами боеголовки и бомбы тоже имеют ограниченные сроки службы и хранения, которые к тому времени тоже истекут. Поэтому МО США проводило и продолжает во все более ускоренном темпе проводить работы по программам модернизации ядерного оружия, обеспечивающие продление сроков эксплуатации всех составляющих ядерной триады и замену устаревших систем и средств для нанесения удара по напавшему на США противнику. Оно также создает новые системы ядерных ВВСТ, которые придут на смену снимаемым с вооружения. Руководство Пентагона всеми способами старается завуалировать свои ядерные затраты и в каждой своей бюджетной заявке говорит  о ядерном строительстве в самых общих словах, которые в планах на 2018 ф.г. кроются в статьях по ядерной энергетике. Но данные об этих расходах все-таки становятся известны. В середине февраля этого года Бюджетное управление Конгресса опубликовало доклад «Прогнозируемые расходы на ядерные силы США с 2017 по 2026 год». Там, в частности, говорится, что в предстоящие 10 лет США намерены истратить 400 млрд. долл. на доведение до ума своей ядерной триады. Подобная оценка, сделанная два года назад, была ниже на 50 млрд.[9] В будущем году министерство ВМС продолжит работы по созданию ПЛАРБ четвертого поколения типа «Колумбия», которые придут на смену состоящим на вооружении ПЛАРБ типа «Огайо». С 2031 года эти атомные подлодки постепенно будут выводиться из триады. На проведение работ по строительству новых подводных лодок в 2018 году планируется израсходовать 843 млн. долл. По оценкам американских экспертов, программа создания новых ПЛАРБ обойдется американским налогоплательщикам от 97 до 102 млрд. долл. На вооружение ВМС до 2035 года планируется поставить 12 новейших ПЛАРБ этого типа, срок жизненного цикла каждой из которых будет составлять 42 года, т.е. соответствовать сроку службы их ядерных реакторов. Предполагается, что первая лодка из этой серии будет стоить 14,5 млрд. Цена последующих субмарин не будет превышать 9,8 млрд. за штуку. Каждая ПЛАРБ «Колумбия» будет иметь 16 пусковых установок БРПЛ «Трайдент». Без нарушения договора о СНВ одна такая ракета может быть оснащена 5–6 боеголовками. Подводное водоизмещение «Колумбии» — 20,8 тыс. т. Габариты примерно такие же, как и у ее предшественницы. Однако новая лодка должна иметь существенно сниженную шумность. Программа разработки и производства новой МБР (Ground Based Strategic Deterrent), которая должна заменить ракету «Минитмен-3», была открыта в 2002 году. Первоначально эту МБР планировалось поставить на вооружение в 2018 году. Однако после уточнения планов ее создания в 2006 году сроки развертывания были перенесены на 2030 год. На будущий финансовый год на проведение НИОКР по этой МБР запрашивается 216 млн. долл. По некоторым данным, стоимость этой программы будет составлять 85 млрд. долл., из которых почти четвертая часть уйдет на исследования и разработки, а остальная сумма будет истрачена на закупки. Всего предполагается закупить 400 этих МБР[10]. Финансирование работ по созданию КР большой дальности воздушного и морского базирования, которые будут способны нести ядерные боеголовки, в следующем году планируется повысить более чем на 50%. Расходы на создание этих ракет в 2018 могут составить 451 млн. долл. В базовый сценарий обязательно входят и невоенные средства силового воздействия и совершенствование таких способов. В частности, медийных и с помощью институтов гражданского общества. Очень показательно, что любой из вариантов базового сценария предполагает активное силовое использование информационных ресурсов. При этом различия, как в средствах, так и способах применения — достаточно символические. Так, например, В последние годы российские власти предприняли целый ряд шагов, направленный на прекращение деятельности на территории страны целого ряда американских НКО, напрямую связанных с Госдепартаментом и Агентством США по международному развитию. США будут изыскивать новые средства и подходы в этом противостоянии. Реакция хоть и запоздалая, однако, свидетельствует о серьезности намерений американских властей. В рамках этой деятельности американские НКО объявляют о наборе дополнительного числа специалистов по информационной войне. В частности, национальный демократический институт по международным вопросам готовится к запуску программы по оценке и противодействию российской пропаганде, для чего институт объявил о наборе менеджмента с соответствующими компетенциями и навыками. В рамках программы предполагается противодействовать политической пропаганде, электронному вмешательству, ботам и троллям на платформах в социальных сетях. Отмечается, что институт будет не только оказывать консультационные услуги различным госведомствам (к примеру, Государственному департаменту), но также и привлекать «партнеров NDI в Кремниевой долине и среди заинтересованного ИТ-сообщества» для противодействия российской пропаганде. Деятельность Национального демократического института по международным вопросам (а также его головной организации-учредителя — Национального фонда) финансируется из бюджета США. На данный момент по сведениям Емельянова «только за 2017 год он получил по линии различных ведомств 16 436 535 долл.». Это подтверждается тем, что хотя Совет управляющих вещанием США в целях реализации конкретных правительственных мерах по усилению давления на русскоязычную аудиторию запросил у президента США годовой бюджет на 2018 год в размере чуть больше 685 млн. долл., что значительно меньше, чем те же расходы организации в 2016 и 2017 годах — 749 587 000 и 748 291 000 долл. соответственно, однако конгресс США принял решение самостоятельно увеличить эти ассигнования. Планировавшееся американским пропагандистским ведомством сокращение на 2018 год должно было коснуться практически всех пропагандистских служб, контролируемых советом, в том числе «Голоса Америки» (Voice of America/VOA) и существующих на гранты совета «Радио Свободная Европа» / «Радио Свобода» (Radio Free Europe/ Radio Liberty — RFE/RL), несмотря на то что именно в отношении этих инструментов в 2017 году, по сравнению с 2016 годом, наблюдался рост расходов»[11]. Очевидно, что администрация Трампа настроена на снижение уровня страстей, подогреваемых не только в «независимых» СМИ, но и по линии НКО, контролируемых правительством США. Пока не получается.   Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией “Роль США в формировании современной и будущей военно-политической обстановки”<<   [1] Бордачев Т. Пушки апреля, или Возвращение стратегической фривольности // Россия в глобальной политике, 2017. Май–июнь. — С. 27. [2] Арбатов А. До основания, а затем… // Россия в глобальной политике, 2017. Май–июнь. — С. 84–103. [3] Дворецкий К. Демократия подъехала / Эл. ресурс: «Лента.ру», 21.08.2017/ www.lenta.ru [4] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. — М.: МГИМО — Университет, 2016. — 743 с. [5] Иванов В. За океаном задумались о  Третьей мировой // Независимая газета, 2017. 4 июня. [6] Там же. [7] Там же. [8] http://pic.an2k.net/ht16.php [9] Иванов В.За океаном задумались о  Третьей мировой // Независимая газета, 2017. 4 июня. [10] Там же. [11] Холодов Н. Newsland, 17.08.2017 / http.:newsland.ru   21.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
19 февраля, 13:12

Тестировали на кошках: в Крыму задержали готовивших теракты подростков

  • 0

Директор Центра военно-политических исследований МГИМО А.И. Подберезкин в программе “Итоги дня” на радио Sputnik. Этот аудиоформат не поддерживается вашим браузером. Скачать аудио В Крыму задержали двух подростков из Керчи, которые готовили теракты в образовательных учреждениях. Об этом сообщил Центр общественных связей ФСБ. У них были самодельные бомбы. Компоненты покупали в интернете, тестировали взрывчатку - на домашних животных. Решается вопрос о возбуждении уголовных дел. Эфир от 18 февраля 2020г. 19.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
19 февраля, 12:06

О некоторых методологических вопросах изучения войн

  • 0

  Автор статьи проводит мысль о том, что изучение теоретических и практических аспектов проблемы войны требует постоянного обращения к методологическим стратегиям исследования предмета. Некоторые из этих аспектов находятся в фокусе исследовательского внимания с давних пор, но в современных условиях приобретают новые измерения и не теряют актуальности. В статье подчеркивается, что в качестве методологических ракурсов такого рода можно назвать прежде всего исторический, экономический, социологический и политологический подходы к изучению войн. Автор статьи рассматривает ряд тем, требующих комплексного методологического анализа. Таковыми становятся исследование военных вопросов с точки зрения состояния системы мировой политики, учет роли личности в вопросах войны и мира, анализ вопросов войны под углом соотношения военных с невоенными средствами ведения войны. Также подчеркивается, что изучение научно-технологических факторов, приобретающих все возрастающую роль в современных войнах (а также при решении задачи предотвращения войны), нуждается в новых специальных подходах. В то же время автор констатирует, что собственная динамика научно-технологических факторов остается малоизученной. В статье говорится, что предмет войны и мира необходимо рассматривать сквозь призму оптимального взаимодействия между представителями военной науки, с одной стороны, и представителями ряда общественных наук – с другой. Ключевые слова: политическая история войн, социология, роль научно-технологических факторов, отвлеченный рационализм, Свечин, Топорков, Михалев, Гареев, Даниленко.   В мировой политике во все времена во взаимоотношениях между ее акторами (как государственными, так и негосударственными) едва ли не ведущую роль играет принуждение в самых разнообразных формах. Наиболее радикальная форма принуждения – это вооруженное насилие, сопровождаемое людскими и материальными потерями. Вопрос о войне, о применении военной силы в тех или иных конфликтах или кризисных ситуациях – это действительно крупнейший вопрос политики любого государства. Война, даже без применения оружия массового поражения, может привести либо к гибели государства, либо к его истощению, ослаблению по сравнению с другими государствами, а также к снижению степени его субъектности в системе мировой политики. Она же может привести и к приращению возможностей государства. Видный отечественный военный историк С.Н. Михалев правомерно указывал, что «войну необходимо понять, изучить, готовиться к ней – это закон жизни государства, возлагающего на себя ответственность за благополучие и само существование народа своей страны» [Михалев 2003, 24]. Это рассуждение отечественного автора вызывает ассоциации с идеями ученых далекого прошлого и, в частности, созвучны концепции древнего китайского военного теоретика и военачальника Сунь-цзы. Ведь свой знаменитый трактат «О военном искусстве» он начинает с утверждения, что «война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели» [Сунь-цзы 1993, 26]. Здесь, фактически, речь идет о войне как о крайнем средстве политики государства, имеются в виду все опасности, неопределенности, риски, которые таит в себе война. Комментируя Сунь-цзы, известный синолог В.В. Малявин пишет, что «мудрый стратег, по китайским понятиям, должен ненавидеть войну и прибегать к военной силе только при крайней необходимости» [Малявин (ред.) 2002, 8]. При этом, по словам Малявина, «китайский стратег избегает открытого противоборства не потому, что считает войну “грязным делом”, но прежде всего потому, что всякая конфронтация непродуктивна, “разрушительна для обеих сторон» [Там же]. В.В. Малявин приводит весьма примечательные слова другого политико-военного теоретика Древнего Китая Сунь Биня, который, повторяя доводы Сунь-цзы, говорил о том, что война при определенных условиях бывает необходимой для выживания государства, но «тот, кто любит войну, погибнет» (см.: [Там же, 54]). Война – одно из важнейших явлений в мировой цивилизации, в современных международных отношениях, во внутренней жизни многих и многих государств. Ее изучение требует разработки специальной и постоянно совершенствующейся методологии, о некоторых важных аспектах которой пойдет речь далее. Таким важным аспектом является проблема политико-исторического, экономического, политологического и социологического подхода к изучению войны в противовес схоластическому подходу, оторванным от социально-политической действительности, отвлеченным рассуждениям о войне. Эта сторона вопроса изучения войн, поднимавшаяся в прошлом, остается актуальной и в современных условиях. Актуальность ее, в частности, вызвана тем, что в отечественных военно-научных исследованиях часто проходят мимо социологии, политологии, экономических, историко-политических факторов, политической психологии как причин, предпосылок, условий возникновения, хода и результатов войн. Вместе с тем сразу же надо отметить, что иная постановка вопроса о войне как об общественно-политическом феномене, которому свойственна вооруженная борьба, нашла место в работах отечественных ученых многие десятилетия назад. Существует она и в настоящее время – вопрос в том, однако, достаточны ли объемы и качество таких исследований. А.А. Свечин в свое время – было это почти столетие назад – настаивал на том, что крайне важным является изучение именно войн, а не только одного военного искусства. Этот выдающийся отечественный мыслитель писал в 1920-е гг.: «Мы вовсе не имеем истории войн; в лучшем случае так называемая военная история представляет только оперативную историю. С тех пор как произошло разделение военной истории на историю военного искусства и историю войн, широкие точки зрения стали достоянием первой, а вторая начала мельчать, игнорируя роль политики и стремясь изучить лишь ход операций» [Свечин 2003, 69]. Во многом эта оценка остается верной и в современных условиях. В подавляющем большинстве исследований по истории военного искусства, считал Свечин, «причинная связь военных событий» ищется лишь под углом зрения чисто военных соображений, что, «безусловно, ошибочно». В результате «поучительность теряется, нарождается много иллюзий» [Там же]. Свечин не стеснялся весьма резко высказываться против такого подхода. «Стратегия вопиет об искажении логики событий военными историками», ‒ писал он. Соответственно, военная стратегия «не только не может опереться на их труды, но вынуждена затрачивать лишние усилия на то, чтобы рассеять посеянные ими предрассудки» [Там же, 69‒70]. Конечно, речь у Свечина идет не об историках вообще, а о таких военных историках, которые видели задачу своего анализа военной истории вне общественно-политических рамок. Мыслитель пришел к очень важному заключению о том, что «читатели, интересующиеся стратегией, найдут более вызывающие на размышление замечания не в военных трудах, в особенности не в “стратегических очерках”, а в политической истории прошлых войн» [Там же, 70]. Этот вывод исключительно актуален и для нашего времени. Несмотря на вроде бы очевидную огромную важность проблем войны и мира, именно социально-политическую историю войн как гражданские, так и военные ученые часто игнорировали, да и сегодня не уделяют ей должного внимания. Один из практически забытых отечественных военных теоретиков 1920-х гг. (период расцвета военной мысли в СССР) А.К. Топорков также выступал как активный сторонник развития военно-исторических исследований в общественно-политическом контексте. Он резко порицал «отвлеченный рационализм в военном деле», который, по его словам, был характерен попытками «дать теорию по возможности законченную» [Топорков 1927, 47]. В этом Топорков был вполне солидарен с А.А. Свечиным и правильно указывал на то, что «военная мысль не только теоретична, но и практична, она требует конкретности: военные приемы и способы войны изменчивы и зависят от слишком многих условий». Этот теоретик отмечал, что «войны, будучи социальными явлениями, меняются в зависимости от социальных условий». А.К. Топорков писал: «У слишком многих писателей политика и социология остаются политикой и социологией, а война – войной. Если устанавливается какая-нибудь связь, то делается это чисто внешним образом, высказываются некоторые общие соображения <…> [Там же, 31]. Эта критика, высказанная почти век назад, сохраняет силу и в современных условиях. «Отвлеченному рационализму» он противопоставлял «исторический подход». («Отвлеченный рационализм» – это оторванность тех или иных логических построений по вопросам войн и военного искусства от конкретно-исторической среды, прежде всего, от его политической и социальной составляющих.) Топорков подчеркивал, что «историзм является принципиальным противником всякого отвлеченного догматизма» [Там же, 47], и совершенно правильно указывал, что «историзм по самому существу враждебен всякой застывшей догме» [Там же]. Однако он также справедливо предостерегал против ряда ошибочных, по его мнению, сторон историзма, против «историзма в его вульгарном понимании» [Там же, 48]. К сожалению, «отвлеченный рационализм» в его различных модификациях до сих пор присутствует в немалом числе трудов по вопросам войны. Нельзя не вспомнить, что еще на рубеже XIX–ХХ вв. видный российский военный теоретик Н.П. Михневич отмечал, что «изучение войны как явления в жизни человеческих обществ составляет один из отделов динамической социологии, степень научности ее выводов в этой области находится в полной зависимости от развития социологии» [Михневич 1901, 730]. При этом, по Михневичу, «исследование вопроса об употреблении силы с военными целями составляет предмет теории военного искусства» [Там же]. Важность принципов историзма и учета комплекса социально-политических факторов в изучении опыта различных войн прошлого, военного искусства подчеркивает мэтр отечественной военной науки, генерал армии М.А. Гареев. По его словам, «для использования в будущем нужен не просто состоявшийся опыт, не то, что лежит на поверхности, а те глубинные, подчас скрытые устойчивые процессы и явления, которые имеют тенденции к дальнейшему развитию, проявляют себя порою в новых, совершенно других формах, чем это было в предшествующей войне» [Гареев 2017, 73]. Не менее значащей представляется и такая мысль М.А. Гареева: необходимо понять, что «опыт любой войны никогда полностью не устаревает и устареть не может, если, конечно, рассматривать его не как объект копирования и слепого подражания, а как сгусток военной мудрости, где интегрируется все позитивное и негативное из прошлой военной практики и откуда вытекают закономерности развития и принципы военного искусства» [Там же]. М.А. Гареев правильно подмечает, что «в истории нередко после большой или локальной войны пытались представить дело таким образом, что от прежнего военного искусства ничего не осталось. Но следующий военный конфликт, порождая новые способы ведения вооруженной борьбы, сохранял и немало прежних» [Там же]. Военный теоретик приходит к весьма важному заключению, в соответствии с которым «по крайней мере до сих пор в истории еще не было такой войны, которая бы перечеркнула все, что было в военном искусстве до этого» [Там же]. Говоря о размышлениях относительно изучения вопросов войны в историческом ракурсе, соотношения исторического изучения прошлого и практической пользы такого изучения, следует подчеркнуть, что нельзя упрощенно и прямолинейно воспринимать исторический опыт, особенно опираясь на отдельные исторические примеры. Исторический материал должен быть рассмотрен многопланово, с выявлением многих деталей, нюансов, которые и делают картину полной, дают основания для суждений, выводов, столь важных для понимания войн и военного дела настоящего и будущего. В предмет рассмотрения необходимо включать значительный набор исторических явлений, событий, связанных с проблемами войны и мира. Одна из важнейших задач исторического анализа – выявление разного рода тенденций (трендов), которые могут действовать в различных комбинациях в настоящем и будущем. Много писавший на эту тему и упоминавшийся уже в таком контексте А.К. Топорков считал, что историзм вообще важен для понимания настоящего и будущего. Вот его слова: «Отнюдь не должно думать, что история является наукой, направленной только на прошлое, она вовсе не ведет лишь к одному созерцанию. Правильно понятый историзм включает в себя и настоящее и будущее, заключает в себе призыв к действию. Во всяком случае, история не менее прагматична, чем естествознание» [Топорков 1927, 65]. По мнению Топоркова, «изучение Мировой и Гражданской войн должно способствовать тому, чтобы армия подошла к задаче понимания будущей войны». При этом он говорил, что «самую эту задачу ей придется решать самостоятельно, не подражая каким-либо историческим трафаретам» [Там же, 64]. Данное суждение полностью обосновано. В отечественной военной мысли в период до Второй мировой войны было предпринято немало усилий для определения характера и основных черт будущей войны – усилий как успешных, так и не успешных. Думается, главной проблемой неудачных прогнозов того времени являлся явный дефицит политологических исследований, которыми подавляющее большинство военных ученых не занимались, а «гражданская» наука практически не обращалась к военным темам. Ряд очень важных разработок на этот предмет, к сожалению, был отвергнут, потому что их авторы оказались репрессированными, а труды, написанными ими, подлежали полному изъятию. Это в первую очередь относится к выдающимся предвидениям А.А. Свечина, сделанным им в конце 1920-х гг., особенно в его фундаментальном труде «Стратегия» (см.: [Кокошин 2013, 231‒264]). Начиная со второй половины 1930-х гг. рассмотрение вопроса о будущих войнах с политической точки зрения оставалось практически полностью в руках советского партийно-государственного руководства, которое во многом в силу определенных идеологических догм не могло всесторонне, с учетом всего комплекса факторов, по-настоящему с научной точки зрения рассматривать вопросы войны и мира. Представляется интересным особо остановиться на размышлениях А.К. Топоркова относительно того, какие выводы должны делаться по результатам военно-исторических исследований. Топорков сопоставил взгляды и методы двух известных немецких военных теоретиков и историков конца XIX – начала ХХ в.: Ф. фон Бернгарди и Х. Дельбрюка. Последнего весьма высоко оценивал и А.А. Свечин; много внимания Дельбрюку уделил и М.Н. Тухачевский, активно претендовавший на роль главного военного теоретика Красной армии, хотя он и не имел для этого достаточных знаний и опыта научной работы. Топорков писал о подходе Бернгарди: «В самом деле, чего требовал Бернгарди от военной истории? Прежде всего определенного вывода, наставления, как нужно вести войну, он хотел за многоразличными формами военного опыта открыть основание, на которое он мог бы положиться в своей практической деятельности» (см.: [Топорков 1927, 51]). Противопоставляя Дельбрюка Бернгарди, Топорков отмечал: «Дельбрюк же этот опыт заставляет распасться: он оказывается двуглавым, полярным; есть стратегия утомления и стратегия сокрушения, между этими полярностями колеблется военный опыт прошлого. К какому из двух примкнуть военному деятелю современности? Об этом военная история ничего не говорит. История военного искусства Дельбрюка заключает в себе многое и различное, но в ней нет единого на потребу, проблема остается нерешенной для военного деятеля, он предоставлен собственным силам». Говоря о военном стратеге – читателе Дельбрюка, Топорков писал, что тот «сам должен рассматривать обстановку, многоразличные условия ее, причем никогда не знаешь, принял ли их все во внимание». Далее он добавляет с ориентацией на прикладную сторону военно-исторических исследований: «А вдруг, если включишь еще новые условия, то стратегический план подлежит решающему изменению?» (см.: [Топорков 1927, 51]). Непосредственное изучение трудов Дельбрюка позволяет автору данной работы согласиться с Топорковым. Очевидно, что «метод Дельбрюка» требует от читателя значительной самостоятельной мыслительной работы, довольно высокого уровня его общеобразовательной и профессиональной подготовки. То же самое можно сказать и об основных трудах выдающегося отечественного военного теоретика и историка А.А. Свечина. Последнего его коллега и старший товарищ А.Е. Снесарев, по-видимому, не зря критиковал за недостаточную дидактичность книги «Стратегия», что, по мнению Снесарева, снижало возможности усвоения свечинской теории командным составом РККА, не имевшим достаточно высокого уровня образования. Возвращаясь к теме рассмотрения войны как особого общественно-политического явления, сошлемся на слова профессора Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР, доктора философских наук И.С. Даниленко, по мнению которого, над раскрытием глубоких тайн природы этого явления «бьются лучшие умы всех поколений рода человеческого, от древних до современных <…>, и до сего времени убедительных общепризнанных ответов на многие фундаментальные вопросы не получено» [Даниленко 2003, 45]. В статье «Война» В.М. Быченкова, опубликованной в фундаментальной «Новой философской энциклопедии», которая подготовлена под руководством одного из крупнейших отечественных ученых академика РАН В.С. Степина, в частности, говорится: война – это «(1) состояние вражды, борьбы с кем-либо <…> (2) организованная вооруженная борьба между государствами, нациями, социальными группами, осуществляемая специальным институтом (армией) с привлечением экономических, политических, идеологических, дипломатических средств» [Быченков 2000, 425]. В ходе семинара в Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ 6 декабря 2017 г. было сформулировано определение войны, «не вызвавшее возражений» у участников семинара. Его огласил кандидат педагогических наук полковник А.Н. Бельский: «Война – социально-политическое явление, представляющее собой одну из форм разрешения противоречий между государствами, народами, нациями и социальными группами средствами военного насилия для достижения политических целей» (см.: [Сухих 2017 web]). Ф. Энгельс был едва ли не первым военным теоретиком, который обратил особое внимание, в частности, на роль экономического фактора в войне. Он активно продвигал идеи о зависимости победы в войне от уровня экономического и научно-технического развития страны, от наличия материальных средств. Энгельс писал, что «победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия в свою очередь основывается на производстве вообще, следовательно… на “экономической силе”, на “хозяйственном положении”, на материальных средствах, находящихся в распоряжении насилия» [Энгельс 1961, 170]. Энгельс утверждал, что «ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот» [Там же, 171]. По его мнению, «вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят, прежде всего, от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения [Там же]. Отечественный военный историк А.А. Строков в 1950-х гг. писал, что «война насквозь есть политика» [Строков 1955, V]. При этом в советское время политика в свою очередь в соответствии с тогдашним пониманием марксизма трактовалась как «концентрированное выражение экономики». Современные отечественные ученые отошли от такого упрощенного понимания политики. В современных условиях не отрицается классическая формула Клаузевица о том, что война является продолжением политики иными средствами. При этом в преобладавшей ранее марксистской традиции обращалось внимание на то, что речь должна идти не только о политике внешней, но и о политике внутренней. Регулярно поднимается вопрос, насколько применима к войне с использованием ядерного оружия формула Клаузевица о том, что война является продолжением политики иными, насильственными средствами. В связи с этим надо отметить, что ответ на данный вопрос сопряжен с такой крупной проблемой, как возможность победы в войне с применением ядерного оружия. Последнее, в свою очередь, во многом является производной от оценок последствий применения ядерного оружия в тех или иных масштабах в рамках различных сценариев с учетом всех поражающих факторов ядерных взрывов. Значение имеют также вторичные и третичные последствия применения ядерного оружия, которые нередко упускаются из виду при рассуждениях о стратегической стабильности, сдерживании, возможности применения ядерного оружия. Необходимо иметь в виду, что возникновение ядерной войны может быть результатом эскалации политико-военной конфронтации государств, следствием не каких-то рациональных, продуманных решений, а под воздействием иррациональных факторов [Кокошин, Балуевский, Потапов 2015, 26]. Так что ядерная война может быть продолжением политики, но политики иррациональной. В подходах к изучению войн большое значение и в прошлом, и в настоящем имеет нацеленность на субъективный фактор, понимание роли конкретных личностей, различных механизмов принятия решений. Как писал С.Н. Михалев, знание «тайны, в которой война рождается», равно как и «“роковых решений”, принимаемых в ходе ее, требует комплексного анализа многочисленных факторов – как объективных, так и субъективных» (см.: [Золотарев (ред.) 1995, 165]). Развивая свою мысль, Михалев отмечал: «За принятие военно-политических решений и дальнейшее претворение их в жизнь прямую и непосредственную ответственность имеет определенный, как правило, весьма узкий круг лиц – государственных деятелей, политиков и военачальников» [Там же]. Этот автор, безусловно, прав, говоря о том, что «авторитет и воля верховного руководителя порой играет решающую роль в принятии военно-политических решений, направляя ход событий по пути, который впоследствии приводит государство либо к триумфу, либо к катастрофе, либо к ничейному, “патовому” исходу, предполагающему дальнейшее возобновление усилий для достижения ранее поставленных и вновь возникающих политических целей» [Там же]. Соответственно «подлинно научный подход к изучению исторических событий должен обеспечить взвешенную, всесторонне обоснованную оценку персональной роли руководителя государства, сыгранной им в подготовке страны к войне, в ходе и исходе войны» [Там же]. Войны в значительно мере являются производной от состояния системы мировой политики, структура которой образована и государствами (играют доминирующую роль), и негосударственными акторами. Войны тесно связаны и с вопросами формирования того или иного варианта миропорядка, быстро и все более непредсказуемо трансформирующегося в современных условиях. В наши дни войны ведутся в условиях резко возросшей экономической, политической и информационной взаимосвязанности и взаимозависимости государств и негосударственных акторов. Происходит как бы «уплотнение» всей системы мировой политики. Это относится и к ее военной составляющей. Правильно отметил генерал армии М.А. Гареев: изолироваться при исследовании характера современных войн от указанных процессов нельзя [Гареев 2003 web]. В то же время события последних нескольких лет показали, что сдерживающее влияние взаимозависимости на поведение даже ведущих акторов современной мировой политики не следует преувеличивать. Это отчетливо проявилось в недавно развязанной администрацией Д. Трампа против КНР торгово-экономической войне, которая может оказать значительное влияние и на политико-военную сферу отношений США и КНР, торгово-экономические взаимные связи которых являются весьма впечатляющими. Военные и невоенные средства ведения войны, их соотношение – этот вопрос приобрел особое значение на протяжении последних нескольких десятилетий. Сейчас, как известно, понятие «война» употребляется во многих сферах человеческой деятельности, вошло в журналистский, да и научно-политический лексикон. Однако к его использованию необходимо относиться достаточно осмотрительно. Здесь нельзя пренебрегать кавычками, говоря, например, о «торговых войнах», «информационных войнах», «кибервойнах», «войнах валют», «когнитивных войнах» и т. п. Широкое распространение получило понятие «холодная война», которую следует рассматривать прежде всего как определенное состояние системы мировой политики (см.: [Сетов 2010, 47‒49]). Стоит отметить, что понятие «холодная война» в последние годы стало активно использоваться и применительно к нынешнему этапу развития системы мировой политики и трансформации миропорядка. Война с точки зрения соотношения военных и невоенных способов ее ведения – вопрос не только относительно новый, но и спорный, как показывает наша военная литература. В.П. Гулин писал, что в результате эволюции миропорядка в ХХI в. доминирующую роль будут играть «бескровные», «неболевые», «цивилизованные» войны, в которых цели достигаются не посредством прямого вооруженного вмешательства, а путем применения иных форм насилия (экономических, дипломатических, информационных, психологических и др.), как это было в «холодной войне» ‒ без сражений массовых армий. Этот автор отметил, что войну отличает не форма насилия, а основные ее сущностные признаки: бескомпромиссная борьба с применением средств насилия в течение определенного времени; победа одной из сторон и поражение другой, существенное изменение соотношения сил и в итоге их иная расстановка [Гулин 1997, 14]. По мнению другого автора – М.А. Борчева, война может быть «невооруженным насилием», необязательно включающим вооруженное насилие [Борчев 1997, 63]. Полемизируя с такими взглядами, генерал-лейтенант авиации в отставке, доктор философских наук В.В. Серебрянников обоснованно отмечал: «Исчезает определенность, грань между истинным и ложным в понимании войны. Понятие войны приобретает бесчисленное множество смысловых значений. Исчезают границы той объективной реальности, которую понятие “война” призвано отражать» [Серебрянников 1997, 35]. Далее Серебрянников резонно указывал: «Это не может не вносить путаницу в общественно-политические отношения, программы и заявления, действия людей и социальных институтов, не говоря о ведомственных» [Там же]. В труде группы советских военных теоретиков в свое время отмечалось: «Война не сводится только к вооруженной борьбе, хотя без нее и нет войны. Вооруженная борьба составляет главный специфический признак войны» [Сушко, Тюшкевич (ред.) 1965, 16]. Это положение следует признать верным и для современных условий. Главной характерной чертой войны является именно вооруженная борьба, причем осуществляемая особым институтом государства – вооруженными силами. Война является сферой применения вооруженных сил, создаваемых и развиваемых специально для ведения разного рода войн. В то же время следует иметь в виду, что вооруженные силы могут использоваться как средство сдерживания от ведения войны. Острый конфликт без применения специфических средств вооруженной борьбы не следует считать войной, несмотря на то, что роль различных невоенных средств во многих современных войнах реально возросла (особенно это относится к информационному противоборству, в том числе к борьбе в киберпространстве). Генерал армии М.А. Гареев обоснованно считает, что «современные войны еще более тесно переплетаются с невоенными средствами и формами противоборства. Они оказывают свое влияние и на способы ведения вооруженной борьбы» [Гареев 2017, 76]. Все более активно при рассмотрении современного военного противоборства используется понятие «гибридная война». По мнению одного из наиболее известных отечественных исследователей этой проблемы А.А. Бартоша, важной характеристикой современных войн является «многомерность, которая предполагает сочетание информационного, военного, финансового, экономического и дипломатического воздействия на противника в реальном времени» [Бартош 2018, 7]. Таким «свойством многомерности в полной мере обладают гибридные военные конфликты неклассического характера с участием в боевых действиях вооруженных формирований негосударственных субъектов, в числе которых международный терроризм, частные военные компании, для которых характерна размытая национальная и идеологическая принадлежность», – отмечает этот автор [Бартош 2018, 7]. Бартош справедливо говорит о том, что «меняется соотношение военных и невоенных способов действий, к которым прибегают стороны конфликтов» [Там же, 8]. К невоенным средствам насилия в «гибридной войне», по его словам, относятся «традиционная и публичная дипломатия, правовые экономические, идеолого-психологические, информационные, гуманитарные, разведывательные, технологические и некоторые другие инструменты воздействия» [Там же, 9]. Все более возрастающую роль в современной войне приобретает военно-технологический фактор, и его место в комплексе вопросов, связанных со стратегией изучения войны, постоянно растет, приобретая новые черты. Нельзя не вспомнить, что одним из пионеров в научном осмыслении значения, как мы теперь говорим, военнотехнологического фактора был Ф. Энгельс. Его военно-историческое и методологическое наследие следует считать весьма значительным и для современных условий. Причем Ф. Энгельс неизменно рассматривал меняющуюся роль технических средств вооруженной борьбы в их эволюции на протяжении длительных исторических промежутков времени. Он, в частности, отмечал, что огромное значение имело появление в Западной и Центральной Европе в XIV в. пороха и огнестрельного оружия, революционизировавшее военное дело. Большое внимание Энгельс уделил развитию в середине – второй половине XIX в. нарезного стрелкового оружия с конической пулей. В статье «Пехота» для «Новой американской энциклопедии» он писал, что принятие на вооружение таких средств в целом ряде стран сыграло весьма значительную роль («новое вооружение совершенно изменило характер ведения войны») [Энгельс 1959б, 378]. В статье «Артиллерия» для той же энциклопедии Энгельс, анализируя эволюцию этого рода войск (начиная с конца XV в.), обратил внимание на различные технологические особенности сухопутной и морской артиллерии середины – второй половины XIX в., отметив значительный, едва ли не скачкообразный рост поражающей способности различных артиллерийских систем и снарядов (см.: [Энгельс 1959а]). Обладавший огромной эрудицией, Энгельс анализировал воздействие развивающихся средств ведения войны на тактику, а через тактику в целом ряде случаев и на военную стратегию. Он не обошел вниманием и крупные системные политико-военные вопросы, сделав на основе комплексного анализа важнейшие выводы о характере будущей Первой мировой войны почти за три десятилетия до ее начала. Технологическому фактору и в современных условиях придается все большее значение как в зарубежной, так и в отечественной военной науке. На эту тему постоянно высказываются не только военные теоретики, но и практики. Так, в частности, начальник Генерального штаба ВС РФ генерал армии В.В. Герасимов, говоря о потенциальных войнах будущего, отметил, что в них будут в значительных масштабах применяться высокоточное оружие, космические, роботизированные и лазерные технологии с особой ролью систем связи, разведки, навигации [Герасимов 2018 web]. Нельзя не отметить ускоренный рост в наши дни самого широкого спектра гражданских технологий, которые в большинстве случаев развиваются более быстрыми темпами, чем технологии специального военного назначения. Вследствие этого при создании вооружений и военной специальной техники (ВВСТ) во многих странах осуществляется масштабное заимствование технических нововведений из гражданского сектора экономики. В первую очередь это относится к информационно-коммуникационным технологиям (ИКТ). При этом весьма важную роль играет экономический, стоимостной фактор: за счет массового применения подавляющего большинства гражданских технологий они, как правило, намного дешевле специальных военных технологий. Потенциально огромную, едва ли не революционную роль и в гражданской и в военной сфере могут играть технологии и системы искусственного интеллекта. Данные технологии развиваются волнообразно по крайней мере с конца 1950-х гг. Сейчас речь идет о «третьей волне» развития искусственного интеллекта, вновь с весьма далеко идущими оптимистическими прогностическими оценками, в частности, перспектив революционных изменений в военном деле [De Spiegeleire, Maas, Sweijs 2017, 10‒18]. При этом применение искусственного интеллекта может создать огромные проблемы с точки зрения надежного управления со стороны человека соответствующими боевыми средствами, в частности, полностью автономными разведывательно-ударными средствами [Leys 2018, 48‒73]. Новый этап, судя по многим оценкам, наступает в развитии средств вооруженной борьбы в космосе (противоспутникового оружия различных видов и типов, в том числе не предусматривающего кинетического поражения, которое сопровождается огромным количеством осколков, увеличивающим и без того огромный объем космического мусора) [Веселов 2017, 102‒103]. Все возрастающая роль в войнах будущего отводится киберпространству и боевым кибероперациям. Бурное развитие киберпространства предоставит все увеличивающиеся возможности государственным и негосударственным акторам для ведения в нем разного рода противоборства с результатами самого различного характера и масштабов. Обращается внимание на то, что «киберсредства» ведения борьбы во многих случаях дешевле, чем их эквиваленты, не относящиеся к киберсфере. Считается, что даже сравнительно небольшие государства с некрупными вооруженными силами при соответствующей организации могут весьма масштабно проводить кибероперации со значительными результатами [Allen, Chan 2017, 15]. Все чаще поднимается вопрос о том, что кибероружие может быть использовано и для поражения личного состава, уничтожения людей [Ibid., 23]. С высокой степенью вероятности прогнозируется, что все более значительную роль в борьбе в киберпространстве будут играть «враждебные негосударственные акторы» – криминальные и террористические группы, расположенные в «географически диспергированном пространстве» [Ibid., 16]. Отмечается, что при ведении боевых операций в киберпространстве «риск ненамеренного ущерба выше», чем риск подобного ущерба при использовании обычного оружия [Chivvis, Radin, Massicot, Reach web]. Важной особенностью «кибервойн» является серьезная трудность в определении источника киберударов. И «решение нанести ответный удар может быть принято без точного знания того, откуда произведено нападение» [Ibid.]. Исключительно велика роль различных технологий в ведении информационного противоборства. Нельзя не остановиться на вопросе о том, что следует отнести к противоборству в киберпространстве, а что к «информационным войнам». Президент Российской академии ракетных и артиллерийских наук В.М. Буренок и его коллеги обоснованно подчеркивают различие между кибервойнами и информационными войнами. По их мнению, кибервойна – «это целенаправленное деструктивное воздействие информационных потоков в виде программных кодов на материальные объекты и их системы, их разрушение, нарушение функционирования или перехват управления ими» [Буренок, Горгола, Викулов 2015, 131]. Информационные же войны, обоснованно считают названные ученые, – «это контентные войны», целью которых является «изменение массового, группового и индивидуального сознания», соответственно в процессе таких «войн» идет борьба за умы, ценности, поведенческие характеристики и т. п. В.М. Буренок и его коллеги справедливо говорят о том, что информационные войны велись задолго до появления киберпространства, Интернета, насчитывают длительную историю, измеряемую многими сотнями лет. Действительно, «Интернет просто перевел эти войны на качественно иной уровень интенсивности, масштабности и эффективности» [Там же]. Необходимо отметить, что системы искусственного интеллекта могут быть использованы как для кибервойн, так и для информационных войн. Определение роли технологий, технологического фактора в войнах настоящего и будущего, следуя выводам, рекомендациям лучших умов, занимавшихся и занимающихся проблемами войны и мира, необходимо анализировать в историческом, политическом, социальном и экономическом контекстах. Вопросы теории войны – среди важнейших в том, что у нас принято считать военной наукой. Такие лидеры отечественной военной науки, как С.А. Тюшкевич, М.А. Гареев, И.С. Даниленко, неоднократно ставили вопрос о ее кризисе. Причиной этого, по-видимому, является все та же дистанцированность многих военно-научных исследований от социологии, политологии, историко-политических исследований, политической психологии, длившаяся на протяжении десятилетий после окончания Великой Отечественной войны. Возникла она несмотря на наличие в 1920-х – начале 1930-х гг. сильной традиции социологического, политологического и историкополитического подхода к изучению военного искусства, военной науки и вообще проблем войны, военной стратегии – традиции, сложившейся, прежде всего, за счет усилий А.А. Свечина, А.Е. Снесарева и других отечественных военных теоретиков. И.С. Даниленко давал следующую весьма примечательную оценку состояния военной науки в нашей стране: «Слабостью военной науки оказался преимущественно ведомственный метод ее развития, малая доступность для общественности, сфокусированность ее содержания на проблемах только технологии подготовки и ведения войны и слабая связь с вопросами раскрытия ее природы, социального смысла и целей». Даниленко отметил, что возникло «некое сектантское положение военной науки» [Даниленко 2003, 8]. В нашей стране очень небольшое число гражданских ученых занимается военными вопросами, и наоборот, военные специалисты не уделяют должного внимания общественным наукам. Серьезные комплексные исследования по истории войн и военного искусства, позволяющие сделать выводы относительно будущих войн, весьма трудозатратны и требуют больших организационных усилий. К сожалению, барьеры между военной наукой и многими остальными областями знания, без которых давно уже невозможно изучать даже собственно военную стратегию, остаются все еще весьма значительными, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся попытки их преодолеть, которые в ряде случаев давали весьма плодотворные результаты. Преодоление этих барьеров – одна из важнейших задач в научном и прикладном обеспечении национальной безопасности России, обороноспособности нашей страны. Справедливости ради нужно отметить, что не только между военной наукой и другими областями знания остается разобщенность, она существует в целом между различными отраслями науки и, надо добавить, образования. Одним из возможных путей преодоления такой разобщенности является создание достаточно большого числа смешанных междисциплинарных коллективов ученых и специалистов при формировании соответствующего запроса со стороны лиц и организаций различного уровня, принимающих решения. Глубинные причины изолированности в нашей стране военной науки от общественных наук в определенной степени состоят в исключительно высоком уровне секретности, которым характеризовалась весьма значительная часть направлений деятельности в военной сфере. В свою очередь, повышенная степень секретности не только военной сферы, но и многих областей политической, общественной и экономической жизни в целом была характерна для СССР. Характер, содержание войн, формы ведения боевых действий, используемые технические средства за тысячелетия существования человеческой цивилизации изменились в огромных масштабах. Описание войны в различных исторических и теоретических исследованиях приобретает все более сложный, многомерный характер, но во многом остается фрагментированным. Именно в этих условиях историзм и комплексность, междисциплинарность исследований по проблемам войны и мира становятся еще более важными. На это должны быть нацелены усилия различных групп ученых, целенаправленно работающих на этом направлении. Автор: А.А. Кокошин Источники: Михневич 1901 – Михневич Н.П. Стратегия // Энциклопедический словарь. Т. XXXIа (62). СПб.: Издательское дело, Брокгауз – Ефрон, 1901. С. 730‒733 [Mikhnevich, Nikolay P. Strategy (in Russian)]. Свечин 2003 – Свечин А.А. Стратегия. М., Жуковский: Кучково поле, 2003 [Svechin, Alexander A. Strategy(in Russian)]. Строков 1955 – Строков А.А. История военного искусства. М.: Воениздат, 1955 [Strokov, Alexander A. History of the Art of War (in Russian)]. Сунь-цзы 1993 – Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве // Конрад Н.И. Синология. М.: Наука, 1993. С. 14‒45 [SūnzǐSūn Zǐ bīng fǎ (Russian Translation, 1949)]. Сушко, Тюшкевич (ред.) 1965 – Марксизм-ленинизм о войне и армии / Под ред. Н.Я. Сушко, С.А. Тюшкевича. М.: Воениздат, 1965 [Sushko, Nikolay Ja., Tyushkevich Stepan A. Marxism-Leninism on War and the Army (in Russian)]. Топорков 1927 – Топорков А.К. Метод военных знаний. М.: Изд-во управления делами Наркомвоенмора и РВС СССР, 1927 [Toporkov, Alexey K. Military knowledge method (in Russian)]. Энгельс 1959а – Энгельс Ф. Артиллерия // Маркс К., Энгельс Ф. Полн. собр. соч. Т. 14. Изд. 2-е. М.:Политиздат, 1959. С. 196‒221 [Engels, Friedrich Artillerie (Russian Translation, 1959)]. Энгельс 1959б – Энгельс Ф. Пехота // Маркс К., Энгельс Ф. Полн. собр. соч. Т. 14. Изд. 2-е. М.: Политиздат, 1959. С. 352‒379 [Engels, Friedrich Infantry (Russian Translation, 1959)]. Энгельс 1961 – Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К., Энгельс Ф. Полн. собр. соч. Т. 20. Изд. 2-е. М.:Политиздат, 1961. С. 5‒324 [Engels, Friedrich Anti-Dühring (Russian Translation, 1961)].   Ссылки: Бартош 2018 – Бартош А.А. Стратегия и контрстратегия гибридной войны // Военная мысль. 2018. № 10. С. 22‒27. Борчев 1997 – Борчев М.А. О методологии развития и формирования военной науки // Военная мысль. 1997. № 4 (7‒8). С. 63‒72. Буренок, Горгола, Викулов 2015 – Буренок В.М., Горгола Е.В., Викулов С.Ф. Национальная безопасность России в эпоху сетевых войн. М.: Граница, 2015. Быченков 2000 – Быченков В.М. Война // Новая философская энциклопедия. Т. 1. М.: Мысль, 2000. Веселов 2017 – Веселов В.А. Космические технологии и стратегическая стабильность: новые вызовы и возможные ответы // Вестник Московского университета. Серия 25: Международные отношения и мировая политика. 2017. Т. 9. № 2. С. 65‒104. Гареев 2003 web – Гареев М.А. Характер будущих войн [Право и безопасность. 2003. № 1 ‒ 2 (6‒7)] // http://dpr.ru/pravo/pravo_5_4.htm Гареев 2017 – Гареев М.А. О выработке у офицеров качеств и навыков, необходимых для проявления высокого уровня военного искусства // Военная мысль. 2017. № 12. С. 53‒59. Герасимов 2018 web– Герасимов В.В. Горячие точки науки // Военно-промышленный курьер. 2018. № 12 // https://vpk-news.ru/artictes/41870 Гулин 1997 – Гулин В.П. О новой концепции войны // Военная мысль. 1997. № 2 (3‒4). С. 13‒17. Даниленко 2003 – Даниленко И.С. Классика всегда актуальна // Стратегия в трудах военных классиков. М.: Финансовый контроль, 2003. С. 7‒18. Золотарев (ред.) 1995 – Стратегические решения и вооруженные силы. Т. 1. Ч. 1‒3. М.: Институт военной истории Министерства обороны Российской Федерации, 1995. Кокошин 2013 – Кокошин А.А. Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М.: МГУ, 2013. Кокошин, Балуевский, Потапов 2015 – Кокошин А.А., Балуевский Ю.К., Потапов В.Я. Влияние новейших тенденций в развитии технологий и средств вооруженной борьбы на военное искусство // Вестник Московского университета. Серия 25.Международные отношения и мировая политика. 2015.№4. С. 23‒34. Малявин (ред.) 2002 ‒ Китайская военная стратегия / Сост., пер., вступ.ст. и коммент. В.В. Малявина. М.: Астрель, АСТ, 2002. Михалев 2003 – Михалев С.Н. Военная стратегия. Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., Жуковский: Кучково поле, 2003. Серебрянников 1997 – Серебрянников В.В. Социология войны. М.: Научный мир, 1997. Сетов 2010 – Сетов Р.А. Современный мировой порядок и государственные интересы России. Термины, теории, прогнозы. М.: Три квадрата, 2010. Сухих 2017 web – Сухих К. Точка в войне // Военно-промышленный курьер. 2017. № 47 (711) // https://vpk-news.ru/articles/40257     19.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
19 февраля, 11:47

ЛЧЦ и новые центры силы

  • 0

  На протяжении большей части своей истории Америка не знала угрозы собственному выживанию. Когда такая угроза появилась в период холодной войны, она была полностью ликвидирована. Таким образом, американский опыт полностью подтвердил уверенность в том, что, единственная из стран, к угрозам невосприимчива и может выстоять, будучи живым примером моральных достоинств и добрых дел[1] Г. Киссинджер   Формирование новых центров силы по мере опережающего развития ЛЧЦ неизбежно создаёт противоречие в отношениях США, как лидера западной ЛЧЦ, с новыми влиятельными субъектами МО. В это же самое время появятся и такие крупные в экономическом, демографическом и военном отношении державы, чье влияние будет вносить свои коррективы в отношения между лидерами, как Пакистан, Индонезия, Вьетнам, возможно даже объединенная Корея, что объективно создает угрозу американскому влиянию и неуязвимости. Типичный пример – Россия, Иран и КНДР, которые открыто заявили о неприемлемости американского доминирования, не смотря на всё давление. Более того, встаёт проблема возможного присоединения этих новых центров силы к военно-политическим коалициям ЛЧЦ. Динамика развития некоторых стран за последние десятилетия свидетельствует о том, что появление таких новых факторов в мировой расстановке сил неизбежно. Более того, в сравнительно короткое время такие новые страны быстро проходят этапы превращения их в новые центры силы[2]: – этап быстрого (опережающего) развития; – этап превращения в регионального лидера; – этап превращения в региональный центр силы[3].     В соответствии с этим делением можно разбить государство на 4-е группы с тем, чтобы можно было прогнозировать в долгосрочной перспективе формирование как новых центров силы и коалиций, так и ЛЧЦ. Так, Турция, Иран, Малайзия и некоторые другие государства, занимавшие еще недавно места аутсайдеров по демографическим и экономическим показателям, смогли очень увеличить численность населения в несколько раз, а по экономическим показателям будут вполне сопоставимы со странами, которые еще недавно определяли уровень развития мировой экономики (например, Англией, Францией и даже Германией), что неизбежно отразится на региональной ВПО. Это видно на примере изменений в военных расходов некоторых стран и регионов. В частности, если мировые военные расходы увеличивались в целом пропорционально темпам роста мирового ВВП, то в Азии и Океании они росли существенно быстрее, чем даже в странах Восточной Европы и Северной Америки. Сказанное означает, что в относительно недалекой перспективе в АТР и особенно регионе Юго-Восточной Азии произойдут не только радикальные изменения в соотношении экономических и демографических сил и, как следствие, в характере МО, но и в соотношении военных сил и в характере ВПО и даже стратегической обстановки (СО), которая ускоренно осложняется по вполне объективным причинам – нарастающим геополитическим противоречиям в регионе. Эта тенденция, безусловно, усилится в связи с появлением в регионе таких мощных в будущем военных игроков, как Индонезия, Филиппины, Пакистан и особенно Вьетнам и Республика Корея. [4] Тем не менее именно Китай, Индия и США будут иметь решающее влияние на формирование будущей модели международных отношений[5]. Именно они составят тот «стратегический треугольник», который и будет определять основные тенденции развития ВПО в региона. Важно отметить, что стратегические цели этих «углов» треугольника будут абсолютно разными, что означает высокую вероятность политических и военных конфликтов между ними в будущем, которые не смогут быть снивелированы ни общими торгово-экономическими интересами (как сегодня между КНР и США), ни интересами общего геополитического порядка (как между США и Индией), не говоря уже об известных противоречиях. При этом, если США будут стремиться всячески сохранить сложившийся мировой порядок и расширить свою коалицию, в том числе привлекая в неё Индию, то Китай будет ориентироваться исключительно на самостоятельную роль центра силы, постепенно подчиняя себе страны не только бассейна Тихого и Индийского океанов, но и Атлантики. Что же касается Индии, то в настоящее время её экономические и научно-технологические перспективы явно недооцениваются, а военная мощь и политические амбиции старательно не замечаются. На мой взгляд, эти амбиции у правящей элиты Индии будут вполне сопоставимы с амбициями США и КНР, а экономическая и демографическая мощь к 2050 году может составить не только конкуренцию, но и превзойти мощь остальных стран-лидеров. Эти перспективы развития ВПО в мире и регионы не являются оптимистическими для современной России, которая очень слабо представлена в региональной и межрегиональной торговле (порядка 1%) и военно-политическом балансе сил. Более того, по мере развития военно-технологической базы КНР, Индии и других стран её относительно высокая роль в военно-техническом сотрудничестве будет снижаться. Велика вероятность того, что существующие тенденции развития собственной промышленной базы в КНР и Индии и их частичной ориентации на другие страны приведут к уменьшению доли российской военной продукции, которая может сохраняться в отдельных сегментах (современных системах ПРО и ПВО, ВВС и Сухопутных сил), но будет вытесняться другими продавцами на рынках третьих стран. Перенос центра тяжести мировой экономики, торговли и политики в АТР неизбежно требует от России усиления политики развития регионов Дальнего Востока, начатой относительно недавно и пока еще не дающей необходимых результатов. Необходимо, прежде всего, чтобы любой вид общегосударственной деятельности – политической, экономической, научно-технологической, гуманитарной, а тем более военной – имел свое продолжение на Дальнем Востоке. Это можно сделать только при условии перенесения центров административных и экономических решений в этот регион, в частности, части столичных функций. Размещение государственно-бюрократических институтов, как показывает практика, лучше всего содействует развитию. И прежде всего, на мой взгляд, речь может идти о военно-морской деятельности – строительстве судов, размещении и подготовки личного состава и штабов, а также сопутствующих органов управления и обеспечения. С точки зрения военно-политической, переход от однополярности к многополярности не является ни неизбежным, ни линейно-позитивным явлением, как это иногда представляется в современной научной литературе. Западная ЛЧЦ отнюдь не собирается уступать свое военно-техническое, а тем более технологическое превосходство, как минимум, до 2040 года. Более того, как следует из официальных документов и действий Д. Трампа, она будет настойчиво бороться за сохранение военно-политической однополярности и ликвидации «прорывов» других центров силы на иных направлениях. Так, в 2018 году обострилось соревнование между США и КНР в такой важнейшей области, как суперкомпьютеры, где на какое-то время Китай вырвался вперед: в июне 2018 года в США испытали компьютер, обладающий мощностью в 200 миллионов миллиардов операций в секунду, что, как минимум, вдвое превосходит китайское достижение. Развитие в военной области таких ЛЧЦ как китайская, индийская, а также исламская, могут привести к росту конфликтности и войнам вне связи с обострением напряженности между Россией и Западом: уже сегодня есть вооруженное противостояние между КНР и Индией, КНР и исламскими акторами, Индией и исламскими государствами, между исламскими государствами и т.д.[6] С точки зрения экономической, ключевым вопросом для понимания развития ЛЧЦ, центров силы и государств в новейшее время становится вопрос о движущих силах их неравномерного развития. Так, в настоящее время такое «понимание» сформировано в Указе В.В.Путина №204 «О национальных приоритетах...»[7].Принято считать, что с экономической точки зрения развитие страны определяется целым рядом относительно стабильных и переменных факторов. Рассмотрим некоторые аргументы, предлагаемые ведущим исследователем профессором В. Сергеевым. Это, прежде всего, – по мнению В. Сергеева,– уровень образования, природные богатства, численность населения и размер инвестиций, приходящихся на каждого человека. Первые три фактора являются по существу данными, и они вряд ли могут быть изменены в течение одного десятилетия. Однако уровень инвестиций оказывается чрезвычайно чувствительным по отношению не только к указанным факторам, но и другим, не менее важным. Эта группа факторов имеет политический характер: устойчивость политического режима, его отношение к бизнесу, правам собственности и коррупции.  [8] Относительно свежая (на 2010 год) статистика по доле природного сырья в экспорте для стран с самой высокой долей имеется в материале МВФ. В таблице приводятся данные по странам, у которых доля ресурсов в экспорте превысила 80%. В мире насчитывается как минимум 20 таких стран, а у некоторых из них (Ирак, Тимор и Экваториальная Гвинея) она доходит до 99%. У Ботсваны, которая традиционно считается страной с изобилием ресурсов, доля сырьевого экспорта составляет 66%, у Норвегии – 62%, у России – 50%; оценок для богатых на ресурсы Австралии и Канады в работе нет. Согласно другому источнику, оценка доли сырьевого экспорта Австралии и Канады составляет на 2009 год 58 и 42% соответственно. Корректность измерения ресурсного изобилия через долю природного сырья в экспорте (или ВВП) вызывает сомнения. Эта мера не учитывает того факта, что некоторые ресурсные экономики успешно диверсифицируются и тогда, согласно данному показателю, формально переходят в категорию бедных ресурсами; другие же стагнируют и остаются в категории богатых. И в этом смысле доля сырья в экспорте или ВВП скорее является мерой ресурсной зависимости, чем изобилия. [9] На основе данных Всемирного банка можно рассчитать долю природного капитала в совокупном капитале страны. Как видно из таблицы, она может превышать 100%, как у Конго, – это происходит из-за того, что общий капитал страны может быть меньше природного. Другая крайность – Сингапур, у которого практически нет природного капитала (всего 2 доллара на душу населения), поэтому в этой стране отношение природного и общего капитала близко к нулю. У богатых природными ресурсами Норвегии, Австралии и Канады доля природного капитала в общем капитале не превышает 13%. Россия с ее 42,8% по этому показателю смотрится относительно неплохо, однако она не намного лучше проблемной Венесуэлы и сильно уступает в рейтинге Монголии и Гвинее. Очень достойно выглядит богатая ресурсами Ботсвана, показатель которой лучше, чем у Норвегии. Естественно предположить, что инвестиции не придут в страну с неустойчивым политическим режимом, который не способствует развитию бизнеса, нарушает права собственности и не борется с коррупцией. Таким образом, вопрос о развитии новых центров силы в значительной мере, – по мнению В. Сергеева,– сводится к «способности государства создать указанные выше условия, одновременно обеспечивая и высокий уровень инвестиций»[10]. И далее: проблема состоит в том, что большинство новых центров силы – это «молодые» государства, сложившиеся в период после Второй мировой войны. Становление их государственных институтов происходило во время распада колониальной системы. Государство, вопреки широко распространённому в середине XX века взгляду, не рождается как целое. Убеждение, что «правильный» конституционный порядок обеспечит выполнение условий для инвестирования, представляется сейчас, в первой половине XXI века, довольно наивным[11]. В соответствии с новейшими теориями, государство в момент его рождения наследует множество социальных институтов, существовавших ранее на данной территории. Более того, «новое» государство возникает всегда как равновесие борющихся политических сил, и его становление, в том числе и конституционное, является результатом этой борьбы. Таким образом, конституция оказывается под непрерывным воздействием прежде существовавших институтов, и представление о том, что можно произвольно «сконструировать» конституционный порядок, на деле почти никогда не оправдывается. После Второй мировой войны многие «новые» страны пытались решить эту проблему путём создания экономической системы с полным доминированием государства. Однако практика показала, что такой подход не обеспечивает необходимые условия для экономического развития. Вне зависимости от того, однопартийной или многопартийной была система, борьба кланов, связанных с теми или иными видами деятельности, – армия, служба безопасности, министерства, занимающиеся добычей природных ресурсов, – всё равно оставались реальными политическими игроками. Избежать скрытого политического плюрализма никому не удавалось, но когда этот плюрализм не встроен в политическую систему и не обозначен явственно, борьба часто принимает более жестокие формы, и становится мало предсказуемой[12]. Именно слабая предсказуемость, которая приводит к внезапным поворотам в политическом курсе государства, смене части правящей элиты, и является серьёзным препятствием для экономического развития. Ведь в таких условиях внешние и внутренние экономические акторы не могут уверенно чувствовать себя, не ожидая внезапного изменения политических предпочтений при распределении экономических благ. Автор: А.И. Подберёзкин [1] Киссинджер Г. Дипломатия. – М.: АСТ, 2018. – С. 830. [2] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [3] Stratbase ADRi Occasional Paper, Monthly / Checking in on the Belt and Road Initiative / https://ru.scribd.com/document/378787490/Checking-in-on-the-Belt-and-Road-Initiative [4] SIPRI Yearbook 2017. Summary / https://www.sipri.org/sites/default/files/2017-09/yb17-summary-eng.pdf [5] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41. [6] Мир в XXI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политич. исследований. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – 768 с. – С. 30–31. [7] Путин В.В. Указ ««О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года». – № 204   от 7 мая 2018 г. [8] Чиркова Е. Влияние институтов на развитие ресурсных экономик. – М.: Центр Карнеги. 28 марта 2017. – С. 5 / https://carnegie.ru/2017/03/28/ru-pub-68411 [9] Там же. [10] Сергеев В.М. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/novye-tsentry-sily-na-mirovoy-arene [11] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41. [12] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59.   19.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
18 февраля, 12:45

Укрепление стратегического сдерживания новыми системными национальными средствами в новых условиях

  • 0

  Одной из наиболее доступных для непосредственного измерения социальных величин является численность людей[1] Авторы работы «Законы истории»   Эффективность стратегического сдерживания в новых условиях развития ВПО будет во всё возрастающей мере определяться не критериями «способности–не способности» не допустить вооруженного нападения (а тем более применения ядерного оружия), а способностью наций и их государств к опережающему развитию, которая определяется, прежде всего, количеством и качеством национального человеческого капитала (индексом ЧК), который измеряется ежегодно Бюро ООН по ИЧР. Этот же показатель во многом предопределяет темпы технологического развития и роста ВВП. Государство может и не участвовать в вооруженной борьбе или не подвергаться насилию, но из-за множества внутренних причин оказаться среди побеждённых стран (хотя военные действия, как свидетельствуют данные ООН за последние 30 лет, всегда очень сильно сказываются на показателях ИЧР)[2]. Именно показатель качества ЧК определяет, прежде всего, тенденции сохранения, укрепления или нарушения внутриполитической стабильности, являющейся самой приоритетной целью внешнего влияния. Так, пенсионная реформа, дальнейшая девальвация рубля, снижение доходов, повышение НДС в середине 2018 года не были поддержаны населением, которое открыто высказалось в сентябре на региональных выборах. Более того, в это же время прозвучали сигналы и о расколе внутриправящей элиты, чья консолидация является важнейшей предпосылкой внутриполитической стабильности. Это, в частности, нашло отражение в споре помощника Президента и министра финансов. Как писалось в сентябрьском докладе Центра Карнеги, «Охота на финансирование реализации указа о социальных расходах, которую президент Путин провел в мае после его переизбрания, заглянул за занавески российского государственного капитализма. «Вы должны поделиться», российскому бизнесу снова говорят: не по закону как таковому, а по просьбе государства. Помощник президента Андрей Белоусов предложил непредвиденный налог на металлы и горнодобывающие компании на том основании, что цены на их продукцию были необычайно высокими. Этому идее противостоял министр финансов Антон Силуанов, но, несмотря на то, что преобладающая позиция на встрече, на которой присутствовала последняя 7 сентября, казалось, была удалена от принудительных «добровольных» выплат, никто не отменил идею бизнеса, предлагающего эпизодическую помощь нации»[3]. Наоборот, обе стороны в споре согласны с тем, что бизнес должен оказывать более активную помощь государству, которое действует, как выразился Белоусов, как «общественная повестка дня». Силуанов пошел еще дальше, добавив, что государство «даст указания», предпринимателям путем определения инвестиционных целей для них. После этого с участием профсоюза «олигархов» — Российского союза промышленников и предпринимателей — правительственных чиновников и представителей крупного бизнеса созвали специальную комиссию по поиску надлежащих сфер для инвестиций и решили сосредоточить усилия на развитии цифровой экономики. Раньше такие механизмы сотрудничества между государством и предприятиями, которые от него зависят, назывались социальной ответственностью, а также влекла добровольно-принудительная конфискация чрезмерного дохода, который был отдан государственному бюджету или объектам инфраструктуры или проектам, которые были особенно дороги старшему должностные лица. Теперь это явление приобрело новый псевдоним: «общественная повестка дня»[4]. В современной Стратегии национальной безопасности России[5] стратегическое сдерживание рассматривается только как средство предотвращения войны и использования ЯО, что фактически уже не соответствует современному характеру ВПО, а политико-дипломатические и информационные средства рассматриваются в качестве дополнительных вспомогательных средств и мер, хотя их значение в последние десятилетия существенно выросло. Более того, есть все основания полагать, что традиционных политико-дипломатических средств стратегического сдерживания в период 2018–2014 годов будет уже недостаточно. Продолжение прежней стратегии приведёт к неизбежному поражению страны, которую постепенно ограничивают союзниками, окружают врагами, дезинтегрируют и лишают идентичности без применения военной силы непосредственно. Так, если Россия в 2018 году занимала 49 место по ИРЧ, уступая странам-членам западной военно-политической коалиции по всем основным показателям человеческого развития, то стратегическое сдерживание означает, что и без военного нападения её политические и экономические позиции будут заведомо слабыми. Очевидно и другое: если темпы национального развития определяются, прежде всего, темпами развития НЧК (демографические показатели практически не меняются, темпы роста ВВП предопределены качеством ЧК), то относительное социально-экономическое положение страны, её внутриполитическая стабильность и способность правящей элиты противодействовать внешнему давлению также будут предопределены темпами роста ЧК. Этот тезис определённо подтверждается в 2014–2018 годы, когда санкционная политика Запада повлияла на темпы развития России (хотя и не в той степени, как ожидали на Западе). При этом собственно военная угроза со стороны западной коалиции выросла, но так и не стала реальностью, а темпы роста ВВП страны оказались отрицательными, либо близкими к нулю. В это же время темпы роста ВВП США были порядка 4%, а резкий рост военного бюджета страны не привел к увеличению его доли в ВВП, которая в 2018 году даже несколько сократилась. Таким образом, за последние 4 года стратегическое сдерживание России, не допустившее начала войны, не позволило в то же время успешно развиваться, что привело к снижению жизненного уровня и других показателей ИЧР. Надо признать, что действия России в период 2014–2018 годов носили исключительно ответный, не эффективный и ограниченный характер. Прежде всего, потому, что они предпринимались не в той области. Они не были рассчитаны на реальное сдерживание эскалации политики «силового принуждения», скорее, носили выжидательный и запоздалый характер, причём, как правило, действовали в искусственно ограниченной области. Примером этому стал ФЗ № 127 от 4 июня 2018 года, который является символическим «ответом» на аналогичный закон в США, принятый только через 9 месяцев. В соответствии с эти законом предусматривался ряд мер в отношении США, а также «иных иностранных государств…, организаций, должностных лиц и граждан», причастных к недружественным действиям в отношении России (Статья № 1. Пункт 2). Эти меры имели очень ограниченный и ответный, запретительный характер, которые должны будут приниматься по решению президента или правительства РФ, на основании предложений Совета Безопасности Российской Федерации (Статья № 3. Пункт 3)[6]. Сказанное выше означает, что России необходима другая стратегия противоборства с западной политикой «силового принуждения», которая могла бы иметь более высокую эффективность. Сохранение прежней стратегии может привести к потере внутриполитической стабильности, смене власти, и, как следствие, потере суверенитета и национальной идентичности. Стратегия противодействия санкциям должна стать частью этой общей стратегией противоборства[7]. А та, в свою очередь, стратегия развития. Санкции США и ЕС против России имеют принципиально разную логику, несмотря на то, что на уровне политической риторики Вашингтон и Брюссель придерживаются сходных позиций. Так, например, США активно идут на санкционную эскалацию, а ЕС не выходит за пределы «украинского пакета», несмотря на давление своих партнёров. Политика контрсанкций должна учитывать эти нюансы. Необходимо чётко отделять политику противодействия санкциям США и ЕС. Европа, как оказывается, в принципе не нацелена на уничтожение России. Она следует в фарватере политики США в качестве «общего» члена коалиции. Санкционное законодательство США (PL 115-44) даёт чёткое представление о параметрах и направлениях американской политики санкций в 2018 году. Закон, принятый Конгрессом США 2 августа 2017 года, предполагает конкретные виды отчётности органов исполнительной власти о ходе и направлениях реализации санкционной деятельности против России. Это позволяет спрогнозировать события, которые произойдут в 2018 году и которые, во многом будут отражать суть санкционного давления на Россию[8]. В новом российском законе в полной мере отразились современные реалии. В нем выпукло обозначен его функционал как средства противодействия враждебным действиям. То есть по своему «духу» он носит скорее оборонительный, а не наступательный характер. США в нём определяются в качестве основного источника недружественных действий — в законе 2006 года таких конкретных оценок не было. Полномочия президента в целом повторяют контур закона «О специальных экономических мерах» с более выраженным фокусом на действиях против инициаторов санкций. Вместе с тем, закон носит достаточно узкий характер, в котором не отражено главное, а именно — стратегия опережающего развития России. Разработчики закона отмечали, что он носит рамочный характер, то есть даёт президенту возможность выбора тех или иных мер. Иными словами, рассуждать о его возможностях по успешному противодействию санкциям нельзя без привязки к стратегии конкретных действий, которая могла бы стать важным шагом в имплементации закона. Разработка такой стратегии — прерогатива правительства и администрации президента. От её приоритетов и реализации во многом будет зависеть и успех нового законодательства. Что нужно принимать во внимание при разработке такой стратегии? Прежде всего, стратегия по противодействию санкциям должна отталкиваться от целостной картины происходящих в мире процессов, роли и места в них России, а также понимания причин, которые стоят за использованием санкций. Основная причина одна — стремление западной коалиции подчинить правящую элиту России своей политике, ограничить её суверенитет и в конечном счете уничтожить государство. Собственно санкции в этой политике играют не только подчиненную, но и второстепенную роль. Такую роль не должна выполнять политика противодействия России. Если сводить противодействие санкциям к чисто техническим мерам (квоты, тарифы, барьеры, запреты), то она неизбежно будет носить реактивный характер. Техника вряд ли может заменить стратегию. Мы будем реагировать на санкционные удары без внятного понимания того, чего конкретно мы хотим и как именно достичь поставленных целей. Работа над ней должна носить межведомственный характер с широким привлечением экспертного сообщества. Далее, стратегия должна базироваться на понимании того, что всякая политика санкций зиждется на подавляющем экономическом, технологическом и финансовом превосходстве стран-инициаторов над страной-целью. Это значит, что в долгосрочной перспективе лучшей гарантией от любых санкций является выстраивание эффективной, развитой экономики с высоким запасом прочности. Эта прочность обеспечена только быстрым развитием НЧК и его институтов. Здесь предстоит решить трудную дилемму между открытостью экономики и её самодостаточностью. Открытая экономика в большей степени уязвима перед санкциями. Но за самодостаточность придётся заплатить свою цену: изоляция от глобальной экономики может обойтись дороже. Поиск баланса между двумя крайностями будет сложным, хотя в российском случае он облегчается пределами изоляции страны от её партнёров даже внутри западного сообщества. Выход опять же в опережающем развитии НЧК и, как следствие, национальных технологий и институтов развития. Следует также понимать, что в текущих условиях наши возможности нанести ответный санкционный удар странам-инициаторам серьёзно ограничены. Торговые санкции против США вряд ли причинят чувствительный вред, который заставил бы Вашингтон пересмотреть свой политический курс. Объём нашей торговли с американцами равен приблизительно половине от объёма торговли США с Бельгией или менее 1% всей американской торговли. Американский бизнес технически можно заставить уйти из России. Он понесёт убытки, но адаптируется и найдёт новые рынки. К тому же такие меры неизбежно отзовутся и на отечественном бизнесе, ведь коммерческие связи носят взаимовыгодный характер — никто нам их не навязывал. Разрушить их гораздо проще, чем собрать заново. Что касается ЕС, то здесь ущерб от ограничений может быть более болезненным. Начиная с 2014 года потери от санкций компаний из ЕС на российском направлении сопоставимы с российскими потерями. Сегодня торговля между нами растёт вопреки санкциям. Сбережение взаимовыгодных связей — столь же важная задача, сколь важной является защита российской экономики. Необходима более широкая правовая основа для организации стратегического противодействия (например, расширение ФЗ № 127  до участников, акторов и отдельных лиц), включая привлечение негосударственных акторов. Президент России В.В. Путин подписал федеральный закон «О мерах воздействия (противодействия) на недружественные действия Соединённых Штатов Америки и иных иностранных государств», который можно рассматривать только как правовую основу для оперативных ответных действий, а не законодательную базу для стратегического противодействия. В Государственной думе также обсуждается законопроект о внесении поправок в Уголовный кодекс по санкционной тематике. Оба документа вызвали широкий резонанс на стадии разработки, но их время также быстро ушло. В итоге законодатели сгладили наиболее дискуссионные положения, которые касались импорта лекарств и других чувствительных тем. Новый закон даёт президенту широкие возможности по реагированию на санкции против России. Главный вопрос теперь — в стратегии его применения и выстраивании эффективной политики противодействия. Простой набор технических мер по ограничению торговли вряд ли даст серьёзные результаты. Требуется по-настоящему долгосрочное видение проблемы и столь же долгосрочный горизонт планирования контрсанкций[9]. Новый закон обновил уже существующую в России нормативно-правовую базу. Вплоть до недавнего времени законодательной основой российских санкций и контрсанкций служил федеральный закон от 30 декабря 2006 года № 281-ФЗ «О специальных экономических мерах». Он давал Президенту и правительству достаточно много рычагов. Среди них — полномочия по ограничению программ помощи, запрету финансовых операций и внешнеэкономических операций, прекращению торговых договоров, регулированию пошлин, запрету на заходы в российские порты, ограничениям на туризм и другие. Закон, например, давал возможности соблюдать международные обязательства в случае решения СБ ООН о санкциях против той или иной страны. Он был вполне достаточен и для ответных ограничительных мер после введения против России секторальных и персональных санкций 2014 года. Однако принимался он в принципиально иных политических условиях. Неизбежная в будущем эскалация политики «силового принуждения» и (в рамках этой политики) эскалации принятия всех видов экономических и финансовых санкций в отношении России ставит вопрос о стратегии поведения нашей страны, т.е. О её долгосрочном стратегическом курсе, из которого должны вытекать решения, ориентированные на краткосрочную и среднесрочную перспективу. Это — принципиальное положение потому, что тактические и субъективные ответные действия не дают эффекта потому, что в политике они должны быть, очевидно, предсказуемы для другой стороны. На Западе должны ясно понимать, что политика «силового принуждения» встретит не только ответную реакцию, но и вызовет действия России в других областях. Прежде всего, тех, которые будут обусловлены интересами России, а не реакцией на санкции. Руководствуясь этой логикой, правящие круги России теоретически могут выбрать три альтернативных стратегии поведения в области укрепления стратегического сдерживания на 2018–2020 годы, учитывая, что в 2014–2018 годы уже сложилась некая практика и инерция поведения, которая задала некую инерцию и даже традицию поведения: Стратегия № 1. Продолжить «Стратегическое отступление», которое имеет смысл только в том случае, если потом, позже, выигрыш во времени будет капитализирован в некие преимущества. Пока что говорить об этом не приходится: мы продолжаем сохранять отставание от стран западной коалиции. Стратегия № 2. Попытаться использовать «адекватные (симметричные) ответные действия, которые очень слабо повлияют на политику «силового принуждения», переведя окончательно отношения с Западом в состояние прямой военно-силовой конфронтации. Стратегия № 3. «Стратегия опережающего развития», предполагающая концентрацию всех ресурсов на развитии НЧК, технологий и общества. Рис.1. Стратегия противодействия России Прежде чем выбрать ту или иную стратегию, необходимо отметить, что политика противодействия России действиям Запада, включая укрепление стратегической стабильности только в военной области, экономические ответные санкции, может вызывать закономерные вопросы с точки зрения эффективности. Прежде всего, потому, что организационно-содержательно, такая политика, строго говоря, сегодня не может быть названа стратегией, — в лучшем случае набором тактических ответных мер. Эти меры изначально не могут быть достаточно эффективными, как любые ответные меры, вызванные крайней необходимостью, они носят характер ответной и не всегда своевременной реакцией, а не продуманной долгосрочной стратегией, которая понятна нашим оппонентам. В целом они могут быть характеризованы следующим образом: — как не всегда адекватная и своевременная попытка анализа и прогноза возможных сценариев развития МО и ВПО и вытекающих из них дальнейшего применения международных санкций в отношении российских организаций и граждан в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Представления правящей элиты о состоянии МО — разные, в отличие, например, от доминирующих представлений в США. Складывается устойчивое впечатление о расколе внутри элит, что крайне опасно для безопасности страны и провоцирует Запад. В силу этого складывается впечатление, что у России нет страте гического плана развития страны в условиях эскалации международной напряженности, либо (если учесть послание Президента 1 марта 2018 года), такой план не всегда соответствует действиям правительства; — как достаточно субъективная оценка вызовов и угроз военно-политической, информационной и финансово-экономической безопасности России в условиях возможных сценариев применения международных санкций. В некоторых случаях они неоправданно пессимистичны, а иногда — слишком оптимистичны, что даёт огромный разброс мнений. Такие вызовы и угрозы в экономической области не связаны со всем спектром вызовов и угроз в политико-дипломатической, военной и информационной областях, рассматриваются по отдельности; — как односторонняя (ведомственная) разработка мер по парированию существующих и потенциальных угроз экономической безопасности России и выводу российской экономики на траекторию устойчивого развития в условиях международных санкций, ориентированная на учёт только части проблем, например, импортозамещения (которые сами по себе являются следствием политики не только Запада, но и России, а не их причиной). Представляется, что оперативное и тактическое планирование действий России в ответ на эскалацию санкций должно быть: 1. Следствием реализации последовательной долгосрочной стратегии развития страны, а не реакцией на внешние опасности и угрозы. 2. Не только ответными действиями, но и инициативами, предпринимаемыми исходя из собственных интересов. Это означает, например, что Россия может выдвигать собственные санкции и налагать ограничения в новых областях. 3. Системными, в разных областях, исходя из общей стратегии противоборства, а не только ответных финансово-экономических действий. 4. Исключающее иллюзии относительно перспектив компромиссов и договоренностей.   Автор: А.И. Подберёзкин >>Полностью ознакомиться с монографией  "Политика стратегического сдерживания России в ХХI веке"<< [1] Законы истории: Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития / отв. ред. А.В. Коротаев. – М.: ЛКИ, 2014. – С. 8. [2] Human Development Indices and Indicators: 2018 Statistic Update. — U.N., N.-Y, 2018. — P. 7–8. [3] Versios of State Capitalism / Carnegie Moscow Center, 2018// September. [4] Ibidem. [5] Путин В.В. Указ Президента России «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» № 683 от 31 декабря 2015 г. [6] См. подробнее: ФЗ № 127 от 4 июня «О мерах воздействия (противодействия) на недружественные действия Соединенных Штатов Америки и иных иностранных государств». [7] Тимофеев И. Противодействие санкциям: от законодательства к  стратегии /Эл. ресурс: «Валдайский клуб». 15.06.2018. [8] Тимофеев И. Противодействие санкциям: от законодательства к  стратегии / Эл. ресурс: «Валдайский клуб». 15.06.2018. [9] Там же.   18.02.2020 Tweet февраль 2020

Выбор редакции
17 февраля, 15:32

ЛЧЦ и современная МО: основные сценарии развития

  • 0

  Почти за 10 лет до 11 сентября Хантингтон предупреждал, что в современном, политически пробудившемся, мире наше осознание особенностей различных цивилизаций требует от нас…. Ориентации на межцивилизационные коалиции, на взаимное уважение и сдержанность в стремлении управлять другими нациями[1] Зб. Бжезинский   В этой работе я исхожу из того факта, что на формирование международной обстановки в ХХI веке всё более значительное влияние оказывают отношения между различными цивилизациями и их военно-политическими коалициями[2]. Причём не только в одном аспекте – отношений между субъектами МО, а в нескольких, в частности, таких аспектах, как: – во-первых, цивилизационных, политико-культурных, когда «своя» система ценностей и приоритетов не просто защищается с особенной активностью, но и продвигается в мире, в том числе насильственно; – во-вторых, когда предпринимаются насильственные действия для снижения влияния и уничтожение другой ЛЧЦ. В частности, в США сложилось общее отношение в правящей элите страны к России, чьё влияние в мире и само существование требуется «разрыхлить», «ослабить», ради чего используется даже термин «extend». Собственно интегрированной, главной целью политики США в отношении России становится именно эта цель. Примечательно, что в отношении других ЛЧЦ (прежде всего, китайской, индийской, исламской) такой цели не ставится. Применительно к ним стоит задача ограничения их влияния в мире. – в третьих, в политическом плане российская ЛЧЦ рассматривается как «экзистенциальная угроза» Западу, причём угроза историческая и цивилизационная одновременно, что предполагает, как минимум, ограничение её влияния не только в мире, но и в других странах. В политике это означает курс на изоляцию России под разными предлогами и даже без всяких предлогов («дело Скрипалей», «допинг», «сбитый Боинг» и т. д.). Именно это лежит в основе категорического отказа США и их союзников считаться (и даже признавать) любые международные объединения России – ШОС, ОДКБ и пр. В ХХI веке особенно популярной в политических и научных кругах стала концепция «многополярности» как нередко политическое требование, иногда искусственное противопоставление концепции «однополярности» западной ЛЧЦ во главе с США[3]. На самом деле у этой банальной истины существует достаточно длительная история, которая никак не связана с «гениальной прозорливостью Примакова» или каких-то других российских политиков, а тем более ученых (как это порой представляют сегодня). У неё есть, как минимум, два объяснения. Во-первых, объективно сформировалась политическая потребность декларирования того, что мир перестал уже находиться под контролем Запада, связанная в том числе с политикой США и их стремлением сохранить силой этот контроль. При этом нередко желаемое выдается за действительное: правда заключается в том, что контроль Запада (финансовый, экономический, информационный и военный) в целом пока сохраняется, а переходный период еще только начался и не известно как быстро он будет происходить и как быстро закончится[4]. Более 50% (а в некоторых аспектах – более 90%) финансовых, экономических, информационных и военных ресурсов находятся де-факто в руках западной коалиции. Так, на США в 2017 году приходилось 24,3% глобального ВВП, а в 2000 году она составляла 32,5%. Второе место по номинальному ВВП занимает КНР – 14,8%, который в среднесрочной перспективе обгонит США, но на самом деле «Европа» может считаться на втором месте по объемам ВВП, имея примерно столько же, сколько и США объема экономики. И Запад отнюдь не собирается добровольно с этим расставаться. Эта ситуация возвращает мир к классической схеме соперничества – так называемой «ловушке Фукидида» (древнегреческого историка, считавшего, что быстрое развитие Афин толкнуло Спарту на Пелопоннесскую войну) – поэтому мир постепенно возвращается к «ситуации столетней давности, к чему-то похожему на десятилетие перед Первой мировой войной»[5], справедливо полагает известный топ-менеджер Александр Лосев. Соответственно этот переход, который ещё не произошёл, но который уже всеми (в том числе и в США) ожидается, заставляет прогнозировать и планировать будущее по-новому. Это ожидание обозначилось еще в прошлом веке, но США удалось его умело отложить до тех пор пока они не ликвидировали свой главный потенциальный центр соперничества – СЭВ и ОВД, а затем и СССР. Переход к многополярности, отмеченный еще в документах партийных съездов КПСС 70-х годов, вновь стал актуальной темой потому, что в России «в одно время» правящая элита согласилась с возникшей в реальности однополярностью, но затем, вдруг «прозрела» и обнаружила, что процесс перехода не останавливался, протекал по мере быстрого роста экономик КНР, Индии, Бразилии и ряда других стран. Процесс «прозрения» правящей элиты России стал тем процессом очищения её от вредных либеральных иллюзий во внешней политике страны, которые доминировали со времен М. Горбачева[6]. Во-вторых, правящей элите России стало понятно, что односторонняя ориентация на Запад стала не допустима не столько с идеологической точки зрения, сколько из-за сугубо материалистических соображений: Запад не дал её представителям ни гарантий безопасности, ни индульгенций за прошлые грехи, ни, тем более, возможностей сколько-нибудь самостоятельно распоряжаться собой и российскими ресурсами. «Уход в автономное плавание» сопровождался усилением разрыва, который должен был неизбежно наступить после того, как правящая российская элита отказалась от полной вассальной зависимости[7]. Не думаю, что у российской правящей элиты вдруг возникли патриотические чувства – она вполне интегрировалась в качестве обывателя в систему европейских ценностей, – но она неожиданно столкнулась с периодическим, но постоянным нажимом на её интересы, искусственные ограничения и пр. по одной причине: в Европе правящие элиты с огромным трудом, через войны и кровь, создавали правила и системы своей защиты. И эти условия существования они не собирались отдавать российским представителям, более того, они рассчитывали на то, что по праву сильного они смогут пользоваться неравными условиями развития, ограничив национальный суверенитет России. В любом случае, при самом разном субъективном отношении правящей российской элиты, в начале века произошло фактическое изменение мировой парадигмы развития: отчетливо проявились две основные тенденции в мировом развитии и, как следствие, в формировании МО. Сегодня существует много моделей глобального развития человечества. В качестве примера приведу одну из них, подготовленную в конце 2018 года к докладу Римского клуба. Four possible pathways to 2050 With near universal acclaim from 193 countries, the 17 Sustainable Development Goals came into force in early 2016. For the first time in human history, the entire international community now has a shared plan and common goals for development to 2030. On this basis, there is a widespread sense of optimism and hope for the future. With such a clear plan as a shared foundation, the joint attention of governments and intergovernmental bodies becomes set on trying to attain all SDGs by 2030. In this chapter we describe four alternative and different narratives of how this plays out in the coming decades. Each scenario narrative builds on the same 35 years of historic data input since 1980, and then explores how the world's seven main regions develop from 2018 to 2050. Why did we choose these four scenarios? In the project we identified some key uncertainties that will determine which pathways to 2050 that we follow (for most countries and regions, on average): Will world societies mainly chose conventional or extraordinary efforts in order to achieve the SDGs? And if conventional policies are continued, will there be the same rates of growth, or will there be accelerated economic growth? And if extraordinary efforts are embarked on, will those be the same type of policies that we have seen, just stronger and trying harder? Or will societies embark on new types of transformational strategies and actions? The three key bifurcations which give us the four scenarios are shown in figure. Here, the pathway at the bottom of the page represents our first, business-as-usual scenario, in which the model replicates the Same tempo of change that the world has gone through in the previous 35 years. This continuation of the conventional policies and efforts is useful as a baseline scenario. Then, in the second scenario (Faster economic growth), we explore the effect of higher rates of conventional economic growth. The reason is that many people view more economic growth as the obvious way out of the current crises of poverty, hunger, education and environmental decline. In the third scenario, we explore extraordinary efforts in the scenario of trying Harder on all fronts. This is because that another way to improve the SDGs is to focus more directly on the achievement of each goal. This means that government and industry reallocate and distribute funds and workforce to best practices that aim to improve the delivery on each SDG. The fourth scenario explores the scaling up of extraordinary efforts. Not by trying harder at conventional solutions, but by working Smarter. Transformational actions are introduced and followed through. These key actions are chosen because they have systemic effects impacting several SDGs as part of the transformation, and have already been proven to work in certain model countries. The table below summarises the main policy levers that are applied in each scenario. The Earth3-model system can estimate the effects of the different policies per region. When aggregated for all regions, weighted by population, we can find the global SDG score per scenario. Earth3 also calculates the impacts on Earth's safety margin and average human well-being. Appendix1: The Earth3 model system A paper (Randers et al. 2018) that describes the Earth3 model system in scientific terms, can be found and downloaded at doi.org/10.31223/osf.io/xwevb. Supplemental information including the full Earth3model can be downloaded, too. In this appendix, we give an introduction to the model system with a description of how the four scenarios are parameterised and implemented in the Earth3 model[8]. 5.1 Earth3 model structure - the basis of the SDGs within PBs report In order to make sure that our scenarios are internally consistent, and that the future they depict actually does arise from the assumptions we make about how the world operates, we use a system of computer models. See Figure 5.1 which shows the components of the model system and the flow of data among them. The parameter values we use and the causal assumptions we make are all drawn from publicly available information - both numerical and qualitative. Earth3-core The core of the system is the Earth3-core spreadsheet model, which tracks history from 1980 to 2015, and generates consistent scenarios for the period 2015 to 2050. Earth3-core does so for the world split into seven 'regions' or country clusters. Not all clustered countries ('Rest of world' and 'Other rich countries') are in the same geographic region. But they share other characteristics, see section 6.3 for a full listing. Scenarios for the whole world are achieved by adding up the seven regional scenarios. Figure 5.2 gives an aggregate list of the main variables in the Earth3-core model - the full list numbers nearly 100 variables for each of the 7 regions. Figure 5.3 shows an example of the output from Earth3- core: the development from 1980 to 2050 of global population, GDP, GDP per person, inequity, government spending, fossil energy use, electricity use, greenhouse-gas (GHG) emissions, non-energy ecological footprint, freshwater use, aerosol concentration, and lead (Pb) release. There is one future for each of our four scenarios, including Scenario 1, which portrays the consequences of continued business as usual. Similar graphs exist for each of the seven regions. An overall check of model quality has been made by comparing the output of Earth3-core with two major global modelling efforts: DNV-GL's Energy Transition Outlook 201735and the IIASA's global population model. ESCIMO (Earth System Climate Interpretable Model) The descriptions of the future produced with the Earth3-core model are used as inputs for the second model in our model system, the ESCIMO system dynamics model. The ESCIMO model calculates the impact on the global ecosystem of the anthropogenic "drivers" that are the outputs from Earth3- core. The model includes most well-known Earth "tipping points" - in the form of potentially self-reinforcing mechanisms. The output from ESCIMO has been compared with the major Earth-system models of the literature. It is important to keep in mind that ESCIMO is a global model, calculating global averages for the variables involved (like global warming and sea-level rise). ESCIMO does not produce regionalised results. Both Earth3 and ESCIMO are based on a dynamic perspective of the world, viewing it as a causal mechanism, where the current situation and external drivers create the future (in a big system of non-linear differential equations that are solved through simulation)[9]. Figure 5.4 shows the effect on global warming, ocean acidity and old-growth-forest area over the period 1980 to 2050, for Scenario 1 - Same. This is just an example of the outputs from ESCIMO, which produces a large number of other indicators of the status of the global ecosystem. Different forecasts for the future of the global ecosystem will result from different human-caused drivers. 17 Sustainable Development Goals - the SDG module Once the two models (Earth3-core and ESCIMO) have produced a quantitative picture of both the socioeconomic and environmental outcomes for a scenario of the world to 2050, we use this information to provide a reasoned answer to the basic question motivating our study: to what extent will the 17 SDGs be achieved in this future - in this scenario? The basic reason why we believe we can make reasoned forecasts of SDG achievement is that there is a strong correlation between past achievement of sustainability objectives and past values of GDP per person. This is not only true for the world at large, but also by region. On this basis, we have assumed that we can forecast future satisfaction of the SDGs in a region by forecasting future values of GDP per person in the region (which is exactly what Earth3 does). This forecasting is done in the "SDG Module". In order to quantify our response, we had to choose a numerical indicator for each of the 17 SDGs. We had to decide on what constitutes full achievement of the goal (the "target") and what we see as half-way achievement (the "half-way target"). Figure 5.5 shows our selection of SDG indicators, units, targets and half-way targets. The empirical data sources and the reasons for our choices are mentioned in Appendix 2, and further documented in Collste (2018) a forthcoming scientific article on the empirical basis for the Earth3 model. This publication also documents the strength of the correlations we found with GDP per person (measured in 2011 PPP US$ per person per year) for 9 of the (social) SDGs[10]. Nine planetary boundaries - the PB module Once we know to what extent the sustainable development goals will be achieved in a given scenario, we need to answer the other question motivating our study, namely: to what extent will this achievement lead to further pressure on, and higher risk of pushing the planetary boundaries beyond points of irreversible change. Figure 5.2 Variables in the Earth3-core model. More detail in Randers et al (2018) Achieving the SDGs within PBs           5.2 Our four scenarios in the EarthS-model system - the quantitative backbone We use the method described above to produce four consistent quantitative scenarios from 1980 to 2050 and use the result to calculate the SDG success score and the safety margin in each of the scenarios. All calculations are made at the regional level, and then aggregated into global figures when desired. The exception is the safety margin, which is only calculated at the global level. These results constitute the consistent quantitative backbone for the four scenario narratives presented in chapter 2. Scenario 1: Same-business as usual. Scenario 1 describes the most likely development towards 2050 if global society continues to respond to emerging problems in the conventional way, that is, without taking any significant extra action relative to the historic average efforts. We run the model with all policy levers in neutral. Scenario 1 could therefore be named the "baseline case" of the Earth3-model system. It describes a smooth continuation of the normal, very gradual, institutional development that we expect will occur in response to emerging realties when governance operates in "default mode". Therefore, the model system is parameterised in the manner which best tracks the general trends in historical data from 1980 to 2018, and furthermore embodies the overall assumption that the decision-makers of the world continue to perceive and respond to emerging challenges in the same way as they have done during the last several decades. Scenario 2: Faster - accelerating economic growth What if Same underestimates the economic growth in the coming decades, particularly when the poor countries get into catch-up mode? This scenario describes what we believe will be the result if the whole world tries and succeeds in achieving more SDGs by increasing the rate of economic growth per person in all regions. These extra funds are to a certain extent (the same as the last 30 years) used to finance the accelerated move towards higher goal satisfaction. Scenario 2 assumes that the regions continue to use conventional policy tools in the effort, but helped by both supply-side and demand-side efforts, particularly a much bigger middle-class in Asia, Africa and Latin America, succeed in higher growth rates than in Scenario 1, Same. Scenario 2, Faster, is achieved by increasing (exogenously, from 2018) the growth rate in GDP per person by 1% per year - in USA, other rich countries, China, emerging economies, Indian subcontinent, Africa south of Sahara, and rest of the world. In sum the exogenous change amounts to increasing the global growth rate in GDP from around 2.8 to 3.5 %/y in 2020 to 2050. Otherwise we make no policy lever changes in the model. The positive result is that more SDGs are achieved than in Scenario 1. But the faster growth increases pressure on the planetary boundaries. Thus there are more PBs in deeper high-risk, red zone and lower safety margins than in Same. Scenario 3: Harder - stronger efforts on all fronts Scenario 3 describes what we believe will be the result if the world increases its effort to achieve the SDGs, in the sense that more manpower and more money are spent on goal achievement. Scenario Harder reflects a future where the world's decision-makers focus real attention and energy on achievement of the SDGs. That is, they shift manpower and finance from current activity to projects that help achieve SDGs and/or reduce the pressure on PBs. Scenario 3 also assumes an extra effort to reduce the footprint per unit of consumption - in an attempt to keep within the planetary boundaries. In both cases keeping within conventional policy tools. Scenario 3 is simulated in the model by i) an exogenous increase in the speed at which each SDG indicator moves towards its target value when income (GDP per person) increases, and ii) by an exogenous, gradual decrease in the footprint intensity (resource use and emission per unit of GDP). i) Scenario 3 is achieved in Earth3 by reducing by 30-50% the time it takes to reach the targets for those SDGs that can be attained without fundamental change of the capitalist, liberal, market and consumption-based world order - that is, without fundamental redistribution of income or wealth. These SDGs are: ii) Scenario 3 furthermore assumes a very gradual reduction (0.5% per year) in per capita greenhouse-gas emissions and in the non-energy footprint - over and beyond the reduction that takes place in Scenario 1. This has direct effects on the four environmental SDGs: In addition, Scenario 3 assumes that the world's decisionmakers place real attention and energy on keeping within the PBs. But only to the extent of reducing the footprint intensity ("cutting emissions" and "reducing resource use" per unit of GDP) for urgent planetary boundaries. In other words, Scenario 3 does not assume a real move away from consumption growth as the main societal objective, nor a large-scale shift towards green values (sustainability) in agriculture and land use. The result of the extraordinary increase in effort in Scenario 3 are described in section 2.3. All these efforts improve the situation somewhat, but it does not achieve the grand ambition. More SDGs are achieved by 2030 (11.5 compared to 11 in scenario 2, and 10.5 in scenario 1), but no further increase by 2050. This is because global society is still exceeding several planetary boundaries, not only in 2030, but increasingly to 2050. The safety margin stays low (at 4,5 in 2030, compared to 4 in scenario 2) and improves only very slightly to 2050. In other words, it will take much more than working Harder to achieve (nearly all of the) 17 SDGs within (nearly all of the) 9 PBs by 2050. The caveat regarding modelling of scenario 4 The above three scenarios are well fitted to be simulated in the current structure of the Earth3 model. They are therefore described in further detail in a separate scientifically peer- review paper (Randers et al 2018). The scientific paper does not include Scenario 4 because it could be objected that the model runs seem to push the simulation outside the capabilities of Earth3. After identifying the five transformative actions that seem to have the greatest leverage, we recognized that the Earth3 model system has limited capacity to describe the transformation in an integrated and dynamic manner. We have still - with great reluctance and caution - tried to quantify them in the existing model system, "bending the rules" beyond the safe zone for the model, so to speak. And used the experience to learn more about what a next- generation model will have to be able to solve, to give a more in-depth understanding of the transformation in systems terms. Any further critiques from fellow modellers, scientists or other critics to the authors are most welcome. Scenario 4: Smarter - transformational change Scenario 4 describes what it will take to achieve (nearly) all the SDGs within (nearly all) PBs by 2050. Scenarios 1, 2 and 3 show that it is not enough to continue business as usual, nor to accelerate GDP growth, nor to focus societal attention on the SDGs. In short it is not enough to implement conventional policy. There is need for transformational change: unconventional measures and unconventional funding, implemented in a thoughtful manner. Scenario 4 includes five examples of transformational measures - grounded in knowledge, technologies and political options that already exist - which we believe could lead to the achievement of (nearly) all SDGs by 2050 - or maybe a few decades later. Scenario 4 is generated by direct intervention into the logic of the Earth3-model system, in such a manner that decarbonisation takes place even if it may not always be profitable; redistribution takes place even if there may be insufficient political or democratic support; food waste and land use is done more sustainably even if the benefits may appear a generation later; poor countries (particularly African) successfully copy aspects of China's, Ethiopia's or Scandinavia's system of governance; and birth rates are allowed to fall in response to better conditions for mothers. This is how we tested the five strategies of transformational change in the model system: a). Rapid decarbonisation of the global energy supply This is achieved in Earth3 by increasing (exogenously) the speed at which renewable electricity capacity is added to the system. An extra 40% of fossil fuels are replaced by electricity by 2050, with the final result that fossil-fuel use is 5,000 Mtoe/y in 2050, compared to 11.500 Mtoe/y in Scenario 1 Same. This has direct positive effects on the climate situation (SDGs 13,14 and 15), on availability of electricity (SDG 7), and on the ecological footprint (SDG 12). The indirect effects of more clean energy on some other SDGs are not yet included in the model. Nor is the cost of this acceleration - namely the cost of doubling the annual investment in new renewables (which would amount to an increase from 0.3 in 2018 to 0.6 trillion USD each year from 2010 - or about 1% of the rich world's GDP). Accelerated decarbonisation helps greatly towards solving the climate problem (keeping within PB 1 Global warming and PB3 Ocean acidification). b). Active redistribution of income, within and (ideally) among countries This is achieved in Earth3 by reducing exogenously the share of national income that accrues to the top 10%. The share is lowered to 39% in 2020 in those regions that have a share higher than that in 2018. The proceeds are used to finance government spending on achieving the social SDGs (1-12). Active redistribution has many positive effects for the majority in the regions involved (just like Scenario 3). The negative wellbeing effect on the richest 10% of the population - who lose money and power - is not modelled. But neither is the fact that they get a more socially stable (and hence more sustainable) society in return. The two effects on rich person wellbeing could be hoped to balance each other. Active redistribution helps satisfy more SDGs within the same footprint but does not in itself reduce the pressure on the PBs (at least not in the current version of Earth3). c). Shift toward sustainable use of the world's agricultural land, forests and oceans This transformation is meant to mimic a large-scale transition to sustainable agriculture, forestry and land use. This is achieved in Earth3 by exogenously reducing by 1%/y the footprint intensities (resource use and emissions per unit of GDP in primary and secondary sector) and by reducing forest cut in tropical and northern forests. Nutrient release (N) are cut by 1.4%/y, from 160 Mt/y of Nitrogen to just below 100 Mt/y, freshwater use, urban aerosols and the release of toxics (Pb) (from 160 Mt/year of Nitrogen. In sum these changes lead to reduced pressure on PB 4 Forest degradation, PB 5 Nutrient overloading, PB 6 Freshwater overuse, PB 7 Biodiversity loss, PB 8 Air pollution, and PB 9 Toxics contamination. Some of the boundaries will still be temporarily exceeded in the period towards 2100. d). New "plan-based collective" development model for poor countries This transformation is meant to mimic the adoption of the Chinese development model in the poor nations of the world, (see box 2, "The Chinese Model", in section 2.4) This is achieved in Earth3 by increasing (exogenously) the growth rate in GDP per person to Chinese levels, for levels of income below 10.000 USD per person per year. And at the same time increasing the speed at which the SDG indicators move towards their target, also to Chinese levels. The effect is to accelerate the satisfaction of many SDGs, but also accelerate the load on many PBs. e). Investing in more education, health and contraception, stabilising population growth This is achieved in Earth 3 by reducing the birth rates (by halving the time it takes to reduce them in Scenario 1). Slowing population growth has little effect in the short term. But it works over time to reduce the total human footprint (fewer people, but at the same footprint per person), thus lowering the pressure on all the PBs. Сегодня мы не можем точно знать будущую структуру МО, которая, на мой взгляд, сформируется к 2050 году, но мы можем предположить с высокой степенью вероятности следующие сценарии её формирования: 1. ПЕРВАЯ ТЕНДЕНЦИЯ: ожидаемый переход структуры МО к «многополярности». Происходит быстрый процесс («фазовый переход») радикального изменения в расстановке мировых сил между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) и их военно-политическими коалициями, который полностью изменит структуру МО и, как следствие, ВПО после 2025 года в своих основных чертах и фундаментально к 2050 году. Новая структура МО и ВПО начнёт отчётливо проявляться после 2025 года в борьбе против западной ЛЧЦ, причём не только со стороны китайской и исламской ЛЧЦ, но и индийской и других ЛЧЦ и центров силы. Поэтому тем, кто в России занимается сегодня военно-политическим планированием и военным строительством, необходимо уже сегодня заниматься, исходя из этих перспектив. На мой взгляд, можно рассмотреть несколько сценариев развития МО, которые будут развиваться в рамках этой тенденции в качестве примера. Пример № 1. «Простая экстраполяция», когда развитие основных ЛЧЦ и центров силы, а также ЛЧЦ «второго эшелона» до 2050 года происходит инерционно, на основе уже известных тенденций, прежде всего, темпов развития экономики и демографии. В этот период (2025–2050 гг.) только 5 основных ЛЧЦ могут соперничать друг с другом, если сравнивать их демографические потенциалы (порядка 1500 млн. человек каждая) и объемы экономик (порядка 20 трлн. долл.). «Второй эшелон» ЛЧЦ могут составить новые региональные центры силы, которые: – могут бороться за собственный суверенитет и сохранение идентичности; – присоединиться к коалиции, возглавляемой ЛЧЦ; – создать собственную коалицию с другими центрами силы (например, «российско-восточноевропейско-азиатский»). В результате к 2050 году складывается «пятиугольник» основных ЛЧЦ и центров силы, к которому тяготеют другие ЛЧЦ и региональные центры силы «второго эшелона». Россия – будет вынуждена либо примкнуть к какому-то центру силы (и потерять идентичность и суверенитет), либо попытаться сохранить себя в качестве второстепенного, но самостоятельного центра силы и ЛЧЦ. Степень сохранения идентичности и суверенитета будет прямо зависеть: – от темпов социально-экономического развития страны, качества её НЧК и институтов; – от возможностей силовыми средствами и способами (включая военные) защищать свой суверенитет и идентичность; – от качества отношений в МО и ВПО, способности к коалициям и союзам. Пример № 2. «Статус-кво». (Наиболее вероятный сценарий). Сохранение контроля западной ЛЧЦ и коалиции до 2050 года над финансово- экономической и военно-политическими системами в мире, когда новые центры силы и ЛЧЦ остаются под влиянием Запада. Этот сценарий также предполагает, что политика «силового принуждения» Запада окажется достаточно эффективной. В результате к 2050 году в МО складывается «деформированный» вариант современной структуры, где влияние новых ЛЧЦ и центров силы, а также ЛЦС «второго эшелона» настолько сильно, что их центробежная сила ежечасно подвергает риску всю систему МО. Попытки «редактировать» ситуацию, оспорить доминирование западной ЛЧЦ фактически идут беспрерывной чередой, а Запад силовыми средствами сохраняет своё доминирование каждый раз, когда ему бросается вызов. При такой структуре МО Россия стоит перед выбором: – присоединиться к доминирующему центру силы и западной ЛЧЦ; – создать коалицию с новым центром силы и ЛЧЦ (КНР, Индией, Исламской ЛЧЦ); – сформировать коалицию с центром силы «второго эшелона»; – сохранить себя в качестве самостоятельной ЛЧЦ и центра силы «второго эшелона». За исключением первого варианта, все остальные варианты вполне приемлемы для России потому, что позволяют сохранить суверенитет и идентичность. Как и в случае с предыдущим примером, эффективность политики России будет зависеть от тех же качеств её развития: – от темпов социально-экономического развития страны, качества её НЧК и институтов; – от возможностей силовыми средствами и способами (включая военные) защищать свой суверенитет и идентичность; – от качества отношений в МО и ВПО, способности к коалициям и союзам Пример № 3. «Смена парадигм». Один из сценариев доминирования новых центров силы и ЛЧЦ – либо «Китайский», «Индийский» или «Исламский», – который становится к 2050 году не только вероятным, но и реальным в результате разных, не известных до сих пор обстоятельств. Этот сценарий достаточно быстро и радикально меняет всю структуру современной МО. К концу 2018 года стало ясно, что можно будет ожидать, что через 20–30 лет одна из трех ЛЧЦ – китайская, индийская или исламская сможет претендовать на исключительную роль в будущей системе, заменив лидерство и доминирование западной ЛЧЦ. Вероятность того, что это может быть китайская ЛЧЦ – 15–20% по сравнению с 60% у западной ЛЧЦ, а индийской и исламской – по 10–15%. В результате подобного развития событий к 2050 году сформируется совершенно новая структура МО, которая неизбежно приведет к пересмотру основных норм и международных правил в результате конфликтов, что, в свою очередь, может вызвать резкое неприятие других ЛЧЦ и центров силы, сопровождаемое усилением военно-силового противоборства. Россия может, как и в первом варианте, оказаться в очень сложном положении: доминирование исламской или китайкой ЛЧЦ и их коалиций неизбежно будет вести не только к потере суверенитета, но и идентичности России. Доминирование индийской ЛЧЦ может привести к её конфликту с другими ЛЧЦ и центрами силы (в т.ч. «второго эшелона» – Пакистаном, исламской ЛЧЦ), что, в свою очередь, сформирует для России «новую реальность» в МО и ВПО. 2. ВТОРАЯ ТЕНДЕНЦИЯ: нарастание скорости и качества изменений, ускоряющегося сокращение отрезка времени для «фазовых переходов». Исторические изменения, происходившие в экономике, общественно- политической жизни, науке у человечества прежде раз в 1000, 100 или 50 лет, сегодня происходят практически ежегодно, а периоды между ними («фазовый переход») сократились до нескольких лет. Этот процесс сингуляции будет нарастать в ближайшие годы. Поэтому метод экстраполяции может использоваться очень и очень ограничено. Пример № 1. Сценарий «растущей неустойчивости», когда все или большинство субъектов и акторов развития сталкиваются с социальными или когнитивными фундаментальными проблемами. Так, рост производительности труда и продуктивности земель, успехи медицины привели в мировом масштабе к смене политэкономической парадигмы. Вместо привычной марксистской модели трудящегося люда и кучки эксплуататоров мы уже вплотную подошли к ситуации, когда меньшинство своим высокопроизводительным трудом кормит иждивенческое и не знающее, чем заняться, большинство. Картина, как замечает социолог JI.Ф. Соловейчик, «... чем-то напоминает время заката Рима, когда многочисленный праздный плебс требовал от властей хлеба и зрелищ и был готов низвергать власти, не обеспечивающие требуемых развлечений». При этом продолжает действовать ранее отвоеванное в классовой борьбе всеобщее избирательное право и прямо на наших глазах демократия (не самая безошибочная форма правления – ведь Гитлер пришел к власти через выборы) превращается в охлократию. Такая качественная угроза развитию человечества смотрится почти столь же зловеще, как и угроза ядерного самоуничтожения. Более того, мне представляется, что сытое безделье большинства в отсутствие целеполагания и есть тот неотвратимый тупик, в который упрется любая технологическая цивилизация, даже в гипотетических других обитаемых мирах. Пример № 2. Сценарий «Разбегаиия траекторий развития», когда разные субъекты и акторы начинаются в возрастающей степени ориентироваться на различные варианты и модели развития. В XX веке это стало нормой для коммунистических и капиталистических стран, но затем стала актуальной «исламская» модель, позже «модель ИГИЛ» и др. Пример № 3. Сценарий «Антиэлитарного (социального) развития», когда нарастающий «креативный класс» начинает превращаться в «класс для себя». Его «доля» в экономике развитых стран намного превысила 50% и он хочет соответствующих политических прав и возможностей, смены политической системы . Экономическая, социальная и информационная мощь «креативного класса» настолько велики, что их организационно-политическое оформление превращает почти мгновенно этот социальный слой в гегемона не только на внутриполитической, но и внешнеполитической арене. Если допустить приход к власти в какой-то стране «креативного класса», то необходимо тщательно просчитать его последствия для мировой политики, вытекающие из его представлений о системе ценностей и интересов.   Важная оговорка: 1. Количество сценариев развития ЛЧЦ и МО в действительности может быть больше, хотя вероятность их реализации – будет разная. 2. У каждого сценария МО могут быть свои конкретные варианты реализации. 3. Количество сценариев ВПО больше, чем МО, а их вариантов – больше чем самих сценариев. 4. На формирование ВПО влияют конкретные сценарии развития СО, войн и конфликтов в те или иные промежутке времени. Итого, как минимум, 9 сценариев развития МО, из которых вытекает уже более 9 конкретных вариантов сценариев ВПО, каждый из которых неизбежно делится (в зависимости от конкретных условий по месту, времени и т.д.) на несколько вариантов развития СО, войн и конфликтов. Адекватная и практически имеющая значение оценка современного военно-политического положения России возможна только с учетом, как минимум, ближнесрочных (а лучше долгосрочных) перспектив его развития. Попытки составления анализа или даже обзора, не говоря уже о прогнозе, без учета этих обстоятельств абсолютно бесполезны и бесперспективны потому, что показывают состояние России вне мирового и даже национального исторического контекста и перспектив развития. Так, говоря о положении России в мире и её социально- экономическом состоянии в начале 2018 года, необходимо, как минимум, во-первых, показать основные показатели мирового и регионального развития за последние десятилетия и их перспективы на десять-двадцать лет, а, во-вторых, состояние России десять–тридцать лет назад и перспективу на двадцать–тридцать лет. Без первого и второго анализа и прогноза описание социально-политического и экономического положения России теряет смысл. В том числе, на мой взгляд, и при формировании бюджетной политики России на 1–3 года, где эти обстоятельства должны обязательно учитываться[11]. Это означает, что средства и способы противоборства России в период до 2050 года мы должны соотносить с вероятностью нарастания этих сценариев и их конкретных вариантов. Они неизбежно будут разными. Поэтому:   Эффективность стратегического сдерживания = максимальное разнообразие средств и методов силовой политики   Однако такая бесконечность разнообразия средств и методов неизбежно требует огромных затрат ресурсов (в т.ч. различных видов и типов ВВСТ). Поэтому разумный компромисс может заключаться в: 1). Точности прогноза будущих сценариев и вариантов развития МО и ВПО. 2). Их сочетаемости с основными направлениями социально-экономического и научно-технического развития России. Так, например, приоритетное развитие НИОКР и человеческого капитала (военнослужащих, работников ОПК, управления) – идеальное сочетание, отражающее и учитывающее все вероятные направления развития МО и ВПО, с одной стороны, потребности развития России, с другой[12]. То, что сегодня существует в мире и в России, – неизбежно воспринимается как часть будущего. Причем, если говорить о военно-политических особенностях, то будущее – более того – само уже во многом предопределяет состояние настоящего. Иначе говоря, будущая МО и ВПО, например, в 2025 или 2050 годах, уже сегодня влияет на состояние и формирование настоящей МО и ВПО[13]. И не только с точки зрения перспектив развития науки и технологий, в т.ч. вооружений и военной техники (ВВСТ) или вооруженных сил (ВС), что совершенно естественно, но и с точки зрения современного состояния политики и военного искусства. В частности, если допустить дальнейшее развитие тенденций в области ядерных вооружений в мире, то до 2025 года даже в отсутствии договоренностей об их сокращении их численность будет сокращаться за счет устаревания ядерных СНВ США и России и снятия их с вооружения, как показано на графике. [14] Но в то же самое время абсолютно и относительно будут увеличиваться СЯС Китая, Индии и Пакистана, а также, возможно, Израиля. Кроме того, нельзя исключать и появления новых ядерных держав. И не только КНДР, но и Японии и других стран. Поэтому говорить о состоянии и будущем положении России вне общего мирового контекста, формирующего ВПО, – бессмысленно. Если говорить о будущем состоянии МО, то оно неизбежно будет формироваться под влиянием изменения соотношения сил между крупнейшими экономиками и державами мира. Как видно из долгосрочных прогнозов, например, к 2050 году КНР существенно опередит США, а Индия (что часто не всегда учитывают) вплотную приблизится к США, а, может быть, даже и обгонит по важнейшим показателям нынешнего лидера. Вместе эти три страны составят ведущую «тройку» государств мира, вокруг которых будут формироваться военно-политические коалиции и развиваться центры силы. Эта неравномерность развития по-разному отразится в регионах планеты и по-разному будет влиять на мировую и региональную ВПО. В частности, очень быстрые темпы экономического и социального развития в Китае, Индии и целом ряде других стран Юго-Восточной Азии, прежде всего, на Филиппинах, во Вьетнаме, Индонезии, Малайзии, а также в Республике Корея, Сингапуре и Гонконге неизбежно приведут к 2025 году к полному изменению в экономической расстановке сил в регионе. В еще большей степени повлияют на ВПО в регионе Евразии и особенно Юго-Восточной Азии изменения в военной мощи новых центров силы, которые превратятся в полноценные в военном отношении государства (Вьетнам, Индонезия, Филиппины, Малайзия), а Китай и Индия – в мировые военные державы[15]. На рисунке ниже показана динамика изменения соотношения сил в Юго-Восточной Азии между основными государствами мира и региона. [16] Как видно из предварительных оценок темп роста в таких странах как Филиппины, Вьетнаме и Индонезии позволят превратят их в региональных лидеров, а Индонезию, возможно в региональный центр силы. На этом фоне существенно ослабнуть позиции США и их союзников, которые уже с начала нового века пытаются компенсировать своё относительное отставание (США, например, более 60% военных ресурсов концентрирует именно там), в том числе и развивая свое военное присутствие, а также оказывая военно-техническую помощь своим союзникам. Относительно слабое военно-политическое влияние России в регионе, особенно в сравнении с бывшим влиянием СССР, и дальше будет ослабевать в силу не только экономического отставания Дальневосточного региона от своих соседей, не смотря на попытки федерального правительства исправить ситуацию, но и в силу слабого присутствия ВМФ России и ограниченности мобильных военных формирований на Дальнем Востоке. Автор: А.И. Подберёзкин ________________________________________ [1] Бжезинский Зб. Предисловие к книге. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: АСТ, 2016. – С. 3. [2] Подберёзкин А.И., Боришполец К.П., Подберёзкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО-Университет, 2013. – 517 с. [3] Подберёзкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014. [4] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Повышение эффективности стратегического сдерживания – основное направление политики безопасности России. Часть 1 // Обозреватель-Observer, 2018. – № 5. – С. 19–35. [5] Лосев А. «Трампономика»: первые результаты. Эрозия Pax Americana и торможение глобализации / Валдайские записки. 2018. – № 87. – С. 25. [6] Подберёзкин А.И. Стратегия для будущего президента России.– М.: ВОПД «Духовное наследие», 2000. [7] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59. [8] The whole Earth3 model system can also be downloaded for free from http://www.2052.info/earth3. It can be run with MS Excel and Vensim software. [9] The detailed assumptions underlying the Earth-3 core spreadsheet model and the ESCIMO system dynamics model are available in the form of equation listings (in Excel and Vensim respectively - please contact [email protected]). Descriptions of the numerous assumptions made are available in Randers (2012) 2052 A Global Forecast for the Next Forty Years on Earth3-core and Randers, Coluke, Wenstep, Wenstpp (2015) on ESCIMO. [10] In some cases, we had to use other drivers than GDP per person, because we did not find strong correlations with GDP per person. See section 6 for introduction to the empirical basis for our correlations. [11] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 82–101. [12] 2019 Missile Defense Review. Office of the Secretary of Defense. – Wash., Jan. 2019. – P. 8–14. [13] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41. [14] Trends in World Nuclear Forces, 2017 / https://www.sipri.org/sites/default/files/2017-06/fs_1707_wnf.pdf. – P. 5. [15] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Формирование современной военно-политической обстановки / Latvia, Riga: Lap Lambert Academec Publishing. – 2018. – P. 121–123. [16] Stratbase ADRi Occasional Paper, Monthly / Checking in on the Belt and Road Initiative / https://ru.scribd.com/document/378787490/Checking-in-on-the-Belt-and-Road-Initiative   17.02.2020 Tweet февраль 2020