Источник
Блог Николая Подосокорского - LiveJournal.com
22 сентября, 08:13

Александр Сокуров: От России на "Оскар" надо было выдвинуть фильм "Матильда"

Режиссер Александр Сокуров в интервью телеканалу РБК прокомментировал решение т.н. Оскаровского комитета о выдвижении фильма Андрея Звягинцева «Нелюбовь» на соискание премии «Оскар». «Самого оскаровского комитета не существует, насколько я понимаю. Это скорее группа московских деятелей, связанных между собой. Они, договорившись между собой, вещают от имени российского кино, — пояснил он. — Это элементарная подковерная борьба, которая к судьбе российского кино отношения не имеет. И сказать, что фильм от России нельзя, учитывая, как прошла процедура, ведь не было открытого голосования, почти секретная».Фотография с одной из акций против фильма «Матильда» в Самаре, pravmir.ruСобеседник РБК добавил, что сам он голосовал за выдвижение «Аритмии» Бориса Хлебникова и «Матильды» Алексея Учителя. «Матильда» — кино историческое, которое сгруппировало внимание. Эти два фильма могли быть серьезно представлены», — отметил режиссер, добавив при этом, что выдвижение на «Оскар» фильма, который продюсирует Александр Роднянский, не удивляет, поскольку он «давно в американском кино и втягивает Звягинцева в это». «Надеюсь, что Звягинцев когда-то получит желанную скульптурку, но будет ли это художественным развитием? Я очень сомневаюсь», — высказал свое мнение режиссер. Он также призвал сделать процедуру выбора фильмов и голосования за кандидатов открытой.ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
18 сентября, 07:53

Андрей Нуйкин. "Слово о достоинстве" (1989). Часть 1

Андрей Александрович Нуйкин (1931-2017) — советский и российский критик, писатель, публицист. Кандидат искусствоведения. Член Союза писателей СССР (1976), секретарь Союза писателей Москвы. Приобрёл широкую известность в начале 1988 года, опубликовав в двух номерах журнала «Новый мир» статью «Идеалы или интересы» (впоследствии работа вышла отдельной брошюрой). В 1988—1991 годах являлся одним из самых радикальных представителей перестроечной публицистики. Состоял в Комитете российской интеллигенции «Карабах». На парламентских выборах 1993 года был избран в Государственную Думу по списку "Выбора России", состоял в одноимённой думской фракции (ее возглавлял Егор Гайдар). Ниже размещена первая часть его статьи "Слово о достоинстве". Текст приводится по изданию: В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года. — М.: Кн. палата, 1989.СЛОВО О ДОСТОИНСТВЕОСКОРБЛЕННАЯ ГРУЗИЯДа простят меня родные изуверски убитых в Тбилиси, но из серии фотоснимков, опубликованных вскоре после событий «Московскими новостями», самое тягостное впечатление на меня произвел даже не тот страшный снимок, где запечатлено лицо матери, неспособной уже и плакать, а тот, где сфотографированы четверо «победителей» в бронежилетах, ведущих по улице столицы Грузии молодого грузина и молодую грузинку. Мужчина (с руками на затылке) смотрит прямо в объектив, и столько в этом взгляде попранной чести и оскорбленного достоинства, что смотреть в его глаза больно, хочется просить прощения за налоги, которые я тридцать шесть лет плачу, в частности на содержание армии. Женщина идет, гордо подняв подбородок, но опустив в землю глаза. Оба изо всех сил стараются переплавить свое унижение в презрение, и частично им это удается. Но только частично. Обоснованно выплескивая сейчас свой гнев по поводу физических жертв «кровавого воскресенья», мы, похоже, не оцениваем в полной мере трагизм жертв духовных — ту меру оскорбления, которое было нанесено нашей военщиной гордому грузинскому народу. Особенно — мужской его части.Всех нас поразило, что из 16 убитых возле Дома правительства — 14 женщин. Самой старшей 70 лет, двум младшим — по 16. Одна из женщин ждала ребенка. Увы, оказалось, так получилось не по воле слепого случая. Многим юношам и мужчинам (использовав недолгое сопротивление, оказанное военным заранее разоруженной милицией и демобилизованными «афганцами») удалось прорваться сквозь сжимающееся кольцо спецвойск и десантников. Позже, отвечая на вопрос: «Как же вы бросили в такую минуту женщин и девочек?» — они с отчаянием оправдывались тем, что никогда просто в голову не могло прийти, чтобы у солдат поднялась рука на женщин. Объясните вы, которые сочиняли Указ о спецвойсках, как этим грузинским мужчинам теперь жить с сознанием, что они не смогли защитить своих женщин?К прочим виновникам я ни с какими вопросами обращаться не собираюсь. Ни к тем инструкторам и стратегам, которые свой комплекс неполноценности, сформированный у них при встречах с афганскими мужчинами, решили, видимо, преодолеть, одержав «героические» победы над грузинскими девочками и старушками. Ни к тем, что так ретиво исполняли их преступные приказы. Пусть им вопросы задают следователи по особо опасным уголовным делам, профессия которых вынуждает их быть небрезгливыми. Мой разговор сейчас о другом — о том, что нам, разучившимся уже ужасаться любым преступлениям против человеческого тела, пора начать наконец учиться ужасаться и преступлениям против человеческой души. Они ничуть не менее болезненны и ничуть не менее губительны по последствиям.ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ — ЭТО И ЕСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕМногих публицистов, без колебаний вылезших из окопов при первом зове боевой трубы, коммунисты сусловской школы навеки заклеймили как осквернителей духовных колодцев, разрушителей святынь, идеологических диверсантов, пытающихся жаждой наживы подорвать веру в светлое будущее. Право слово, читая иные речи и «письма трудящихся», ощущаешь себя угодившим ненароком в Королевство кривых зеркал, где все повернуто задом наперед и кверху ногами. «Избирательная кампания показала еще недостаточно высокий уровень политической культуры некоторых слоев общества, неумение их пользоваться демократией... Почему-то многие демократию восприняли как вседозволенность, как делегированное им право не считаться с нашими правовыми, моральными и нравственными нормами»,— выражает на апрельском (1989 г.) Пленуме ЦК КПСС свое недовольство итогами выборов председатель Моссовета В. Сайкин.Кандидатом в народные депутаты меня выдвигали коллективы и собрания жителей в трех московских и одном подмосковном округах. Так что об уровне политической культуры и уважения к «правовым, нравственным и моральным нормам» по крайней мере в шести подведомственных тов. Сайкину районах знаю не с чужих слов. А уровень наглости в фальсификации «выборов» выборщиков на окружное собрание Пролетарского округа, уровень запугивания непокорных инициативных групп, уровень клеветы, вранья, дирижирования околоаппаратной челядью, уровень беззакония в запретах и разгоне предвыборных митингов и манипулирования бюллетенями в ходе голосования можно, наверное, признать выдающимися. Так что, если тов. Сайкин, негодуя по поводу недостатка политической культуры, претензий на вседозволенность, нежелания считаться с законами и нормами нравственности, имел в виду аппаратчиков подведомственных ему районов, то с ним трудно было бы не согласиться.Но в том-то и парадокс, что гнев его адресовался избирателям Москвы, впервые в истории Советской власти попробовавшим вопреки начальственным окрикам отнестись с доверием к соответствующим статьям советской Конституции. Такие вот получаются наши «нравственность и политическая культура». Очень они расходятся, как видите, с не нашими, теми, что приняты в остальном мире. В каком это «остальном»?! Тут-то меня, разумеется, и поймают на слове. Тут-то и выведут на чистую воду, обнародовав тайный замысел протащить под видом борьбы за общечеловеческие ценности смертоносную буржуазную идеологию, нехудо научившуюся коварно скрывать свою классовую ядовитость под маркой общечеловеческого. Недаром В. Сайкин на пленуме забил тревогу по поводу того, что «под видом приоритета общечеловеческих ценностей» у нас в ходе перестройки началось «бездумное перенесение на нашу социалистическую почву» чужих вредных семян.Это не частное высказывание и не случайный поворот. Признание приоритета общечеловеческих интересов и ценностей перед лицом классовых, групповых, национальных, региональных — ключ к «новому мышлению», к которому призвал страну и мир XXVII съезд КПСС,— одно из наиболее важных, принципиальных и реальных достижений перестройки. Проходить молча мимо любой атаки на данный принцип мы не вправе. Цену игнорированию закона стоимости, товарно-денежных отношений, принципа материальной заинтересованности, экономической и правовой самостоятельности товаропроизводителя на том основании, что они буржуазны и вредны в условиях социализма, мы уже в какой-то мере (пусть и не до конца) осознали. Нищетой, экономической и технической отсталостью пришлось заплатить нам за верность «чистоте» социалистических принципов в сфере материальной.Думается, что псевдосоциалистическая демагогия в сфере духовной обошлась нам еще дороже, только слишком уж неуловимая это субстанция — духовность, ее трудно измерить даже в том случае, когда она есть, отсутствие же ее легко вообще не заметить. А то даже и гордиться можно начать этим отсутствием, к которому- де социализм нас всех почему-то обязывает. Вспомним, в каких именно случаях совсем еще недавно в наших официальных формулировках мы употребляли словосочетание «социалистическая демократия»? Увы, обычно именно в таких, когда просто о демократии (без добавления эпитетов) говорить было неприлично. Вот сейчас-то мы можем заявить: «Больше демократии — значит больше социализма!» Просто демократии больше, не какой-то там особой, другим народам неведомой. Ибо поняли мы на собственной шкуре: социализм без демократии не вытанцовывается. Если уж он когда-нибудь возникнет, то только как высший этаж ее, демократии, только как ее высшее качество.А когда мы прибегали к выражению «социалистическая законность»? Тогда, когда обнаруживался катастрофический дефицит просто законности, хоть какой-нибудь законности. И термин «социалистический реализм» наши казенные эстетики столь горячо отстаивали и «философски обосновывали» именно потому, что им мечталось возвести в непреходящий эталон произведения, с понятием «реализм» просто несовместимые. Совестливость, доброжелательность, терпимость мы клеймим как проявление «абстрактного» (буржуазного) гуманизма. «Конкретный» же (социалистический) был «лучше» лишь тем, что оказывался совместимым с официальным признанием полезности пйток, законами, требующими расстрела двенадцатилетних, высылкой целых народов и т. д., и т. п. О «защите чести мундира» мы говорили обычно только тогда, когда сталкивались с фактами защиты бесчестья его... Загадочная последовательность во вкладывании в слова смысла прямо противоположного общепринятому, не правда ли? И все, заметьте, под флагом утверждения социализма и борьбы с опасной для человечества буржуазной идеологией.Дела давно минувших дней? Если бы! «Не санкционированные» клерками из райисполкомов митинги и демонстрации мы уже начали покорно трактовать вслед за аппаратчиками как «незаконные». Хотя незаконными являются в 90 случаях из 100 именно запреты, обращающие в фикцию гордые статьи нашей самой демократической в мире Конституции. Мужчины и женщины, мирно идущие по улице с лозунгами в защиту перестройки, читающие коллективно «Отче наш», поминающие в скорбном молчании отцов и дедов, замученных в сталинских застенках, у нас именуются экстремистами, а молодчики, по приказу фактически не выбиравшихся народом властей, молотящие мирных граждан дубинками, выкручивающие им руки, травящие их газами, рубящие саперными лопатками,— «силами правопорядка»!Столь же перевернуто все с ног на голову и тогда, когда сторонников перестройки отчитывают за «попытки разрушить святыни», лишить неискушенную молодежь былых светлых идеалов.— В учебниках истории оклеветана ленинская гвардия,— говорим мы.— Она не состояла сплошь из наймитов буржуазии, убийц и диверсантов!..— Не очерняйте историю! — грозно одергивают нас в ответ трубадуры «героического прошлого», готовые как угодно (на практике) очернить и революцию, и большевиков, лишь бы образ палачей и доносчиков более поздних времен оставался «светлым».— Социализм несовместим с нищетой, эксплуатацией, концентрационными лагерями, пытками, бесправием народа и полной его отстраненностью от управления обществом,— говорим мы.— Не клевещите на социализм! — следует и тут окрик. Получается: совместим! И это проходит, как отстаивание «светлых идеалов социализма».— Павлик Морозов — несчастная жертва преступной сталинской политики,— говорим мы,— на его во многом выдуманном примере воспитали тысячи и тысячи реальных доносчиков, не только предававших, но и возводивших клевету на своих отцов и матерей, помогавших создать в стране гнетущую атмосферу всеобщей подозрительности и доносительства. — Вы пытаетесь лишить юную нашу смену героических маяков— бьют в набат дамы из пионерско-педагогических сфер и еще болёе крупными буквами впечатывают имя Павлика Морозова на первой (!) странице Книги почета Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. Таким манером «святыня» доносительства освящается святыней памяти вождю. Дамы со светящимися от патриотизма и преданности социализму лицами гордо поглядывают на нас из президиумов всяких юбилейных собраний и «книжкиных недель»: святыни спасены! А ведь на деле они разрушают их последние обломки.Так, может быть, все же пора нам остановиться и задуматься, не покоряясь бешеному напору своекорыстных полуграмотных демагогов и иссыхающих от непомерного усердия угодить начальству истеричек? Или и дальше будем важнейшие, благороднейшие обретения человеческой духовной культуры, в выработку которых сотни поколений наших предков вложили лучшие порывы своей души (я имею в виду такие качества, как честь, совесть, свободолюбие, терпимость, милосердие, верность дружбе и т. д.), клеймить как фетиши буржуазной идеологии? Конечно, от подобного подарка ни один буржуазный идеолог не откажется, только стоит ли нам быть столь щедрыми? Ведь дарить-то тут мы пытаемся то, что хоть и формировалось с участием буржуазии (вспомним: лозунги свободы, равенства, братства появились на знаменах буржуазно-демократических революций!), но достоянием-то является общечеловеческим. Вытравите эти ценности из душ людей — не коммуниста вы будете иметь, лишенного буржуазности, а дикое существо, лишенное человеческой культуры. Общечеловеческое — собственно говоря, это и есть человеческое. Приоритет общечеловеческого, стало быть, есть приоритет человеческого в человеке. Неужели важность такого «приоритета» еще кому-то надо доказывать?Надо. Потому что, если даже исчезнут охотники оспаривать его в общем теоретическом виде, охотников ставить под идеологическое сомнение каждое его конкретное проявление на наш век хватит. В связи с чем мне и хочется здесь для начала вычленить и воспеть одну из недооцениваемых нами, но ключевую во многих отношениях для процесса нашего духовного возрождения «буржуазную» ценность. Ту, что вынесена в заглавие статьи.«ДЕТИНЕЦ» ДУШИ НАШЕЙЧувство достоинства — не периферийный аксессуар психики. Это одно из основных качеств нашей души, сопоставимое разве что с такими понятиями, как совесть, любовь, тяга к красоте... Без чувства достоинства человек ничтожен. Можно какое-то время жить, не уважая окружающих, но почти немыслимо — не уважая себя. Человеку обычно легче перенести голод, холод, боль, даже лишение свободы, чем попрание чести и достоинства. Хорошо запомнилась всем нам последняя прижизненная публикация любимца советских читателей В. Шукшина. В своем документальном рассказе «Кляуза» он описал реальное событие своей жизни: санитарка-швейцар клиники 1-го Московского медицинского института ни с того ни с сего отказалась впустить на свидание с больным писателем сначала жену с дочками, потом Василия Белова и секретаря Вологодского отделения Союза писателей поэта В. Коротаева. Был пропуск, были приемные часы, но ей чем-то Шукшин не «пондравился». И все — не пустила. И кричала пронзительно: «Марш на место!.. А то завтра же вылетишь отсюдова!.. Пропуск здесь — я!..»И что было делать? Жаловаться? Бесполезно (вахтер без работы не останется) и, главное,— унизительно до предела. На дуэль вызвать? Кого? Вахтера? Женщину?.. «...Я вдруг почувствовал: что — все, конец. Какой „конец“, чему „конец“ — не пойму, не знаю и теперь, но предчувствие какого- то очень простого, тупого конца было отчетливое. Не смерть же, в самом деле, я почувствовал — не ее приближение, но какой-то конец...»И писатель не смог ни секунды оставаться в той клинике — сердце бы могло не выдержать, разорваться, и он, больной хронической пневмонией, в одной пижаме, без шапки, в больничных тапочках, выбежал на улицу, на мороз — ловить такси. Через четыре недели он умер. «Неожиданно». Что ж, попрание достоинства и здоровое сердце может не перенести. Четыре года спустя корреспондент «Литературной газеты» побывал в указанной клинике в связи с еще одной очень похожей на шукшинскую «кляузой» и с удивлением узнал, что санитарка-швейцар, нанесшая В. Шукшину перед смертью тяжелейшую душевную травму, спокойно занимает свой пост и «числится вполне добросовестным работником»! Думаю, и сейчас она с незамутненными укорами совести, ясными глазами восседает у врат больницы (самого «милосердного» из общественных учреждений!), лупит яйца, прихлебывает из бутылки кефир, собирает рубли и шоколадки с заискивающих хлипких интеллигентов, орлиным взором выискивая, над кем бы из больных еще покуражиться? Чьей бы трепетной душе врезать в солнечное сплетение? А что? Отпечатков пальцев на душе не остается, даже если руки и очень грязные.Такова исключительная ранимость этого участка души. Даже перед лицом очень маленького по должности и по возможности оставить след в истории человека. Ну, а с повышением должности возможности смертельных оскорблений возрастают в геометрической прогрессии... Только вот ведь ирония судьбы, чем крупнее пост у любителя чужого унижения, тем более «маленьким» он объективно является. Правда, уже в другом, более важном смысле. Человек с достоинством никогда не будет «маленьким», на лрбом месте, в любом ранге он останется большим, отвечающим за себя и за весь мир. А ведь одно из главнейших зол современной цивилизации — маленький человек. После разгрома фашизма за все его преступления фактически и спрашивать оказалось почти не с кого. Все — от рядового осведомителя до рейхсминистров — были «только исполнителями», только покорялись чужой воле... Ну, а сам фюрер, как известно, лишь «исполнял волю» массового человека — то есть волю огромнейшей своры прожорливых и безответственных маленьких людей. Маленький человек на любом посту ни за что не в ответе, и его это очень устраивает, он почти гордится этим. Поэтому- то сколько бы маленьких людей ни собралось в кучу, какой техникой ни вооружила бы их НТР, ничего большого им не сделать, разве что большие пакости.Ученые определяли человека по-разному: «животное, производящее орудия», «мыслящий тростник», «человек прямоходящий», «человек умелый», «человек разумный»... Видимо, это все лишь временные, переходные ступени. Подлинная история человечества если и начнется, то только тогда, когда человека можно будет с полным правом называть «человеком, обретшим достоинство». Предыдущая же многотысячелетняя «предыстория» наша меньше всего проявляла заботу о развитии в человеке данного качества. Сначала он гнулся, чтобы не прозевать съедобный корешок; потом — чтобы владыки мира не заприметили в его глазах проблесков «божьей искры»; гнулся над инструментом, говорящим придатком которого его именовали; от нужды или просто по привычке. Может быть, бросая украдкой редкие взгляды вверх, на своих земных владык, человек и уловил бы, что они ничуть не менее жалки и ничтожны, и попробовал бы распрямиться, да тут же служители культов в оба уха начинали объяснять ему, что есть другие владыки, перед лучезарностью и могуществом которых он уж точно ничто, даже меньше нуля — постыдный сгусток безнадежно греховной плоти — «прах смердящий», как было сказано по этому случаю.Были, конечно, и среди верующих люди, подобные Ломоносову и Пушкину, присоединившему свой голос к словам первого: «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельможи, но ниже у господа моего бога дураком быть не хочу!» Меня именно это качество религии — униженность перед лицом высших сил — и не устраивает в наибольшей мере. К тому, что верующий человек иначе, чем я, представляет себе устройство и движущие силы мироздания, я готов относиться с полным уважением и вниманием (споры о высших силах, о взаимоотношении материи и сознания — плодотворны и необходимы, недаром Ленин писал, что умный, думающий идеалист ближе к диалектическому материализму, чем неумный, вульгарный материалист). Но как только доходит до битья себя в грудь, до мозолей на коленях, до закостеневших в согбенности позвоночных столбов, до униженных покаяний и всех этих верноподданнических «мы, недостойные твои рабы»,; «припадая к стопам твоим» и т. д., я, извините, пас. Тут мне не по пути, тут, по мне, не о чем спорить, не в чем сомневаться.Нет, не благоприятствовали человеку на историческом пути условия для культивирования в нем чувства достоинства. Но, может быть, хоть в избранниках, во владыках земных, прорастали зерна его? Увы, высокомерие и чванство — это лишь оборотные стороны униженности и холуйства. И обе стороны эти в своем неразрывном единстве именно и противостоят чувству достоинства. Кто не воспринимает чужого унижения как своего собственного, тот просто еще не дошел до человеческой стадии, грудь у него, может быть, колесом выгнута, а душа все еще на четырех ногах бегает. Бесполезно такому растолковывать, что, унижая себе подобного, он себя самого унижает. Потому-то люди, обладающие достоинством, испокон веку вызывали поистине звериную ненависть у «гордых» владык, «высокородных» избранников и у всей подпирающей их холуйской иерархии. Пуще атамана разбойничьей шайки боялись и ненавидели все они человека с поднятой головой. Где уж в таких условиях достоинству через край человеческой натуры политься! Способствовали тому же и многие другие, порой даже неподвластные человеческим силам факторы жизни.Легко ли, например, сохранять достоинство перед лицом старости, болезней, смерти?.. «Естественной», как говорят, неизбежной, как известно! Затруднительно по таким деликатным вопросам, где даже самим себе люди не во всем имеют храбрость сознаться, выявить статистические данные, но, думается, что большая часть начинающих «вдруг» в неюном возрасте искать утешения в религии встают на этот путь именно из-за осознанной или подсознательной надежды на вечную загробную жизнь. И даже очень-то уж их осуждать за это «рука не поднимается». Только тот, кто живет с бездумностью одуванчика, не боится смерти. И все утешения на этот счет, типа: «Пока мы живы — смерти нет, а когда смерть придет, нас не будет»,— все-таки проблемы не разрешают. Конечно, после смерти смерть нам не страшна, но вот при жизни...Перед лицом неразрешимых проблем, связанных со старостью, болезнями и неотвратимой смертью, люди по-разному отстаивают свое достоинство. Хемингуэй доказал себе и почитателям своим, что его сила духа и гордость выше страха смерти, выстрелив в себя на пороге старческих немощей из ружья. Чехов отстаивал человеческое достоинство тем, что, умирая, беспокоился, не мешает ли его кашель случайному соседу (хотя чего стоят все этикеты перед лицом небытия!..). И не только для себя они это делали, но и для нас, остающихся, чтобы мы ощутили несгибаемость нашего (общечеловеческого!) духа перед лицом самого страшного. «Много ли человеку земли надо?» — задавал Лев Толстой в своих нравоучительных притчах для «простого» народа старый вопрос, подводя к старому на него ответу (противоречащему, кстати сказать, всему тому, что Толстой писал не для «простого» народа): «Три аршина, всего-навсего».Толстой (в этом случае) и его предшественники по проповеди брали за эталон мертвого человека. Мертвому и меньше можно выделять — спорить не станет. Но живого ни три аршина, ни целая малогабаритная квартира с раздельным санузлом никак удовлетворить не смогут. Ему нужен как минимум земной шар. Весь. Каждому. Да что там земной шар — Вселенная уже тесна. Зачем человеку знать — когда и откуда взялась Вселенная, каковы ее пределы, в чем ее будущее? Но попробуйте запретить человеку об этом думать. Костром пригрозите — не поможет, проверено. Все-таки соображения астрофизика И. С. Шкловского относительно нашего одиночества во Вселенной (если не абсолютного, то «практического») имеют под собой достаточно серьезные основания. Пока не выявлено ни одного признанного наукой достоверным факта, который доказывал бы наличие разумной жизни, кроме человеческой. Ни одного! Хотя прозондированы уже пространства в тысячи световых лет.И венцу творения (не исключено, что единственному представителю «мыслящего духа» во Вселенной!) тратить свою бесценную жизнь на домино и склоки с соседями? Если сравнить личность человека с крепостью, то чувство достоинства — ее детинец. Пока не разрушены его стены, еще не все потеряно, еще крепость не сдалась! Ну а если и сюда уже ворвался противник — сопротивляться поздно. Холуйство — одна из самых растлевающих личность черт. Холуя даже совесть может мучить по три раза в день, но ни от каких подлостей это обычно не страхует. Человечность, прогрессивность общественных систем с наибольшей полнотой можно, пожалуй, измерять именно тем, насколько они оберегают чувство человеческого достоинства. Вполне серьезно! Вопрос о том, что составляет в общественной жизни «подлинный прогресс», а что «не подлинный», как известно, все еще не нашел однозначного решения. Экономический уровень? Он, увы, может быть достаточно высоким и у реакционных, бесчеловечных социальных систем. Уровень свободы? И тут люди общепринятого мерила до сих пор не отыскали, тоже в спорах увязли, какая свобода «подлинная», какая «ложно понятая» и ведущая к катастрофе.В этом отношении одним из достаточно однозначных признаков истинного социального прогресса, как мне кажется, и может выступить то, насколько общество оберегает человеческое достоинство. Во всех сферах жизни: на производстве, в политике, в быту. Чем хорош этот критерий? Во-первых, своей глубиной — никакое однобокое развитие не даст в этом пункте высоких показателей — синтетическая получается оценка, комплексная и качественная, не формальная. Во- вторых, не оставляет критерий этот лазеек для уверток угодливой софистики, здорово поднаторевшей на перекрашивании черных кобелей. Это правило исключений не допускает. Ни одного, ни для кого. А в-третьих, борьба за достоинство не разъединяет людей, не превращает их в конкурентов, а наоборот — пронизывает их изнутри чувством единства. Сама по себе возможность чьего-то унижения в обществе унизительна, задевает наше собственное достоинство. Право же, порой «чужое» унижение бывает труднее перенести, чем свое собственное.ОСКВЕРНЕННЫЕ СТАЛИНИЗМОМ«Детинец души»... «Чужое унижение перенести труднее, чем собственное» (а это ведет к сплочению, единению людей, готовности к самопожертвованию)... Уже эти констатации раскрывают в какой- то мере, почему чувство достоинства всегда было одним из самых ненавистных для любого тирана. И больше всех преуспел в этой ненависти, похоже, Иосиф Джугашвили. Не берусь делать окончательные выводы о версии, согласно которой этот воспетый поэтами уголовник начинал свою политическую карьеру со службы (по совместительству) в царской охранке. Версия эта не лишена оснований, но ни для подтверждения ее, ни для опровержения пока нет достаточных фактических данных. Наводит, правда, на раздумья маниакальная жажда Сталина запачкать, обгадить, сделать предателями, доносчиками, клеветниками всех, до кого способна была дотянуться его «отеческая» рука. Чем иным можно объяснить гигантскую и «непродуктивную» трату сил и времени любимого детища Сталина — органов ЦКВД — на не требующиеся им в общем-то для вынесения скорых приговоров личные признания арестованных во всякого рода кошмарных преступлениях? Многие миллионы ведь с тем же «успехом» расстреливались без всяких юридических ритуалов.Характеризуя новую волну репрессий, разворачивающихся после смерти Жданова, А. Авторханов в своей книге «Загадка смерти Сталина» пишет, в частности, следующее: «Это означало, далее, что устраняемые, как и в тридцатые годы, должны каяться публично в несодеянных преступлениях. Это означало, наконец, стремление втянуть все взрослое население СССР в коллаборацию с тайной полицией согласно лозунгу партии 1937 года: „Каждый гражданин СССР — сотрудник НКВД“» (см. «Правду» от 21 дек. 1937 г.; доклад Микояна к 20-летию НКВД-Чека). В чем смысл такой коллаборации? Русский философ и публицист Г. Федотов сделал глубокое замечание: «Нужно славить власть даже тогда, когда ее ненавидишь. Но Сталин пошел дальше. Он изобрел систему, которой не знало человечество. Он поставил своей целью заставить каждого гражданина совершить какую-нибудь подлость, чтобы раздавить его чувство достоинства, чтобы сделать его способным на все... Сломить раз навсегда волю человека, осквернить его совесть, сделать его предателем, клеветником — вот цель. Такой уже никогда не сможет смотреть людям в глаза. Он сделает все, что мы от него потребуем...» («Новый журнал», Нью-Йорк, 1949. № XXL С. 249—250).В конце войны Сталин произнес свой знаменитый тост, в котором весьма издевательски похвалил русский народ за его непостижимую долготерпимость. Действительно, для радостного удивления по этому поводу у Сталина были основания. И не в неприхотливости потребностей, готовности работать даром, жить в перенаселенных неблагоустроенных бараках, голодать, холодать тут даже главное проявление терпеливости. Ко всему этому (пусть и не в столь грандиозных масштабах) история приучила наших предков задолго до революции. Удивительной была редкостная терпеливость перед лицом унижений, оскорблений, издевательств, произвола... Сталину, увы, удалось ворваться в «детинец» народного духа, а это задача не из легких — мы в порывах самобичевания как-то все-таки недооцениваем, что к моменту революции страна наша обладала, с одной стороны, проверенной веками устойчивой, глубокой и самобытной народной (крестьянской в оснрве своей) культурой, а с другой — выдающейся, весьма жизнестойкой, духовно изысканной интеллигентской культурой. Но обе эти культуры не устояли, рухнули под напором изуверства и иезуитства сталинской политики.— Хватит! Остановитесь! Сколько можно чернить Сталина и все наше прошлое? Это уже клевета на народ! — все чаще этот «крик души» раздается с газетных и журнальных страниц в «письмах трудящихся», «ветеранов ВОВ и труда»... В прошлом ли тут дело? В Сталине ли только? Похоже, что как народ мы просто боимся узнать однажды всю правду о себе. О себе сегодняшних, а не вчерашних. И потому начинаем ненавидеть зеркало за то, что оно не желает делать нас красивее, чем мы есть.Увы, лишь небольшая часть жертв сталинщины зарыта во рвах и братских могилах, большая часть ходит по земле, решает «продовольственную проблему», бьется за талоны на сахар, ворчит или, наоборот, молится на перестройку... «Мы все вышли из Октября»,— уверяют нас. Нет, из Октября (а из него тоже выходили и святые, и преступники) выходцев осталось считанное число. Но все мы вышли из эпохи сталинщины. Эта эпоха тоже не одних преступников формировала, спору нет. Выходили из нее и герои, и святые, вот только людей с развитым чувством достоинства слишком мало выходило. Поэтому-то нам так и неприятно всматриваться в зеркало. Но надо. Иначе мы так и останемся в эпохе сталинщины. Так что давайте попробуем раз-другой, не жмурясь, вглядеться в свое отражение. «Все мы развращены, особенно наши дети и внуки. У нас утрачены критерии вины, критерии добра, у нас нет эталонов нравственности» (Евгений Носов. «Литературная газета», 1.01.88).Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

17 сентября, 16:32

Максим Горький: "Чтобы облагородить политику, необходима культурная работа"

  • 0

Из книги писателя Максима Горького (1868-1936) "Несвоевременные мысли: Заметки о революции 
и культуре" (М.: Советский писатель, 1990).Все чаще разные люди пишут мне: «Мы не верим в народ». «Я потерял веру в народ». «Я не могу верить в народ, не верю партиям и вождям». Все это искренние вопли людей, ошеломленных тяжкими ударами фантастической и мрачной русской жизни, это крики сердца людей, которые хотят любить и верить. Но — да простят мне уважаемые корреспонденты! — их голоса не кажутся мне голосами людей, желающих знать и работать. Это вздыхает тот самый русский народ, в способность которого к духовному возрождению, к творческой работе отказываются верить мои корреспонденты. Уважаемые мои корреспонденты должны признать, что они плоть того самого народа, который всегда, а ныне особенно убедительно, обнаруживал — и обнаруживает — полное отсутствие веры в самого себя.Это народ, вся жизнь которого строилась на «авось» и на мечтах о помощи откуда-то извне, со стороны — от Бога и Николая Угодника, от «иностранных королей и государей», от какого-то «барина», который откуда-то «приедет» и «нас рассудит». Даже теперь, когда народ является физическим «хозяином жизни», он, все-таки, продолжает надеяться на «барина»; для одной части его этот барин — «европейский пролетариат», для другой — немец, устроитель железного порядка; некоторым кажется, что их спасет Япония, и ни у кого нет веры в свои собственные силы.Вера — это всегда хорошо для удобств души, для спокойствия ее, она несколько ослепляет человека, позволяя ему не замечать мучительных противоречий жизни,— естественно, что все мы стремимся поскорее уверовать во что-нибудь, в какого-нибудь «барина», способного «рассудить» и устроить добрый порядок внутри и вне нас.Мы очень легко веруем: народники расписали нам деревенского мужика, точно пряник, и мы охотно поверили — хорош у нас мужик, настоящий китаец, куда до него европейскому мужику.Было очень удобно верить в исключительные качества души наших Каратаевых — не просто мужики, а всечеловеки! Глеб Успенский «Властью земли» нанес этой вере серьезный удар, но верующие не заметили его. Чехов, столь нежно любимый нами, показал нам «Мужиков» в освещении еще более мрачном,— его поругали за неверие в народ. Иван Бунин мужественно сгустил темные краски — Бунину сказали, что он помещик и ослеплен классовой враждой к мужику. И, конечно, не заметили, что писатели-крестьяне — Ив. Вольный, Семен Подъячев и др.— изображают мужика мрачнее Чехова, Бунина и даже мрачнее таких уже явных и действительных врагов народа, как, например, Родионов, автор нашумевшей книги «Наше преступление».У нас верят не потому, что знают и любят, а именно — для спокойствия души,— это вера созерцателей, бесплодная и бессильная, она — «мертва есть». Верой, единственно способной горы сдвигать, мы не обладаем. Теперь, когда наш народ свободно развернул пред миром все богатства своей психики, воспитанной веками дикой тьмы, отвратительного рабства, звериной жестокости, мы начинаем кричать:— Не верим в народ! Уместно спросить неверов:— А во что же и почему вы раньше верили? Ведь все то, что теперь отталкивает вас от народа, было в нем и при Степане Разине, и Емельяне Пугачеве в годы картофельных бунтов и холерных, в годы еврейских погромов и во время реакции 907—8 гг. Во что верили вы? Хороший честный мастер, прежде чем сделать ту или иную вещь, изучает, знает материал, с которым он хочет работать.Наши социальных дел мастера затеяли построение храма новой жизни, имея, может быть, довольно точное представление о материальных условиях бытия народа, но совершенно не обладая знанием духовной среды, духовных свойств материала. Нам необходимо учиться и особенно нужно выучиться любви к труду, пониманию его спасительности. Вера — это очень приятно, но необходимо знание. Политика — неизбежна, как дурная погода, но, чтобы облагородить политику, необходима культурная работа, и давно пора внести в область злых политических эмоций — эмоции доброты и добра. Верить нужно в самого себя, в свою способность к творческой работе, остальное приложится. «Мы в мир пришли, чтобы не соглашаться», чтобы спорить с мерзостями жизни и преодолеть их. Верить — это удобно, но гораздо лучше иметь хорошо развитое чувство собственного достоинства и не стонать по поводу того, в чем все мы одинаково виноваты.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
17 сентября, 14:11

Мстислав Ростропович: "Руководство страны вело себя, как банда подонков" (1989)

  • 0

Беседа Галины Келлерман с Мстиславом Ростроповичем и Галиной Вишневской (К пятнадцатилетию их эмиграции). Текст приводится по изданию: "Континент", 1989. №60.На фото: Галина Вишневская и Мстислав Ростропович, Прага, 1965 год. РИА НовостиМ. Р.: Сейчас исполняется пятнадцать лет со дня нашего изгнания из Советского Союза. У меня эта дата на два месяца раньше, чем у Гали. Я прибыл на Запад, в Лондон, на самолете, с моей собакой и моей виолончелью, с одним чемоданом, 26-го мая 1974 года. Галя, соответственно, прибыла на два месяца позже. Так вот, теперь мы с ней вместе празднуем пятнадцать лет нашего пребывания на Западе. Именно празднуем, а не плачем и не устраиваем похороны.Г. В.: Да, мы празднуем, хотя путь мы прошли совсем не легкий. Моральный путь, потому что перенести то потрясение, которое мы испытали, вынужденно покинув нашу страну, было совсем непросто.М. Р.: Собственно, главное потрясение мы пережили четыре года спустя после нашего отъезда на Запад, когда нас лишили советского гражданства. 15-го марта 1978 года.Г. В.: Возвращаясь к нашему отъезду, замечу, что выехали мы без копейки денег, ничего не имея за душой. Мы оба выехали в возрасте 47 лет, с двумя детьми, одной было 16, другой 18 лет. Для них это, конечно, тоже была огромная ломка. Так и выехали, у Славы - виолончель, у меня - голос, и за плечами 30-летняя карьера. Но оглядываясь на прожитые на Западе 15 лет, мы можем друг друга только поздравить за то, что мы сделали здесь. И это - не только творческие результаты. Да, можно сказать, что мы счастливы.М. Р.: При этом мы ни одного дня, ни одного часа не думали о нашем материальном положении, мы думали о том, что мы должны делать в нашем искусстве, а богатство пришло к нам как-то автоматически. И в искусстве мы делали именно то, что считали для себя жизненно важным. В Советском Союзе нас, мягко говоря, лимитировали, и когда нас оттуда выгнали, наше искусство задышало широко. И это широкое наше дыхание было здесь признано. Признано за 15 лет нашей жизни тут не меньше, чем за 30 лет карьеры там.Г. В. : Да, в Советском Союзе, отдавая жизнь искусству и служа своему народу без остатка, мы получили в результате от советского правительства такой плевок, что забыть это невозможно. Притупляется с годами боль, но оскорбление и унижение остаются в памяти.М. Р.: Возвращаясь к нашей судьбе, я хочу сказать, что это был не только плевок правительства. Когда нас лишили гражданства, было организовано собрание артистов Большого театра, были и разные другие собрания против нас как предателей. Правда, нужно сказать, к чести многих, и мы с Галей их никогда не забудем, что советскому правительству нё удалось организовать письмо с подписями против нас. Как мне известно, Эмиль Гилельс отказался подписать, Рихтер отказался, два или три раза был вызван в Смольный музыкальный руководитель Ленинградского оркестра Темирканов, и он отказался подписать. Так что не удалось собрать подписи, и акция была сорвана.И вот что я еще хочу сказать. Недавно в «Огоньке» была опубликована замечательная статья Емельянова. Я уже несколько месяцев нахожусь под впечатлением этой статьи. Статья вскрыла настоящий нарыв. Сейчас, в период гласности, мое имя уже было один раз упомянуто в советской прессе в положительном контексте. В «Советской культуре» было сказано, что было бы хорошо, чтобы Ростропович и Барышников приехали в Союз с гастролями. И вот я наткнулся на письмо-отклик в той же газете. Одна читательница пишет: «А я бы таких предателей, как Барышников и Ростропович, не пускала к нам на гастроли». Нас часто спрашивают на Западе, хотим ли мы в нынешней обстановке вернуться в Советский Союз. Должен сказать, что на половинчатость, в которой находится сейчас Шаляпин (об этом и статья в «Огоньке»), я не согласен. Я никогда по-настоящему не вернусь (может быть, приеду на гастроли с Вашингтонским симфоническим оркестром, которым дирижирую уже 12 лет), так же, как и Галина, пока к нам будет половинчатое отношение. Емельянов пишет в «Огоньке», что советское правительство тогда Шаляпина уничтожило, лишило его званий, паспорта, подданства, отобрало все имущество.Г. В.: И, кстати, ему тоже было около 50-ти, когда он покинул родину, и начинать жизнь тоже пришлось с нуля.М. Р. : А сейчас официально ничего не было сказано. Ведутся дискуссии, вернуть Шаляпину звание народного артиста РСФСР или не вернуть. Это обсуждается в печати, создается музей Шаляпина. Но, в общем-то, на высоком правительственном уровне не признано, что руководство страны вело себя, как банда подонков, что великий артист был оболган. Так что пока советское правительство не признает открыто, что мы были оплеваны, нашей ноги там не будет. Нам был нанесен моральный ущерб, мы не подаем на советское правительство в суд на возмещение этого ущерба, утраченного здоровья, укороченной жизни. Материальная сторона нас не интересует: «Международная книга» до сих пор получает проценты за мои и Галины пластинки. И пусть получают. Мы никогда против этого не протестовали. Это все мелочи. Но о моральном ущербе мы помним. И на каком уровне нас оболгали, на таком пусть и извиняются. И с нами не пройдет у властей тот номер, который проходит с эмигрантами, готовыми любой ценой попасть в Союз, всячески вскочить на коня перестройки, на коня гласности и гарцевать. Мы за такими сенсациями не гонимся.Г. В.: С этой гласностью и перестройкой идет, как мне кажется, какая-то игра. Ведь можно одним махом решить всю двусмысленность: напечатать «Архипелаг ГУЛАГ» и солже- ницынское письмо «Жить не по лжи», за что он и был изгнан, напечатать Максимова... Ведь все то, чем живет сейчас Советский Союз, начинали эти люди. Тут живут изгнанные писатели Владимов, Войнович, Аксенов. А вот Галич, Некрасов, Тарковский уже успели умереть. Но тогда-то в России о них во весь голос и заговорили. Значит, ждут, пока мы все здесь станем покойниками, потому что перед мертвыми не надо извиняться?М. Р.: Как человек умирает, так делают его своим. А с живыми разговаривать не желают. Или уж если разговаривают, то как-то «под столом».Г. В.: Недавно позвонила мне одна служащая советского посольства. «Ах, Галина Павловна, как было бы чудно, если бы вы пришли к нам сегодня в посольство на прием! Мы устраиваем прием для тех, кто помогал армянам, а поскольку вы и ваш муж тоже помогали, мы вас приглашаем». А я ее спрашиваю: «Да мы же враги народа. Кто же вам разрешил нас приглашать?» На что дама добродушно отвечает: «Ну что вы, раз мы приглашаем, значит, нам разрешили. Ведь ваши имена в советской печати упоминают. И потом мы хотели поблагодарить Мстислава Леопольдовича за концерт в Гранд-Опера в пользу Армении».- Так что же советское посольство не поблагодарило Ростроповича тут же, в театре?- Вот мы и хотели бы это сделать сегодня на приеме.- Нет, на прием мы не пойдем, - сказала я, - а если сочтете нужным, можете поблагодарить письменно.Конечно, никакой благодарности не последовало и до сих пор. Кстати, сумма, собранная Ростроповичем на нескольких концертах в пользу Армении в Лондоне, Париже, Вашингтоне, Италии и т. д., перевалила за полмиллиона долларов. Надеюсь, что они попали по назначению!М. Р.: Армянам мы, действительно, помогали много. Но это совсем другое дело.Г. В. : Это был естественный порыв.М. Р.: Я презираю тех людей, которые думают, что мои концерты, которые я даю сейчас в изобилии, чтобы помочь армянскому народу в его несчастье, - способ заискивания перед советской властью. Я в этом не нуждаюсь.Г. В.: Действительно, что это за детские игры идут! Издайте указ Верховного Совета, свалите всю вину на Брежнева, который был маразматиком, хотя 18 лет правил страной. Скажите, что вели себя как последние скоты с людьми искусства и науки, признайте свою вину, принесите извинения, пригласите тех, кто желает, вернуться. Вот и все! Ведь умеют же на прошлых вождей вину сваливать. Вот теперь все на Сталина валят. Сосчитать не могут, сколько миллионов он ухлопал, двадцать или сорок. А ведь он во главе партии стоял, не сам же он ходил и стрелял.М. Р. : Я вам скажу так. Вот написали обо мне в советской энциклопедии. Цитирую: «Ростропович. Виолончелист и дирижер. Участвовал в конкурсах музыкантов-исполнителей. (Даже не сказано, что я первые призы получал!) Лишен советского гражданства за деятельность, наносящую ущерб престижу Советского Союза». Тогда зачем же меня приглашать туда, если мои концерты наносят ущерб престижу? Какого чёрта со мной связываться? АЛ. Брежнев, который лишил нас нашего крова, он, великий полководец и писатель, не нанес никакого урона престижу СССР?Г. В. : Недавно Слава играл в Карнеги Холл, был концерт в пользу Армении. И была статья в «Сов. культуре», где были перечислены участники концерта. Славу там назвали, но участвовал в концерте и бывший советский музыкант А. Торадзе, а его не назвали, участвовал В. Виардо, который и по сей день имеет советский паспорт, но и его не назвали. А почему? Потому что они остались на Западе? Но ведь они тоже помогали армянам! Так что трудно верить всему, что там происходит.М. Р.: Но все же, читая советскую прессу, я чувствую, какие большие перемены произошли в Советском Союзе. Действительно, больше гласности, больше открытости.Г. К. : В любом случае, все, что выделаете, войдет в золотой фонд русской культуры!М. Р. : Есйи это будет, то независимо от того, где мы находимся.Г. В.: То же случилось и с Шаляпиным, и с Рахманиновым, и со Стравинским. И сейчас советская власть с удовольствием их себе присвоила. Теперь они считаются гордостью не просто русской культуры, но советской. А ведь советская власть сегодня пришла, завтра ее, может быть, не будет, но эти имена останутся.М. Р.: А ведь до войны произведения Рахманинова были запрещены, только во время войны их начали исполнять.Г. В. : Да я в первый послевоенный год еще романсы Рахманинова петь не могла! А как Шаляпина хаяли, анафеме предавали! Стравинский был запрещен...М. Р.: А сейчас музей Шаляпина делают. Поэтому я и говорил об этой статье Емельянова. Анафеме Шаляпина предавали открыто, а теперь признание какое-то общественное, но не государственное. И люди не знают, как ко всему этому относиться.Г. В.: Начинать надо с официальной реабилитации, а не труп из могилы тащить. Кстати, жену в могиле оставили, а Шаляпина тело перетащили.М. Р.: В другом «Огоньке» появились отклики на статью Емельянова. Они меня очень заинтересовали, и единственный, с кем я на 100% согласен, это с актером Ульяновым. Он написал, что не нужно возвращать Шаляпину звание народного артиста РСФСР. Он это подробно не обосновывает, но я понимаю его логику. Ведь с тех пор звание народного артиста подверглось такой инфляции, сейчас такие, извиняюсь, нули получают его, что возвращать ему звание народного артиста и даже не СССР, а РСФСР, - это просто издевательство. И там же, среди откликов, есть удивительное письмо, подписанное двумя народными артистами СССР, Е. Образцовой и Е. Нестеренко. Они считают, что звание Шаляпину должно быть возвращено немедленно, и даже улица должна быть названа его именем, но ему они считают нужным возвратить звание народного артиста РСФСР, а сами подписываются «народные артисты СССР». И это их не смущает! А ведь какой позор! Ну как им не стыдно! Мне хотелось бы об этом написать в «Огонек», но я удержался. Я писать в советскую прессу не имею права, как враг народа. Я, например, имею звание народного артиста СССР, но ІПаляпин-то был намного выше меня. Как же можно ему возвращать не имеющее ценности звание народного артиста РСФСР? А эти люди позволяют себе такую наглость по отношению к Шаляпину.Г. К. : Можете ли вы оба подвести итоги 15-ти лет вашего пребывания на Западе?Г. В.: В искусстве всё ясно. Ростропович играет почти каждый день, играет и дирижирует, ездит по всему свету. Иногда с ним езжу и я, но мне это безумно трудно, признаюсь. Я не знаю, как у него сил хватает, но нормальному человеку этот темп вынести невозможно. Теперь в смысле житейском. Ну, какие у нас серьезные новости? Дочери наши вышли замуж, у одной, у младшей, Елены, - двое сыновей. Одному нашему внуку уже пять лет, зовут его Иван, другому - два с половиной года, зовут его Сергей. Вот это самое ценное приобретение в нашей жизни здесь, на Западе. Мы очень счастливы и гордимся этим. Внуки говорят по-русски, а старший еше и по- немецки и по-английски. Что еще? Получаем награды, ордена.М. Р.: Я хочу сказать о чисто творческих успехах. Я сейчас кончаю двенадцатый сезон в качестве музыкального директора Национального Симфонического оркестра Вашингтона. Я горжусь, что из очень посредственного оркестра я превратил его в один из лучших оркестров Америки. Мы каждый год совершаем турне. Скоро будет, например, четвертое турне в Японии. Четыре раза мы ездили в Европу с большим успехом. Ездим по всему миру. Бывали в Южной Америке, на Дальнем Востоке и так далее. Что же касается репертуара, то в будущем году я с моим оркестром подхожу к определенному рубежу: я продирижировал в наших концертах в Вашингтоне более чем сотней больших симфоний, в том числе всеми симфониями Малера, Брамса, Бетховена. Я продолжаю осваивать новый репертуар не только для виолончели (по существу, для виолончели я и создал новый репертуар), но и для симфонического оркестра. Мы заказываем произведения, в том числе симфонии, многим композиторам мирового масштаба.Мы впервые исполнили последнее произведение знаменитого английского композитора Уильяма Уолтона. Не закончил своей Оратории для нас Бенжамин Бриттен. Но мы уже исполняли и в Англии, и в Америке первую часть этой Оратории, работу над которой оборвала смерть великого композитора. Именно Вашингтонский оркестр был первым исполнителем нескольких произведений К. Пендерецкого, В. Лютославского, французского композитора Анри Дютийё. Больше 30-ти произведений были исполнены оркестром впервые в мире. Все эти произведения посвящены моему оркестру и мне. Эта дирижерская деятельность приносит мне огромное удовлетворение. Я горжусь тем, что организовал два мировых фестиваля: огромный фестиваль Прокофьева, который шел почти три месяца во Франции (это была моя инициатива), и только что прошедший в Англии фестиваль Шостаковича. Теперь я готовлюсь отмечать столетие моего великого учителя и друга Прокофьева.Сейчас осталось в живых только два человека, Рихтер и я, которым Прокофьев посвятил свои произведения. Я продолжаю, конечно, помогать молодежи, виолончелистам, молодым музыкантам. Поэтому для меня является огромной честью, что Франция, город Париж, устраивает в будущем году четвертый международный конкурс моего имени, и в нем, я думаю, впервые будут участвовать советские молодые виолончелисты. Сейчас в Советской Союзе вышло полное собрание сочинений Д. Д. Шостаковича. В этом собрании сочинений к каждому произведению есть аннотация. По поводу Первого и Второго концерта для виолончели написано так. Это произведение исполнялось впервые такого-то числа, в зале Ленинградской филармонии, оркестр - заслуженный коллектив республики. Оркестр Ленинградской филармонии, дирижер - Мравинский, а солист не указан. Здорово, правда? Концерт для виолончели с оркестром, а кто играл на виолончели - не сказано. Получается, раз не написали, значит, как будто этого и не было. И не играл никто на виолончели, просто один аккомпанемент и был. То же самое и с посвященными Шостаковичем Вишневской двумя вокальными циклами. Детская возня какая-то...Г. В.: А помнишь, Слава, как ты купил мне в подарок видеокассету с фильмом-оперой, в котором я снималась, «Катерина Измайлова». Сели мы смотреть. Начинаются титры: «Катерина Измайлова», Ленфильм. Роли исполняют: Катерина Измайлова - никого нет, пустое место. А дальше идут все фамилии, кто какую роль поет. Смех, да и только.Г. К. : Вы еще поете на сцене?Г. В.: Я оставила оперную сцену в 1982 году, завершив свою карьеру исполнением партии Татьяны здесь, в Париже. Это - та партия, с которой я начинала в Большом Театре в 1952 году. А в 1982 году, тридцать лет спустя, я участвовала в цикле из восьми спектаклей, которыми дирижировал Слава в Гранд- Опера. До этого мы поставили «Евгения Онегина» во Флоренции, за что, кстати, получили тогда «Золотую сцену», медаль, что присуждается в Италии лучшей опере года. В 1977 году мне была присуждена премия здесь, во Франции, как лучшей певице мира. И тем не менее, в 1982 году я пришла к выводу, что надо оставить оперную сцену. Это - не трагедия. В конце концов приходит время, когда певица должна с достоинством и своевременно уйти из театра и лучше на несколько дней раньше, чем хотя бы на неделю позже. Видно, Бог меня вразумил, и я так поступила. А публика недоумевала, почему надо было в такой форме покинуть сцену.Но я сцену вообще не оставила. Я пою оперы в концертном исполнении и продолжаю концертную деятельность, делаю пластинки. Вот в прошлом году я записала «Войну и мир» снова, почти через тридцать лет после того, как я записала ее в 1958 году в Москве, с Мелик-Пашаевым, в Большом театре. А сейчас дирижировал Ростропович. Мы сделали полную запись всего, что написано Прокофьевым, для двух вечеров, тогда как в записи Большого театра была лишь примерно половина музыки. Тогда, в 1958 году, я получила Гран-При за эту запись, и вот сейчас новая наша «Война и мир» также удостоена Гран-При «Золотой Орфей». Конечно, для всех это - большая честь, но, согласитесь, что певица, получившая премию за ту же партию два раза, с разрывом в тридцать лет, имеет право этим гордиться. В прошлом году мы записали «Бориса Годунова», где я пела и Марину Мнишек, и шинкарку. Дирижировал тоже Ростропович. Эта запись будет использована для готовящегося сейчас фильма. Кроме того, я начала заниматься режиссерской работой.М. Р. : Я хочу кое-что добавить. Конечно, запись «Бориса Годунова» будет иметь огромный резонанс, я в этом не сомневаюсь. Но до этого Вишневская сделала потрясающую, с моей точки зрения, запись оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». И эту оперу мы сделали в первой редакции. Вообще, если меня спросят, какой самый заметный след я оставил в музыке, включая мою виолончельную деятельность, я назову запись этих двух опер, «Леди Макбет» Д. Шостаковича и «Войны и мира» С. Прокофьева. Ведь это - мои идолы, мои учителя, и это - моя форма преклонения перед ними.Г. В.: Так вот, я занялась режиссерской работой. В 1986 году я поставила «Царскую невесту», Слава дирижировал. Получился, как все говорили, хороший и красивый спектакль. На следующий год мы повторили этот же спектакль в Вашингтоне с другими артистами, но в том же оформлении, а потом поставили его в Римской опере. В прошлом году я поставила «Иоланту» с молодыми певцами в Англии на фестивале Бриттена, где каждый год даю свой мастер-класс. И в дальнейшем буду делать пластинки и заниматься режиссурой. Одним словом, делать то, чего по-настоящему хочется. Приходит время, когда нужно получать удовольствие от жизни, а не только бесконечно трудиться. Я ведь пою уже 44 года, и теперь хочу пожить посвободнее, хоть я и не обленилась, и голос звучит... Но иногда так хочется наконец-то съесть мороженое!..Да, забыла о самом главном - о моей книге «Галина»! Я начала ее писать еще в 1980-м году и закончила в 1984. Тут же она была издана по-английски в Америке и Англии, где стала бестселлером, а затем ее издали во Франции, Германии, Италии, Испании, Швеции, Японии и т. д., в общей сложности уже на 14 языках, включая и русский. В Париже я получила за нее премию критиков и премию Академии Искусств. Интересно, что несколько месяцев тому назад ко мне обратились из редакций советских журналов «Юность» и «Советская музыка» с просьбой разрешить им опубликовать отдельные главы из книги. Я дала согласие, с условием, что без моего разрешения не будет сделано никаких изменений или сокращений в тексте. Посмотрим, удастся ли им...Г. К. : Ваша слава принесла вам и материальную обеспеченность, не так ли?М. Р.: Неинтересно заниматься перечислением нашего имущества, сколько у нас квартир, в каких странах. Конечно, нам так удобнее - иметь квартиры или дома там, где мы часто и подолгу бываем, в Париже, в Вашингтоне, в Лондоне. Понятно, что работая так, как мы работаем, и пользуясь таким признанием, денег мы зарабатываем много. Но мы не стараемся их копить, заводить счета, покупать акции. Когда я играю или Галина поет, мы тратим свой труд, свой пот. Я кончаю концерт, я весь мокрый. И я не хочу иметь деньги, которые я кладу в банк. Я хочу обменять свой пот на пот другого человека, который тоже работал. Поэтому, когда я получаю деньги за концерт, я стремлюсь купить нечто, сделанное другим. Благодаря этой философии, мы с Галей окружили себя «русской атмосферой». Каждая наша квартира - это русский остров. Мы любим русское искусство, мы - воспитанники России, мы вращаемся вокруг нашей русской орбиты, и в искусстве, и в жизни. Вот посмотрите на стены. Это - портрет Бестужевой, жены декабриста, работы Боровиковского. Известный в Советском Союзе портрет, за ним очень охотились советские музеи, потому что не то в Русском музее, не то в Эрмитаже есть портрет Бестужева, а парный портрет его жены находится у нас. Вот портрет работы Репина, вот этюд маслом Иванова к его картине «Явление Христа народу».Здесь вы видите этюд Савицкого, вот еще портрет работы Боровиковского, а вот очень ценная подписная картина Венецианова, «Первые шаги». Мы очень любим русский фарфор. В этой горке у нас собран совершенно уникальный фарфор. Вот, например, фарфоровая группа, которая называется «Демьянова уха». Сделали ее на Императорском заводе Николая І-го, и она числится в большом императорском каталоге этого завода как единственный экземпляр. Короче, собираем все русское. Здесь вы видите, например, всю русскую мебель. В целом, у нас большое количество русских картин, много картин Репина, Левицкого, Айвазовского, Шишкина. Это греет нашу душу. И мы покупаем эти произведения искуства не для того, чтобы поместить деньги, а чтобы до смерти продолжать жить в русской обстановке, из которой нас искусственно вырвали.Г. К. : Расскажите о кантате Д. Шостаковича, которую вы недавно исполнили в США. Как попало к вам это не известное до сих пор сатирическое произведение Шостаковича?М. Р. : О, это потрясающая история, но часть ее я должен скрыть. Я не могу рассказать, как попала ко мне эта кантата. При жизни Д. Шостакович, со свойственным ему сарказмом, мне ее напевал. Вернее, напевал куски из нее, мотивчики, весьма известные в Советском Союзе: песня «Сулико», Лезгинка и т. д. Напевал он их на подлинные «бессмертные» тексты речей товарища Жданова и товарища Сталина о музыке, а также использовал речь «примкнувшего к ним Шепилова». Все эти речи он аранжировал на народную музыку. Шепилов, например, подан под Комаринскую. И когда слышишь их под такую музыку, понятнее, какие кретины правили искусством и страной. Увековечил он их! Это, действительно, гениальное произведение, и я был счастлив открыть его слушателям. Я уверен, что не нанес этим ущерба семье, вдове, дочери.Если бы я думал, что могу поставить их под удар, я бы этого не сделал. Но сейчас, в период гласности, в период справедливой травли товарища Сталина, опус Шостаковича, как мне кажется, более чем кстати. Это не только гениальное сочинение, это еще и важнейшее сочинение. Почему? Как известно, Волков написал так называемые мемуары о Шостаковиче, где говорится, какой он был контра. В это же время в Советском Союзе издают пластинки с речами Шостаковича. Альбом так и называется: «Говорит Шостакович». Именно говорит, хотя это - вовсе не его специальность. Он ведь написал достаточно музыки. В этом альбоме собраны все речи Шостаковича, на пленумах, на заседаниях Союза композиторов, одним словом, публичные выступления. И эти записи, где он воздавал хвалу советскому правительству, были собраны по крохам. И вот возникает вопрос, где правда. В тех речах, которые он был вынужден говорить? С другой стороны, друзья, и мы в том числе, можем констатировать, что он ненавидел всю систему. Чему же верить? И вот это музыкальное произведение дает недвусмысленный ответ, с кем он был и против кого.Г. В.: В этом сочинении даже не ненависть, а уничтожающее презрение к ничтожествам.М. Р.: Мировая премьера была в Вашингтоне, по-анг- лийски. И мне ужасно хотелось взять запись речи Жданова и отправить ее студентам Ленинградского университета с маленьким письмом такого примерно содержания: «Дорогие студенты! Вот речь человека, имя которого носит ваш университет, положенная на музыку великим гением вашего города Шостаковичем». Но я не успел, потому что постановлением правительства имена Жданова и Брежнева отовсюду сняты. Слава Богу!Г. К. : Не хотите ли вы рассказать о благотворительных концертах, которые вы даете?М. Р. : Я в среднем даю от 120 до 150 концертов в год. И из них от 30 до 40 концертов - благотворительные. Причем, стоит дать один благотворительный концерт, как тут же получаешь сотни писем с просьбами дать концерты в пользу больных проказой и в пользу штайнеровских школ, да и для тысячи других проектов. Проблема в том, что у меня все дни расписаны на три года вперед, и трудно всем помочь. Кстати, за первые четыре года нашей жизни на Западе я благотворительных концертов дал куда меньше, всего 70, но именно эти концерты и послужили поводом для лишения нас советского гражданства, ибо было сказано, что я дал 70 концертов в фонд антисоветских организаций. Туда входили такие, например, антисоветские организации, как Фонд Клод Помпиду, Фонд сохранения диких животных, Фонд охраны китов, которые тоже попали в антисоветчики. Но я и сейчас продолжаю помогать фондам охраны природы, например, следующий мой благотворительный концерт в Вашингтоне будет посвящен слонам, которые варварски истребляются. Два месяца тому назад я вернулся из Индии, где я провел три недели, давая благотворительные концерты, прослушивая молодых музыкантов.Я помог собрать деньги для слепых, для глухих, для бездомных. А когда узнал о горе армянского народа, я моментально откликнулся. Мы с Галей дали концерт в Лондоне. Я уже пять концертов сыграл. Следующий концерт в пользу Армении я буду играть в Винченце, в Италии. И, возможно, именно эта деятельность вызывает общественный резонанс, приносит общественное признание. И те награды, которые мы за эти годы получили, включают и признание душевности. У Гали, например, три французских ордена, в том числе орден Почетного Легиона. Таких наград не удостоился ни один советский артист. И опять же, наша бескорыстная помощь горестям людским, зверям, которые целыми породами вымирают, вызывает, наверное, большую симпатию. А кто мы? Мы - русские, и через нас идет симпатия нашему народу. Да, мы любим свой народ и страдаем за него. И мы будем счастливы, если наш народ избавится от своих страданий. Мы будем счастливы, если русский народ, советский народ, будет сыт. Мы до сих пор, живя среди невероятного западного изобилия, не можем к нему привыкнуть. Повсюду рынки, магазины, километры витрин и рядов, заваленных вкусной, разнообразной, дешевой едой. Смотришь на это и думаешь о своих... И спрашиваешь себя: ну почему там-то этого нет? И за пятнадцать лет мы так и не разучились страдать за свой народ.Г. В.: Столько жертв принесено, жизней загублено, а за что и для чего?Г. К. : Как вы, Слава, отреагировали на восстановление ваше в Союзе композиторов?М. Р.: Я об этом узнал от членов моего оркестра. Сразу все вокруг меня загудело. Журналисты просят интервью, со всего мира мне прислали кучу поздравительных телеграмм. Многие, правда, спутали и думали, что мне восстановили гражданство. Так что поздравляли меня с восстановлением справедливости, с обретением вновь Родины. Но я не дал ни одного комментария, и только для «Континента» скажу, почему. Дело в том, что для меня все это явилось полным сюрпризом. Я ведь не знал, что меня исключили из Союза композиторов! И у меня где-то теплилась надежда, что, быть может, мои коллеги меня там сохранили, а оказывается, было постановление об исключении меня из Союза композиторов 27-го марта 1978 года, в день моего рождения. Но я-то об этом ничего не знал.Это нигде не было напечатано, а было сделано, говоря блатным языком, тихой сапой, И когда мне сообщили о восстановлении, я расстроился, потому что для меня было новостью, что я был оттуда изгнан. Теперь осталось проверить мраморную доску в Московской консерватории. Мне сказали, что меня оттуда не выскребли, но кто знает? Нет, наверно, не выскребли, это ведь очень дорого. Там имена Рахманинова, Скрябина... Для меня было великой честью попасть на эту доску. Но вот еще характерная история. Одна музыкантша приехала в Москву, посетила Московскую консерваторию. И первое, что она сказала - хочу посмотреть класс, где преподавал Ростропович. На что ей тут же ответили: «Знаете, такого класса нету, потому что он очень мало преподавал, все время ездил за границу, у него и класса постоянного не было». Так вот, я хочу напомнить Московской консерватории, что я преподавал в классе № 19 и провел в этом классе сотни часов моей жизни. Я преподавал там более двадцати лет, был профессором. Это - класс, из которого вышла целая плеяда виолончелистов. И пусть теперь при гласности не стесняются об этом говорить.Г. К. : Но официально вас известили о восстановлении в Союзе композиторов?М. Р. : Да, была телеграмма, довольно сухая, просто извещение о восстановлении. Я ничего на нее не ответил. Что же, Хренников изгонял, Хренников и восстановил.Г. К. : Когда вас, Слава, принимали в члены Академии Искусств, постоянный ее секретарь Марсель Ландовский в своей речи подчеркнул три причины этого избрания: во-первых, высочайшая профессиональность; во-вторых, деятельность по популяризации современной французской музыки я, в-третьих, гражданская позиция. Как известно, в Академии Искусств только сорок мест, я это включает все виды искусств, кроме литературы. Так что не зря членов этой Академии называют бессмертными. А на чье место вас избрали?М. Р.: Меня избрали на место скульптора Генри Мура. Такая там система: нового члена можно избрать только тогда, когда один из старых умирает.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
17 сентября, 08:36

В Китае ждут запрета биткоина

  • 0

Пока Китайский народный банк (PBoC) никак не комментирует публикации в мировых и китайских СМИ о его планах закрыть местные криптобиржи, лидер биткоин-отрасли в Китае – компания BitKan – объявил о приостановке работы своего сервиса с 14 сентября. Также 14 сентября крупнейшая китайская криптовалютная биржа BTCC сообщила о предстоящей остановке торгов с 30 сентября. 15 сентября это сделали еще две криптобиржи – ViaBTC и Yunbi.В понедельник 11 сентября два влиятельных американских СМИ – The Wall Street Journal и агентство Bloomberg – со ссылкой на анонимные источники сообщили о планах Китая закрыть криптобиржи в стране. Ранее, 8 сентября, новость о запрете биржевых транзакций с криптовалютами появилась на сайте китайского финансового издания Caixin. Сообщение спровоцировало падение биткоина до уровня ниже $4000, хотя накануне тот поднялся выше $5000, преодолев собственный годовой максимум. В субботу три основные криптовалютные биржи Китая: Huobi, BTCC и OKCoin, контролирующие 60% торговли цифровыми валютами, опровергли сообщение Caixin, заявив, что не получали от регулятора никаких требований по запрету на операции с цифровой валютой. Между тем, источники WSJ и Bloomberg сообщили, что Народный банк Китая подготовил проект инструкции, запрещающей китайским биржам предоставлять услуги по торговле виртуальными валютами. Регуляторы в Китае активно изучают внутренний рынок биткоина и других виртуальных валют с начала года. Чиновники обращают внимание на то, что некоторые ICO сумели в какие-то считанные минуты привлечь миллионы долларов, что похоже на трюк, рассказывает Caixin. Власти Китая считают необходимым противодействовать таким операциям по отмыванию денег, которое происходит с помощью криптовалют.( Читать дальше... )Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
17 сентября, 03:12

Лев Ландау о своем заключении: "В такой ситуации я, размышляя о науке, не замечал неудобств"

  • 0

Конкордия Терентьевна Ландау-Дробанцева (1908-1984), жена гениального советского физика Льва Ландау, начала писать свои воспоминания после смерти мужа в 1968 году и работала над ними более десяти лет. Ниже размещен фрагмент из них. Текст приводится по изданию: Ландау-Дробанцева К. Академик Ландау. Как мы жили. Серия: Биографии и мемуары. - М.: Захаров, 2008.30 апреля 1939 года ночью зазвонил мой телефон в Харькове. Слышу голос Дау:- Коруша, милая, ты есть? Ты меня не забыла?- Дау, ты?!- Я.- Откуда звонишь?- Из Москвы, из своей квартиры. Когда ты приедешь?- Сейчас, сегодня. Нет, наверное, завтра.Но завтра тоже не смогла, было много общественных дел и работа. Через несколько дней оформила отпуск. В Москве при встрече:- Даунька, милый, как ты исхудал. Ты стал совсем прозрачный. А где мои черные, красивые локоны?- Корочка, дорогая, это все такие мелочи. Я счастливчик! Я еще увижу небо в алмазах! А, главное, я снова с тобой! Я этот год жил мечтой о тебе. Представляешь, вдруг следователь показал мне твои фотографии, говоря: "Если подпишете, то за этими стенами есть вот какие девушки". - "Она в жизни гораздо красивее, - ответил я. - А подписать подтверждение, будто я немецкий шпион, я не могу! Подумайте сами: всю свою жизнь я влюблялся только в арийских девушек, а нацисты это преследуют".- Даунька, а потом подписал?- Нет, Коруша, я не мог этого подписать.- Дау, скажи, там было очень страшно?- Нет, что ты, совсем не страшно. Я даже имел некоторые преимущества.- Какие?- Во-первых, я не боялся там, что меня могут арестовать! Во-вторых, я мог ругать Сталина вслух, сколько хотел. Я занимался наукой и сделал несколько работ. Коруша, я там даже немного развлекался.- Там были девушки?- Ну что ты, конечно, нет. Но там было много ослов-подхалимов. Я их дразнил, а дразнение - это своеобразное развлечение. Я очень люблю дразнить, когда есть за что!- Как же ты их дразнил?- Подхалимы, сидевшие со мной в одной камере, вваливаясь после допроса, выкрикивали: "Да здравствует Сталин!". А я им цитировал Ленина: "Никто не повинен в том, если родился рабом, но раб, который не только чуждается стремления к своей свободе, но приукрашивает и оправдывает свое рабство, есть внушающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам".Все эти высокопоставленные чиновники, к которым я попал в компанию, очень плохо помнили учение Ленина и совсем не знали "Капитала" Маркса.- Даунька, что у тебя с руками? (Руки по локоть были как бы в красных перчатках.)- Ты испугалась моих рук? Это мелочь, все пройдет, просто нарушен обмен веществ.Понимаешь, там было пшенное меню. А пшено я не ем, оно невкусное. Когда пришел приказ прекратить мое дело, я уже не ходил. Только лежал и занимался тихонько наукой.- Ты лежал, умирал с голоду, при том, что тебе подавали готовую горячую свежую еду?! Даунька, а нормальные люди, когда голод, едят опилки и лебеду. Ты ведь хотел выжить?- Еще бы. Очень. Мечтал выжить, чтобы увидеть тебя.- Но ведь ты принимаешь лекарство. Разве оно вкусное?- Нет, лекарства по своей идее должны быть невкусными. Я их принимаю по предписанию врачей.- И пшено ты должен был принимать как лекарство, по предписанию жизни, чтобы выжить!- Корочка, какая ты умная, я не догадался так сделать. Пшено как лекарство я смог бы употреблять. Очень, очень хотелось выжить!- Дау, ты всегда был для меня загадочно непонятен. С первой нашей встречи ты без конца меня удивлял и покорял. Вначале я решила, что ты человек не нашей эпохи. Родился на тысячу лет раньше. Но ты человек не нашей планеты!- Нет, я просто счастливчик. Коруша, мне страшно повезло, понимаешь, наш Кентавр сделал эксперимент с гелием. Он считал свои результаты открытием. Но ни один физик-теоретик мира не может объяснить это загадочное явление природы. Капица считает, что это все смогу объяснить я один! Об этом Петр Леонидович Капица написал письмо в Центральный Комитет, и вот я с тобой.А попал Дау в тюрьму по доносу П., одного харьковского ученика. Он был одним из пятерки его первых харьковских учеников. (...) С историей этого доноса я забежала немного вперед. О нем мне рассказал Дау много позднее. Он был уже Героем Труда, когда этот подлец явился к нему в Институт физпроблем просить прощения за свой донос.- Коруша, он еще посмел протянуть мне руку!В 1938 году, когда Дау был в тюрьме, я была пропагандистом. В те годы было принято беспредельно возвеличивать Сталина и его "знаменитую" речь. Это было выше моих сил. Вот и решила купить патефон и набор пластинок с речью Иосифа Виссарионовича. На свой участок я регулярно приносила патефон, заводила его и крутила пластинки. Успех превзошел все ожидания, явка стопроцентная! Никто не мог себе позволить не явиться и не прослушать эту речь до конца.Меня стали хвалить на общегородских партийных активах Харькова и даже советовали всем агитаторам брать с меня пример. Думала: неужели поняли мой замысел? Или им всем действительно нравится речь? В те годы это оставалось тайной. В сталинские времена было много вопросов, но не было на них ответа. Теперь возвращаюсь к очередным событиям моего приезда в Москву 1939 года. Вслед за мной примчался и Женька Лившиц. Его первые слова к Дау: "Вот теперь-то ты понял, каким был ослом, что тогда вернулся из своей последней заграничной командировки. Какие тебе роскошные условия предлагали англичане наперебой с американцами, а ты вернулся в свою свободную страну и получил тюрьму! Скажи честно: жалеешь, что вернулся в Советский Союз?".Даунька удивленно посмотрел на Женьку:- Ты что с луны свалился? Нет! Не жалею и никогда не пожалею! На свое тюремное заключение я смотрю просто, как на стихийное всенародное бедствие. В Советском Союзе я встретил Кору. Свою жизнь я разделил на две эпохи: до встречи с Корой первая, и вторая - после встречи с Корой. И потом, несмотря на разные искажения в системе управления нашего государства, наш социалистический строй - самый справедливый на нашей планете. Пойми главное: марксизм отрицает все религии, а капитализм поощряет слишком многоликую религию. Ты - научный работник. Попробуй совместить науку с религиями. Наука и религии несовместимы в международном масштабе! Религии есть обман трудящихся на всей планете.- Дау, я вижу, тюрьма тебя ничему не научила. Скажи только, когда ты собираешься получать свою зарплату за целый год?- Я?- Да, ты. Разве ты не знаешь, что люди, вышедшие из тюрьмы чистыми, за вынужденный прогул получают полную компенсацию от государства.- Это я знаю, но грабить государство не собираюсь. Я слишком счастлив, что все позади. Я ничего не желаю получать за свое освобождение. Я хочу жить и наслаждаться всеми благами жизни. Я еще увижу небо в алмазах.- Дау, знаешь (уже изменив тон с наступательного на заискивающий), когда я узнал о твоем аресте, сразу взял отпуск в Физтехе, отпуск за свой счет. Друзья отца, медики, обеспечили меня справками, и я уехал в Крым. Как я боялся, что меня схватят за дружбу с тобой! Я нигде не прописывался, исколесил весь Крым, из-за тебя я целый год не получал зарплаты и ощутил большой убыток.- Так. И на радостях, что я свободен, ты еще что-то хочешь с меня получить?- Нет, нет. Я понимаю: раз ты отказывается от этой крупной суммы, возмещение моих убытков отпадает.Мне стало омерзительно, я хотела уйти в другую комнату.- Коруша, ты куда? Не уходи! Слушай, Женька, Кора будет у меня еще только три дня.Вот когда она уедет тогда и приходи, а сейчас пошел вон.А мне Дау сказал:- Я как-то не замечал лишений в тюрьме. Много занимался, сделал четыре работы за год. Это не так уж мало.- Тебе давали там бумагу?- Нет, Корочка, я в уме запечатлел свои работы. Это совсем не трудно, когда хорошо знаешь свой предмет.При мне приходили его друзья, спрашивали: "Тебя пытали?".- Ну, какие это пытки. Иногда нас набивали в комнату, как сельдей в бочку. Но в такой ситуации я, размышляя о науке, не замечал неудобств.Как все это объяснить? Его лоб свидетельствует о том, что он мыслитель. Пребывание в тюрьме не нарушило процесса его мышления. В жизни он был выше мелочей быта, в тюрьме - выше тюремных неудобств. Он нашел в себе силы пренебречь жестокой жизненной ситуацией и творить науку. Он был прежде всего физик, а потом человек. Он мог создать вселенную в собственной душе, пренебречь всем во имя поисков научных истин. Погружаясь в неразгаданные тайны природы, в нормальных условиях забывал обедать, ужинать и спать. Все знавшие его физики говорили: еще не было в мировой науке теоретика, столь виртуозно владеющего математическим аппаратом. Для него не существовало пределов. Он мог все. Он обладал поразительной способностью мгновенно от всего отключиться, вдумываясь в возникший вопрос. В Ландау поразительным образом сочетались молниеносная быстрота ума с глубокой образованностью, осведомленностью, энциклопедичностью и универсализмом. С его смертью ушел последний физик-универсал. "Ландау знал все, потому что его интересовало все".Главное оружие Ландау - его логика. Она ярко демонстрировала его необыкновенную научную интуицию и силу научного воображения. Машина легендарной, железной логики, как и счетно-вычислительная машина, была самой природой запрограммирована в клетках мозга физика Ландау. Процесс его научного мышления не требовал никаких пособий: литературы, справочников, логарифмических линеек и таблиц. Эта виртуозность и изобретательность в применении орудий своего труда вызывали удивление у тех, кто мог в достаточной степени все это понять и оценить. Огромный творческий потенциал, широчайший диапазон интересов, универсализм роднят Ландау с великими людьми эпохи Возрождения. Ландау был прост и доступен всем, и если в семьях физиков случалась беда, он всегда помогал, чего никак нельзя сказать о Кентавре.Лев Ландау и Петр КапицаПосле смерти Ландау Петр Леонидович бывал моим гостем в памятные даты, но при посторонних было неудобно разводить канитель о воровских делах Е.М. Лившица. Уже 1980 год, а уворованные вещи все у Лившица. Сейчас Петру Леонидовичу Капице уже 88 лет, его просто нельзя тревожить по мелким делам Лившица. Когда наше правительство решило создать свою атомную бомбу, то Сталин во главе этого дела поставил Берию, заместителем по научной части был назначен П.Л. Капица. Сознавая всю ответственность задания, он, однако, не мог начать работы, потому что на всех важных бумагах должна была стоять подпись Берия, который появлялся весьма редко. Кроме основной работы, у него было много наложниц. В конце концов Капица написал письмо самому Иосифу Виссарионовичу, в котором назвал Берию бездельником, прохвостом и просил освободить его от занимаемого поста, а ему, Капице, предоставить полную свободу действий, если нашей стране нужна атомная бомба. Письмо подействовало почти мгновенно. На следующий день со всех постов был снят Капица и даже выселен из специально построенного для него особняка. В опале на даче он прожил 8 лет, до самой смерти Сталина.На даче Капицу посещали его друзья: Рубен Симонов, Любовь Орлова, Григорий Александров и многие другие. Сотрудники института тоже не забывали его. Будучи на даче, он узнал, что институт стал носить имя С.И. Вавилова, который ни к созданию, ни к работам данного института никакого отношения не имел. Это была рука Берии. В конце концов Берия от работ над атомной бомбой был отстранен, это очень серьезное дело успешно возглавил И.В. Курчатов. Дау всегда восхищался своим директором - как ученым, так и талантливым инженером. Редко, когда два таланта сочетаются в одном человеке. Его способ получения жидкого кислорода вошел в промышленность всего мира, а нашей стране дал огромную экономию. После смерти Дау я попросила Петра Леонидовича подробно рассказать, как ему удалось вызволить Дау из тюрьмы при Сталине.Он рассказал: "Когда мы охлаждали жидкий гелий до температур, близких к абсолютному нулю, он не становился твердым, как все жидкие вещества, а терял свою вязкость, переходя в состояние сверхтекучести. Эксперимент говорил об открытии, но ни один теоретик мира не мог объяснить это явление. Тогда я написал письмо Сталину, что мои руки экспериментатора сделали открытие, а мозг института - физик-теоретик Ландау - по непонятным причинам заключен в тюрьму. Если не освободят Ландау, я прекращаю все работы в институте. А вновь отстроенный институт с дорогим импортным оборудованием только начал набирать темпы работы. Вскоре мне позвонил Молотов. Он просил спокойно работать и сказал, что мне моего Дау отдадут. Только, предупредил он, "это" учреждение любит работать по ночам, поэтому я не должен волноваться, если меня по этому поводу побеспокоят ночью.На следующий день, когда я был в своем рабочем кабинете, мне сообщили, что ко мне приехал человек из Госплана. Он вошел в кабинет в плаще с поднятым воротником и в кепке, надвинутой на глаза.- Позвольте, почему вы не разделись? Раздевалка у нас на первом этаже.Вошедший демонстративно снял плащ и кепку. Он оказался заместителем самого Ежова. (Да, да, кровавого Ежова!) Улыбнувшись, я спросил его: "Вы что, стесняетесь своего мундира?". (Какова реакция! Не просто смело, а отважно смело! Петр Леонидович славился молниеносной реакцией ума и оригинальностью оборотов речи.)Потом за мной заехали ночью и повезли на Лубянку. Благодаря звонку Молотова я понял, что уже есть решение об освобождении Дау. Просто в те времена в этом учреждении было принято стращать посетителей, особенно тех, кто осмеливался оправдывать "врагов народа".Со мной был тоже разыгран спектакль запугивания, так что к следователю по делу Ландау я попал часа через три. Он подал мне папку, говоря: "Прочтите, за кого вы смеете заступаться". Папку я отодвинул в сторону и сказал решительно: "Я это читать не буду, лучше вы мне скажите сами, зачем талантливому физику, так преуспевающему в своей профессии, менять ее на деятельность шпиона чужого государства?". Домой я вернулся в 4 часа утра".Всем нам остается только преклоняться перед смелостью этого благородного человека!- Анна Алексеевна, как вы провели эти страшные четыре часа?- Я стояла у окна и смотрела вслед увозящей его машине и не отходила, пока эта машина не привезла его обратно.Первым сотрудником "капичника" стал Александр Иосифович Шальников, или просто Шурочка Шальников, о котором в студенческие годы были написаны такие стихи:Не плечист, зато речист! Сердцем нежен, духом чист. Просто грех о нем злословить!Когда Шальников приехал в Ленинград, академик Алиханов его спросил: "Шурочка, скажи, твой новый шеф, кто он? Человек или скотина?".- Он - кентавр. Не с того конца подойдешь, лягнет, да еще как!Так молниеносно окрестил Капицу Шальников. Кличка прилипла. Все физики все эти годы, говоря между собой о Капице, называли его только Кентавром. Из "Резерфорда" Данина мы знаем, что молодой Капица чудом был оставлен работать у Резерфорда. Ведь когда Иоффе стал просить великого ученого зачислить в штат своего очень талантливого ученика, Резерфорд сухо сказал: "У меня в штате 30 мест, и все заняты". Тогда его спросил сам Капица: "Профессор, скажите, какой процент ошибок вы допускаете в научных опытах?".- Мы разрешаем себе ошибаться только на один процент!- Почему же в штате не допустить ошибки тоже только на один процент?- Оставайтесь! Вы зачислены в штат!Эрнест РезерфордРезерфорд оценил ум Капицы. Он имел привычку громоподобным голосом распекать своих мальчиков. Видно, на Капицу этот зычный голос поначалу нагонял страх. В письмах к матери он своего шефа называл только "крокодилом". Через годы, став уже любимым учеником и признанным талантом, он эту кличку обнародовал в Кембридже, объяснив, что, мол, в России крокодилы в большом почете, они-де не поворачивают голову назад. И на новом здании, построенном Резерфордом для лаборатории Капицы, справа от входа изображен карабкающийся по стене крокодил, высеченный из камня. За работу над скульптурой крокодила уплатил Капица. Резерфорд, смотря на каменного крокодила, с улыбкой сказал: "Я знал, что вы меня прозвали крокодилом, и очень радовался, что не ослом". Бор снял копию этого крокодила и поставил на камин. Кентавр совсем не так добродушно отнесся к своей кличке. Своего "крестного отца" он продержал лишних два десятка лет в членкорах.Да, Кентавр спас жизнь Ландау в эпоху сталинизма. Когда пришло освобождение, Дау уже не ходил, он тихонечко угасал. Его два месяца откармливали и лечили, чтобы он на своих ногах вышел из тюрьмы. Но если бы сверхтекучесть гелия смог объяснить какой-нибудь иноземный теоретик, Ландау не вышел бы из тюрьмы. Ведь о Ландау Кентавр вспомнил, когда все физики мира оказались в тупике. За теорию сверхтекучести гелия Ландау был удостоен Нобелевской премии, причем один, без компаньонов! Это совсем не так часто встречается среди нобелевских лауреатов. Мало кто знает, что Кентавру за эксперимент с гелием Нобелевский комитет много лет назад хотел присудить одну премию на двоих. Кентавр взвился на дыбы: ему - полубогу! И только полпремии! Он отказался ее получать. Десятки лет спустя, на восемьдесят пятом году жизни, он получил Нобелевскую премию, но все-таки с компаньонами.Вот И.Е. Тамм, по "вине" Ландау, получил Нобелевскую премию за счет Черенкова: Дау получил запрос Нобелевского комитета относительно "эффекта Черенкова". В традициях комитета было награждать авторов технических усовершенствований, если они вошли в промышленность мира и не подвергались изменениям в течение 30 лет. Дау объяснял мне так: "Такую благородную премию, которой должны удостаиваться выдающиеся умы планеты, дать одному дубине Черепкову, который в науке ничего серьезного не сделал, несправедливо. Он работал в лаборатории Франк-Каменецкого в Ленинграде. Его шеф - законный соавтор. Их институт консультировал москвич И.Е. Тамм. Его просто необходимо приплюсовать к двум законным кандидатам.Игорь Тамм, 23 июня 1965 года. Валентин Кунов/Фотохроника ТАССПонимаешь, Коруша, Игорь Евгеньевич Тамм очень хороший человек. Его все любят, для техники он делает много полезного, но, к моему большому сожалению, все его труды в науке существуют до тех пор, пока я их не прочту. Если бы меня не было, его ошибки не были бы обнаружены. Он всегда соглашается со мной, но очень расстраивается. Я ему принес слишком много огорчений в нашей короткой жизни. Человек он просто замечательный. Соавторство в Нобелевской премии его просто осчастливит. Вот и Отто Юльевич Шмидт присылал мне на отзывы свои научные труды по математике, в которых, кроме математических ошибок, никакой науки не было. Я его очень уважал как великого и смелого путешественника, старался в самой деликатной форме ему объяснить его ошибки. Он плевал на мои отзывы, печатал свои математические труды и получал за них Сталинские премии. После тюрьмы я из "язычества" перешел в "христианство" и разоблачать Шмидта уже не мог". Впоследствии, еще при жизни Тамма, на одном из общих собраний Академии наук один академик публично обвинил его в несправедливом присвоении чужого куска Нобелевской премии.В те дни я у Дау спросила:- А ты согласился бы принять часть этой премии, как Тамм?- Коруша, во-первых, все мои настоящие работы не имеют соавторов, во-вторых, многие мои работы уже давно заслужили Нобелевскую премию, в-третьих, если я печатаю свои работы с соавторами, то это соавторство нужнее моим соавторам.Он умел все просто и спокойно объяснить.Но вернемся к кентавризму. Человеческая половина в Кентавре была высокого качества: блестящий ум, большой талант и беспредельное самолюбие (как быстренько он поставил на место самого Резерфорда, сам зачислил себя в штат!). Когда он достиг высот, то стал считаться только с именитыми и полезными ему людьми. К моей беде, я не принадлежала ни к тем, ни к другим. Лившиц ему доложил, что Ландау к науке не вернется из-за потери ближней памяти. Капица сразу потерял к Ландау интерес, распорядился меня не принимать, все связанное с Ландау возложил на Лившица. Так ему было проще. Так что Шальников, окрестив Капицу Кентавром, только констатировал факт: раз лягается, есть копыта. Кличка прилипла как банный лист. Капица, конечно, знал историю своего перерождения, но добродушием Резерфорда не обладал. Приближался пятидесятилетний юбилей Кентавра. Институт собирался торжественно отметить это событие.Очень часто физики института собирались у нас на квартире. В один из таких моментов к нам зашла Ольга Алексеевна Стецкая, заместитель Капицы. Физики ее не любили, прозвали Стервецкой. Она на почве ревности написала Сталину донос на собственного мужа, который был расстрелян. Стецкая сказала: "Дау, я знала, что все физики у вас, а мне необходимо посоветоваться. Отпущены средства на достойный подарок Петру Леонидовичу. Я не знаю, чем его обрадовать". Вскочил Шальников: "Как чем? Естественно, бронзовым кентавром на мраморном пьедестале!". Растерянная Стецкая воскликнула: "Вы надо мной издеваетесь!". Тут все физики с серьезными лицами стали ее уверять, что кентавр божественного происхождения. Кентавр олицетворяет саму мудрость. Мудрейший кентавр Хирон обучал сына бога Аполлона Асклепия искусству врачевания. Да сам великий бог Зевс покровительствовал кентавру. И потом - выше пояса он совсем как человек! Дау добавил: "Ольга Алексеевна, среди ученых есть традиция, любя, давать клички. Ведь Капица очень уважал Резерфорда, а окрестил его Крокодилом. Кстати, и меня все называют Дау. Это ведь тоже кличка!".Бедная Стецкая, улыбнувшись, поблагодарила и сказала: "А я-то думала, что вы все его так дразните".Я уже упоминала, что Дау никогда никуда не опаздывал. Мы и пришли на этот юбилей, как всегда, первыми. Следом за нами пожаловал сам Кентавр. Только мы его поздравили, вошла Стецкая с очень тяжелой ношей, упакованной в тонкую белую бумагу. Развернула свой сверток (подарок): торжественно сверкнула золотом бронза на черном мраморе, круп коня взвился ввысь на задних ногах, передними потрясая в воздухе, тело получеловека с лицом Петра Леонидовича сверкало красотой мышц и позолотой. Кентавр, созданный скульптором, был великолепен! А Капица в тот момент совсем этого не оценил. Его лицо налилось кровью, глаза засверкали бессильным гневом, язык от бешенства стал заплетаться, он нечленораздельно произнес: "Как вы посмели!" и выбежал из зала, сильно хлопнув дверью. Стецкая безнадежно скисла. Мы же с Дау восторгались шедевром искусства. Прошли десятилетия, молодость и зрелые годы безвозвратно ушли, бронзовый кентавр вышел из подполья. Свою старость он встречает, сверкая золотом, полноправным хозяином на письменном столе кабинета Алиханьяна.Петр КапицаНа мой взгляд, кентавр благороднее крокодила, жадного и ненасытного, а великий Резерфорд этими недостатками отнюдь не обладал. По капризу судьбы попав в Англию из голодного Ленинграда, Капица просто боялся, что великий ученый отошлет его на родину. Мы, русские, перед крокодилом испытываем страх, а не восхищение. То ли дело кентавр!.. Кентавр не оценил шутку физиков, свою же шутку ценил очень. Ему все можно, а другим - нет! Вышедший из тюрьмы Дау в 1939 году стал умолять Кентавра:- Петр Леонидович, спасите Льва Шубникова, для науки спасите! Только вам это по силам!- Но, Дау, тогда я должен взять его работать к себе в институт!Беда была в том, что Лев Шубников мог в эксперименте легко переплюнуть самого Кентавра!Капица из Англии приезжал в Харьков к Шубникову, он очень интересовался его работами. Резерфорд, оставив работать у себя молодого Капицу, выхлопотал для него повышенную стипендию, заботясь о его материальном обеспечении, а Кентавр на старости лет решил всех молодых физиков, докторов наук, держать на ставках младших научных сотрудников. Я-де настолько велик, я создал такой институт, им всем достаточно той чести, что я их оставил у себя работать. Когда с Ландау стряслась беда, обезглавленным физикам-теоретикам пришлось непосредственно столкнуться с самим Кентавром. Тут он во всем великолепии продемонстрировал им свой кентавриный "ндрав". Сверходаренные теоретики, ученики Ландау, организовали новый Институт теоретической физики и ушли из "капичника".Встретив Алешу Абрикосова, я спросила, почему они ушли из института.- Понимаете, Кора, бесконечное ляганье Кентавра выносить невыносимо.Но Е.М.Лившиц остался при Кентавре, он работает на Кентавра. Ведь Капица только считается редактором журнала "Экспериментальная и теоретическая физика". Всю редакторскую работу ведет Женька. Это его настоящее призвание, как и роль технического секретаря при Ландау. На этой работе Женьке не нужно творчески мыслить, проявлять инициативу, индивидуальность, так необходимые для науки! Полную непригодность к науке Е.М. Лившица Кентавр знает прекрасно, тем не менее он его в 1979 году протащил в академики, потому что он ему полезен, умеет стоять по стойке "смирно" и, кроме того, надо проучить слишком талантливых, но строптивых теоретиков, таких, как Абрикосов, Халатников и др. В итоге бездарь Женька стал академиком раньше, чем такие таланты, как Грибов, Абрикосов, Халатников, Андреев и др.Кентавр есть кентавр! Получеловек, полускотина. С этим давно согласились все ведущие физики Советского Союза. Когда Капица писал статью о Ландау для сборника биографий Лондонского королевского общества, он даже написал, что Дау не владел французским языком, только на том основании, что сам им не владеет, а меня наделил образованием пищевика, хотя я окончила университет. Когда был расстрелян Н.И.Вавилов, ученые, затаив дыхание, ждали, кто будет следующей жертвой. И в один "прекрасный" день в "Известиях" был напечатан подвал, в котором физик Л.Д. Ландау обвинялся в тех же самых грехах, в которых был обвинен Николай Вавилов. Громили физика Ландау и всю его школу физиков (ныне очень ценимую). Я прочла этот злобой дышущий подвал и ничего не поняла. Сплошная ахинея! Автор - некий Соколов из племени физиков-"иваненковцев".Над Ландау навис дамоклов меч. У Дау погасла улыбка, но глаза сверкали гордо и гневно. Мне он очень серьезно и добро сказал: "Коруша, сейчас ты должна меня бросить, я очень боюсь, как бы тебе не пришлось жалеть, что ты стала моей женой".- Нет, нет! Никогда не пожалею! Просто, Даунька, мы сейчас с тобой вместе стоим у пропасти.Каждый день ждали. Ждал и затаился в немом ожидании весь институт. Дау шутил: "Осталось только молиться". Так он говорил всегда в самых безнадежных ситуациях. Не молились, но пронесло! Это было то время, когда Берию отстранили от руководства работами над атомной бомбой и возглавил эти работы Курчатов. Он обладал могучим талантом организатора. Первое, что он сделал, составил список нужных ему физиков. Первым в этом списке значился Л.Д. Ландау. В те годы только один Ландау мог сделать теоретический расчет для атомной бомбы в Советской Союзе. И он сделал это с большой ответственностью и со спокойной совестью. Он сказал: "Нельзя допустить, чтобы одна Америка обладала оружием дьявола!".И все-таки Дау был Дау! Могущественному в те времена Курчатову он поставил условие: "Бомбу я рассчитаю, сделаю все, но приезжать к вам на заседания буду в крайне необходимых случаях. Все мои материалы по расчету будет к вам привозить доктор наук Я.Б.Зельдович, подписывать мои расчеты будет также Зельдович. Это - техника, а мое призвание - наука". В результате Ландау получил одну звезду Героя соцтруда, а Зельдович и Сахаров - по три. Телефонный звонок управляющего делами Совнаркома Малышева. Слышу, Дау по телефону отвечает: "За звание Героя Соцтруда я очень благодарен, а вот новая семикомнатная квартира мне не нужна, я от нее категорически отказываюсь. Нет, нет! С женой советоваться я не буду, она всегда согласна со мной. Дача в Барвихе с кирпичным гаражом? Но, позвольте, у меня уже есть одна дача. Я вас благодарю, но мне эти подарки совсем не нужны, семья у меня всего три человека. Да, категорически отказываюсь! Подумать? Посоветоваться с женой? Нет, нам с женой просто ничего не нужно, а за геройскую звезду я вас еще раз благодарю!".Андрей Сахаров и Игорь Курчатов- Коруша, слыхала, хотели меня купить, чтобы я оставил науку и переключился на технику.Техникой, да еще военной, после создания атомной бомбы настоящие деятели науки не занимались: ни Нильс Бор, ни Роберт Оппенгеймер, ни Отто Фриш, ни многие другие, в том числе Ландау. Военной техникой занялся А.Д.Сахаров, и у него получилась первая водородная бомба на гибель человечества! Возник парадокс - автору водородной бомбы была присуждена премия Нобеля за мир! Как человечеству совместить водородную бомбу и мир? Да, А.Д. Сахаров - очень хороший, честный, добрый, талантливый. Все это так! Но почему талантливый физик променял науку на политику? Когда он творил водородную бомбу, в его дела никто не вмешивался! Уже во второй половине семидесятых годов я говорила с одним талантливым физиком, академиком, учеником Ландау: "Скажите, если Сахаров - один из талантливейших физиков-теоретиков, почему он никогда не бывал у Ландау?". Мне ответили: "Сахаров - ученик И.Е. Тамма. Он, как и Тамм, занимался техническими расчетами. У Тамма был только один талантливый ученик-теоретик - Гинзбург. Вот Гинзбург от Тамма и перешел в ученики к Ландау. А Сахарову с Ландау не о чем было говорить, он физик-техник, в основном работал на военную технику".Что же произошло с Сахаровым, когда у него получилась эта злополучная бомба? Его добрая, тонкая душа надломилась, произошел психологический срыв. У доброго, честногочеловека получилась злая дьявольская игрушка. Есть от чего полезть на стенку. И еще умерла его жена, мать его детей. (...) Но я до сих пор не могу понять, как может здравомыслящий ученый-физик стать на защиту религии? Все религии несут народам только зло. Вспомните Варфоломеевскую ночь, резню армян, еврейские погромы! Еще совсем юным, в первую заграничную командировку Ландау говорил религиозным физикам: "Если вы верите в бога, это ваше личное дело, но причем тут физика?". Ведь науку и религию совместить невозможно, как невозможно совместить марксизм и религию.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

17 сентября, 01:56

Бертольт Брехт и Вальтер Беньямин о функции критики

Немецкий театральный деятель, писатель Бертольт Брехт (1898-1956) и немецкий философ, теоретик культуры Вальтер Беньямин (1892-1940) о предназначении критики. Текст приводится по изданию: Вицисла Э. Беньямин и Брехт — история дружбы / Пер. с нем. под ред. С. Ромашко. - М.: ООО «Издательство Грюндриссе», 2017. Купить книгу: http://www.ozon.ru/context/detail/id/140242005/. Еще до начала обсуждения журнала Беньямин и Брехт независимо друг от друга глубоко и разносторонне продумали понимание, содержание и функцию критики; их размышления и легли в основу замысла издания. Заняться критикой их побудил разный опыт, и критика, с которой им приходилось иметь дело, обладала разными формами. Беньямин и Брехт понимали и использовали критику как инструмент социальной теории, кроме того, Брехт интересовался театральной критикой — как автор рецензий в Аугсбурге, как человек, следящий за театральной сценой, а ещё и как объект этой критики. Стремление Брехта сформулировать принципы критики вызвано столкновением с театральной критикой, по—видимому, не основанной ни на чём, кроме личных пристрастий отдельного критика. Будучи мишенью и жертвой критических погромов, Брехт стремился ограничить произвол в критике и заняться «критикой критики». Ещё в 1937 году, обдумывая проект создания «Общества Дидро», Брехт так сформулировал одну из его задач: «Цитирование критики и её критика». В двадцатых годах он осознал, что театральную критику невозможно критиковать и улучшать изолированно, и более систематично занялся философскими и социальными основами критики.В отличие от Брехта, нуждавшегося в теоретической основе для опыта своего общения с критикой, Беньямину требовалось поверить свои теоретические выкладки практикой. Брехт, ищущий теорию критики, и Беньямин, осмыслявший практику критики, встретились, создав единую стратегию. В написанной в 1919 году диссертации «Понятие художественной критики в немецком романтизме» Беньямин уже изучал эстетические и философские предпосылки и следствия понимания критики ранними немецкими романтиками и его истоками в работах Канта и Фихте. Он оставался приверженным высокой оценке рефлективной критики, разработанной в диссертации. В «Анонсе журнала Angelus novus.» (1921—1922) он программным образом заявлял, что критика должна занять в журнале место, равнозначное литературе и философии. Ставилась задача «вернуть критическому слову былую силу».В эссе «’’Избирательное сродство” Гёте» (1921-1922), бывшем для Беньямина «как образцом критического произведения, так и предварительной работой к некоторым чисто философским трактатам», он стремился сформулировать задачу критики, достойную такого имени. «Критика ищет подлинное содержание произведения искусства, а комментарий — его предметное содержание». Вынужденный после краха академической карьеры заняться написанием эссе и рецензий для журналов и газет, Беньямин анализировал свой опыт критика, сопоставляя его с критикой, с которой он сталкивался. Полемическим выражением этого опыта является текст «Техника критики в тринадцати тезисах» из книги «Улица с односторонним движением» (1923-1926): «Критик — это стратег в литературной борьбе». В 1930 году Беньямин задумал написать текст, озаглавленный «Задача критика», в котором должна была быть сформулирована программа его критической деятельности. Текст предполагался в качестве предисловия к сборнику его критических эссе, планировавшемуся к выходу в издательстве Rowoblt.Взгляды Беньямина и Брехта на предназначение критики сближались, хотя различия при этом не исчезали совсем. Они отмечали упадок критики, вызванный, по их мнению, недостатком вразумительных идей и отсутствием критериев. Субъективные суждения, основанные на личном вкусе, заняли место аналитических стратегических программ. Они рассматривали Альфреда Керра как наиболее яркого представителя «вкусовщины», «кулинарной» школы критики. Интересен отрывок Брехта под заголовком «О новой критике», связанный с заметками к проекту журнала Kritische Blätter. Он утверждает, что «отделив так называемую “художественную литературу”, критика выродилась в “заурядное описательство”». Литературу воспринимали изолированно; мысль о её «органической природе, конечно, уничтожает в зародыше любую действенную критику». Брехт предлагал критиковать не только «художественную литературу», но и «современные работы в иных литературных жанрах».Сходным образом Беньямин, работая в начале 1929 года над статьей «Упадок литературной критики в Германии», оспаривал мысль о невозможности анализа литературы; в заметке «Ложная критика» он писал, что буржуазная критика «удовлетворяет потребность во впечатляющих портретах, темпераментах, оригиналах и ярких личностях». Согласно Генриху Каулену, Беньямин намеревался, ни больше ни меньше: возродить критику как жанр и на этом прочном основании, пока состоящем из обломков, построить будущую теорию эстетики. Было необходимо найти новый способ выполнения незаменимой функции критики и вернуть её утраченное общественное влияние — с помощью полемики или смелой импровизации.Участники обсуждений собирались полностью посвятить один выпуск журнала «критике» как основной теме. Имелась в виду как критика искусства, на чью низкопробность было принято пенять в 1930 году, так и — как сказал Бенья- мин в ходе обсуждения — критика как предпосылка и средство общественного познания. Брехт предложил Герберту Иерингу написать статью о «Современной театральной критике», а Беньямин считал необходимыми «дебаты» «о том, что успел дать нам материалистический аспект литературной критики (Франц Меринг, Мертен и т.д.)». Критика, как считали участники, должна «стать объектом критики в журнале» и освободиться от «вкусовщины и индивидуализма». Брехт требовал выработать для всякой критической деятельности масштабы, научные основы или систематические возможности оценки.Отношение к художественной критике как части общей проблемы показательно для высказывания Беньямина 26 ноября 1930 года: "Если рассматривать понятие «критики» в самом широком смысле, как его использовал Кант, мы столкнемся с задачей, неразрешимой без применения кантовской философии. Я мог бы писать здесь о сценической критике или литературной — эти явления нам вполне знакомы, — но если необходимо выразить идеи о критике событий или мира в целом, это будет трудно".Участники дискуссий стремились к решительной, действенной, не остающейся без последствий критике — по уже упомянутому выражению Брехта, «политике, продолжаемой другими средствами». Едва ли возможно выразить притязание более смело. Концепции «кризиса» и «критики» были направлены на анализ и трансформацию общества.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

17 сентября, 00:07

Саймон Кричли. Книга мертвых философов

  • 0

Кричли С. Книга мертвых философов. - М.: Рипол Классик, 2017. - 448 с. ISBN: 978-5-386-10178-7.Яркая, написанная доступным и остроумным языком книга популярного американского философа и популяризатора истории философии Саймона Кричли представляет собой сборник коротких и великолепно написанных эссе примерно о 200 мыслителях, и охватывает все основные школы мысли, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. В свойственной ему провокационной и развлекательной манере Кричли делится интересными историями как о том, что думали философы о смерти, так и о том, как именно они умирали. Приведенные им описания не ставят целью лишь развлечь нас (хотя, безусловно, им это удается). Эта книга, представляющая собой своеобразный сборник жизнеописаний, сильно отличается от назидательных томов популярной философии не только степенью доступности информации, но и масштабом охвата.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
16 сентября, 15:55

Умер историк Григорий Арш

  • 0

15 сентября на 92-м году жизни умер советский и российский историк, участник Великой Отечественной войны, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН, доктор исторических наук Григорий Львович Арш. Он родился 21 ноября 1925 года в Архангельске. Участник боевых действий Великой Отечественной войны с июля 1943 по июль 1944 года. В составе войск Степного фронта участвовал в Курской битве, в составе 1-й Белорусского фронта — в боях за освобождение Белоруссии. Был ранен; комиссован из рядов Красной Армии 23.02.1945 года. После войны за полученные ранения представлен райвоенкомом к награждению орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны 1-й степени.karousosartcritics.blogspot.ruВ 1951 г. окончил исторический факультет Ленинградского университета. Работал учителем в школе в Ленинграде, затем поступил в аспирантуру Института истории АН СССР. К этому времени стал ведущим в СССР специалистом по истории Албании. Глубокое знание албанского языка и литературы, разнообразных исторических источников придавали его трудам фундаментальность и всесторонность в изложении истории Албании и русско-албанских связей от Средневековья до нового и новейшего времени. Григорий Арш — автор "Истории Албании", которая вышла отдельным разделом семитомной серии коллективных монографий «Международные отношения на Балканах», подготовленных Институтом славяноведения РАН.Блестящее знание не только Албании, но и вообще Балканского региона побудило его ещё в 1960-х годах заняться изучением истории Греции. Значительное внимание историк уделил национально-освободительной войне против Османской империи 1821—1829 годов. Благодаря введению новых архивных дипломатических документов, Григорию Аршу удалось воссоздать комплексную картину событий на Балканском полуострове в первой половине XIX века. В 1959 г. защитил кандидатскую («Некоторые вопросы истории Южной Албании конца XVIII — начала XIX вв.»), в 1969 г. — докторскую диссертацию («Греческое освободительное движение конца XVII — начала XIX в. и русско-греческие связи (этеристы в России)», в Институте славяноведения и балканистики АН СССР). Изданная в 1970 г. в виде монографии, она остаётся хрестоматией периода Греческой революции.Последние из работ ученого посвящены вопросам национального самосознания греческой диаспоры в начале 19 века, филэллинизму и др. Многочисленные труды Арша переведены на албанский, греческий, английский, французский и другие европейские языки. Одно из важных направлений деятельности ученого — публикация документов из российских архивов, посвященных истории Албании, Греции и русско-балканских связей, в том числе переписка Александра Ипсиланти.  Член редколлегий, ответственный редактор выпусков многотомника «Балканские исследования» (М., 1974—1997, вышло 18 вып.); участвовал в работе авторского коллектива серии монографий «Международные отношения на Балканах» (М., 1983—1997). Член редакционной коллегии научного издания «Modern Greek Studies Yearbook» (США). Автор книг: "Албания и Эпир в конце XVIII — начале XIX вв. (Западнобалканские пашалыки Османской империи)" (М., 1963), "Краткая история Албании" (М., 1965), "Тайное общество «Филики Этерия»" (М., 1965), "Этеристское движение в России" (М., 1970), "И. Каподистрия и греческое национально-освободительное движение 1809—1822 гг." (М., 1976), "Краткая история Албании. С древнейших времен до наших дней" (М., 1992), "Иоанн Каподистрия в России (1809—1822)" (СПб., 2003), "Россия и борьба Греции за освобождение: от Екатерины II до Николая I. Очерки" (М., 2013).Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
16 сентября, 15:22

Борьба римских пап с идеями Просвещения в XVIII веке

Из книги: Гергей Е. История папства / Пер. с венгерского О.В. Громова. - М.: Республика, 1996. За всю свою долгую историю папство, наверное, ни в одном столетии не вступало в столь жесткие противоречия с эпохой, как в век Просвещения, завершившийся Великой французской революцией. В XVIII веке папство было вынуждено все время обороняться; политически - против просвещенных абсолютных монархий, духовно же - против буржуазных идей Просвещения, которые привели рационализм и секуляризацию к окончательному триумфу. Просвещение было идеологией вырывавшейся на авансцену буржуазии. К одному из самых глубоких кризисов религии привело утверждение рационализма, явившегося идейной основой всеобщей секуляризации XVIII века. Под воздействием английского Просвещения (Бэкон, а за ним - Локк и его единомышленники) его философскую систему разработали немецкие философы Лейбниц, Вольф и в первую очередь Кант. Но во Франции Просвещение стало антифеодальной и антиклерикальной мировоззренческо-революционной политической программой.Вольтер - путем завоевания абсолютного авторитета разума, Дидро и энциклопедисты - систематизацией человеческой науки и культуры, Руссо - возвращением человека к природе разрушили до основания средневековое миропонимание и основывающуюся на нем католическую церковную духовно-идеологическую монополию. Мыслители эпохи Просвещения ставили в центр буржуазного мировоззрения природу, человека и человеческую мысль. Поэтому они заявили, что преследование еретиков папской церковью является антигуманным, целибат - противоестественным, а догмы - противоречащими здравому смыслу. Культ разума, характерный для Просвещения, был направлен не против Бога, не против веры, а против искажающего веру института - против церкви. Вольтер говорил: "Если бы Бога не было, его надо было бы выдумать", но в адрес папства и церкви он разразился проклятьем: "Раздавите эту гадину!"Выдающиеся монархи эпохи пытались поставить идеи Просвещения на службу монаршей власти. Фридрих Великий, Иосиф II и императрица Екатерина II опирались на просвещенный рационализм, а не на застывшую на уровне конца средневековья церковь. Они и саму церковь стремились организовать рационально, с тем чтобы она стала органической частью рационализированной государственной машины. Над собравшимся в начале октября 1700 года конклавом уже витал призрак готовившейся войны за испанское наследство. Во время избрания папы умер испанский король Карл II, и война уже стала казаться неизбежной. Именно поэтому кардинал Албани только несколько дней раздумывал, принять или нет павший на него выбор. Заняв папский престол под именем Климента ХI (1700--1721), он однозначно стал на сторону Людовика XIV. В 1700 году испанский трон заняли Бурбоны, и папа узаконил королем Филиппа V (1700--1746).Союзниками же Леопольда I в новой европейской войне, начавшейся в 1703 году, были Пруссия, Англия и Голландия. Папство не смогло держаться в стороне и от вооруженной борьбы. (Несмотря на то, что Климент ХI в 1701 году скрепя сердце, но без борьбы уступил австрийцам Мантую.) Папа считал, что защитниками католических интересов в этой борьбе были скорее Бурбоны (французы и испанцы), и поэтому еще более решительно занял поддерживающую их позицию. Война снова прокатилась опустошительным вихрем по земле Италии. Император Иосиф I (1705-1711), а точнее, его полководец герцог Евгений Савойский выбил в 1706 году французов из Северной Италии. Императорские войска заняли принадлежавшие Церковному государству Парму и Пьяченцу. В 1707 году папа вынужден был разрешить передвижение через территорию Церковного государства австрийских войск, действовавших против испанского Неаполя, который вскоре и был ими захвачен.Осенью 1708 года Климент XI включился со своей армией в боевые действия с целью обеспечить вооруженным путем суверенитет Папского государства. Он был последним папой в истории, который участвовал в войне. Французы не оказали ему помощи, в результате чего австрийцы, нанеся тяжелое поражение папской армии, захватили значительную часть территории Папского государства; армия Климента была разоружена. В 1709 году папа вынужден был заключить мир и признать испанским королем ставленника Габсбургов - Карла III. Война за испанское наследство закончилась в 1713 году подписанием Утрехтского мира (затем в 1714 году - Раштаттского мира). Хотя она обеспечила Бурбонам испанский трон, в новой расстановке сил французская гегемония дала трещину. Ее место на континенте и в Италии заняла придунайская монархия Габсбургов. При заключении Утрехтского мира интересы папы были полностью проигнорированы. Папство перестало быть серьезным политическим фактором. Так, например, Сицилию, считавшуюся вассальной территорией папы, без согласия Рима передали Савойе.Австрия в 1713 году получила Ломбардию, Неаполь и Сардинию. (В 1720 году австрийцы выменяли Сардинию за Сицилию; таким образом, и Сардинское королевство родилось на свет помимо воли папы.) Тем самым положение в Италии изменилось коренным образом: на полтора столетия сложился перевес сил в пользу Австрии, с чем в первую очередь должны были считаться папы. Климент ХI более решительно, чем его предшественники, боролся против янсенизма, потому что в этом он уже мог рассчитывать и на поддержку светской власти. Своей изданной в 1705 году буллой "Vineam Domini" он сыграл на руку Людовику XIV в разгроме янсенистов. Тогда уже стало очевидно, что власть не заинтересована в теологической модернизации католицизма. Спор достиг своей кульминации, когда папа включил в 1708 году в "Индекс" французский перевод Нового завета, сделанный Кеснелем, ибо в нем усмотрели янсенистские идеи.А король разогнал янсенистский монастырь Пор-Рояль, который в 1709 году по его приказанию был разрушен и сровнен с землей. В этом споре раскололось и французское духовенство. Архиепископ Парижа Ноай стал на сторону янсенистов, а король приказал заточить в тюрьму Кеснеля. В изданной в 1713 году известной папской булле "Unigenitus Dei Filius" Климент XI объявил еретическими 101 фразу из Кеснеля и обязал архиепископа Ноая отменить данное им цензурное разрешение на его печатание. Тогда французское духовенство во главе с архиепископом приняло сторону янсенистов, против папы и иезуитов. В соответствии с галликанскими традициями они снова апеллировали к вселенскому собору. Спору этому положили конец последовательное усиление позиций Просвещения и распространение свободного от религиозных догм мышления.Иннокентий ХIIIПочти четвертьвековой понтификат Климента ХI сменился незначительным - и по содержанию и по событиям - правлением папы Иннокентия ХIII (1721-1724). На смену ему пришел затем член семейства Орсини - архиепископ из города Беневенто кардинал Пьетро Франческо Орсини, ставший папой под именем Бенедикта ХIII (1724--1730). Новый папа был бесцветной и слабой личностью; в нем отсутствовало властолюбие. Вместо далекого от жизни папы правил его фаворит и секретарь Николай Косция, недостойный человек, выдвинутый им из прелата в кардиналы. Косция беспардонно злоупотреблял доверием престарелого папы и своими сделками и махинациями довел Церковное государство и курию почти до полного морального и материального краха. При жизни папы положение Косции было незыблемым, но сразу после смерти Бенедикта против него вспыхнуло народное восстание.Новый папа, Климент ХII (1730-1740), предал суду бывшего фаворита, и он был при говорен к десяти годам тюрьмы и уплате 100 000 скудо штрафа. Серьезную озабоченность у папы Климента вызывала необходимость восстановления порядка и общественной безопасности в Риме, нарушенных восстанием против режима Косции. Климент ХII (Лоренцо Корзини) происходил из флорентийской дворянской семьи, но, как почти все папы той эпохи, при вступлении на папский престол был уже больным стариком. В 1732 году он полностью ослеп. Его авторитета не хватило даже на то, чтобы защитить территориальную целостность Папской области от великодержавных династических завоеваний. Австрийцы окончательно отобрали Парму и Пьяченцу. Сама Австрия в 1733 году потеряла Королевство Неаполя и обеих Сицилий, которое присоединили к себе испанские Бурбоны. Папа же охотнее видел бы своим южным соседом режим Габсбургов, нежели Бурбонов, которые уже тогда проводили явно антипапскую политику. В 1737 году вымер флорентийский клан Медичи. Великое герцогство Тосканы было при обретено Австрией; тем самым она упрочила свое влияние и в Средней Италии.Климент ХIIМощь австрийской империи усиливалась Ломбардией, Бельгией и Венгрией, которые поддерживали ее против Бурбонов. Вместо Климента ХII власть и управление осуществлял его непот - кардинал Нери Корзини. Корзини были известными меценатами искусств и наук. Во дворце Корзини были собраны очень ценные произведения живописи, богатая библиотека. Папа, несмотря на финансовые трудности, расширил также Ватиканскую библиотеку и использовал в ней крупных специалистов. Однако он был непреклонен по отношению к современным идеям. Первым среди пап Климент ХII осудил в 1738 году движение масонов, бывшее тогда еще выразителем прогрессивного буржуазного свободомыслия. Папы видели в масонстве всемирную конспиративную организацию, которая была устремлена против религии и церкви и которую поэтому надлежало распустить, употребив власть.После смерти Климента ХII последовал самый длительный в истории папства конклав. В результате шестимесячной волокиты папой был избран наконец кардинал Просперо Ламбертини - Бенедикт XIV (1740----1758), единственный значительный папа XVIlI столетия. По происхождению болоньец, он переместился в Рим из кресла архиепископа Болоньи. Новый папа был остроумным, гуманистического склада ученым; будучи высшим священнослужителем, он сумел вновь придать блеск своему высокому сану. В лице Бенедикта XIV на папский престол пришел профессионально подготовленный ученый, демонстрировавший, что эпоху знаменует уважение к разуму и к наукам. Папа создал замечательные труды по военному праву. В глазах церкви он снискал себе неувядаемые заслуги точной разработкой теологических и процедурных вопросов, главным образом касающихся возведения в святые и блаженные (канонизации и беатификации). Его книги и сегодня являются весьма авторитетными в этой области. Папа-ученый не замыкался в рамках религиозных наук, а любовно поддерживал Ватиканскую библиотеку, даже римских деятелей естественных наук.Бенедикт XIVБенедикт XIV - единственный папа той эпохи, который признавал необходимость приспособления к духу времени и отходил от жесткой замкнутой позиции. Папа Бенедикт не любил иезуитов, ему были близки бенедиктинцы. Во время его понтификата Рим стал центром итальянского янсенизма. В своем отношении к идеям Просвещения Бенедикт XIV также избрал не метод проклятий и отлучения от церкви, а диалог. Поэтому он мог объявить своим другом Вольтера, с которым поддерживал тесный контакт. Бенедикт XIV сознавал, что силовыми средствами, проклятьями и отлучением папство не сможет воспрепятствовать формированию национальных государственных церквей. Поэтому он стремился к тому, чтобы, приспосабливаясь к правительствам, уменьшить противоречия между светскими властями и папством.Средствами этой политики были конкордаты. Папа Бенедикт стремился создать широкую, планомерную, единую сеть конкордатов. И в этом он явился предвестником пап последующих столетий. В интересах компромиссов он жертвовал политическими преимуществами и материальными благами, чтобы такой ценою удержать влияние папства в вопросах центрального управления церковью и в вопросах веры. Первое соглашение имело место в 1741 году с Сардинией. Затем последовали неаполитанский, испанский конкордаты и несколько позднее - португальский. Папе Бенедикту XIV не удалось удержать церковь в стороне от войны за австрийское наследство. В соответствии с прагматической санкцией (1723), когда император Карл VI (венгерский король Карл IlI; 1711-1740) в 1740 году умер, его дочь, Мария Терезия (1740-1780), унаследовала венгерский трон. Однако императором нельзя было избирать женщину. Курфюрсты избрали императором Карла Альберта, принявшего имя Карла VII, и папа, несмотря на протест австрийцев, признал его.Мария-ТерезияВ войне за австрийское наследство австрийские армии снова использовали как плацдарм против испанцев и французов территорию Папского государства. Однако Карл VII в 1745 году умер, и его трон унаследовал муж Марии Терезии - Франц Лотарингский, правивший под именем Франца I (1745-1765). Папа, не обращая внимания на протесты теперь уже со стороны французов и испанцев, также признал его, точнее, принял факт к сведению. Под войной за австрийское наследство подвел черту Аахенский мир. По его условиям Испания потеряла все захваченные ею ранее итальянские земли. Окончилось испанское господство в Италии; оно уступило место австрийско-французскому великодержавному соперничеству в этой стране. Аахенский мир закрепил также равновесие между двумя сторонами, которое сделало возможным подъем Пьемонта.В результате территориального урегулирования, последовавшего за Аахенским миром, на итальянском полуострове возникло десять государств: 1) Сардинское королевство (остров Сардиния и Пьемонт), 2) Генуэзская республика, 3) Венецианская республика, 4) Республика Лукка, 5) Герцогство Парма и Пьяченца, 6) Герцогство Модена, 7) Великое герцогство Тоскана, 8) Церковное государство, 9) Королевство обеих Сицилий и 10) присоединенные к австрийской монархии Ломбардия и Венеция. Процессу великодержавного передела Европы положила конец Семилетняя война (1756-176З) между Пруссией и Австрией. В результате ее протестантская Пруссия усилилась по сравнению с Австрией и приобрела католическую Силезию. Вероятно, здесь сыграло свою роль и то, что папа Бенедикт XIV признал прусским королем Фридриха II (Великого). (До этого времени папство рассматривало в качестве прусских королей только бранденбургских маркграфов.) На сохранение сложившегося по отношению к протестантизму модус вивенди была нацелена и изданная Бенедиктом XIV в 1741 году булла "Matrimonia, que", в которой он признал законными смешанные браки, заключенные без учета тридентской формулы на территориях диаспоры (то есть на территориях, где сосуществовали католическая и протестантская рtлигии).Фридрих IIВсе это свидетельствовало о том, что папа стремился уже не к ликвидации протестантизма, а к нормализации сосуществования с ним. Подспудным мотивом такой терпимости могло быть осознание того, что ведущими державами этой эпохи были уже не католические Испания, Австрия или Франция, а скорее Англия, Пруссия и православная Россия. Во время понтификата Бенедикта XIV бурбонские королевские дома (Париж, Мадрид, Неаполь) все радикальнее выступали против защитников ультрамонтантства, против иезуитов. (Ultra montes означало "за горами", то есть за Альпами; речь шла о клерикальном, ставшем реакционным и противоречившим духу времени направлении, которое стремилось к осуществлению за Альпами верховной власти папы, к сохранению церковного влияния.)В наибольшей степени противостояли духу времени иезуиты: внутри церкви они боролись с янсенизмом, а вне церкви - с просвещением и масонством, в области же церковной политики - с идеей государственной церкви. Бенедикт XIV не симпатизировал непримиримости иезуитов, препятствующей проведению его склонной к компромиссу политики, хотя открыто осуждал в деятельности иезуитов только их широкомасштабные торговые операции. В XVIII веке орден иезуитов был еще могущественным и успешно руководил наиболее значительными монашескими орденами, занимавшимися педагогической деятельностью, и заморскими миссиями. В 1750 году орден иезуитов содержал по всему миру 649 коллегий, 176 семинарий и пансионов; число его членов составляло 22 600 человек, причем половина из них - посвященные священнослужители! Вскоре двор Бенедикта XIV стал центром враждебных иезуитам церковных кругов.Климент XIIIВ курии образовались две партии: одна - это строгое направление, требовавшее защиту иезуитов и ужесточения сопротивления духу времени и светским властям. Она действовала на принципе сохранения всех ранее установленных привилегий и любую, даже робкую мысль о реформе считала еретичеством. Ей противостояла другая партия - это поощряемое папой умеренное направление, склонное к компромиссам, к уступкам монархам и князьям и к частичным реформам. Однако в курии возобладало строгое направление. С избранием папой кардинала Реццонико на конклаве победило реакционное, поддерживающее иезуитов крыло. Папа Климент XIII (1758-1769) был полной противоположностью своему предшественнику. Годы его понтификата отмечены шагами в защиту иезуитов, хотя в большинстве своем они остались безрезультатными.Сначала иезуиты были изгнаны из Португалии. В 1759 году полномочный министр маркиз Помбаль конфисковал имущество иезуитского ордена, и 1700 португальских иезуитов были схвачены, посажены на захудалые суда и отправлены "в виде подарка" в Папскую область. В 1762 году они были изгнаны и из Франции. Поскольку папа протестовал против этого, французы захватили папские владения Авиньон, Беневенто и Понтекорво. В 1767 году Испания выслала за границу ставших ненужными ей 2700 иезуитов. Ее примеру последовала и Парма. Папа попробовал искать защиту у Австрии, у толерантной пока еще Марии Терезии, но австрийцы не стали вмешиваться в конфликт. С помощью административных мер папа еще более однозначно поддержал иезуитов. Генерал ордена иезуитов Риччи отверг любые формы компромисса, любую возможную внутри ордена реформу. В своей булле, изданной в 1768 году, "In саепа Domini" папа решительно осудил меры, предпринятые светскими властями против иезуитов. Это лишь подлило масла в огонь; в 1769 году послы католических государств в ультимативной форме потребовали от папы, чтобы он распустил орден иезуитов.Николай фон ГонтгеймВ то же самое время папство заняло жесткую позицию в отношении каких бы то ни было реформаторских устремлений внутри церкви. Среди них наиболее значительным было стимулируемое янсенистами фебронианство. Одновременно с Просвещением в Западной Европе возникло реформаторское направление, питаемое средневековым конциляризмом и галликанизмом Нового времени. Это течение требовало вместо слишком централизованного и анахроничного папского управления церковью усиления епископской (местной) власти, осуществления коллегиальности. Отсюда и его второе название: епископализм. Наиболее значительным систематизатором епископализма был трирский коадьютор (помощник епископа) Николай фон Гонтгейм. Этот выдающийся историограф церкви в своем пятитомном труде "Государственная церковь ... ", созданном им между 1763 и 1773 годами под псевдонимом Феброниус (отсюда - "фебронианство"), исходил из восстановления единства христианских церквей. А оно, по его мнению, возможно только в том случае, если католическая церковь в своем управлении при близится к реформированным церквам. А в интересах этого следует ликвидировать папский примат.Условием единства в области веры было бы возвращение к епископальной древней церкви первых столетий. Над папой стоит вселенский собор; на смену папского монархического управления церковью приходят автономные национальные церкви, которыми управляют национальные соборы. Для папы в этой концепции остается только почетное первенство. Понятно, что Климент XIII внес в 1764 году эту книгу в "Индекс"; однако книга вызвала широкий отклик. Фебронианство полностью сочетал ось с целями просвещенного монаршего абсолютизма, ибо давало ему в руки аргумент для осуществления идеи национальной государственной церкви.Климент XIVКонклав 1769 года завершился быстро, так как все католические державы были едины в том, что ни в коем случае не может быть избран такой папа, который снова сочувствовал бы иезуитам. На основании предварительного предложения испанского посла кардиналы единогласно избрали папой бывшего францисканца, кардинала Лоренцо Ганганелли, принявшего имя Климента XIV (1769-1774). Новый папа якобы еще до своего избрания пообещал Бурбонам, что он распустит орден иезуитов. Своим статс-секретарем он выбрал известного по его испанским связям кардинала Поллавичини. Вопреки позиции традиционалистской партии коллегии кардиналов он снова встал на путь уступок. Он восстановил дипломатические отношения с Португалией; когда же в 1769 году испанский и французский послы вновь потребовали, чтобы он распустил иезуитский орден, Климент XIV решительно пообещал это сделать. Но практически дело дошло до этого лишь в 1773 году, когда Мария Терезия тоже благословила этот шаг папы.В своей булле "Dominus ас redemptor noster", датированной 21 июля 1773 года, Климент XIV распустил орден иезуитов. Этот в правовом отношении отнюдь не безупречный его шаг традиционалисты-католики и иезуиты никогда ему не простили. История католической церкви с тех пор и по ныне однозначно считает роспуск ордена иезуитов низшим уровнем падения власти папства, отказом от своих прав и политически ошибочным шагом. Редко доходил черед до спокойного анализа, насколько действительно орден "созрел" для основательного реформирования, до осознания того, что из-за своего закоснелого поведения он являлся главнейшим препятствием на пути к согласию современного общества и церкви. Роспуск ордена иезуитов папа радикально осуществил и в Церковном государстве. Генерала иезуитов Лоренцо Риччи и его заместителя заточили в Замке Святого Ангела (генерал ордена там и умер), а имущество иезуитов распределили между куриальными прелатами.Лоренцо РиччиРоспуск ордена с удовлетворением восприняли при дворах Бурбонов, и в порядке компенсации папе были возвращены захваченные ими территории Папской области. Орден был распущен и в Габсбургской монархии. Условия же для продолжения его существования обеспечил в конце концов его заклятый враг - протестантизм: Пруссия Фридриха II и православная Россия времен Екатерины II не только терпели функционирование ордена, но и приняли к себе часть преследуемых иезуитов. Причину этого отнюдь не следует искать только в религиозной терпимости, она кроется и во взглядах просвещенных государей: сохранение отличных иезуитских школ было в интересах их государств. С другой стороны, некатолические монархи не считали для себя обязательным придерживаться позиции папы; таким образом, они выступили и против роспуска ордена. .Шаг папы составлял часть общей секуляризации ХУIII века. Уже не было необходимости в недавнем воинствующем католицизме иезуитов, так как борьба против протестантов завершилась. Закосневшие на контрреформации иезуиты вступили в противоречие со всеми тенденциями эпохи как внутри церкви, так и вне ее, и прежде всего с тенденцией ко всеобщей секуляризации. Иезуиты и ультрамонтанистский католицизм рассматривали выход на арену буржуазии как нападение на экономическую и политическую власть папы, на ее духовную монополию, как выпад против религии. Следовательно, когда папский примат потерпел поражение в соперничестве с просвещенным монаршим абсолютизмом, папа вынужден был отречься от защитников неизменного толкования высшей папской власти - от иезуитов.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
16 сентября, 12:09

Андре Шастель. Век академий

  • 0

Из книги: Шастель Андре. Искусство и гуманизм во Флоренции времен Лоренцо Великолепного. Очерки об искусстве Ренессанса и неоплатоническом гуманизме. - М.; СПб.: Университетская книга, 2001.Век академийВ конце XV в. Флоренция благодаря своим историкам, теоретикам, философам и даже просто привычкам, родившимся в результате публичного обсуждения произведений искусства, имела своего рода «художественную критику» - более передовую, чем в других итальянских государствах. В XVI в. положение несколько изменилось: наравне с флорентийскими взглядами котироваться стали оценки венецианских и римских кругов, ставших более осведомленными и понимающими, чем прежде. Благодаря кружку Браманте и Рафаэля, Кастильоне и его друзьям, археологам-витрувианцам папская столица во второй половине 10-х гг. приобрела прочный авторитет. Отныне она спорила с Флоренцией за титул и роль художественной столицы: Микеланджело, в конечном счете, принадлежит Риму не меньше, чем Флоренции, а когда он умер (в 1564 г.), флорентийцы имели основание бояться, что прах этого великого человека не достанется им так же, как и Данте. Отсюда необычная история похорон художника, ставшая реваншем Флоренции у Рима.В середине столетия тосканские историки старательно пытались вновь утвердить приоритет своего города в области искусства и культуры. Вместе с тем, деятельность таких любителей искусства, как Маркантонио Микьелли, и критика таких проницательных людей, как Аретино, способствовали появлению собственной самобытной атмосферы Венеции. Славу ее мастеров энергично поддерживали не историки, а «сочинители» и полемисты. Они отстаивали поэтику колорита против примата рисунка, поскольку она была особой приметой Венеции. Но тем самым им приходилось отстаивать и такие качества, как грациозность, нежность, «нечто» («поп so che»), поднимавшие живопись до уровня поэзии.В результате венецианская литература об искусстве, как никакая другая, настаивала на свободе гения, противопоставленной тирании «правил». Так процессы, начавшиеся во второй четверти века, привели к тому, что Флоренция на какое-то время пропустила Венецию вперед. Уместен вопрос, могли ли венецианские идеи оформиться без распространения платонического гуманизма в конце XV в., совпавшего с пробуждением словесности и искусств в Венеции и вокруг нее. Такое произведение, как «Сон Полифила», оказавшее решающее влияние на формирование вкусов ценителей Беллини и Джорджоне, все пропитано тосканскими мотивами. Роль Бернардо Бембо — посла Венеции во Флоренции в 1475 г., корреспондента флорентийских гуманистов, — а также связи Альда Мануция и его кружка с Фичино и его Академией хорошо известны. Но в венецианской словесности видны также специфические тенденции в области эстетики и того, что отныне прочно стало называться «философией любви». И то, и другое вместе создавали ученые и светские люди.Образовались кружки, отдаленно напоминавшие Академию. Из них вышли шедевры такого рода, как «Азоланские беседы» Пьетро Бембо, опубликованные в 1505 г., где отдельные куртуазные концепции и идеи платоновской педагогики создают особый мир, в котором господствуют чувствительность и мечтательность. Сочинения Пачоли, также выходившие в Венеции («О божественной пропорции» - в 1509 г.), послужили началом ряду многочисленных исследований о пропорциях тела и архитектурных сооружений, например «Строение человеческого тела» («L'edificio del corpo humane») Φ. Сансовино (1550). На этом пути книга Франческо Джорджо «О гармонии всего мира» («De harmonia mundi totius», 1525) представляла собой необходимый этап самого смелого и темного пифагорейства.Интеллектуальное соперничество Венеции и Флоренции выразилось не только в соперничестве тех или иных кружков, но и глубже: в растущей противоположности двух мировосприятий, каждое из которых по-своему направляло культуру широких кругов. Флорентийцы в эпоху Великого Герцогства были ближе к римскому пути. Вазари, например, в жизнеописании Кристофоро Герарди не без ревнивой язвительности писал, что ему не следовало задерживаться в Венеции, «где не обращали внимания на рисунок и живописцы не упражнялись в нем, без чего невозможно приступить к большой работе; лучше бы он поехал в Рим - истинную школу благородных искусств, где ценят по достоинству лучше, чем в Венеции». Но на деле Флоренция первой вступила на новый путь, связанный с учреждениями академического типа, которые, как казалось, были способны поддержать «благородство» искусства.Вообще говоря, термин «accademia» обозначал любое собрание умных людей. К группе художников он, вероятно, впервые был применен на гравюре Агостино Веницано 1531 г., озаглавленной «Бельведерская академия». Во втором издании «Жизнеописаний выдающихся живописцев, скульпторов и архитекторов» (1568) Вазари совершенно анахроническим образом употребил это слово применительно к «Школе садов Сан Марко», о которой вел речь и в первом издании 1550 г. Дело было в том, что в промежутке, в 1563 г., под руководством живописца-архитектора-историка была основана объединившая всех известных художников Великого Герцогства «Академия рисунка» («Accademia del Disegno») с теоретическими и учеными задачами, которые в области искусства соответствовали задачам «Флорентийской академии» Бенедетто Варки в области литературы: та занималась «защитой и прославлением» тосканского языка, эта — тосканского искусства.Параллель между ними очевидна. Они завершают процесс, в результате которого как художники, так и литераторы получили некий официальный статус, окончательно выводивший их из области «механических искусств», удовлетворяли потребности изложить принципы искусства как доктрину, и благодаря их упорным трудам основные темы платонического гуманизма получили доктринальное оформление. Принципы bнтеллектуальной жизни и художественной деятельности, проповедовавшиеся некогда в Кареджи, окончательно расцвели в атмосфере «маньеризма». Среди них были и такие, как Эрос, Гермес, Сатурн: теперь художественный мир с ними освоился.Академии такого типа, как «Флорентийская академия» 1541 г., не были центрами философских изысканий, но в их литературных упражнениях «учение о любви» и, следовательно, платоновские реминисценции занимали важное место, особенно во Флоренции. С самого начала академики постоянно привлекали имена Данте, Петрарки и неоплатоников. Бенедетnо Варки в 1541 г. прочитал достопамятную лекцию об одном из сонетов Микеланджело. С этой акцией соотносится и переиздание таких трудов, как «О любви» Фичино в 1544 г. Флорентийцы, можно сказать, возвращались к своим истокам: в противоположность венецианским литераторам, они, обращаясь к темам, которые легко становились двусмысленными, оставались верны определенному уровню высоты мысли.Около 1532 г. флорентиец Бартоломео Беттини, друг Микеланджело, получил от художника картон для картины Понтормо «Обнаженная Венера с целующим ее Купидоном». Он предназначался для завершения росписи залы, где Бронзино уже изобразил Данте, Петрарку и Боккаччо, «желая написать там и других поэтов, прославлявших любовь в тосканских стихах и прозе». Таков был повод для знаменитого рисунка 1532/1533 г. (Британский музей). Несомненно, «поэтами в стихах и прозе» были именно те, кого перечислял Варки в латинском трактате «О любви» (написан в 1541 г.): Платон, Данте, Петрарка, Фичино и неоплатоники. Окружение, в котором должна была явиться картина, представляло собой своего рода мирской алтарь любви, Микеланджело же изобразил ту жестокую богиню, о которой говорили поэты. Венера лежит в окружении эмблем любовного пыла, наслаждения и заблуждений как неоднозначная сила желания, застигнутая в миг собственного страдания.В лице уязвленной богини есть достоинство муки, как и в патетических стихотворениях Микеланджело о любви. Венера изображена на фоне пейзажа; ее фигура представляется как бы тосканской версией венецианского типа. В 1529 г. Микеланджело бежал в Венецию, потом нашел приют в Ферраре у Альфонсо д'Эсте. Он писал для него сладострастную «Леду» (в итоге подаренную Антонио Мини). Во время этого странствия художник явно видел Венер Тициана и Джорджоне и трактует эту тему в духе, столь отличном от них, что его ответ приобретает значение критики.Изобразительная символика — другая область гуманистических интересов — обогатилась и стала весомой после того, как вновь получила развитие «иконология», для которой искусство было послушным средством распространения знания и только этим. В XVI в. Флоренция не была уже центром аллегорической экзегезы, как во времена Фичино и Полициано, о чем говорил еще Рабле в прологе «Гаргантюа и Пантагрюэля». В начале века интерес к Гермесу Трисмегисту, искусству магов и тому подобным умствованиям в недрах кружка «садов Руччеллаи» поддерживал ученик Уголино Верино и Полициано Пьетро Кринито (1475-1507). Его сборник достопримечательных фактов и ученых записей вышел в свет в 1504 г. Но в 1505 г. Альд Мануций издал «Иероглифику», которая была известна Альберти и Фичино, а другой ученик Полициано, Пиерио Валериано, стал специалистом по ним. Вся «иконология» Ренессанса следовала за этой священной наукой, способной «divinarum humanarumque rerum naturam aperire» [«открыть природу божественного и человеческого»].На фоне этих учений в первой половине столетия неудержимо проявилась мода на ученые труды по экзегезе мифов с примерами и, параллельно с ней, мода на «эмблемы» — понятия, парадоксальным образом переведенные на изобразительный язык. Но соединить одно с другим было исключительно трудно. Источники катастрофически умножились и запутались. «Генеалогия богов» Боккаччо была основана еще на принципах моральной экзегезы; тексты, введенные в оборот Фичино и его друзьями (Прокл, Ямвлих и др.), выходили далеко за эти пределы. Требовалось нечто новое. В середине века эта работа была выполнена в ряде трудов, среди которых выделяются «История языческих богов» («Historia de deis gentium») Джиральди (1548), «Мифология» Натале Конти (1551), а на вольгаре — «Изображения» («Imagini») В. Картари (1556), которые рекомендовал художникам Ломаццо. Их влияние на оформление праздников, моду, церковный и светский образный репертуар не имело границ.Ни один из этих авторов не был флорентийцем, но у них обнаруживаются все источники, возбуждавшие мысль друзей Лоренцо, здесь еще раз доводились до конца их начинания. Учение платонизма вплоть до эпохи классицизма сохраняло туманное понятие образа-символа. Однако «научный» элемент, уравновешивавший его, связывая мифологические образы с устройством мироздания или «математическими секретами», исчез почти полностью. Флорентийский гуманизм открыл трагедию гения. Уже самый принцип, по которому созерцание не означает еще покоя, не мог не питать тревог маньеристской эпохи.Теорию сатурнического гения в соответствии с трактатом Фичино «О троякой жизни» развивал Корнелий Агриппа, книга которого «О сокровенной философии» вышла в свет в 1531 г. и была распространена повсеместно. Ей увлекалось множество художников, не последним среди которых был Понтормо. Изумительной иллюстрацией к ней явился пример Микеланджело. Сочетавшись с идеей о неподконтрольной разуму силе вдохновения, теория напоминала академиям, что есть интуиция, стоящая выше правил, некий секрет, не вмещающийся в доктрину. В Венеции художнику давали такую вольность совершенно естественно: для венецианцев в ней и состояла его подлинность. Большинство же критиков и академических теоретиков не могли этого ощутить, не подведя сюда категорию «гения». Отсюда любопытные недоразумения. Никогда не была так распространена мысль, будто практик как таковой не способен овладеть искусством.Челлини писал про Антонио да Сангалло, что он не мог не быть ниже Микеланджело и Браманте: «Поскольку он не был ни скульптором, ни живописцем, а больше простым столяром, в его произведениях не видно знаков того достоинства (virtù), что есть у последнего из названных великих архитекторов [Микеланджело], равно как и у первого [Браманте]». Словом, здесь Сангалло ставится в вину, что он был архитектором и только. Это один из центральных пунктов академического учения. Жизнь искусства оно описывает путем наложения (а не органического соединения) двух категорий: правила или закона, определяемого внешними канонами и предписаниями, и оригинального дарования - способности создавать «замыслы», что и составляет душу художника. При этом существует тенденция преувеличивать рациональность первого качества и иррациональность второго.В этом отношении теория покоится на искусственной и опасной кристаллизации старых платонических формул. Лишнее доказательство этому — философское определение «рисунка» как основания любого искусства, который безоговорочно отождествляется с «идеей». Это положение, подчеркивающее «умственную» ценность художественной деятельности, Вазари с пафосом поставил в начало своего труда; заимствовано оно у его друга Боргини, самолично исправившего эту страницу. Отныне эта доктрина стала общепринятой. Последовательно провести ее было нелегко: она связана с аристотелевым понятием опыта, но явно переносит работу художника в слишком абстрактную плоскость. Произвольность этой категории чувствуется всякий раз, как только дело доходит до конкретного изложения какой-либо проблемы. Именно в это время начались споры об «оконченном» и «неоконченном».Поначалу Вазари был не слишком осторожен. В 1568 г. он счел уместным ввести в жизнеописание Луки делла Роббиа характерное отступление, в котором бесполезная законченность статуй Луки противопоставляется «эскизному», но более действенному стилю Донателло. Желая подтвердить свою мысль сравнением с литературой, он сравнивает вольный стиль Донателло со стилем «вдохновенных поэтов», к которым «с самого начала, как то и должно», приходит идея произведения. Но тут же Вазари вынужден признать достоинство трудолюбивых мастеров, подобных Бембо, которые долго трудятся, чтобы достичь совершенства, и аналогия на том и заканчивается.То, насколько некий философский язык стремился смешаться с профессиональным, видно в дискуссии, развернувшейся в середине века, о сравнении достоинства живописи и скульптуры. В 1546 г. Бенедетто Варки выпустил в свет «Два чтения о живописи и скульптуре»; в 1549 г. они были переизданы с приложением результатов опроса всех известнейших художников Флоренции на тему, которое из искусств лучше. Если Понтормо и Микеланджело говорили больше о трудностях своих ремесел, то главные антагонисты — Вазари и Челлини - с неудержимым пристрастием распространялись: первый о беспредельности живописи, второй о превосходстве скульптуры, использующей восемь точек зрения (две основные и шесть второстепенных): она-де солнце искусства, а живопись - луна.Опрос отвечал самым насущным потребностям умов. В 1548 г. П. Пино заявил, что живопись - «свободное искусство», «propria aH'intelletto е agli huomini liberi» [«свойственное разуму и свободному человеку»], не просто дает фигуре «форму существования («la forma dell'essere»), как скульптура, но и украшает ее «del ben esser integramente» [«совершено прекрасным бытием»]. Впрочем, Джорджоне в «Святом Георгии» показал, что и картина может представить все возможные точки зрения на предмет. Год спустя из Флоренции последовал ответ Антонфранческо Дони, который развивал концепцию, возникшую под влиянием Микеланджело: скульптура и живопись соотносятся как реальность и тень.Не следует смешивать «quel che è della natura con quello che è del Parte» [«то, что от природы, и то, что от искусства»]. Аллегорией живописи должна быть смеющаяся нарядная женщина, скульптуры же — одинокая задумчивая фигура, сидящая среди своих инструментов и останков своей работы (словом, «Меланхолия» Дюрера). Вазари в прологе к «Жизнеописаниям художников ...», напечатанным еще год спустя, пытался подвести итог дискуссии, излагая обобщающую теорию «рисунка» - формы и идеи одновременно, - который для всех искусств служит общей первоосновой. Подлинные источники этой академической «диспутации» или «сравнения » находятся в сочинениях начала века, в которых влияние гуманистического платонизма уже заметно. «Литературный» диспут на эту тему находится в первой книге «Придворного» (гл. 50-54): граф Лодовико Каносса берет на себя защиту живописи, «превосходнейшей по искусству» против Джан Кристофоро Романо, утверждающего, что «скульптура требует большего труда, совершеннейшего умения и обладает более высоким достоинством, нежели живопись».С технической точки зрения, все стороны этой проблемы были подробно поставлены Леонардо в его заметках в форме диалога (частично включенных в «Трактат о живописи»), где ставится цель доказать «божественность» живописи: она располагает всеми средствами скульптуры («рельефом», освещением), но полнее властвует над природой и требует большего «умственного усилия». Как ни силились теоретизировать флорентийские и венецианские представители академизма, они, в общем, ничего не прибавили к сказанному за тридцать и за сорок лет до них. Существенным вкладом академизма было подведение итогов как близкой, так и более отдаленной истории. Возникло чувство, что Возрождение завершено: значит, следовало его описать. Вазари объявил, что идея его «Жизнеописаний» родилась на вечеринке у кардинала Фарнезе, где Павел Иовий изложил историю новой живописи. Любимец Льва X набросал план некоего мысленного музея, а флорентийский историк в своей хронике построил его. На вилле у озера Комо Павел Иовий устроил портретную галерею, прославившуюся благодаря его собственному описанию (1546). Она включала четыре раздела: поэты; гуманисты; художники; воины и государственные мужи.Предполагалось сочинить похвальные слова всем изображенным; из художников написаны были только «похвалы» Леонардо, Рафаэлю и Микеланджело. Предприятие же Вазари было задумано с размахом и мощью построения, поражающими до сих пор. Анекдоты о художниках удерживаются в своих границах благодаря общим соображениям, обрамляющим каждую биографию; сама последовательность жизнеописаний подчинена общей структуре истории. Этой структуре, столь же искусственной, как гегельянские диалектические построения, оказалось под силу сделать доступной уразумению массу произведений и фактов. Конечно, замысел Вазари не строго унифицирован: разборы «знатока» перемешаны с историческими построениями, не всегда вполне соответствуя генеральной мысли.Идея «биографизма», для которой нет ничего важнее понятия «гения», и канва последовательных «эпох» и «фаз», по которой все выстраивалось в строгом порядке, вступили в довольно очевидное противоречие. Но даже при таком разнобое Вазари завершил и увенчал целый век флорентийской культуры. Это был реванш Флоренции у Венеции и Рима. Постоянное восхваление тосканского искусства неизбежно разжигало чувство соперничества, и в Венеции ясно поняли, что ей брошен вызов. Вазари, как известно, сам был не из последних, кто этим воспользовался. Во многих отношениях второе издание усугубляет недоразумения, родившиеся из академических претензий, но кое в чем его концепция стала заметно гибче.Обоснованность венецианской манеры не признана явно, но (по поводу Микеланджело) все же допускается мысль, что идеал рисунка и флорентийский ригоризм — не единственно мыслимые принципы. Микеланджело, пишет Вазари, «задумал изучить совершенные пропорции человеческого тела..., не заботясь о приятности цветов и вольном изобретении некоторых оттенков, которыми иные художники, может быть, не без причин, не вовсе пренебрегали». С учетом этой оговорки, все его творение исходит из ощущения исторической, почти провиденциальной роли Флоренции в современном мире. В точке решающего перелома от подготовительной эпохи (XV в.) к эпохе окончательных свершений (XVI в.) и находится тот момент, когда Флоренции удалось чудесным образом соединить высокий полет мысли, подготовленный гуманистами, с художественным пылом. Это время Лоренцо — «золотой век», о котором тогда и сложилась легенда.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Выбор редакции
16 сентября, 09:35

Ксения Кривошеина. Оттаявшее время или искушение свободой

  • 0

Кривошеина К. Оттаявшее время или искушение свободой. - СПб.: Алетейя, 2017. - 256 с. Тираж издания: 600 экз. ISBN: 978-5-906910-73-8.Аннотация: В своих воспоминаниях автор рассказывает о людях, с которыми свела её жизнь, многие из них имеют мировую известность, их судьбы высвечивают то время, о котором тосковать не нужно, но и забывать не следует, перед многими из них следует склонить головы за их мужество. Некоторые из них прошли советскую «закалку», кто-то был арестован и выслан на Запад, а кто-то остался в России. На страницах этой книги вы встретите пианиста Святослава Рихтера и композитора Андрея Волконского, художников Николая Акимова, Натана Альтмана и Оскара Рабина, поэтов Анну Ахматову и Иосифа Бродского, известных и малоизвестных деятелей русской диаспоры во Франции, Швейцарии и Америке.Купить книгу: http://www.ozon.ru/context/detail/id/141908898/Фрагмент книги: http://gefter.ru/archive/22649Из рецензии Бориса Колымагина на эту книгу: "В книге немало наблюдений за великими. И интересные замечания. Вот, например, размышления Кривошеиной о Рихтере: «Впервые увидев его акварели и пастели, я была поражена, насколько они своим лиризмом и прозрачностью не похожи на львиную мощь этого сверхчеловека, но потом поняла, что этот серебряный колокольчик живописи есть потаенная часть его души. Когда он играл Шуберта, захватывало дух от полноты живописного полотна, легкость порхания рук над клавишами превращалась в волшебные переливы, комок подступал к горлу, обильно текли слезы». Художественные отрывки перемежаются риторикой, в общем-то правильной, хотя немного скучноватой. Но в целом книга оставляет впечатление документа эпохи. Документа, особенного актуального сейчас, когда многие черты советской жизни засияли вдруг в обманчивом цвете радуги".Полностью его рецензию можно прочесть на сайте "Ежедневного журнала"Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky