16 февраля, 22:40

The Munich Security Report: once again, no solution to arms-control issues

On the eve of the annual Munich Security Conference, which will be held this year from February 16-18, its organizers have published the traditional Munich Security Report under the very alarmist title: “To the Brink – and Back?”  The document was prepared based on studies conducted by a large number of analysts from well-known international research institutions. According to the chairman of the conference, the German diplomat Wolfgang Ischinger, over the past year the world has come too close to the brink of significant conflict, which apparently explains the first part of the report’s title.  Some current events cited as examples are the precipitous decline in US-North Korean relations and the ongoing friction between NATO and Russia, as well as such “problems” as climate change and cybersecurity. Yet only four of the 88 pages of the report are devoted to the absolutely critical agenda of reducing and controlling nuclear weapons. The authors of the document welcome the fact that last year 122 states voted to adopt the Treaty on the Prohibition of Nuclear Weapons.  But yet they note that the process of forming an effective international legal framework to regulate arms control still lags behind the reality of the world today.  The nuclear powers continue to update and expand their arsenals.  What is being called the “second nuclear century” is arriving, characterized by the emergence of new players and a reduction in global stability overall.  It has been speculated that under these circumstances, a military scenario may well be the likely outcome of the standoff between Washington and Pyongyang. Thus it is extremely irresponsible of these international experts to have made such a superficial and inaccurate analysis of the issues surrounding the INF Treaty, which was signed between the USSR and the United States in December 1987, as well as the Russian-American New START Treaty, which expires in three years.  And distorting the true positions of the parties involved is not conducive to any potential resolution of the significant problems in regard to those agreements.  Among other omissions, the report neglects to mention the fact that Russia has continued to abide by the requirements of the INF Treaty and has not produced or tested any land-based ballistic or cruise missiles of intermediate- or shorter-range (from 500 to 5,500 km), while the US has violated that agreement 93 times since 2001, by launching those banned missiles to use as targets in its tests of the American ABM system.  Instead, the report offers a map showing the locations of non-existent Russian “intermediate- or shorter-range” ground-based missiles, in and around Europe. The lack of attention the authors of the study have devoted to American air-borne tactical nuclear weapons on the European continent also raises serious concerns.  Many of those carry far more powerful nuclear warheads than even some types of US strategic nuclear ballistic missiles.  Nor is there any information on NATO’s Baltic Air Policing operation, which has been patrolling Latvian, Lithuanian, and Estonian airspace since March 2004 with the use of aircraft carrying nuclear weapons. The report notes the concern voiced by Steven Pifer, the former US ambassador to Ukraine and current director of the Brookings Institution’s Arms Control Initiative, that any refusal to extend New START would lead to a situation in which there would be no international legal framework in place to regulate the US-Russian nuclear-arms relationship.  But neither Pifer nor the authors of the report have anything to say about how that situation arose, nor do they offer any specific suggestions for how to escape it. In fact, both the previous and the newest US administrations have done their utmost to prevent any agreement from being reached under the New START Treaty or its potential replacement. The Pentagon continues to carry out sweeping upgrades of its strategic and tactical nuclear weapons.  Huge amounts of money will be allocated for these purposes over the next 30 years – as much as $1.2 trillion (not $400 billion, as claimed in the report).  As before, much of the US arsenal is being deployed as part of an “Enhanced Forward Presence” located inside the borders of many countries in the world.  The new US Nuclear Posture Review 2018 loosens the criteria for the use of nuclear weapons, including as part of a preemptive strike.  The current US military and political leadership has openly declared its readiness to employ what are known as low-yield nuclear warheads on an equal footing with its non-nuclear munitions.  In addition, Washington intends to further expand the capabilities of its anti-missile system. The report completely shuts its eyes to the issue of the uptick in conventional arms in European NATO countries, all while the alliance’s military activity, according to its Secretary General Jens Stoltenberg, has quintupled over the past few years.  Two new transatlantic military command centers have been established.  And eight new US military bases and six command posts have appeared in European countries, in addition to the ones already there. In addition, the international analysts are obviously pulling out all the stops to make the threat posed by North Korea and its nuclear program look even more dire.  In particular, the document claims that North Korea has been testing ballistic missiles of various ranges since 2002.  Which makes the numbers cited – showing 16 launches in 2016 and 20 in 2017 – look quite intimidating.  But nowhere does it mention that for a long time Pyongyang did not possess any missiles in this class, as the DPRK was a signatory to the NPT and was abiding by the Joint Declaration on the Denuclearization of the Korean Peninsula, which it had signed with Seoul in 1992.  It was not until the United States began threatening Pyongyang militarily and without justification, conducting large-scale military exercises in the immediate vicinity of the North Korean border, and demanding regime change that the North Koreans were forced to acquire nuclear status and develop long-range missile systems for their own self-defense. So, as was also true of the similar report that was released last year, the military and political sections of this document, drafted on the eve of the 2018 Munich Security Conference, contain both accurate judgments as well as, unfortunately, some dubious assessments.  It ignores many urgent European and international security problems, although its mandate was to offer an objective evaluation of the military and political situation and to come up with broad, practical recommendations in this extremely important area.  It’s quite alarming to think that the upcoming 54th Munich Security Conference will once again be unlikely to offer the world any effective arms-control solutions or the establishment of a security system that would be in the interests of all the countries involved. Written by Vladimir Kozin, Source: Oriental Review 16.02.2018 Tweet Козин В.П.февраль 2018

15 февраля, 09:39

Как отойти от края пропасти?

  • 0

«Информацией к размышлению» называют доклад о положении дел в мировой политике, который с 2015 года публикуется к ежегодной Мюнхенской конференции по безопасности, считающейся одним из самых представительных международных политических форумов. На сей раз участникам конференции предстоит «размышлять» над докладом, подготовленном под названием «На край пропасти – и обратно?». За прошедший год мир подошёл слишком близко к пропасти серьёзного конфликта, подчёркивает председатель конференции немецкий дипломат Вольфганг Ишингер, что, видимо, и определило первую часть названия доклада. Примерами конфликтных ситуаций в нём, в частности, названы резкое обострение американо-северокорейских отношений, продолжающиеся трения между НАТО и Россией, а также ряд других проблем, связанных с изменением глобального климата и обеспечением кибербезопасности. В общей сложности в документе обозначены десять рисков, которые, по мнению его авторов, существуют в настоящее время в общемировом пространстве. В списке потенциальных рисков назван возможный выход США из ядерной сделки с Ираном, что, как справедливо считают составители документа, может привести к возрождению Тегераном «неконтролируемой» ядерной программы, а это в свою очередь станет катализатором распространения ядерного оружия в регионе и за его пределами. Проблематике ограничения вооружений и обеспечения контроля над вооружениями посвящён специальный раздел, озаглавленный «Ядерная безопасность: вне контроля над вооружениями?» Производит странное впечатление, что этот раздел оказался весьма кратким, хотя вопросы контроля над вооружениями, в том числе над ядерными, а также проблематика европейской и глобальной безопасности не сходят со страниц печатных изданий и электронных средств массовой информации. Но для описания этой важной и многоплановой проблемы хватило всего четыре страницы, что составляет небольшую долю от всего объёма доклада, занимающего в общей сложности 88 страниц. В качестве положительного явления в мировой политике в докладе приветствуются итоги голосования по проекту международного Договора о полной ликвидации ядерного оружия, в поддержку которого в прошлом году выступили 122 государства. Но, с другой стороны, отмечается, что ядерные державы продолжают модернизировать свои ядерные арсеналы, а меньшие по размерам ядерные государства накапливают свои ядерные потенциалы, причём на фоне устаревающих соглашений по контролю над вооружениями. По мнению составителей доклада, формируется «второй ядерный век», в котором появляются новые игроки и который характеризуется меньшей стабильностью. Авторы доклада весьма поверхностно рассмотрели ситуацию, сложившуюся вокруг Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (Договора РСМД), а также в связи с возможным окончанием через три года российско-американского Договора о сокращении стратегических наступательных ядерных вооружений (Договора СНВ-3), заключённого восемь лет назад. Хотя составители доклада явно пытались продемонстрировать объективность при оценке позиций России и США по реализации Договора РСМД, изложив, как им показалось, основные аргументы сторон в двух сравнительных таблицах, им всё же не удалось более точно представить точку зрения Москвы по данной проблематике. В частности, она заключается в том, что российская сторона до сих пор не создала никакой ядерной баллистической или крылатой ракеты наземного базирования средней и меньшей дальности (от 500 до 5500 км), запрещённой данным договором, и, стало быть, не нарушила его. Не случайно, что Вашингтон до сих пор не представил никаких доказательств по этому поводу. А вот американская сторона начиная с 2001 года уже 93 раза нарушила названный договорный акт, использовав в качестве ракет-мишеней запрещённые им ракеты названной дальности при проверке эффективности глобальной системы ПРО путём проведения реальных испытаний ракет-перехватчиков. В докладе помещена карта, искажающая зону максимального действия неких российских ракет «средней и меньшей дальности» наземного базирования в рамках Европы. Но таких ракет у российских Вооружённых Сил нет. Если же имеются в виду ракеты средней и меньшей дальности морского и воздушного базирования, то в данном пассаже авторам доклада ради объективности следовало бы указать, что Договор РСМД 1987 года не запрещает его участникам создавать и развёртывать ракеты морского и воздушного базирования названной дальности. То есть в докладе налицо подмена понятий. Так что же тогда «нарушает» Москва? Ничего. С другой стороны, в доклад не попали те виды вооружений, которые могут влиять на уровень международной безопасности. Так, в докладе вообще не упоминается о наличии американского ядерного оружия тактического назначения на европейском континенте в виде авиабомб. В докладе полностью обойдён вопрос о наращивании обычных, неядерных вооружений стран НАТО в Европе. А военная активность этого альянса, по словам генерального секретаря альянса Йенса Столтенберга, за последние несколько лет возросла в пять раз. В Европе появились восемь новых американских военных баз и шесть командно-штабных пунктов. Развёрнуты объединённые вооружённые формирования повышенной готовности. Итак, новый доклад, подготовленный к Мюнхенской конференции по безопасности 2018 года, как и аналогичный документ, обнародованный в прошлом году, содержит как справедливые суждения, так и, к сожалению, сомнительные оценки. Он также обходит стороной многие актуальные проблемы в сфере европейской и международной безопасности, хотя призван объективно оценивать ситуацию в военно-политической сфере и вырабатывать практические рекомендации в этой исключительно важной области. В этой связи напрашивается вывод, что, «размышляя» над таким докладом, очередная Международная конференция по безопасности, которая пройдёт с 16 по 18 февраля в баварской столице, вряд ли предложит миру что-то достойное внимания в области безопасности в интересах всех государств. Автор:  Владимир Козин, ведущий эксперт Центра военно-политических исследований МГИМО МИД России; Источник: “Красная звезда” 15.02.2018 Tweet Козин В.П.февраль 2018

12 февраля, 18:54

МЧС сделало правильный прогноз, но не учло высокую вероятность ядерной войны с США и НАТО

На днях был опубликован доклад МЧС о планировании мероприятий гражданской обороны на случай крупномасштабной войны с США и их союзниками по НАТО.[1] Появление этого документа весьма своевременно, так как международная обстановка продолжает обостряться и возможность большой войны между Западом и Россией не является уже такой невероятной, как это было несколько лет назад. Естественно, поэтому, что пора позаботиться о планировании мероприятий по гражданской обороне. Отрадно, что в докладе использована современная методология прогнозирования развития военно-политической обстановки (ВПО), сродни той, которая была разработана ЦВПИ и нашла отражение в ряде публикаций Центра. Речь идет о выборе наиболее вероятного сценария развития ВПО на базе нескольких возможных вариантов такого развития.[2] В этой связи в документе отмечается, что «прогнозирование обстановки осуществляется по наиболее вероятному сценарию военного конфликта с применением обычных современных средств поражения и действий диверсионно-разведывательных подразделений».[3] Таким образом, в документе сделан правильный вывод о вероятности крупномасштабного военного столкновения между Россией и Западом. В то же время, авторы материала допускают серьезную ошибку, утверждая, что такая война будет протекать без применения ядерного оружия. Там, в частности, говорится: «При прогнозировании обстановки в качестве исходного положения принимается, что целенаправленные удары по уничтожению мирного населения Российской Федерации потенциальным противником не наносятся. Применение оружия массового поражения, в том числе ядерного, маловероятно», - отмечается в документе.[4] С первой частью этого заявления, в принципе, можно согласиться, так как в современных условиях, при наличии ограниченного числа стратегических ядерных боеголовок и их носителей, ядерные удары будут направлены, прежде всего, на уничтожение военной, промышленной и транспортной инфраструктуры противника. Это, конечно, не исключает больших жертв среди мирного населения, так как многие из данных объектов находятся в городских агломерациях. Но целенаправленного истребления именно людей, скорее всего, не будет, и вовсе не из за гуманности руководства США, а из за неэффективности такой стратегии с точки зрения разрушения военно-экономического потенциала противника. Но вот второй тезис документа, о, якобы, малой вероятности ядерной войны является ошибочным. Возможно, это связано с тем, что доклад был подготовлен еще до того, как администрация США обнародовала новый обзор своей ядерной политики, и авторы доклада не успели познакомиться с этим американским документом. Между тем, новая ядерная доктрина Вашингтона не оставляет иллюзий относительно того, что война между Россией и НАТО может закончиться на уровне использования обычных вооружений. Там прямо говорится, что ядерное оружие необходимо США, чтобы не дать России закончить конфликт на выгодных для себя условиях. В обзоре утверждается, что «Москва использует угрозу ограниченного применения ядерного оружия первой, основываясь на ошибочных предположениях, что запугивая ядерной угрозой или ограничено применив ядерное оружие первой, она может парализовать США и НАТО и таким образом завершить конфликт на условиях, выгодных России». Далее говорится, что ядерная стратегия США направлена на то, чтобы убедить Россию в том, что у нее «нет преимущества в силе воли, неядерном потенциале или вариантах ядерной эскалации, которые позволили бы ей рассчитывать на какой-либо выигрыш от неядерной агрессии или ограниченной ядерной эскалации».[5] И в заключении подчеркивается, что войска США «во время кризиса или конфликта будут держать различные типы российских целей под прицелом».[6] Таким образом, если отбросить пропагандистские штампы про «российскую агрессию», то получается, что при любом военном конфликте с США и НАТО применение ядерного оружия становится неизбежным. Если Россия выигрывает в ходе сражений с использованием сил общего назначения, то США применяют тактическое ядерное оружие. Если же наоборот, в войне с использованием сил общего назначения выигрывает НАТО и Россия, чтобы предотвратить свое поражение, применяет ядерное оружие, то США наносят удар ядерным оружием по «российским целям». И на что при этом рассчитывают недалекие умы в Вашингтоне? Что Россия после американского ядерного удара по своей территории не ответит ядерным ударом по территории США? Если так, то в Вашингтоне явно выжили из ума. Особенно, это умопомрачение просматривается в намерениях США использовать для тактических ядерных ударов стратегические ракеты «Трайдент» с боеголовками пониженной мощности. Ведь совершенно очевидно, что запуск даже одной ракеты «Трайдент» немедленно приведет к ответно-встречному удару российскими МБР и БРПЛ по американской территории еще до того, как эти «Трайденты» достигнут своих целей. То есть, использование стратегических БРПЛ для тактических ядерных ударов полностью сотрет разницу между ограниченной и стратегической ядерной войной. Поэтому МЧС должно готовится не только, и не столько к войне с использованием обычных вооружений, сколько к стратегической ядерной войне. В ходе этой войны МЧС будет решать важнейшую задачу – спасти как можно больше наших людей. А страну россияне после войны вновь отстроят. Такое уже бывало в нашей истории, причем не один раз. А вот западная цивилизация после этой войны перестанет существовать. Без своего военного и финансово-экономического потенциала, она превратится в пустышку, которая будет разорвана на части напористыми конкурентами. И оставшимся в живых гражданам западных стран будет некого в этом винить, кроме своих недалеких руководителей. Впрочем, как говорится, каждый народ заслуживает тех правителей, которых имеет. Автор: Михаил Александров   [1] Научно-методический труд по планированию и ведению гражданской обороны в федеральных органах исполнительной власти и организациях / МЧС России. М.: ФГБУ ВНИИ ГОЧС (ФЦ), 2017. – 164 с. [2] См.: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО (У), 2016. – с. 73-117 [3] Научно-методический труд по планированию и ведению гражданской обороны в федеральных органах исполнительной власти и организациях / МЧС России. М.: ФГБУ ВНИИ ГОЧС (ФЦ), 2017. – с. 10 [4] Там же. [5] Nuclear Posture Review. The US Department of Defense, January 2018. p. 16 [6] Ibidem, p. 17.   12.02.2018 Tweet Михаил Александровфевраль 2018

12 февраля, 10:43

Козин В.П.: К 30-летию подписания Договора о ликвидации РСМД: ключевые проблемы реализации

  • 0

В статье рассматриваются основные проблемы реализации Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (Договора РСМД) 1987 г., подписанного три десятилетия назад между СССР и США. Подробно излагается позиция и аргументы Вашингтона, который неоднократно обвинял Россию в его "несоблюдении" по причине развёртывания трёх баллистических ракет и одной крылатой ракеты наземного базирования. Описывается позиция российской стороны, которая не считает, что она нарушает названный договор. Автор излагает причины, по которым США обвиняют Россию в "несоблюдении" договора 1987 г., и показывает конкретные нарушения Вашингтоном этих договорённостей в прошлом при испытаниях системы ПРО, а также высказывает предположения о возможности нарушения этого бессрочного договора американской стороной в будущем. Ключевые слова: проблемы реализации Договора о ликвидации РСМД, стратегические наступательные вооружения, Договор СНВ-3, тактическое ядерное оружие, вопросы контроля над вооружениями, эволюция российско-американских отношений. Источник: журнал США и Канада: экономика, политика, культура. 2018. № 1   Kozin V.P. The 30th anniversary of theINF Treaty: key issues of its implementation The article examines the key issues related to the implementation of the INF Treaty that has been signed 30 years ago between the USSR and the USA. It describes in detail the Washington’s stance and arguments which has been for many times blaming Russia of its "violation" by deployment of three land-based ballistic missiles and one ground-launched cruise missile. The article explains the Russian position which believes that it does not breach the treaty. The author outlines the reasons used by Washington in denouncing Moscow for its "non-compliance" with the 1987 arrangement during test flights of the U.S. BMDS, and offers his predicament for a possibility of its violation by the USA in the future. Keywords: the INF Treaty, strategic offensive arms, the New START, tactical nuclear weapons, arms control, Russian-U.S. relations. Source: USA & Canada: economy, politics, culture. 2018. № 1 12.02.2018 Tweet Козин В.П.февраль 2018

09 февраля, 12:40

Trump’s Nuclear Doctrine Is A Threat To Strategic Stability

  • 0

On Feb. 2, 2018, the US finally released its Nuclear Posture Review (NPR), the leaked draft of which we already analyzed last month. As expected, compared with the previous “Obama” version, the new doctrine greatly elevates the role and significance of nuclear weapons in US military policy.  It’s a highly charged document – more aggressive and offensive – and will radically undermine the world’s strategic stability as a whole, while further complicating relations with Russia and China.  The usual accusations have been leveled against Pyongyang, decrying the expansion of its arsenal of nuclear missiles, and also against Tehran, as “Iran’s nuclear ambitions remain an unresolved concern.” Among other issues, the new document also claims that the Russians have adopted a policy known as “limited nuclear escalation,” i.e., the use of a nuclear first strike in a local conflict or the threat to do so, although no such provision has ever existed in the nuclear doctrines of either the former Soviet Union or the Russian Federation, then or now. Vague justifications for use The revised nuclear doctrine focuses on the simultaneous resolution of two key issues: it has its sights set on radical, long-term updates to US strategic and tactical nuclear powers, while simultaneously lowering the bar for the use of nuclear weapons, specifically allowing for the possibility of detonating low-yield nuclear warheads as part of limited nuclear strikes.  For example, the B61-12 nuclear bomb, with its warheads of 50, 10, 1.5 or 0.3 kilotons, is viewed as an auspicious new development.  In addition, over the next two years there are plans to install lower-yield nuclear warheads on the SLBM Trident II (D5), and later on a new nuclear-armed sea-launched cruise missile – although the minimum yields of their warheads have yet to be revealed. The statements by US military officials alleging that the use of low-yield nuclear warheads would supposedly be more “humane” does not negate the fact that lowered “thresholds” for the use of nuclear force might lead to an escalation of nuclear war even situations that began as small armed conflicts. This approved strategy includes the admission that the United States is ready to consider the possibility of using nuclear weapons “in the most extreme circumstances to protect our vital interests.” The quintessence of the NPR lies in the premise that nuclear weapons could potentially be used to inflict a first strike against almost any country in the world, including states that might be using only their conventional armed forces against the US, while engaged in any sort of conflict, even a small one with minimal consequences.  The list of justifications for the use of nuclear weapons also includes attacks using conventional weapons against US or allied nuclear forces, their command and control, or warning and attack assessment capabilities.  This was also acknowledged by Deputy Secretary of Defense Patrick Shanahan at a press briefing dedicated to the release of the new nuclear posture review. The preface to the Nuclear Policy Review signed by the head of the Pentagon, James Mattis, is worded in such a way as to make it clear that the US president must have the option to use nuclear weapons in the event of a “sudden changes in the geopolitical environment” or even “technological surprise.” The vagueness of certain provisions, obviously implying the permissibility of a free hand when it comes to launching nuclear missiles, is testament to the US administration’s irresponsible attitude toward their use. All these premises are evidence of the widening array of circumstances and justifications that could spur the US president to order a nuclear first strike.  In this context, it is worth remembering that last year the US Congress, for the first time in more than forty years, openly discussed the fact that the country’s president has the full prerogative to issue a unilateral and unappealable order to use nuclear weapons against any state in the world, without requiring authorization from the highest US legislative body and without a declaration of war against that state.  Donald Trump, who is still threatening to use nuclear force against North Korea, ignored this Congressional hearing and reiterated that if the head of state were to issue such an order, the country’s nuclear missiles would respond within 3-5 minutes. Trump’s nuclear strategy reaffirms the policy of “extended nuclear deterrence,” which keeps the American “nuclear umbrella” unfurled over 32 nations: 28 US NATO allies, plus Japan, South Korea, Australia, and Israel.  The Pentagon will also maintain its bilateral “nuclear sharing agreements” with a large group of its non-nuclear allies in the transatlantic alliance, as part of which they conduct training exercises that simulate the launch of nuclear weapons and nuclear bombing drills using aircraft belonging to non-nuclear states.  Those states also have input in the planning for the use of American nuclear weapons. Thus, the nuclear doctrine released on Feb. 2 retains, on the whole, the policy of “unconditional offensive nuclear deterrence,” as previously proclaimed by past US presidents, but also lays the groundwork for not only radical updates to the country’s entire arsenal of nuclear missiles, but also legal safeguards for an agenda to create an entirely new strategic nuclear triad, which in the very near future will begin to replace the existing strategic nuclear triad, both in terms of new types of carriers that will be put into service for offensive strategic nuclear weapons and tactical nuclear weapons with new tactical and technical features, as well as in the form of new types of nuclear weapons that switch between high- and low-yield warheads. At the same time, the entire command, control, and communications system for American nuclear missiles is going to be modernized. As US military and political documents have often acknowledged, in order to strengthen its nuclear-missile component, over the coming decade the Pentagon will receive as much as $400 billion, and $1.2 trillion in the next 30 years.  The executive summary of the new nuclear doctrine concedes that in the coming years, expenditures on the program to replace and renew the country’s nuclear arsenal will equal 6.4 percent of the US defense budget, exceeding the current figure by three to four percentage points. The prospects for a new nuclear triad The nuclear strategy adopted in February specifies that the material and technical basis of the recreated strategic nuclear triad will consist of 400 single-warhead, ground-based ICBMs, presumably to be named the Minuteman IV, the first of which will materialize in 2029.  An increased number of launch facilities (450) will be built to field them, which will improve the survivability of this element of the strategic nuclear triad by dispersing this component of America’s strategic nuclear forces across several US states and creating up to 50 empty decoy launchers for such missiles. This triad will also initially include up to 240 Trident II (D5) SLBMs installed on 12 COLUMBIA-class SSBNs with a larger displacement than the OHIO-class SSBNs: 21,000 tons vs. 19,000 tons, respectively.  Later these SSBNs will be replaced by new versions.  The first of this new class of nuclear submarines should be out on combat patrols by 2031. The third element of the updated triad will consist of 60 heavy B-21 Raider bombers with air-launched nuclear cruise missiles and a flexible nuclear payload.  The construction of the first such bomber should be complete in 2025.  Later, these bombers will be equipped with a new long-range cruise missile with a nuclear warhead. In addition, the new strategic nuclear triad will be bolstered by an unnamed number of medium-range dual capable bombers (able to drop bombs with either nuclear or conventional warheads).  The basis for the latter will be the new multi-role, F-35 fighter-bombers, which will be forward-deployed and capable of carrying out both ground attacks and well as air defense.  Those are already flying with the US Marines, which means that soon they’re going to show up on the airfields of many NATO and non-NATO US allies that sit adjacent to the borders of Russia and China. To spite some American experts who advocated a transition to a strategic nuclear dyad, the commitment to maintaining all three elements of the current and future triad has been reiterated, which, in accordance with the final documents of the 2012 NATO summit, have in turn been combined into the “Chicago triad,” (a single force that incorporates both missile defense and conventional weapons), an area in which the United States has always and will always call all the shots. Arms Control In principle, Trump’s updated nuclear doctrine recognizes the prudence of furthering the goals of non-proliferation and ensuring control over nuclear missiles.  All that sounds quite promising. But it’s certainly no secret that the United States is violating the Treaty on the Non-Proliferation of Nuclear Weapons by deploying nuclear weapons and the aircraft to deliver them inside the borders of five NATO member states.  The US Senate plans to refuse to ratify the Comprehensive Nuclear Test Ban Treaty (ratified by Russia back in 2000), and the US National Nuclear Security Administration has been directed to prepare for underground tests of explosive nuclear devices. It’s also worth remembering that the US has violated the Treaty on Open Skies, derailed the ratification of the Treaty on Conventional Armed Forces in Europe, refused to discuss the draft European Security Treaty, unilaterally dissolved the Anti-Ballistic Missile Treaty, and pulled the plug on talks regarding anti-satellite weapons.  Washington has blocked the adoption of an international Treaty for a WMD-Free Zone in the Middle East.  The Americans have blocked a total of more than 20 various international initiatives to prevent the deployment of weapons in outer space, including the draft of a relevant Russian-Chinese treaty. The updated nuclear doctrine mentions the possibility of extending the New START Treaty, which will expire in 2021, for another five years, that is, until 2026.  And yet the US seems incapable of remembering that there is an organic relationship between strategic offensive and strategic defensive nuclear weapons, an example of the latter being the antimissile weapons that they have been stockpiling wildly and stationing around the globe, in addition to their forward-deployed arsenal, in the form of tactical nuclear and conventional weapons, which is positioned in the immediate vicinity of Russia’s borders.  Washington has sidestepped the implementation of the Presidential Nuclear Initiatives of 1991-1992, which were a series of political pledges to reduce tactical nuclear weapons and to withdraw the ones that had been deployed. In accordance with the new nuclear doctrine, the US will not promise to refrain from a nuclear first strike or to reduce its level of combat readiness, but will preserve an agreement with Russia that neither side will train the sights of its strategic nuclear missiles on each other’s territory. The Feb. 2 Nuclear Policy Review unfairly and without evidence claims that Russia has allegedly developed a new intermediate-range ground-launched cruise missile, code-named the SSC-8, claiming it was banned by the 1987 INF Treaty.  But no such missile exists in Russia.  In addition, this nuclear document never specifies where and when such a missile was tested or deployed.  The US had previously alleged that Moscow had “tested” three different ballistic missiles that supposedly fell under the definitions of the terminology in the 1987 treaty, but they later withdrew their “accusations,” because all of those had a completely different firing range that was not limited by the treaty.  In short, Washington clearly hasn’t been playing a pro game. It is quite obvious that these cryptic, empty statements coming from the Pentagon and the State Department are designed to provide a smokescreen of words to disguise two simple facts about the implementation of the 1987 treaty. First of all, the Americans are tossing out such allegations in order to camouflage their own readiness to create a new mobile, ground-based, nuclear-tipped, intermediate-range cruise missile, which, if added to their arsenal, would be a direct violation of the very INF Treaty that Washington is so loudly anxious to protect. Second, such statements keep getting repeated in order to distract attention from the Americans’ real and numerous violations of this treaty.  The true problem lies in the fact that the Americans’ failed attempt on Jan. 31 of this year to intercept an intermediate-range ballistic missile using the new SM-3 Block IIA Interceptor near Hawaii was actually their 93rd violation of this treaty since 2001 – they have been using those banned intermediate- and shorter-range missiles as targets when testing the effectiveness of the interceptors of their ABM system.  The Pentagon isn’t going to stop doing this. It’s also clear that the Russians aren’t going to stop insisting that the current administration fully comply with all provisions of the INF Treaty, and if the US is thinking about withdrawing from it, then Russia will immediately respond in kind, as President Vladimir Putin has already stated. With the adoption of its new NPR, the Trump administration has obviously worsened the imbalance of the delicate mechanisms of control that exist in order to regulate a whole array of weapons that are clear threats to the world’s strategic stability. Written by Vladimir Kozin, Source: Oriental Review 09.02.2018 Tweet февраль 2018

05 февраля, 23:18

С «ядерной дубинкой» наперевес

  • 0

Новая доктрина Трампа ведёт к подрыву стратегической стабильности Военно-политическое руководство США опубликовало новую ядерную доктрину, получившую название «Обзор ядерной политики». На ста страницах излагаются конкретные установки на масштабное развитие американских ракетно-ядерных сил стратегического и тактического назначения на длительную перспективу. С агрессивным зарядом В структурном плане новая установка имеет предисловие, краткое изложение документа и разделы, в которых содержатся оценки общемировой военно-политической ситуации, отражены роль и место ядерного оружия в военной политике страны, описаны основания для применения ракетно-ядерного оружия и перспективы модернизации ядерных арсеналов стратегического и тактического назначения, оговорены методы противодействия ядерному терроризму. Есть в ней и изложение общих подходов к проблематике ядерного нераспространения и контроля над ракетно-ядерными вооружениями. Новая ядерная доктринальная установка во многом отличается от предыдущей, которая была принята Бараком Обамой в 2010 году, и по структуре, и по основным идеям. В частности, она значительно повышает роль и значение применения ядерного оружия в американской военной политике. Документ несёт более агрессивный и наступательный заряд, ведущий к радикальному подрыву глобальной стратегической стабильности в целом и к дальнейшему осложнению отношений с Российской Федерацией и Китайской Народной Республикой, а также с КНДР и Ираном. Так, Северная Корея традиционно обвинена в наращивании ракетно-ядерного арсенала, а Иран – в неких «ядерных амбициях, вызывающих озабоченность». Что касается России и Китая, то Вашингтон обвиняет их в совершенствовании национального ядерного потенциала и средств ПРО, хотя это делается ими только в ответ на ракетно-ядерные приготовления США. Российской стороне одновременно приписывается некая доктрина «эскалации» применения ядерного оружия или его применение в первом ударе с целью «деэскалации» вооружённых конфликтов. И это при том, что в прежних ядерных доктринах Советского Союза и России, а также в ныне действующей российской ядерной доктрине нет и в помине такого положения. Размытые основания для применения Обновлённая ядерная доктрина делает акцент на одномоментном решении двух ключевых задач: ориентирует на глубокую модернизацию стратегического и тактического ядерного потенциала Соединённых Штатов в долговременной перспективе и в то же самое время понижает порог применения ядерного оружия американским военно-политическим руководством. В частности, оно считает возможным его использование в ограниченных ядерных ударах с подрывом ядерных боезарядов малой мощности. К ним, например, относится перспективная ядерная авиабомба «В-61-12» с боезарядами 50, 10, 1,5 и 0,3 килотонны. Кроме того, в ближайшие два года запланировано оснащение ядерными боезарядами пониженной мощности БРПЛ «Трайдент-2 (D-5)», а впоследствии и новой ядерной крылатой ракеты морского базирования – пока без раскрытия минимальных пределов мощности их боезарядов. Заявления Пентагона о том, что применение ядерных боезарядов малой мощности якобы несёт в себе некий «гуманитарный аспект», не отменяют представлений, что пониженные «пороговые условия» использования ядерных потенциалов могут привести к возникновению ракетно-ядерной войны даже в ходе небольших вооружённых конфликтов. В одобренной стратегии зафиксировано, что Соединённые Штаты готовы рассматривать возможность использования ядерного оружия «в чрезвычайных обстоятельствах» с целью защиты жизненно важных национальных интересов страны. Военно-политическую сердцевину новой ядерной установки составляет возможность инициативного применения ядерного оружия в первом ударе практически против любого государства мира. В том числе против тех, которые применят против США силы общего назначения, задействованные в любом, даже в небольшом, масштабе и с минимальными последствиями. В списке оснований для применения ядерных средств также значится нападение с использованием обычных вооружений против ядерных сил, объектов управления ими и средств предупреждения о ракетном нападении США и их союзников. Это подтвердил на брифинге, посвящённом публикации новой ядерной доктрины, заместитель министра обороны Патрик Шэнахан. Во вступительной части к «Обзору ядерной политики», подписанной шефом Пентагона Джеймсом Мэттисом, появилась и формулировка, которая позволяет американскому президенту использовать ядерное оружие в случае «скоротечного изменения геополитической обстановки» и даже технологических «неожиданностей». Размытость некоторых положений, подразумевающих явную свободу действий в использовании ракетно-ядерного оружия, говорит о безответственном подходе американской администрации к его применению – практически в любое время и в любом месте земного шара. Все эти постулаты свидетельствуют о расширении круга обстоятельств и причин, которые могут вызвать приказ президента США о применении ядерного оружия в первом ударе. В данном контексте надо напомнить, что в прошлом году американский конгресс впервые за последние сорок с лишним лет обратил внимание на реальную возможность президента страны отдать единоличный и окончательный приказ о применении ядерного оружия против любого государства мира без санкции на это со стороны высшего законодательного органа и без объявления войны такому государству. Ядерная стратегия Трампа подтверждает стратегию «расширенного ядерного сдерживания», которая предусматривает раскрытие американского «ядерного зонтика» над 32 государствами мира: 28 союзниками США по НАТО, а также над Японией, Южной Кореей, Австралией и Израилем. Кроме того, Пентагон сохранит двусторонние «соглашения о совместных ядерных миссиях» («соглашения о разделении ядерной ответственности») с большой группой своих неядерных союзников по трансатлантическому альянсу, которые предусматривают проведение учений по доставке ядерного оружия и проведение учебных ядерных бомбометаний с использованием авиации неядерных государств и их участие в планировании применения американского ядерного оружия. Таким образом, ядерная доктрина от 2 февраля сохраняет в целом установку на «безусловное наступательное ядерное сдерживание», которое ранее провозглашалось предыдущими американскими президентами, но подводит под неё глубокую модернизацию всего ракетно-ядерного арсенала страны. Перспективы создания новой стратегической ядерной триады Принятая в феврале ядерная стратегия определяет, что материально-техническую основу вновь создаваемой стратегической ядерной триады составят 400 моноблочных МБР наземного базирования, предположительно под названием «Минитмен-4», первая из которых появится в 2029 году. Для их размещения будет оставлено повышенное количество шахтных пусковых установок (450), что позволит рассредоточить этот компонент стратегических ядерных сил и создать до 50 ложных шахт под такие ракеты. В такую триаду также войдут на начальном этапе до 240 БРПЛ «Трайдент-2 (D-5)», установленные на 12 ПЛАРБ класса «Колумбия» с большим водоизмещением по сравнению с ПЛАРБ класса «Огайо», соответственно 21 тысяча тонн против около 19 тысяч тонн. Впоследствии названные БРПЛ будут заменены на новые типы. Первая атомная субмарина нового класса должна выйти на боевое патрулирование в 2031 году. Третьим элементом обновлённой триады станут 60 тяжёлых бомбардировщиков типа В-21 «Рейдер» с ядерными крылатыми ракетами воздушного базирования и корректируемыми ядерными авиабомбами. Первый такой бомбардировщик должен быть создан в 2025 году. Впоследствии на этих бомбардировщиках будет размещена новая крылатая ракета повышенной дальности с ядерным боезарядом. Кроме того, новую стратегическую ядерную триаду усилит неназванное количество бомбардировщиков средней дальности двойного назначения, то есть способных нести авиабомбы в ядерном или неядерном снаряжении. Основу последних составят уже поступающие в ВВС новые многофункциональные истребители F-35 передового наземного и авианосного базирования. Новая ядерная доктрина США уже подверглась резкой критике в КНР и России. Как было отмечено в комментарии Департамента информации и печати МИД Российской Федерации, введённая в действие новая ядерная доктрина Соединённых Штатов имеет «конфронтационный заряд и антироссийскую направленность». В этой связи было чётко заявлено, что российской стороне придётся учитывать подходы в области ядерной политики, введённые в оборот Вашингтоном, и принимать необходимые меры по обеспечению национальной безопасности. В складывающейся обстановке своевременное решение российского военно-политического руководства о совершенствовании различных видов вооружений России в интересах защиты её территории, а также территории её союзников и друзей является логическим, адекватным и обоснованным ответным шагом. Автор:  Владимир Козин – ведущий эксперт Центра военно- политических исследований МГИМО МИД России Источник: “Красная звезда” 05.02.2018 Tweet Козин В.П.февраль 2018

02 февраля, 19:45

США вновь испытали ракету-перехватчик новой модификации. Но безуспешно.

  • 0

  В этой связи обращает на себя внимание несколько обстоятельств. Действительно: не все испытания системы ПРО США завершаются успехом. Имеются и неудачи при тестировании различных типов американских противоракетных систем. Так, стратегическая система ПРО наземного континентального базирования пока показала 48% неудачных перехватов, а система «Иджис» морского и наземного базирования – 18%. Лишь боевая информационно-управляющая система ТХААД, то есть система перехвата ракет на большой высоте и на заключительной фазе их полета, пока держит высокую планку тестовой эффективности: из 15 проведенных пусков ее противоракет все 15 оказались успешными. Испытание ракеты-перехватчика в районе Гавайских островов, проведенное 31 января 2018 года по местному времени, о котором идет речь, имело ряд особенностей. Была испытана новейшая ракета-перехватчик SM-3  модификации IIА (SM-3 Block IIA), что свидетельствует о переходе Пентагона на более эффективные системы перехвата баллистических и крылатых ракет, то есть такие ракеты-перехватчики, которые имеют большую дальность полета, повышенную скорость и точность наведения. Эта ракета-перехватчик была запущена не с боевого корабля, а с комплекса ПРО «Иджис» наземного базирования, развернутого на полигоне Кауи, Гавайские острова. Точно такой же комплекс «Иджис» уже развернут в Румынии и в конце этого года он будет поставлен на боевое дежурство в Польше. Проведенное испытание стало таким образом третьей по счету попыткой перехвата учебной баллистической ракеты с использованием новейшей ракеты-перехватчика SM-3  модификации IIА, производимой Соединенными Штатами совместно с Японией. Первый раз подобный эксперимент состоялся в феврале прошлого года, когда в качестве перехватываемой цели была использована баллистическая ракета средней дальности. Это испытание оказалось успешным. Но вторая попытка перехвата баллистической ракеты, состоявшаяся в июне 2017 года с применением аналогичной противоракеты, провалилась по непредвиденной причине: оператор по ошибке нажал кнопку самоликвидации ракеты-перехватчика. По оценке авторитетного американского журнала «Армс контрол тудэй», ракета-перехватчик SM-3  модификации IIА является «ключевым стержнем» в системе ПРО США; она будет развернута в Европе, Азии и на континентальной территории Соединенных Штатов. Если анализировать усилия американской стороны по усилению своего противоракетного потенциала, то следует сделать однозначный вывод: администрация президента Дональда Трампа взяла твердый курс как на увеличение количества ракет-перехватчиков системы ПРО, так и на повышение их тактико-технических характеристик. Как показывают недавно обнародованная Стратегия национальной безопасности США, Вашингтон полон решимости продолжать наращивать свои противоракетные потенциалы в глобальном масштабе. Нынешней администрацией уже открыто признается возможность использования глобальной системы ПРО не только против Северной Кореи и Ирана, что неоднократно заявлялось ранее, но и против России и КНР. Установка на дальнейшее бесконтрольное развитие американского «противоракетного щита» в глобальном масштабе будет отражена в актуализированном «Обзоре по ПРО», который должен быть утвержден военно-политическим руководством страны в текущем году. Есть и еще одна особенность проведенного испытания «31 января», на которую не обратили внимание западные эксперты: при тестировании противоракеты SM-3  модификации IIА в качестве ракеты-мишени была использована баллистическая ракета средней дальности воздушного базирования, которая, если абстрагироваться от способа ее запуска, по дальности стрельбы подпадает под ограничения на ракеты средней и меньшей дальности, введенные бессрочным советско-американским Договором 1987 года о ликвидации названных ракет. Если учесть испытание от 31 января, то необходимо отметить, что, начиная с 2001 года, США уже 93 раза нарушили этот договор, используя в качестве учебных ракетных мишеней ракеты, запрещенные названным договором. В то же самое время Россия ни раза не нарушила этот важный договорный акт. Опасность бесконтрольного наращивания количества ракет-перехватчиков США заключается в том, что их растущее  количество относительно носителей стратегического ядерного оружия России и КНР может подорвать стратегическую стабильность в мире, когда государство-инициатор нанесения первого ядерного удара может прикрыться от ответного ракетно-ядерного удара с помощью постоянно и бесконтрольно наращиваемого плотного частокола ракет-перехватчиков. В этой связи возникают большие сомнения в целесообразности продления срока действия Договора СНВ-3 до 2026 года или разработки нового Договора СНВ-4 с Соединенными Штатами, которые явно будут стремиться к созданию резкого дисбаланса между оборонительными и наступательными вооружениями в свою пользу. Нельзя также абстрагироваться от модернизации запасов тактического ядерного оружия США, развернутого в Европе, а также от целого ряда других нерешенных вопросов в сфере контроля над вооружениями. Результатом всего этого может стать нарушение глобальной стратегической стабильности и подрыв национальной безопасности Российской Федерации. Автор: Владимир Козин – профессор Академии военных наук, ведущий эксперт Центра военно-политических исследований МГИМО МИД России 02.02.2018 Tweet Козин В.П.январь 2018

31 января, 12:32

Key Unresolved Issues in the WMD Sphere

  • 0

In terms of the qualitatively new buildup of weapons of mass destruction, each century has its own specific brand name. While the last century was labeled “the nuclear arms age,” the current century could be characterized as “the missile defense age” and “the space-based weapons age.” These three interlinked factors unfortunately define the current and future military-political environment on the globe. Many experts believed that after the signing of seven major nuclear arms treaties by the two nuclear powers during the first phase of the Cold War, the elimination of their strategic offensive nuclear arms would be continued, and gradually include the other seven member nations of the “Nuclear Club.” But they were mistaken: the process of reduction of nuclear weapons has stalled with no immediate chance to be resumed either on a bilateral or multilateral basis. The rather alarming reality is that while during the last century there were more nuclear warheads in the hands of two nuclear giants who wished to reduce the chances of all-out nuclear war, today there is the opposite tendency. While the number of nuclear arms has been reduced by 80% during the past several decades, the chances that nuclear weapons will be used have increased because the threshold for using them has been lowered. There are several explanations why this has happened. Nuclear thinking still prevails in many nations. The fact is that 122 countries have supported the Nuclear Weapons Elimination Treaty since last summer. On the other hand, nearly 70 nations preferred to stay out, including all nine de jure and de facto nuclear-weapon states. Seven nuclear nations are not participating in nuclear arms control. Tactical nuclear weapons have never been the subject of official talks. Several nuclear nations have offensive nuclear doctrines. One nation has extended its nuclear deterrence strategy. There is a number of nuclear-free zones, but not in the Middle East. There is a concept of “escalate to de-escalate,” that is, to de-escalate a regional non-nuclear conflict with the help of nuclear weapons. There are voices arguing not to ratify the Comprehensive Test Ban Treaty, and to resume nuclear testing in Nevada. A new pattern of military exercises has been introduced – transforming drills – whereby conventional maneuvers are enhanced by nuclear force. It has become a routine practice for high-ranking U.S. civilian officials who would be involved in the national decision-making process to take part in computerized nuclear war-gaming organized by the top military officers responsible for the deployment of nuclear weapons. President Donald Trump’s predecessor, Barack Obama, cancelled a ‘minimum nuclear deterrence’ clause, and ushered in plans to modernize tactical nuclear weapons, and to hammer out a qualitatively new strategic nuclear triad comprised of the B-21 Raider strategic bomber, the Minuteman-IV ICBM, and the Columbia SSBN. This new strategic triad will begin to be implemented very soon, in 2026. From 2017 till 2046, it will require $ 1.2 trillion, or $1.7 trillion adjusted for inflation. Neither of other nuclear-armed states can afford such an expense. It is several times higher than the money spent on nuclear forces by the all the other countries that possess nuclear weapons combined. The fate of the 1987 INF Treaty is under very serious threat, and not by Russia. Vladimir Putin has repeated publicly over the past year, and as recently as October 2017, that the Kremlin would not be the first country to withdraw from the treaty. On the other hand, Russia is concerned that the Pentagon, while formally committing to compliance with the INF Treaty, has since 2001 violated this agreement 92 times by using mock ballistic missiles of ranges prohibited by the 1987 accord as target vehicles to test the efficiency of the BMD system. The U.S. Congress in its reconciled version of the 2018 National Defense Authorization Act expressed clearly that the United States could suspend the INF Treaty in whole or in part. The recent decision by the Congress to develop a new ground-launched medium-range cruise missile will be an additional step in breaching the INF Treaty. This missile would be deployed in Europe by the U.S. Army, or transferred to key NATO allies who are not parties to this accord. There is another factor that sometimes remains unnoticed. Half of NATO member states are involved in the year-round, 24-hour, 7-days-a-week Baltic Air Policing operations. These began in 2004 in the skies of the three Baltic states, with the participation of dual-capable aircraft (DCAs) from the three Western nuclear powers, which can carry either conventional or nuclear weapons. The alliance’s DCA will be modernized, with the dual-capable F-35 Joint Strike Fighter eventually becoming the backbone of NATO’s theater-based nuclear deterrent capability. The countries that base these forces are being encouraged to upgrade their DCA as soon as possible. But Europe does not need foreign nuclear weapons. There is a proposal to resurrect the nuclear capability of the Tomahawk sea-based cruise missile – known as TLAM-N, or Tomahawk land-attack missile nuclear – which was removed from U.S. Navy warships in the early 1990s and whose nuclear warheads were retired a decade ago. Today its proponents maintain that a revived TLAM-N would bolster the extended nuclear deterrence in the Middle East, Europe, and the Asia-Pacific region. The development of the nuclear-tipped air-launched Long-Range Stand-off Missile has already started. There are voices in favor of exploring ways to reinforce the nuclear deterrent by developing a nuclear version of the Joint Air-to-Surface Standoff Missile (JASSM), and deploying low-yield nuclear-tipped missiles and nuclear free-fall bombs delivered by the newest B-21 strategic bombers and by the F-35 joint-strike fighter. Moscow cannot ignore the fact that the United States is on track to complete the life-extension program for the nuclear B61 bombs on schedule in 2024, or even earlier. With its accuracy, reliability, and low-yield option of 0.3 kilotons, the B61-12 and its F-35 delivery platform will provide a substantial capability to complement the U.S. central strategic and tactical nuclear systems in Europe, the Middle East, the Gulf area, and the Asia-Pacific region. The United States and NATO are building up their general-purpose forces, which include heavy weapons, and conduct large-scale military exercises of an offensive nature in regions bordering the territory of Russia and its allies. Since 2014, NATO has expanded its military activity in the immediate proximity to Russia by five times, and aerial reconnaissance near Russia, by ten times. Besides worrisome changes in the security environment, there are many elements of continuity in the U.S. nuclear policy that could be incorporated in the updated Nuclear Posture Review to be released later this year or early 2018. It appears that it will not change U.S. general strategic nuclear goals. It may lower the bar for nuclear weapons deployment and open the door to developing “more usable” nuclear warheads. Because of these factors, there is very little hope that the U.S.-Russian New START treaty (START-3 in Russian political vocabulary) will be extended for five years after it is set to expire in 2021. The Newest START/START-4 will seemingly wait for the same outcome. Several factors may create formidable obstacles for the extension of New START or the pursuit of Newest START/START-4: Factor 1. Continuation of unlimited and unrestrained proliferation of U.S. BMD interceptors. This problem could arise especially when the ratio between U.S. BMD interceptors and Russian strategic offensive arms delivery vehicles reaches a proportion of 3:1, and the ratio between the U.S. interceptors and Russian strategic warheads will be 2:1 (the AAD/BMD Patriot missile system are not counted here). If it happens, it will mean the end of strategic stability. The lower the ceiling of Russia’s SOA and the greater the number of the U.S. BMD interceptors that can hit them, the greater will be the American temptation to launch a first nuclear strike. Factor 2. American tactical nuclear weapons deployment in four European states and the Asian part of Turkey offers no chance to start negotiations involving TNW – be it tactical arms reduction talks or tactical arms limitation talks, or even limited TNW confidence- and transparency-building measures. There is still geographic disparity in the TNW emplacement of the two sides: by the mid-1990s Moscow had pulled back all its TNW inventory to its territory, while the USA had not. Factor 3. A new factor linked to the permanent basing of U.S. heavy strategic bombers in Europe, Asia, and the Asia-Pacific region. They fly over the Baltic Sea and land in Estonia. So, after the New START aggregate ceilings will be met next February, Russia will have effectively exhausted its options for continuing negotiations exclusively with the American side to reduce nuclear SOA on a bilateral basis. It is obvious: all nuclear states should be involved in a corresponding process of further negotiations on downsizing their nuclear forces. First of all, this should pertain to Britain and France having reciprocal nuclear commitments. Their combined nuclear assets should be taken into account in order to ensure that they do not outweigh Russia’s nuclear potential. President Donald Trump has inherited an “unconditional offensive nuclear deterrence” strategy that allows for a massive or a limited first nuclear strike on Russia, China, North Korea, and Iran. That is quite possible. Besides that, currently, Moscow and Washington have 16 unresolved arms control issues souring their relations. In this context, it is expedient to recall that the entire U.S. ICBM arsenal is in full operational readiness (99.7%); nearly 50% of U.S. SSBNs are sailing the world oceans, ready to fire nuclear SLBMs; and around 25% of heavy strategic bombers are on full combat alert. The U.S Air Force is preparing to put these bombers back on 24-hour ready alert, a status not seen since 1991. The existing U.S. system of launching nuclear arms by a single person has evolved more through tradition and precedent than by laws. The problem is so alarming that a number of U.S. Congressmen wish to limit the authority of any president to make a unilateral decision to use nuclear weapons at his own discretion. The same practice exists in the DPRK. So, the leaders of these two countries can order a first nuclear strike against each other’s nation. It was not serendipity that on November 14, 2017 the U.S. Senate held its first hearing in 41 years on the president’s authority to launch nuclear weapons. The essence of such an authority is that the order could be given initially any time and against any nation. The crux of the matter is that there are no checks on the president’s authority to start any type of nuclear war – limited or large-scale. A single verbal direction to the Pentagon war room will be sufficient for this action. This issue is so important for the USA that on November 18, 2017 four-star General John Hyten, the head of U.S. Strategic Command, said he would refuse to execute an order from President Trump to launch a nuclear weapon if he believed it to be illegal. In January 2017, U.S. Vice President Joe Biden stated that it was hard to envision a plausible scenario in which the first use of nuclear weapons by the USA “would be necessary or make sense”. At the same time, speaking in Canberra in July 2017, the U.S. Pacific Fleet Commander, Vice Admiral Scott Swift, admitted that he was ready to deliver a first nuclear attack on the People’s Republic of China “next week”, if the President of the United States would give him such an order. Russia has a different nuclear authorization system. Three persons communicating together, by undisputable consensus, can launch nuclear weapons: the President, the Defense Minister, and the General Chief of Staff. On January 24, 2017, identical versions of a bill titled the Restricting First-Use of Nuclear Weapons Act of 2017 were introduced in both chambers of Congress. The measure would prohibit the president from using the Armed Forces to conduct a first-use nuclear strike without permission from the Congress. Domestically, it is up to the U.S. lawmakers and military to modify the existing practice and responsibly limit presidential authority to order nuclear arms launch against any nation. But, internationally, before any constraints are imposed on presidential authority to press the nuclear button it is expedient to enact the no-first use (NFU) pledge among all nuclear armed nations as soon as possible. There are four major reasons for that. First, during the Cold War the USA had three false alarms, and during one of those it narrowly averted a nuclear catastrophe. Second, after 1945 the USA has intended to resort to nuclear weapons eight times, but luckily has not used them. Third, there is a great risk, if an incoming non-nuclear cruise or ballistic missile is interpreted by the opposite number to be a nuclear-tipped vehicle. Fourth, the window of opportunity to employ nuclear weapons in the recent years has been widened. The existing nuclear missiles de-targeting agreements between Russia and three Western nuclear-weapons states cannot substitute the NFU pledge. On November 16, 2017 William J. Perry, the former U.S. secretary of defense, and retired General James E. Cartwright, the former vice chairman of the U.S. Joint Chiefs of Staff, observed in the Washington Post that “today’s greatest danger is not a Russian “bolt from the blue” massive nuclear attack, but rather a U.S. blunder – that is, the United States might accidentally stumble into nuclear war.” Perhaps for this reason, Daryl G. Kimball, executive director of the monthly magazine Arms Control Today, noted in December 2017, that “the fate of millions of people should not depend on the good judgment of one person…” Last year President Vladimir Putin urged all nuclear weapon states to display responsibility and not to use nuclear weapons that will lead to the end of the civilization. He clearly stated that Russia stands for universal nuclear disarmament. In his words, even nuclear sable rattling is the most dangerous act. Before the Nuclear Weapons Elimination Treaty is welcomed by the entire world community, the universal NFU notion should be implemented as soon as possible as a step facilitating the creation of a global nuclear zero option. Written by Vladimir Kozin, Source: New defence order strategy 31.01.2018 Tweet Козин В.П.январь 2018

28 января, 18:33

Евразийский ТВД: современное представление о роли экспансии западной ЛЧЦ

  • 0

С окончанием холодной войны подходит к  концу и  западная фаза развития международной политики. В  центр выдвигается взаимодействие между Западом и  незападными цивилизациями[1] С.  Хантингтон, политолог Современное западное понятие расы … сформировалось в  ходе экспансии западного общества, начавшееся в  конце XV  в., и  продолжающейся до наших дней[2] А.  Тойнби, английский философ Целый ряд политиков и ученых в XXI веке предсказывали, что решающую роль в МО будущего будет играть способность контролировать ситуацию в  Евразии. В  разной степени, но эти оценки сохранились и  до сегодняшнего дня, более того, легли в  основу стратегии западной ЛЧЦ, которая сместила центр своего влияния из Европы в  Северную Америку. «Центр силы» стал размещаться в  XXI  веке в  Северной Америке, из которого США успешно контролируют всю «периферию» от Европы до АТР,  — контролируя два океана: Атлантический и  Тихий. Как известно, США довольно успешно развивают созданную ими коалицию (насчитывающую порядка 50  государств), которую они регулярно апробируют как военный инструмент в  Евразии в  Ираке, Афганистане, Ливии и  в Сирии, а  в качестве политико-экономического инструмента в  виде Транстихоокеанского и  Трансатлантического партнерств. Эти «партнерства» фактически охватывают крупнейшие евразийские государства-цивилизации  — Россию и  Китай,  — изолируя их от остального мира с  политической, геополитической и  торгово-экономической точек зрения. Как пишет в  своем долгосрочном прогнозе Дж.  Фридман, «… страна, чьи берега омываются двумя океанами, стала ведущим игроком современности… Северная Америка заменила Европу в  качестве мирового центра, притяжения, и  тому, кто будет господствовать в  Северной Америке, фактически гарантирована роль доминирующей мировой державы. В  XXI  веке (как минимум) такой державой будут США»[3]. Забегая вперед, можно только удивляться политической наивности (предательству) М.  Горбачева и  части советско-российской элиты, которые отказывались понимать, что за политикой Запада в  Евразии стоит самая примитивная экспансия ЕС и  НАТО. США очень серьезно, принципиально, выиграли от своего позднего участия в  европейских войнах XX  века, став во многом именно благодаря этому ведущей державой в  мире. Опыт подсказывает правящей элите США, что новая война между ЛЧЦ должна развиваться именно, поэтому, прежде всего на евразийском ТВД, когда против своих основных потенциальных, глобальных противников  — ЛЧЦ Китая и  России  — можно будет использовать весь потенциал западной ЛЧЦ от европейских держав и  союзников США в  исламском мире (на западе, юго-западе и  юге) до Японии, Австралии, Новой Зеландии и  других государств на Дальнем Востоке и  Юго-Востоке Евразии. Мобилизация партнеров и  союзников и  использование их ресурсов и  территории является главной целью военной стратегии США в  XXI  веке. Это возможно только противопоставив западной ЛЧЦ другим ведущим ЛЧЦ, прежде всего, российской и  китайской. Рис. 1. Евразийский ТВД Превращение ЛЧЦ в  главные факторы мировой политики,  — субъекты, формирующие современную МО, до настоящего времени уступает в  российской элите традиционным представлениям о роли наций-государств, существовавшим прежде. После некоторого (впрочем, незначительного) всплеска интереса начала 1990-х годов наступило затишье. Соответственно и главное современное противоречие  — противоречие между изменением в  соотношении сил между ЛЧЦ и  новыми центрами силы, с одной стороны, и категорическим нежеланием западной ЛЧЦ признать и воспринять эту реальность, с  другой стороны,  — остается вне должного внимания. Это не позволяет в  полной мере ни эффективно анализировать современную обстановку в  мире и  в Евразии, ни, тем более, прогнозировать ее развитие на перспективу[4]. Все основные концепции, планы и  расчеты строятся по-прежнему на анализе военных потенциалов государств и  их коалиций. Между тем, если исходить из этой логики, то главные события будут развиваться в  Евразии, которая станет полем неизбежного столкновения традиционных ЛЧЦ, набирающих силу (китайской, индийской, российской, западной), а  также возможно будет связано с  появлением новых центров силы, которые станут реализацией мощи других ЛЧЦ,  — исламской, индонезийской, турецкой. В  этой связи необходимо еще раз вернуться к  пониманию современной сути ЛЧЦ применительно к  Евразии. В современной литературе существует много достаточно расплывчатых определений ЛЧЦ. В  частности, один из авторов описывает их следующим образом: «В  современной науке существуют два основных подхода к  локальной цивилизации. Один из них восходит к  немецким романтикам, славянофилам, О.  Шпенглеру, К.  Леонтьеву и  др., которые рассматривали локальную цивилизацию, прежде всего, с  точки зрения порождаемых ею духовных ценностей и  придавали особое значение религии. Другой разрабатывался Данилевским, Милюковым, евразийцами, школой «Анналов». Сторонники этого подхода усматривают в  локальной цивилизации систему, состоящую из множества различных компонентов (в  их число входят и  религиозно-этические ценности), которые в  той или иной степени взаимодействуют, влияют друг на друга, создавая в  итоге единое целое. Так, Данилевский писал о  совмещении в  культурно-историческом типе разнообразных «планов развития»: религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом, исторического… Сходных позиций придерживаются и  представители школы «Анналов»  — не только старшего поколения, но и  наши современники. Преимущество второго подхода состоит в  комплексном, объемном видении цивилизации, кроме того, он имеет богатые традиции в  отечественной цивилиографии»[5]. Локальная цивилизация, таким образом, обычно определяется как большая социокультурная общность (во многих случаях надгосударственная, наднациональная и  надконфессиональная), которая существует длительное время, имеет относительно устойчивые пространственные границы, вырабатывает специфические формы экономической, социально-политической и  духовной жизни и  осуществляет свой, индивидуальный путь исторического развития. Прежде всего, необходимо выделить эти ЛЧЦ в  качестве субъектов МО, формирующих глобальную (мировую) и  региональную (евразийскую) обстановки. И  здесь традиционно-политологический подход может помочь только для понимания содержания понятия «цивилизации». Так, Данилевский  — на основании языковых групп  — выявил 15  культурно-исторических типов, среди которых три (кельтский, мексиканский и  перуанский) погибли насильственной смертью, не завершив цикла своего развития, и еще два  — Россия и США (новоамериканский), по его мнению  — только начинали формироваться. К  остальным относятся: египетский культурно-исторический тип, ассиро-вавилоно-финикийско-халдейский, китайский, индийский, иранский, иудейский, греческий, римский, аравийский и  западноевропейский (романо-германский). Шпенглер насчитал восемь «высоких культур». Это египетская, вавилонская, индийская, китайская, греко-римская (аполлоновская), арабская (магическая), западноевропейская (фаустовская) и  мексиканская. Кроме того, немецкий философ указывал на возможность приобщения к  этому списку великой русской культуры. Тойнби предложил свою классификацию. Его перечень сначала включал 23  локальные цивилизации, а  к концу работы над «Исследованием истории» их количество возросло до 37[6]: Перенос акцентов в  конкурентной борьбе в  мире на уровень ЛЧЦ в  XXI  веке привел к  резкому усилению значения культурно-цивилизационных факторов влияния на формирование МО и  постепенное оформление мировых центров силы в  качестве центров современных ЛЧЦ, имеющих, как правило, форму военно-политических, экономических и  иных союзов и  объединений. Это потребовало более прагматического, политического подхода. Понятно, что традиционные определения достаточно широко описывают современное явление ЛЧЦ, предоставляя определенное право для различных современных толкований и  включения в  ту или иную ЛЧЦ различных субъектов МО. Так, по-моему мнению, западная ЛЧЦ в  2016  году включала как страны ЕС и  США, с  одной стороны, так и  Японию, Австралию и  Н.  Зеландию,  — с  другой. В  это же объединение постепенно начинают входить и  такие страны, которые по этническим, религиозным, историческим и  пр. основаниям традиционно не ассоциируются с  западной ЛЧЦ  — Болгария, Израиль, Сербия, т.е. граница, разделяющая членов одной ЛЧЦ от другой,  — условна и  может двигаться. И  пример с  Украиной это наглядно показывает. То же самое в  полной мере можно сказать о  китайской, исламской, латиноамериканской, российской и  др. ЛЧЦ, состав которых может также меняться в  зависимости от многих, в  т.ч. политических, причин. Тем не менее можно говорить о  том, что поляризация отдельных ЛЧЦ и  связанных с  ними стран в  XXI  веке становится уже не просто фактом, а  доминирующим процессом, определяющим влияние всей группы факторов, в  которую входят субъекты формирования МО. В  фундаменте этого процесса находятся не только традиционная система ценностей и  доминирующие национальные интересы, но и  политический расчет на выживание и  существование того или иного субъекта МО в  XXI  веке. Таким образом, в  мире и  в Евразии, в  частности, мы встречаемся с  таким усиливающим свое влияние феноменом как локальная человеческая цивилизация, который: —   во-первых, становится базовым субъектом для формирования МО и  региональной международной обстановки. Это означает, что именно ЛЧЦ будет оказывать самое сильное влияние в  XXI  веке на МО на евразийском континенте, а  именно: —   западная ЛЧЦ; —   восточно-православная ЛЧЦ; —   исламская ЛЧЦ; —   китайская ЛЧЦ; —   индийская ЛЧЦ; Эти ЛЧЦ будут формировать центры силы, в  которые будут входить самые разные страны, принадлежащие к  самым разным цивилизациям Евразии. —   во-вторых, наиболее сильные ЛЧЦ будут стремиться захватить контроль над всей Евразией. Это, прежде всего, западная ЛЧЦ, которая будет расширять политическую, экономическую и  военную экспансию, прежде всего, за счет государств, принадлежавших прежде к  СЭВ и  ОВД, а  теперь уже и  за счет вытеснения и  раздела России. Этот процесс будет проходить в  порядке приоритетности: сначала бывшие страны ОВД и  СЭВ, которые включаются в  систему ЕС-НАТО, затем  — прибалтийские государства, потом  — Украина и  Беларусь, затем Россия и  Казахстан, а  также бывшие республики Средней Азии. —   в-третьих, очевидно, что экспансия стран-членов ЕС-НАТО в  Евразии будет иметь преимущественно политический и  экономический, а  только затем  — военный и  цивилизационный характер. Огромное значение для понимания политического характера современной МО в  Евразии имеет представление о  роли отдельных локальных цивилизаций и  существующими между этими ЛЧЦ противоречиями. Естественно, что если отрицается само существование ЛЧЦ и  их влияние, то говорить о  роли и  значении противоречий между ЛЧЦ бессмысленно. Особенно важно, например, понимать приоритетное значение этих противоречий для формирования МО и  современного характера международных отношений с  точки зрения выбора лидерами этих ЛЧЦ наиболее эффективных средств борьбы и  противодействия враждебным стратегиям других ЛЧЦ. Суть противоборства из-за Украины в  2014-2016  годах можно понять только исходя из понимания противоборства двух ЛЧЦ в  Евразии. В той же мере это важно для понимания сути глобального противоборства между ЛЧЦ в  мире. Так, очевидно, например, что усиление роли локальных человеческих цивилизаций Китая, Индии, стран АТР в  мировой политике, неизбежно вытекает из роста численности населения этих ЛЧЦ и  входящих в  них стран и  соответствующего увеличения их НЧК, а  тем более, когда его огромное преобладание над другими ЛЧЦ[7] достигает критических величин. Понимание этой особенности развития человеческой цивилизации и  формирования МО объясняет, например, почему в  2000-2016  годы именно эти ЛЧЦ и  их страны-лидеры  — Индия, Китай, государства Юго-Восточной Азии обеспечили наиболее высокие темпы роста ВВП (5-6  и  даже 7%) на фоне стагнации государств западной ЛЧЦ. Признание значения этой особенности развития НЧК для формирования МО ведет к  объяснению, например, причин усиления внешнего давления на Россию в  последние годы  — санкции, снижение цен на сырье, эмбарго и  пр. действия политического, финансово-экономического и  даже гуманитарного характера,  — которые привели к  кризису в  России 2013-2016  годов и в отношениях с  Западом. Кризису в  экономике (но не внутриполитического), который сопровождался невиданной со времен «холодной войны» кампанией русофобии. Причем развитие этого кризиса свидетельствовало о  консолидации тех или иных формально независимых, суверенных субъектов МО вокруг стран-лидеров ЛЧЦ  — США и России  — по самым разным, порой незначительным, поводам (вроде закрытия воздушного пространства Болгарией для России, при оказании гуманитарной помощи Сирии  — в  сентябре 2015  года). Очевидно, что для западной ЛЧЦ Россия является не просто одним из субъектов МО или нацией  — носителем определенных цивилизационных признаков, а  целой конкурирующей ЛЧЦ, обладающей огромным НЧК, который в  случае его полного использования, может привести к появлению в МО полноценной и суверенной ЛЧЦ (опирающейся на «российское ядро»), неконтролируемой западной ЛЧЦ. Более того, препятствующей ее планам по взятию контроля над Евразией. Примеры последних лет свидетельствуют о  том, что даже в  условиях растущей изоляции и  кризиса, Россию продолжают боятся. Прежде всего, из-за ее огромного природного и  духовного ресурсного потенциала[8]. Этот огромный политический, ресурсный и  экономический потенциал кроется в  развитии российской ЛЧЦ, концентрирующей вокруг «российского ядра» евразийскую цивилизацию. Н.  Трубецкой еще в  20-е годы прошлого века писал по этому поводу (что, кстати, легло в  основу современного беспокойства Запада): «Наша задача  — создать полностью новую культуру…, которая не будет походить на европейскую цивилизацию…, когда Россия перестанет быть искаженным отражением европейской цивилизации… когда она снова станет собой: Россией-Евразией…»[9]. Таким образом, с  политической точки зрения в  Евразии в  начале XXI  века столкнулись интересы нескольких ЛЧЦ, ставших ведущими факторами мировой политики,  — западной ЛЧЦ, российской, китайской, исламской и  индийской. Объективно это столкновение привело к  ускорению развития военно-силового сценария МО в  Евразии потому, что западная ЛЧЦ поставила своей целью взять под контроль не только восточно-европейскую часть Евразии, но и  Россию и  страны Средней Азии. Одновременно в  интересах своей внешней экспансии ЕС и  НАТО сделали максимум возможного для дестабилизации режимов в тех странах, которые могли противодействовать установлению полного контроля в  Евразии западной ЛЧЦ, что, в  свою очередь, привело к  серии переворотов. По сути дела, начавшиеся в  конце 80-х годов в  Европе «бархатные революции» продолжились затем в  Афганистане, Ираке, Ливии, Тунисе, Йемене, Сирии, Грузии и  пр. странах Евразии. Общим знаменателем для них является только одно  — экспансия ЕС-НАТО. >>Полностью ознакомиться с коллективной монографией «Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии»<< [1] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations [2] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и  ответы. Как гибнут цивилизации.  — М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016.  — С.  16 [3] Friedman G. The Next 100 Years: A Forecast for the 21st Century / Doubleday, 2009. P. 5  / http://eknigi.org/ [4] См. подробнее: Подберезкин  А. И. Национальный человеческий капитал. В  5  т. Т. 3.  — М.: МГИМО-Университет, 2011. [5] МирТесен / https://30556663155.mirtesen.ru/blog/43638702710/Lokalnyie-tsivilizatsii [6] Там же. [7] Подберезкин  А. И. Национальный человеческий капитал. В  5  т. Т. 1-3.  — М.: МГИМО-Университет, 2011- 2013 гг. [8] Подберезкин  А. И. Боришполец  К. П., Подберезкина  О. А. Евразия и   Россия.       — М.: МГИМО-Университет, 2014. — С. 97-105. [9] Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и  его геостратегические императивы.  — М.: Международные отношения, 2010.  — С. 134.     09.10.2017 Tweet январь 2018

26 января, 20:04

Факторы столкновения и диалога во внутрицивилизационных, трансцивилизационных и межцивилизационных отношениях

  • 0

Этимологически цивилизация — это социальная модальность, в центре которой находится городская жизнь элиты, предающейся умственному созерцанию. Слова «город» (city) и «гражданский» (civil) образованы от того же корня, что и «цивилизация» (civilization). Язык и литература становятся связующей тканью цивилизации, так как умственные созерцания элиты оставляют после себя тексты, и в текстах (письменных или устных) происходит формирование общей интерсубъективной реальности цивилизации. Общий литературный канон и нормы поведения    и проявления эмоций, формируемые таким каноном, во многом  и составляют основу той или иной цивилизации. Например, основу западной цивилизации в этом смысле заложили «Одиссея» и «Илиада» Гомера, эпосы о войне и путешествии. Существует мнение, что в основе любой западной нации должны быть свои конституирующие эпосы о войне и путешествии. Для России, например, такими эпосами можно считать «Мертвые души» Н. В. Гоголя (эпос о путешествии) и «Войну и мир» Л. Н. Толстого (эпос о войне). В них нация описывается и во многом рождается как реальность. Поэтому условием принадлежности к определен- ной нации или цивилизации является грамотность и книжное образование. Хотя следует отметить, что многие конституирующие тексты до изобретения письменности передавались из поколения в поколение устно. Однако это все равно происходило в ходе образовательного процесса. Второй составляющей понятия «цивилизация» является религия. Первым  эту  мысль,  пожалуй,  высказал  еще  Мирабо в XVIII веке. Религия, по его мнению, формирует цивилизацию, так как она способствует смягчению нравов и контролю над насилием. Кроме смягчения нравов, религия также является ценностной основой соответствующей цивилизации. Эссенциалисты, как правило, определяют цивилизации через религии: православную, мусульманскую, буддистскую и т.д. Таким образом, цивилизацию формируют литература и религия. При этом в центре цивилизации находится городская элита. Цивилизации не могут быть однородными во времени и пространстве, так как литературный канон цивилизации складывается постепенно, и не всеми одинаково прочитывается после своего формирования. Религиозные практики также не тождественны себе во времени и пространстве. Возможны фундаментальная, секулярная и постсекулярная интерпретации религиозной практики. Если представить каждую из этих интерпретаций как выражение специфики онтологических отношений между Творцом и творением, то фундаментализм выражается в отрицании самостоятельного антологического статуса у творения, секуляризм — в обретении самостоятельного онтологического статуса творением и постепенным забвением Творца, постсекуляризм — в вспоминании онтологически самостоятельного творения своего Творца и в поиски диалога с ним. «Секулярное, — отмечает Д. Узланер, — возникло лишь после отвержения традиционной христианской онтологии, постулирующей, например, устами Фомы Аквинского, что лишь Бог обладает настоящим бытием, тогда как мир, творение обладает бытием лишь по аналогии с настоящим бытием… и лишь в той степени, в какой оно причастно Богу-творцу, — это суть учения о причастности»[1]. Онтологический разрыв между Богом и творением в западной мысли можно обнаруживать со времени позднего Cредневековья. Дунс Скот поставил под сомнение концепции аналогии и причастности, противопоставив им концепции однозначности или унивокальности, согласно которым Творец и творение существуют в одинаковом смысле. Категория бытия обретает, таким образом, внебожественное, самостоятельное основание, а различия между Творцом и творением носят исключительно количественный, а не качественный характер. В автономности и самодостаточности мира и заключается суть современного секуляризма. В политических терминах государства и церкви специфику фундаментализма, секуляризма и постсекуляризма можно выразить следующим образом. Фундаментализм характеризуется доминированием церкви над государством, секуляризм — вытеснением церкви государством из публичной сферы в частную, постсекуляризм — взаимным признанием церкви и государства, поиском диалога. Интересно, что приведенная выше онтологическая специфика фундаментализма, секуляризма и постсекуляризма характерна только для христианства[2]. Секуляризм как историческое явление мог возникнуть только в христианстве, если рассматривать христианство в качестве религии, которая продолжает развиваться во времени и пространстве[3]. Тем не менее, в ходе долгого периода доминирования западной цивилизации христианская специфика политических отношений между церковью и государством была перенесена в нехристианские цивилизации. Поэтому модернизация нехристианского мира предполагала и его секуляризацию. Развитие постсекуляризма на Западе открыло возможность возвращения церкви в публичное пространство нехристианских обществ. При этом в онтологическом смысле, например, ислам всегда оставался фундаментальным. Поэтому возвращение церкви в публичное пространство в нехристианском мире всегда грозит фундаментализмом, а не диалогом между церковью и государством. Фундаментализм — это такое состояние цивилизации, которое наименее склонно к диалогу. Компромисс для фундаментализма невозможен, так как он означает отказ от фундаментальных ценностей. Секуляризм, напротив, склонен к компромиссу, так как в этом случае уступать нужно не ценности, а интересы. Секулярный период развития международных отношений (так называемая Вестфальская модель международных отношений) характеризуется значительно большим объемом сотрудничества и компромисса, чем период премодерна. Постсекуляризм основан на диалоге между сакральным и политическим. Диалогичная форма существования постсекулярной цивилизации позволяет ей также взаимодействовать с секулярными и постсекулярными цивилизациями в диалогичной форме. Наличие религиозной составляющей в постсекуляризме позволяет данному состоянию цивилизации вступать в диалог даже с фундаменталистами. Поэтому диалог между постсекуляризмом и фундаментализмом возможен, но не гарантирован. Секулярные сообщества, кроме сотрудничества, могут также конфликтовать, если это оправдывают интересы сторон. Насилие между ними вполне допустимо, война является «продолжением политики другими средствами». Секулярные и постсекулярные сообщества в своем взаимодействии повторяют логику отношений секулярных сообществ. Постсекуляризм не исключает конфликта как такового, поэтому если секулярному сообществу выгоден конфликт с постсекулярным сообществом, последнее скорее всего примет этот вызов. Столкновение в наименьшей степени возможно между постсекулярными сообществами. Диалоговая форма их существования является крайне неблагоприятной средой для развития конфликта между ними. Исходя из определения цивилизации как гетерогенного явления, можно предположить, что внутри одной цивилизации могут существовать фундаменталистские (премодернистские), секулярные (модернистские) и постсекулярные (постмодернистские) сообщества. Поэтому сталкиваются или вступают в диалог не целые цивилизации, а их отдельные сообщества. Скорее всего сталкиваться будут как раз фундаменталистские сообщества. При этом терминологию фундаментализм/секуляризм/постсекуляризм можно использовать только при описании внутренней динамики Западной (христианской) цивилизации. Для описания динамики между цивилизациями и внутри нехристианских цивилизаций следует использовать более универсальные понятия премодерн, модерн и постмодерн. Таким образом, цивилизации в мировой политике существуют скорее как стратегические референтные рамки, а не как непосредственные герои международной политики. Данные референтные рамки создаются на ценностной основе религии и уточняются общим литературным каноном. Они далеки от гомогенности, полны внутренних противоречий и находятся в процессе постоянного становления. Будут ли социальные общности, использующие данные референтные рамки, сталкиваться или вступать в диалог, во многом зависит от того, является ли хотя бы одна из сторон фундаменталистским сообществом. Для такого сообщества референтная цивилизационная рамка задается практически исключительно ценностным кодом соответствующей религии, поэтому компромисс для него невозможен. Условие мирного существования фундаменталистов заключается в их самоизоляции. И. В. Кудрящова видит диалогичный потенциал у так называемого легального фундаментализма, но только в рамках нового мировоззрения, воспринимающего мир как целостную систему[4]. Пока же, следует признать, что если одной из сторон межцивилизационного, внутрицивилизационного или трансцивилизационного взаимодействия является фундаменталистское сообщество, взаимодействие будет носить конфликтный характер. Во всех иных случаях существует возможность для диалога, при этом постсекулярные сообщества более диалогичны, чем секулярные. При определенных условиях они могут вступать в диалог даже с фунда- менталистскими сообществами. Диалог практически гарантирован в отношениях между постсекулярными сообществами. Такой вывод довольно печален. Он означает, что диалог гарантирован только внутри христианской цивилизации (между ее постсекулярными сообществами), внутри и между нехристианскими цивилизациями диалог возможен, но не гарантирован. Дальнейшее исследование отношений между различными цивилизационными сообществами может заключаться в выявлении значения литературного фактора в склонности к диалогу или столкновению между ними. Введение литературоведения в политологический анализ отношений между цивилизациями раскрывает широкое пространство для междисциплинарных исследований. Интересен также вопрос об определении терминологии фундаментализм, секуляризм, постсекуляризм в восточных религиях, в первую очередь конфуцианстве, которое в строгом смысле слова религией не является. >>Полностью ознакомиться с коллективной монографией «Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии»<< [1] Узланер Д. Введение в постсекулярную философию / Логос. 2011. №3. С. 14. [2] Ваттимо Дж. После христианства. М.: Три квадрата, 2007. 176 с. [3] Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков: Фолио, 2003. 503 с. [4] Кудряшова И. В. Фундаментализм в  пространстве  современного мира // Полис. Политические исследования. 2002. №1. С. 66.   26.01.2018 Tweet январь 2018

Выбор редакции
24 января, 19:44

Факторы столкновения и диалога между локальными человеческими цивилизациями

  • 0

Популярность цивилизационной проблематики в начале 2000-х гг. была вызвана публикациями С. Хантингтона, в которых была предложена новая концептуальная рамка для анализа мирового порядка после окончания холодной войны[1]. Хантигтон заявил, что вместо государств основными акторами мирового по- рядка стали цивилизации, между которыми неизбежно происходят столкновения. Логика отношений между цивилизациями повторяет у Хантингтона логику отношений между государствами в ее реалистской интерпретации. Труды Хантингтона были в высшей степени популярны в общественных кругах по всему миру, хотя академическая среда восприняла тезис Хантингтона довольно скептически[2]. Вывод Хантингтона о том, что после холодной войны конфликты будут возникать значительно чаще на стыках между цивилизациями, чем внутри цивилизаций, не подтвердился. Эмпирические данные свидетельствуют, что происходит обратное: конфликтов внутри цивилизаций больше, чем между ними[3]. Конечно, никто дать не может гарантий того, что цивилизации не столкнутся друг с другом. Кроме эмпирической несостоятельности, тезис Хантингтона критиковали также за его неоколониальные коннотации. Ведь в предполагаемом столкновении задача каждой цивилизации неизбежно должна состоять в победе над остальными[4]. «Столкновение цивилизаций» могло стать легитимирующим дискурсом для возвращения колониальной практики ориентализма[5], порабощения Западной цивилизацией Востока[6]. Проверка гипотезы столкновения цивилизаций постепенно вернула интерес к цивилизациям в академической среде. При этом наибольший интерес проявили представители конструктивизма  и критической теории. Из наиболее значимых академических публикаций по данной проблематике в последнее время можно выделить работы Р. Кокса[7], Ш. Айзенштадта[8], Дж. Гобсона[9], П. Каценштайна[10], М. Хола и П. Джексона[11], Э. Линклейтера[12] и Э. Адлера[13]. Многие из перечисленных работ основываются на классических трудах Ф. Броделя[14], Н. Элиаса[15], А. Тойнби[16], Э. Саида[17], О. Шпенглера[18]. Хороший аналитический обзор состояния изученности цивилизационной проблематики в теории международных отношений опубликовал Г. Беттица[19]. Он выделил два параметра сравнительного анализа исследований цивилизаций в виде бинарных  оппозиций: с одной стороны, это противопоставление аналитических и нормативных/критических теорий, с другой стороны — предложенное П. Джексоном противопоставление исследовательской онтологии и партиципаторной онтологии. Последнее противопоставление заключается в вопросе, кто определяет, что такое цивилизация. Это может быть исследователь, который предлагает свое определение цивилизации; или это могут быть акторы мировой политики, в своей дискурсивной практике определяющие значение для них цивилизаций. Сочетание двух вышеуказанных бинарных оппозиций критериев образует матрицу сравнительного анализа исследований цивилизаций, которую Беттица заполнил соответствующими направлениями исследований в предложенной им терминологии. Подробнее о каждом направлении исследований можно узнать из статьи Беттицы. Остановимся на кратком описании этих направлений, что необходимо сделать с точки зрения целей данного исследования. Цивилизационная динамика. Данное направление анализа, основанное на исследовательской онтологии и аналитическом подходе, наиболее популярно в теории международных отношений. Исследователи, работающие в данном направлении, исходят из того, что в мире существуют множество цивилизаций, понимаемых в общих чертах как макроструктуры, организованные вокруг определённых культурных, социальных и/или экономических отношений. Содержание исследований в рамках данного подхода заключается в операционализации определения цивилизаций, выявлении характеристик их поведения, взаимодействия, специфики их внутреннего устройства и развития. Основным спором в рамках данного подхода является дискуссия между сторонниками эссенциалистского и неэссенциалистского подходов к определению цивилизаций. Первые, как правило, понимают под цивилизациями однородные, ограниченные во времени и пространстве, централизованные и статические явления. Неэссенциалисты, напротив, рассматривают цивилизации как внутренне противоречивые, гетерогенные образования без определенных границ во времени и пространстве, постоянно находящиеся в состоянии становления. Основным представителем эссециалистов является Хантингтон, который исходит в своём понимании цивилизаций из классич ской традиции, заложенной Шпенглером, Тойнби и Броделем. Он определяет цивилизацию как «наивысшую культурную общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации, помимо того, что отличает человека от других биологических видов. Она определяется как общими объективными элементами, такими как язык, история, религия, обычаи, социальные институты, так и субъективной самоидентификацией людей. Цивилизации — это самые большие „мы“, внутри которых каждый чувствует себя в культурном плане как дома и отличает себя от всех остальных „них“»[20]. Лидер противоположного лагеря неэссенциализма П. Каценштайн исходит из не менее классической аналитической традиции, зало- женной Ш. Айзештадтом, Р. Коллинсом и Н. Элиасом. Каценштайн определяет цивилизации как «элитарные социальные системы со слабыми связями и высокой внутренней дифференциацией. Это конфигурации, констеляции или комплексы, которые не имеют фиксации во времени и пространстве. Цивилизации роднит друг с другом не внутреннее единство и стремление к неизбежному столкновению, но их внутреннее разнообразие, которое ведет к внутрицивилизационному и трансцивилизационному взаимодействию и контактам»[21]. Межцивилизационная этика. Данное направление исследований цивилизационной проблематики занимается критикой предсказания Хантингтона о неизбежном столкновении цивилизаций. Исследователи в рамках данного направления исходят из того, что цивилизации существуют как объективная социальная реальность. Представители данного исследовательского направления ставят перед собой задачу не просто и не только обнажить кажущуюся им несостоятельность реалистского тезиса Хантингтона. Их цель — предложить такой институциональный дизайн и такие политические усилия международного сообщества, которые не допустили бы столкновения цивилизаций и способствовали бы развитию диалога цивилизаций. Среди лидеров данного направления назовем Э. Саида[22], А. Сена[23], Ф. Петито[24]. Политика цивилизаций. Сравнительно новое направление в исследовании цивилизаций, основу которого заложил Э. Саид. Цивилизационная политика — это ориентализм, дискурсивное насилие над «нецивилизованными народами», которое неизменно переходит в политическое насилие. В рамках данного направления исследователи пытаются выявить цивилизационные дискурсы насилия, их субъектов, объектов, определить, кого они исключают, кого включают. Яркими представителями данного направления являются П. Джексон и М. Хол. Например, в книге «Цивилизуя врага» Джексон показывает, как использовалась публичная риторика после Второй мировой войны для определения и пересмотра границ западной цивилизации[25]. В частности, Джексон проанализировал, как США старались включить Западную Германию в состав западной цивилизации, последовательно делигитимизируя все дискурсы, которые предлагали альтернативные варианты границ. Цивилизационная политика. Данное направление ещё не оформилось, но в рамках представленной выше сравнительной таблицы предполагается. Беттица в своей статье старался доказать необходимость аналитического исследования взаимодействия цивилизаций на основе партиципаторной, а не исследовательской онтологии. Методология исследований в рамках данного подхода не отличается от методологии цивилизационной динамики. Отличие состоит в онтологии. Онтология цивилизаций должна определяться путем анализа представлений о цивилизациях самих цивилизаций и других акторов мировой политики. Беттице в целом удалось представить целостное идейное поле исследований проблематики цивилизаций в мировой политике. Среди этого поля наиболее перспективным представляется неэссенциалистское направление исследований цивилизационной динамики. Достоинство этого направления заключается в том, что оно учитывает внутреннюю дифференциацию цивилизаций  и рассматривает цивилизации не в статике, а в развитии. Таким образом, цивилизации рассматриваются в контексте более общих социальных процессов. Не случайно данное направление развилось из социологических, а не политических исследований цивилизаций. Политологи традиционно мало внимания уделяли цивилизационному вопросу. Для них цивилизация, как правило, была единичным явлением. Вопрос ставился о противоречиях между цивилизованным и нецивилизованным миром. Так мыслят себя западная, китайская и японская цивилизации. Цивилизация как множественное явление пришло в политологию из социологии и антропологии, где в фокусе исследователей находились различия внутри цивилизаций, возможных мостов и переходов между цивилизациями. >>Полностью ознакомиться с коллективной монографией «Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии»<< [1] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? //Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. Pp. 22–49. Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996. 368 p. [2] Bottici Ch., Challand B. The Myth of the Clash of Civilizations. Abingdon, Oxon; New York: Routledge, 2010. 192 p. [3] Chiozza G. Is There a Clash of Civilizations? Evidence from Patterns of International Conflict Involvement, 1946–97 // Journal of Peace Research. 2002. Vol. 39. Pp. 711–734. [4] Browning C.S., Lehti M. The Struggle for the West: A Divided and Contested Legacy. Abingdon, Oxon; New York: Routledge, 2010. 256 p. [5] Said E. Orientalism. Penguin Classics. London: Penguin, 2003. 432 p. [6] Said E.W. The Myth of’ The Clash of Civilizations’: Professor Edward Said in Lecture. Media Education Foundation, 2002. 14 p. [7] Cox R. Thinking About Civilizations / Review of International Studies. 2000. Vol. 26. Pp. 217–234. [8] Eisenstadt Sh.N. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. Leiden; Boston: Brill, 2003. 1059 p. [9] Hobson J.M. The Eastern Origins of Western Civilisation. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 2004. 394 p. [10] Katzenstein P.J. Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. New York: Routledge, 2010. 248 p. [11] Hall M., Jackson P.T. Civilizational Identity: The Production and Reproduction of “Civilizations” in International Relations. New York: Palgrave Macmillan, 2007. [12] Linklater A. Global Civilizing Processes and the Ambiguities of Human Interconnectedness / European Journal of International Relations. 2010. Vol. 16. Pp. 155–178. [13] Adler E. Europe as a Civilizational Community of Practice / Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. Ed. by P.J. Katzenstein. New York: Routledge, 2010. 248 p. [14] Braudel F. A History of Civilizations. New York: A. Lane, 1994. 640 p. [15] Elias N. The Civilizing Process. Oxford, England; Cambridge, MA: Blackwell, 1994. 592 p. [16] Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад. М.: АСТ, 2011. 320 с. [17] Said E. Orientalism. Penguin Classics. London: Penguin, 2003. 432 p. [18] Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой  истории. Том 1. Образ и действительность. М.: Попурри, 2009. 656 с. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Том 2. Всемирно-исторические перспективы. М.: Попурри, 2009. 704 с. [19] Bettiza G. Civilizational Analysis in International Relations: Mapping the Field and Advancing a “Civilizational Politics” Line of Research // International Studies Review. 2014. Vol. 16. Pp. 1–28. [20] Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996. P. 49. [21] Katzenstein P.J. Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives. New York: Routledge, 2010. P. 5, 7. [22] Said E. Orientalism. Penguin Classics. London: Penguin, 2003. 432 p. [23] Sen A.K. Identity and Violence: The Illusion of Destiny, 1st edition. New York: W. W.Norton & Co., 2006. 240 p. [24] Petito F.  In Defence of Dialogue of Civilisations: With a Brief Illustration  of the Diverging Agreement between Edward Said and Louis Massignon / Millennium: Journal of International Studies. 2011. Vol. 39. Pp. 759–779. [25] Jackson P.T. Civilizing the Enemy: German Reconstruction and the Invention of the West. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2006. 304 p.   24.01.2018 Tweet январь 2018

22 января, 15:00

Ещё одна стратегия доминирования США

  • 0

Новая концепция Пентагона пронизана духом агрессивности и воинственности 19 января Пентагон опубликовал «Краткое содержание стратегии национальной обороны Соединённых Штатов Америки 2018 года», которая заменила аналогичную стратегию, одобренную администрацией Барака Обамы в 2015 году. Она имеет открытую часть в виде резюме на 11 страницах, подписанную министром обороны Джеймсом Мэттисом, и секретный раздел объёмом более 50 страниц, который, естественно, не обнародован. Принятый документ дополнил утверждённую в декабре прошлого года президентом Дональдом Трампом «Стратегию национальной безопасности». Одновременно он стал очередным звеном в серии актуализированных военно-стратегических установок Соединённых Штатов, которые вскоре вступят в силу. В их числе: «Обзор ядерной политики», представляющий собой ядерную стратегию страны в ближайшей и более отдалённой перспективе, а также «Обзор противоракетной обороны», который определит основные направления развития и применения ударно-боевых средств перехвата баллистических и крылатых ракет. Новая оборонная стратегия определяет ключевые цели и задачи, стоящие перед американскими вооружёнными силами, формулирует главные принципы военного строительства и планирования в военной сфере. При этом особое внимание обращается на необходимость модернизации ракетно-ядерных сил, противоракетной инфраструктуры, беспилотных аппаратов, а также усовершенствование всего комплекса командно-управленческих, разведывательных, информационных и иных систем в военной области. Указанные потребности мотивируются тем, что вооружённые силы США, которые прежде доминировали на многих направлениях, в настоящее время, мол, сталкиваются с конкуренцией в пяти сферах: на земле и море, в воздушном и космическом пространстве, а также в киберсетях. В связи с этим подчёркивается необходимость проведения существенной модернизации американских вооружённых сил в целом и увеличения расходов на создание перспективных видов и систем вооружений. Особое значение придаётся дальнейшему развитию стратегической ядерной триады и повышению эффективности всей системы управления национальными ядерными силами. В документе говорится, что последующие инвестиции должны содействовать развитию эшелонированной системы ПРО с целью противодействия ракетным угрозам на театрах военных действий, в том числе таким, которые исходят от КНДР. Подчёркнута значимость повышения готовности к активному уничтожению средств ПВО и ПРО потенциальных противников. Также описана «Глобальная оперативная модель» развёртывания и применения объединённых вооружённых сил США, которые должны быть способны вести боевые действия с использованием всех имеющихся средств: обычных, ракетно-ядерных, ударных космических, а также кибернетических. В частности, предписано, чтобы киберпотенциал был в полном объёме внедрён во весь спектр военных операций. В «резюме» новой стратегии упомянута и концепция «Динамичного применения вооружённых сил», предусматривающая их срочную перегруппировку для решения внезапно поставленных задач приоритетного характера. Вновь прозвучала генеральная установка на сохранение «глобального американского влияния», «военного превосходства США в мире и в его ключевых регионах», на создание «благоприятных балансов сил», а также на противодействие долгосрочной стратегической конкуренции со стороны «ревизионистских держав», которые вкупе с «несостоятельными государствами» пытаются, дескать, конкурировать по всем направлениям. Нельзя не заметить, что в оборонную стратегию внедрена новая идея о том, что США должны действовать «предсказуемо» на стратегическом уровне и «непредсказуемо» на оперативном. Интересно также, что отныне Соединённые Штаты сосредоточатся на «соперничестве великих держав», а не на противодействии терроризму. На это обратил внимание глава Пентагона Джеймс Мэттис, выступая на презентации новой оборонной доктрины. «Мы продолжим проводить кампанию против террористов, но именно соперничество великих держав, а не терроризм, теперь находится в фокусе национальной безопасности США», – заявил он. При этом было уточнено, что США не собираются уходить с Ближнего Востока, объявляя своим приоритетом борьбу с терроризмом в названном регионе и достижение такого положения, когда в нём «не могла бы доминировать ни одна держава, враждебная Соединённым Штатам». Поставлена задача не допустить террористов к обретению оружия массового поражения. Документ уделяет большое внимание «сдерживанию» Китая и России (причём в этом списке Китай стоит на первом месте). По словам шефа Пентагона, США сталкиваются с растущими угрозами со стороны Китая и России, которые хотят создать мир в соответствии со своими «моделями». Обе страны голословно обвинены в наделении «себя правом вето над экономическими, дипломатическими решениями и решениями безопасности других стран». Многочисленным искажениям подвергается и военная политика двух наших дружественных государств. Из всего этого делается вывод, что Соединённые Штаты должны наращивать свой военный потенциал, чтобы быть готовыми противостоять Пекину и Москве в длительной перспективе. Среди вероятных противников США упоминаются также КНДР и Иран. «Такие страны-изгои, как Северная Корея и Иран, дестабилизируют свои регионы, пытаясь обзавестись ядерным оружием или поддерживая терроризм», – говорится в документе. Тегерану ещё приписали стремление развивать ракетный потенциал. В документе перед американскими объединёнными вооружёнными силами поставлена задача: «сдерживать агрессию в трёх ключевых крупных зонах: в Индо-Тихоокеанском регионе, в Европе и на Ближнем Востоке». Примечательно, что в тексте отсутствует термин «Азиатско-Тихоокеанский регион», а использовано более широкое географическое понятие как «Индо-Тихоокеанский регион», который, как представляется, дополнительно включает полуостров Индостан и прилегающие к нему зоны. Можно напомнить, что в аналогичной стратегии Барака Обамы говорилось о «перебалансировке» вооружённых сил США только в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В своём выступлении Джеймс Мэттис также ратовал за стабильное наращивание военных расходов страны, мотивируя потребностью выхода из «стратегической атрофии», в которой прежде она находилась. Он буквально потребовал от конгресса без особых рассуждений выделять деньги на военные нужды. «Без должного финансирования корабли не выйдут в море. Корабли, уже находящиеся в море, не вернутся в порт. Самолёты будут стоять на земле. Пилоты будут в плохой форме. И в итоге военные, подготовленные военные не будут готовы воевать, если придёт война. Но я оптимист и верю, что конгресс примет правильное решение», – сказал глава Пентагона, явно намекая на то, что рекордного оборонного бюджета в 700 млрд долларов, утверждённого на этот год, ему маловато. «Мы собираемся создавать более ударные силы», – подчеркнул американский министр. Он также процитировал положение из обновлённой «Стратегии национальной безопасности» о том, что Вашингтон будет укреплять традиционные альянсы и одновременно создавать «новые партнёрства» с другими государствами. От союзников по Североатлантическому альянсу, напомнил Джеймс Мэттис, требуется повысить оперативное взаимодействие, а также выполнить обязательства по увеличению взноса в бюджет НАТО на закупку и модернизацию вооружений и военной техники. Представленная оборонная стратегия явно демонстрирует настрой нынешней американской администрации на обеспечение монополярности глобального мироустройства под руководством Вашингтона, а также комбинированного доминирования США и НАТО в военной области и распространение их «военной мощи» по всему земному шару. По признанию заместителя министра обороны США по вопросам развития стратегии и вооружённых сил Элбриджа Колби, новая доктрина национальной обороны исходит из объявленной военно-стратегической установки Дональда Трампа «Мир через силу». Итак, появилась ещё одна стратегия Соединённых Штатов, пронизанная духом агрессивности и настроя на вмешательство во внутренние дела других государств с помощью вооружённых сил. Москва сожалеет, подчеркнул глава внешнеполитического ведомства России Сергей Лавров, оценивая американскую военную стратегию, что США, вместо того чтобы вести нормальный диалог, вместо того чтобы базироваться на международном праве, стремятся доказывать своё лидерство через такого рода конфронтационные концепции. Автор:  Владимир Козин, Источник: “Красная звезда” 22.01.2018 Tweet сентябрь 2014