Источник
Блог Николая Подосокорского - LiveJournal.com
Выбор редакции
24 февраля, 04:43

Наум Коржавин: "Главная черта идеологии большевизма — примат тактики над сутью"

  • 0

Наум Моисеевич Коржавин (настоящая фамилия — Мандель; род. 1925, Киев) — русский поэт, прозаик, переводчик и драматург. Лауреат национальной премии "Поэт" (2016). В конце 1947 года, в разгар сталинской кампании по «борьбе с космополитизмом», был арестован. Осуждён постановлением Особого Совещания (ОСО) при МГБ и приговорён к ссылке как «социально опасный элемент». Осенью 1948 года выслан в Сибирь, около трёх лет провёл в селе Чумаково. В 1951—1954 годах отбывал ссылку в Караганде. В 1954 году, после амнистии, вернулся в Москву. В 1956 году был реабилитирован. Во второй половине 1960-х Коржавин выступал в защиту «узников совести» Даниэля и Синявского, Галанскова и Гинзбурга. Эти обстоятельства привели к запрету на публикацию его произведений. В 1973 году, после допроса в прокуратуре, подал заявление на выезд из страны, объяснив свой шаг «нехваткой воздуха для жизни». Эмигрировал в США и обосновался в Бостоне. Ниже размещен фрагмент из "Опыта поэтической биографии" Наума Коржавина. Текст приводится по изданию: "Континент", 1975. №2. Официально мы считались государством интернационализма, базой мировой революции, родиной мирового пролетариата. Между тем, медленно, но верно в идеологии совершался поворот в сторону «патриотизма». Еще недавно это было ругательным словом, символом мещанства и белогвардейщины, но теперь быть патриотом стало вполне благонамеренно и даже обязательно. Впрочем, поначалу речь шла о каком-то межеумочном «советском» патриотизме, эклектически сочетавшем в себе — наряду с прославлением счастливой жизни всех советских народов, — традиции революции с традициями царей и полководцев. Но мало-помалу стало всплывать на поверхность и слово «Россия» — без определения «красная» или «советская» до этого его произносили в положительном смысле только отрицательные герои многочисленных романов, пьес и кинофильмов о гражданской войне.Мое тогдашнее восприятие теперь странно для меня самого. Уже давно слово «Россия» — одно из самых дорогих для меня слов. И — видит Бог! — я давно уже не стремлюсь к мировой революции. Профессиональный революционаризм в духе Че-Гевары (а ведь именно о нем я мечтал в детстве) мне теперь глубоко противен, как самый крайний, дорогостоящий (для других) и безапелляционный вид эгоизма, наиболее простой и дешевый способ (дешевый для себя, да и это только кажется) удовлетворения гордыни и духовного вакуума, достижения без особых затрат со своей стороны (только за счет чужих жизней и судеб) царства Божия. Но это я понимаю только теперь, тогда же мою романтическую душу смущал такой поворот событий.Многие попытаются — теперь это становится модным — объяснить такое мое умонастроение моим еврейским происхождением, чуждостью России. Последнего я опровергать не буду. Чужд или не чужд я России — решит читатель. Но кем бы я ни являлся сам, я в этом своем отношении к патриотизму не отличался от своих романтически настроенных сверстников всех происхождений, живших во всех областях страны. Кроме того, следует отметить, что советский патриотизм отнюдь не отменял интернационализма, он только сужал его действие, распространяя его исключительно на народы СССР, в списке которых евреи тогда по-прежнему занимали почетное место. Да и введение этого патриотизма, и реабилитация этого слова были вызваны прежде всего впечатлением, которое произвел на Сталина успех Гитлера, т. е. тактическим соображением о необходимости использовать (не отдавать врагу) и этот мощный фактор, а не подлинным национальным чувством. Именно поэтому такой патриотизм сразу приобрел выхолощенный, официозный характер. Только во время войны он слился с подлинным национальным чувством и только после войны — с им же разбуженным и спровоцированным шовинизмом, который всегда возникает, когда другие ценности становятся недоступны, когда у государства других резервов нет.В том же, что я хватался так за идеи мировой революции — кроме общей романтической настроенности — сказалось и естественное стремление к цельности и осмысленности. Дело в том — конечно, осознал я это не тогда, а много позже — что другой цельной идеологии, кроме идеологии мировой революции, советский строй не выработал и не смог бы выработать за все годы своего существования. Только ради этого была взята власть в 1917 году, только этим оправдывались условия, в которых мы жили, только в этом заключался смысл жизни любого из нас, ибо другой идеологии мы не знали. Честными и нечестными, духовными и недуховными, верными и неверными мы могли быть только в рамках этой идеологии и по отношению к этим рамкам. Альтернативой этой идеологии была бессмыслица. Бессознательно таким уродливым способом мы защищали свое право на духовность.В этой связи невозможно не коснуться моего впечатления от процессов 1935-1939 годов и от всего того, что на Западе называют чистками. Они и связанная с ними пропаганда были основой, на которой покоилось сознательное и непрерывное вдавливание бессмыслицы в сознание людей. Внезапно оказывалось, что Станислав Косиор, которого еще вчера собирались убить Зиновьев и Каменев, сам собирался убить Сталина и Кагановича, а троцкисты, занимавшие во время гражданской войны высшие военные и государственные посты, уже тогда ставили своей основной целью погубление республики. Или что Бухарин был вдохновитель и участник подготовки покушения на В.И. Ленина. Мне лично мешало в это поверить художественное чувство правдоподобия, вкус, но многие верили — потому что уж слишком страшно было в это не верить, живя в нашей стране: человеку трудно вынести груз такой страшной раздвоенности — даже если он уцелевает при этом. Но чем могут оправдаться западные коммунисты и те левые интеллигенты, которые травили Орвелла и Кравченко и обзывали их клеветниками? Ведь не могут же они оправдываться отсутствием информации, она была, они только не хотели ее слушать.Достаточно было просто читать советские газеты того времени, их невозможно истолковать как-то иначе. Как, например, и выступления советского представителя Федоренко на заседаниях Совета Безопасности в 1967 году; если так его начальство разговаривает (его устами) с людьми, от него не зависящими, то как оно должно разговаривать с теми, кто от него зависит всецело: и экономически, и просто физически. Сегодняшнее наивное увлечение Китаем — преступление такого же порядка. Говорят, что всё это -— люди честные. Может быть. Но это не интеллектуальная честность, не честность мысли, неспособной приходить к необоснованным выводам и неспособной уйти от тех выводов, которые вытекают из фактов. Немалую роль здесь играет и бедность воображения. Мне рассказывали, как один итальянский трактирщик, член компартии, начал сетовать на то, что в России слишком круто поступили со Сталиным. На все рассказы о художествах последнего у него был готов ответ: «Борьба требует жертв». Но когда спросили, согласен ли он, чтоб такой жертвой оказались он или его жена, он возмутился: «Нельзя так ставить вопрос!» И никак он не хотел взять в толк, что вопрос так и стоит. Он жертвовал процентами, а не людьми, а это легче. А когда люди соглашаются жертвовать процентами, превратить эти проценты в живых людей совсем нетрудно.Впрочем, только ли в воображении дело? Господин Моравиа, например, воображением, наверно, наделен — оно для него профессионально обязательно. Но никакое воображение не помешало ему выразить свое восхищение непосредственностью китайских хунвейбинов — в момент, когда они какого-нибудь китайского Моравиа водили по улицам, колотя по нахлобученному на его голову ведру. Ну, как тут не умилиться, не сравнить их энтузиазм с энтузиазмом святого Себастьяна и участников крестового похода детей, который, кстати говоря, закончился жульнической продажей ловкими людьми большей части этих детей в рабство к мусульманам. Но современный западный интеллигент стремится обеспечить себе хоть какое-то подобие веры, способной наполнить его сытую жизнь. И ему — не до таких подробностей. Только он зря старается. Если он не научится находить духовные основы в самой обыденной жизни, в том, как люди ежедневно отстаивают свою жизнь, а иногда и дух, то никакие допинги, никакая вера в историческую осмысленность чужих страданий — его не спасут.Конечно, скука — тяжелая вещь. Что ж, человеку, которому скучно, можно посоветовать сесть на плот и переплыть океан. Но он этого не сделает. Это делают только те, кому это интересно, для кого это жизнь, а не допинг. Но вернемся к процессам тридцатых годов. Как уже сказано, я в них не верил. Главным образом потому, что люди, от которых я о них узнавал, не внушали мне доверия. Уж слишком чувствовалась в них эта способность повторять что угодно, не задавая себе никаких вопросов. Это располагало скорей к сочувствию жертвам этих процессов, чем к их осуждению. Но тем не менее от нормального отношения к вещам и ценностям я был тогда еще очень далек. Меня оскорбляло не то, что это вообще подлость и беззаконие, а то, что это направлено против революционеров и революции; вольнодумство мое объяснялось тогда скорей всего просто романтическим неприятием святотатства. Помню, как я был потрясен, узнав, что привилегии дошли до того, что существуют правительственные ложи и что все к этому относятся как к обыденному факту. Я и теперь думаю, что это не смешно. Идеология, в преданности которой я был воспитан, начисто отрицала такие вещи, а до другой я тогда не дорос. Как до сих пор не доросло до нее советское государство. Так оно и живет — идеологическое государство без идеологии.Впрочем, преданность мировой революции не всех и не всегда приводила к оппозиционности. И меня — тоже не всегда. Помогала диалектика. Иногда я верил, что всё остается по-прежнему, а все эти «извивы» — чистая тактика, для лучшего достижения всё той же цели. А ведь мы все были воспитаны в колоссальном уважении к тактике. Мне кажется, что главная черта идеологии и психологии большевизма — признание примата тактики над сутью. Это сильно облегчило победу Сталина над большевизмом. Но к этому глубокоумию тянуло многих — все-таки страшно ощущать, что ты — один, что все неправы, а ты один прав. Поневоле хочется думать, что правы — все другие и стремиться хоть как-то постигнуть основы их правоты — начисто недоступной для тебя и для всех, кого ты любишь. Способствовало этой победе и то, что личные симпатии и антипатии не принято было принимать во внимание, а единственно существенной оценкой, с которой прилично было считаться — была оценка пользы для общего дела. Не то, чтобы люди так себя вели, но такое отношение считалось идеальным. Даже до воцарения Сталина и до большевиков вообще. Это тоже действовало. Но как бы я ни склонялся к этому, совсем слиться с этим я не мог — слишком глубоко в бездуховность надо было бы уйти для этого.Среди современных сталинистов существует странное убеждение, что именно в те времена в отличие от нынешних — люди верили. Но они имеют в виду нечто совсем другое. В ту эклектику, которая тогда подавалась как идеология, верить было невозможно. Была любовь к своей стране, гордость за ее успехи, действительные и мнимые, были перспективы роста (можно было стать летчиком или стахановцем, чем резко изменить свой статус), но веры не было, не было даже сознания — а именно на это и упирают сталинисты — что «без веры жить нельзя». Верой, вероятно, они сегодня называют равнодушное передоверие, основанное на низкой культуре мысли и вытекающей из этого способности не задавать ни себе, ни другим ненужных вопросов. В каком-то смысле многим это помогло сохранить относительную чистоту. Некоторое подобие веры было только у тех, кто упрямо и истерически старался видеть в сегодняшних днях продолжение «славных традиций» в «сложных условиях». Но эта вера не только не торжествовала, но даже и не воспитывалась. И это неудивительно.Дело в том, что в идеологии, даже в идеологическом воспитании молодежи, которому, казалось бы, придавалось такое большое значение, господствовал бессмысленный и беспринципный прагматизм. Людей воспитывали так, как будто они рождены для того, чтоб помочь или облегчить партии и правительству проведение ближайших мероприятий, а даже не для борьбы за коммунизм вообще. Т. е. не только действия людей, а само их мировоззрение, сама духовная структура централизованно формировались согласно требованиям минуты. Как будто люди — мотыльки и живут всего один день. Во время действия германо-советских договоров вся система воспитания исходила из того, что Англия и Франция хуже гитлеровской Германии. На это настраивались не действия людей, а их мысли. Но если Англию и Францию ругали дифференцированно, понося не народы, а только правящие «круги, классы или клики» этих стран, то в отношении Польши такой дифференциации не делалось. Т. е. никто не отрицал, что в Польше есть и рабочий класс, и прогрессивные круги, но об этом просто не упоминалось. Поносилось само имя поляка. Но ту веру, о которой тоскуют сталинисты, это не поколебало. Такая это вера.Нет, и меня нисколько не оскорбило, что мы всадили нож в спину Польши и помогли Гитлеру. Наоборот, мы для меня как бы вернулись к чистоте своих идей и выполнили завет Ленина (какими методами — неважно) — расширили отечество трудящихся всего мира — Советский Союз, и я даже был рад этому. И только антипольская кампания в печати портила мне праздник, не укладывалась в моем сознании. Помню, как я обрадовался, прочитав в многотиражке Киевского Дворца пионеров стихотворение Асеева, где были такие строки:Не верь, трудовой польский народ,Кто сказкой начнет забавить,Что только затем мы шагнули вперед,Чтоб горя тебе прибавить.Мы переходим черту границНе с тем, чтобы нас боялись,Не с тем, чтоб пред нами падали ниц,А чтоб во весь рост распрямлялись!Но радовался я зря. Просто Асеев так же, как и я, очень хотел, чтоб это выглядело так. Больше ничего подобного я не читал нигде. Трудовой польский народ имел все основания не верить мне и Асееву, а верить тем, кто его «забавил» такими «сказками». Идеологическое государство собственной идеологией не интересовалось. Интересовался ею я — на собственный страх и риск. Так я и жил до самой войны — то принимая порядок вещей, как продолжение традиций, то отрицая его, как их отрицание, но всегда оставаясь верным этим традициям. Эта верность отражалась на всем, даже на любовной лирике. Женщина — товарищ в борьбе, непостижимым образом переходящая в идеал женщины вообще — вот образ любимой из моей тогдашней лирики. Но при всей верности своим идеям я хорошо понимал, что вне реального состояния в стихах нет ничего, а это значит, что в стихах я никогда не лгал. Это доверие к себе помогло мне выжить, преодолеть наслоения и времени, и провинциализма, и собственных романтических наслоений. Поэзия — это ведь скорей откровение, чем экстаз. Впрочем, по-настоящему это я понял значительно позже.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

24 февраля, 01:45

Марк Кьюбан: «Через 10 лет спрос на гуманитариев резко возрастет»

  • 0

Становиться финансистом в будущем бессмысленно, так как алгоритмы будут лучше любого человека обрабатывать и анализировать данные. Философы и филологи, напротив, имеют все шансы добиться успехов, считает миллиардер и предприниматель Марк Кьюбан.Миллиардер и инвестор Марк Кьюбан, как и многие другие эксперты, верит в то, что роботы в будущем отберут рабочие места у людей. Он также признает, что рынок и природа труда меняется. Причем в ближайшие 5-10 лет произойдут такие масштабные трансформации, которых человечество не наблюдало последние 30 лет. Люди лишатся рабочих мест, и переобучение им не поможет, так как переобучаться будет нечему, отмечает предприниматель в интервью Bloomberg, По определению Кьюбана, в мире начался процесс автоматизации того, что уже было автоматизировано. Аналитики и кодеры уже не могут сравниться с алгоритмами, так как те способны обрабатывать больше информации в рекордные сроки. Сфера финансов особенно подвержена подрыву, так как машинный интеллект способен без участия человека проанализировать массивы данных и выдать необходимую фактуру.Фото: EAST NEWS«Я считаю, что через 10 лет спрос на специалистов по гуманитарным наукам будет больше, чем спрос на программистов или даже на инженеров», — отметил Кьюбан. В будущем понадобятся люди с особенным взглядом на вещи, которые смогут дать критическую оценку данным, собранным алгоритмами. Этими навыками, по мнению инвестора, обладают филологи и философы. Значение философии в будущем подчеркивает и президент Ирландии Майкл Хиггинс. Он полагает, что в мире технологий именно гуманитарная наука позволит формулировать идеи и выносить взвешенные суждения, то есть выполнять задачи, которые пока не даются роботам и алгоритмам. Философию в Ирландии уже преподают подросткам 12-16 лет и собираются ввести курс для младших школьников.Ставку на гуманитарное знание и эмоциональный интеллект также делают филантроп Билл Гейтс и президент Всемирного экономического форума Клаус Шваб. А представители британского парламента считают, что самыми ценными навыками в будущем станут умение быстро решать задачи и подходить к ним творчески, а также способность работать в группах — как с людьми, так и с роботами.ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

24 февраля, 00:33

Александр Сокуров: "Настало время сказать церкви, чтобы она оставила в покое государство"

  • 0

В Санкт-Петербурге продолжается противостояние вокруг Исаакиевского собора, несмотря на решение губернатора о передаче сооружения в ведение Русской православной церкви. Александр Крижевский из «Газеты.Ru» поговорила об этой проблеме и ее восприятии в городе на Неве с кинорежиссером и общественным деятелем Александром Сокуровым.Режиссер Александр Сокуров / ТАСС— Александр Николаевич, мы стали свидетелями противостояния двух общественных групп в Петербурге: одна взяла Исаакий в кольцо, чтобы защитить его от передачи РПЦ, а другая ходила крестным ходом с молебном как раз о его передаче. В какой мере добровольно люди из обоих этих лагерей оказались там?— Люди с синими лентами, пришедшие защитить Исаакий, — это стихийная общественная реакция, их туда никто насильно не сгонял, они пришли сами. Люди, которые ходили крестным ходом, — они могут быть не менее убежденными, но, как мне кажется, они оказались там после централизованной оргработы по их мобилизации в приходах. РПЦ, как мне представляется, организация с жесткой, почти военной дисциплиной. Это, по сути, новая партия — по принципу своего функционирования, по крайней мере.— Насколько едино мнение петербуржцев в отношении передачи Исаакия РПЦ? Есть ли в городе консенсус по этому поводу?— Его нет и быть не может, питерцы — это очень разные люди, различающиеся в том числе по способности к критическому мышлению. Но лично мое ощущение — идет резкий рост неприятия действий РПЦ и падение ее авторитета. Люди видят, сколько у церкви средств, как они расходуются, насколько агрессивно она вмешивается в дела государства и какую часть ее деятельности составляет собственно духовная деятельность. По моим ощущениям, в отношении взаимоотношений религиозных организаций и государства другие конфессии ведут себя не в пример деликатнее.— Почему это происходит?— Потому что на самом деле исторически православная церковь всегда была слита с государством, главой церкви был царь, и при этом церковь де-факто объявляла, что любая власть от Бога, какой бы она ни была. Мы с вами говорим в 2017 году, в котором мы вспоминаем события столетней давности. Так вот, мы же помним, что гибель церкви сто лет назад началась вместе с падением государства — мне кажется, свою ненависть к царскому режиму народ перенес и на церковь тоже, потому что она участвовала в управлении российским государством. Что мы наблюдаем сейчас? Мы наблюдаем, что клир снова рвется управлять государством: иногда это выглядит наивно, но порой — просто страшно. Настало время сказать церкви, чтобы она оставила в покое государство и перестала пытаться участвовать в его управлении — для ее же блага.— Может быть, возможен какой-то компромисс — передать церкви какие-то другие сооружения, на которые она претендует?— Так все прежние отношения церкви и города и представляли собой такой компромисс. Петербург — это культурная столица России. Может быть, не являясь таковой в полной мере, она берет на себя эти функции. И ни у кого нет права разрушать или перепрофилировать культурные узлы, которые эти функцию осуществляют. Исаакиевский собор — это культурная субстанция Петербурга. Быть может, следом потребуют вернуть и другие храмы, а затем и Эрмитаж? Стоит только начать. Надо призвать их к порядку, чтобы они не раскачивали общество — мы же все видим, какое противостояние возникло.— Церковь просит вернуть ей Исаакий как раз во имя примирения.— Послушайте, ну это же просто демагогия! У нас многонациональная страна — а если другие религиозные культы начнут заявлять уже свои претензии, много ли будет в обществе мира? И вот еще что: о каком примирении может идти речь, когда церковные иерархи не нашли в себе возможности снизойти до ответа на обращение директора Эрмитажа Михаила Пиотровского, призвавшего отложить передачу Исаакия РПЦ? Я выражу свое мнение, но директор Эрмитажа для Петербурга и для культуры России есть человек номер один, важнейший авторитет. И ему его обеспечивает статус Эрмитажа как важнейшей точки российской государственности и национальной идентичности. Точки, в которой культура, традиции, искусство, история сочетаются в равновесии великолепном и великом — в том числе и в равновесии с остальным миром; ничто не демонстрирует нашу силу и величие в мировой культуре сильнее, чем Эрмитаж. Как можно не прислушиваться к его мнению?— А что изменится в использовании Исаакия как музея, если передать его церкви?— Разрешите немного по-другому повернуть ваш вопрос — а что изменится, если нам объяснят, зачем это нужно делать? Если бы к обществу вышли и внятно, четко, основательно объяснили, в чем польза этой передачи, — может быть, мы изменили свое мнение? Но ведь кроме общих демагогических реплик до нас со стороны РПЦ ничего не долетает. А если мы с вами ездим по России, то видим, какое количество церквей стоят не отреставрированными и просто разрушаются. А большие восстановленные храмы не на что содержать. В Петербурге, на Московском проспекте, находится Новодевичий монастырь. Спросите у матушки игуменьи, хватает ли им денег на отопление...— Вам кажется, это серьезный аргумент?— Мне кажется, что живем мы все хуже и хуже, и люди это видят. Наш город — мировой, наверное, чемпион по количеству нерасселенных коммунальных квартир. Может быть, перераспределим немного бюджеты в эту сторону? В такие моменты нашей, скажем так, экономической истории, наверное, стоило бы проявить больше деликатности по отношению к своим гражданам, к общественному мнению, не так ли?ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

23 февраля, 23:17

Вяч.Вс. Иванов. "Письменная литература, отличие от фольклора"

  • 0

Академик РАН Вячеслав Всеволодович Иванов с курсом лекций "Семиотическая антропология". Лекция седьмая. Вторая половина. Письменная литература, отличие от фольклора. Доктор Живаго и Доктор Фаустос. Военная литература на примере гражданской войны в Испании – Пастернак, Томас Манн, Гроссман, Оруэл, Хэмингуэй… Русская Антропологическая Школа, октябрь-декабрь 2016.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

Выбор редакции
23 февраля, 21:30

Хлебников и Хармс в контексте русского и европейского модернизма

  • 0

Панова Л.Г. Мнимое сиротство: Хлебников и Хармс в контексте русского и европейского модернизма. - М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2017. - 608 с. - (Серия: «Исследования культуры»). Тираж: 600 экз. ISBN: 978-5-7598-1509-9.«Мнимое сиротство: Хлебников и Хармс в контексте русского и европейского модернизма» — попытка подвергнуть художественные произведения, манифесты и жизнетворческие практики первого авангарда непредвзятому рассмотрению, не зависимому как от культа авангарда, так и от сложившейся за столетие инерции его восприятия. В монографии проблематизируются природа первого авангарда, легитимность того уникального места, которое он занял в сегодняшнем литературном каноне, и масштаб его новаторства. В развитие этой исследовательской программы прокладываются увлекательные интеллектуальные маршруты от существующих трактовок прославленных произведений Хлебникова и Хармса — через их контекстуализацию — к новым.В результате у обоих писателей обнаруживается богатейшая доавангардная родословная. Драматического пика анализ творчества Хлебникова и Хармса достигает при обсуждении их программных жестов разрыва с традицией (вроде бросания Пушкина с парохода современности). Оба писателя оказываются, сами того не желая, типичными представителями модернизма, разделяющими со своей эпохой интеллектуальные моды, сюжеты, мотивы, жизнетворческие и рекламные стратегии. Их принадлежность к модернизму демонстрируется и в разделе, посвященном нумерологическому топосу русской литературы. Почерпнув математический репертуар у современников-модернистов, Хлебников использовал его для создания своих автомифологем (вроде «Короля Времени»), на которые затем нетривиальным образом отреагировали такие модернисты, как Кузмин и Замятин, Мандельштам и обэриуты. Для филологов, специализирующихся на авангарде и модернизме, и широкого круга читателей.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

Выбор редакции
23 февраля, 20:43

Анонсирован запуск нового интернет-проекта о книгах "Полка"

  • 0

К концу лета запустится новый посвященный книгам онлайн-проект «Полка». Об этом «Афише Daily» рассказал его создатель, журналист Юрий Сапрыкин. «Полка» будет онлайн-пособием по истории литературы с подробным разбором главных русских книг — начиная с истоков и до конца XX века, а также с таймлайнами, картами и ответами на распространенные вопросы. Над проектом, дизайн которого выполнит студия Charmer, вместе с Юрием Сапрыкиным работают поэт, переводчик и литературный критик Лев Оборин и журналист Елена Макеенко.В комментариях в фейсбуке Лев Оборин уточнил, что критерии отбора книг будут по принципу «от произведения, а не от автора»: без нон-фикшна, отдельных рассказов и поэзии, за исключением больших поэм. Юрий Сапрыкин с 2003 по 2008 год возглавлял журнал «Афиша», а с 2011-го по 2014-й был шеф-редактором объединенной компании «Рамблер-Афиша». В 2015–2016 годах журналист занимал пост редакционного директора издательского дома The Moscow Times.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

23 февраля, 19:03

Андрей Хржановский: "Невежество, духовный мрак, апатия общества достигли предела"

  • 0

Андрей Юрьевич Хржановский (род. 1939) — советский и российский художник-мультипликатор, сценарист, преподаватель. Народный артист Российской Федерации (2011), Заслуженный деятель искусств России, дважды лауреат Государственной премии России. Ниже размещен фрагмент из его статьи "Проснуться в другой стране", опубликованной в "Новой газете" в феврале 2012 года.Андрей Хржановский, mkrf.ruКогда вижу по телевизору «триумф большинства», охватывает ощущение дежавю. Где я уже это видел? В нашей хронике не столь давних лет? В немецкой хронике 30-х годов? Где читал в газетных отчетах: «Бурные, долго не смолкающие аплодисменты. Все встают. Возгласы «Да здравствует товарищ такой-то…»? Эта картина тоже имеет непосредственное отношение к вопросам культуры. Истинная культура апеллирует к эстетическому чувству, которое по природе своей индивидуально. Погруженность в культурную среду – необходимое условие для развития личности, это ли не цель всякого цивилизованного общества?Правда, сильная индивидуальность всегда противопоставлена большинству, не подвластна стадному чувству, а именно сие чувство - лучшая почва для организации электората, а также для процветания маскульта, подменяющего культуру истинную. И еще один пример на памяти у моих сверстников. Как организованное «большинство» травило Солженицына и Сахарова. И все газеты поливали помоями великих сынов России, делая это от имени «рабочих, колхозников и интеллигенции». Многие ли из нас могли предположить, что не только наши потомки, но и мы будем ходить по улице Солженицына и проспекту Сахарова? А ведь тысячи и тысячи нормальных людей среди шабаша, устроенного советскими мракобесами, в отличие от «агрессивно-послушного большинства» восхищались мужеством Сахарова и Солженицына, понимали их правоту и разделяли их мысли. Мы не уважаем друг друга, не уважаем работу, которую делаем за нищенскую зарплату, не уважаем землю, на которой живем. Покажите мне в России стену, забор, или бордюр, покрашенные так, чтобы краской не был заляпан ближайший асфальт. Прорабы нанимают за гроши худосочных мигрантов, обирая их и кладя прибыль себе в карман. Где найти поляну в лесу или на берегу реки, не загаженную пивными бутылками, консервными банками, пакетами и пищевыми отходами? Кто это делает? Татары? Евреи? Представители малых народов Севера? Это делаем мы, «патриоты», до хрипоты в глотке вопящие «Россия для русских», «Россия – вперед» или «Зенит – чемпион» (хотя правильней кричалка «Газпром –чемпион»).Когда премьер наигрывает одним пальцем на белом рояле мотив «С чего начинается родина…», думает ли он обо всем этом? Догадывается ли, что ни один из восьми так называемых мейджеров, взявших на себя обязательства по патриотическому воспитанию кинозрителей за казенный счет, не сможет привить любовь к родине примерами Александра Невского или генерала Котова, ибо любовь эта вряд ли доступна людям, находящимся на грани утраты человеческого облика. Любовь к родине начинается с потребности убрать за собой мусор и, стоя рядом с урной, не бросать окурок на асфальт. А можно ли назвать патриотами людей, скупающих земли для застройки в охранных зонах Михайловского, Архангельского, Ясной поляны с ведома и при поощрении местных властей, поставленных на свои места верховной властью? Когда слышу, как стюардессы перед приземлением самолета на внутренних линиях буквально умоляют пассажиров не уносить с собой спасательные жилеты, то понимаю, что эта мольба обращена к потенциальным патриотам, для которых инстинкт тотального воровства сильнее инстинкта сохранения вида.Невежество, духовный мрак, апатия общества достигли предела. Чего же можно ожидать от страны, где культура финансируется по остаточному принципу? Само слово «культура» выпало из речевой практики наших руководителей. Между тем, именно развитие культуры могло бы (и должно бы!) стать национальной задачей, не менее важной, чем развитие спорта. Необходимо пересмотреть отношение государства к национальному богатству. Я бы предложил произвести полную инвентаризацию памятников культуры, включая поддающиеся восстановлению памятники архитектуры, монастыри, усадьбы. Такую работу в лучшие времена могли бы взять на себя творческие союзы, в частности, Союз кинематографистов, создав соответствующий фото и видеоархив. Нынче же руководство Союза занято другим.ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

23 февраля, 18:23

Учреждена литературная премия для молодых писателей «Лицей»

  • 0

Новая литературная награда — премия «Лицей» имени Александра Сергеевича Пушкина для молодых писателей — учреждена группой компаний «ЛОТТЕ» в России, Российским книжным союзом, Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям, Литературным институтом им. Горького, Ассоциацией литературных журналов, «Центром поддержки отечественной словесности», «Российской газетой» и «Литературной газетой». На соискание этой ежегодной премии будут приниматься произведения авторов 15-35 лет — как опубликованные, так и рукописи. 6 июня 2017 года будут вручены первые шесть наград — по три в прозаической и поэтической номинациях. Призовой фонд премии «Лицей» составляет 4,8 млн руб.Новую награду представят на пресс-конференции в Лотте Отеле Москва (Новинский бульвар, дом 8, стр. 2) 27 февраля в 12.00 председатель Наблюдательного совета премии, президент РКС Сергей Степашин, посол Республики Корея Пак Ро Бёк, заместитель руководителя Роспечати Владимир Григорьев, специальный представитель президента РФ по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой, генеральный директор АО «ЛОТТЕ РУС» Янг Сок, а также председатель жюри Павел Басинский. Заявки на аккредитацию принимаются по электронной почте [email protected] также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

Выбор редакции
23 февраля, 11:57

Александр Пятигорский. "Заметки о «метафизической ситуации»" (1974)

  • 0

Александр Моисеевич Пятигорский (1929-2009) — советский и британский философ, востоковед, филолог, писатель. Один из основателей Тартуско-московской семиотической школы. Ниже размещен текст статьи А.М. Пятигорского "Заметки о "метафизической ситуации". Текст приводится по изданию: "Континент", 1974. №1.ЗАМЕТКИ О «МЕТАФИЗИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ»Эта маленькая статья — не более, чем впечатление. И отнюдь не первое. Скорее — последнее. Последнее не от того, что вещи, о которых собираюсь говорить, изменятся настолько, что станут неузнаваемы, а от того, что сам изменишься и не сможешь их увидеть прежними глазами. «Считаете ли вы, — спросил меня один мой друг, живущий в Англии, — что метафизические идеи в современной России действительно интересны?» — На это я ответил: «Конечно, не считаю. Но само по себе существование метафизических идей в современной России есть факт необычайно интересный. Ведь раньше, при множестве других, внешне, казалось бы, гораздо более благоприятных обстоятельств, в России о метафизике вообще не думали, или думали очень мало (как в короткий, четвертьвековой послесоловьевский период). А сейчас думают, и до странности много». Формы этого думанья удивительно причудливы и эфемерны. Метафизику не преподают в университетах, не занимаются ею в научно-исследовательских институтах, о ней не дискутируют в ученых обществах, ей не посвящают статьи в научных журналах, метафизики не выступают по радио и телевиденью.Но было бы вовсе неправильным сказать, что русская метафизика живет в подполье. Ничего подобного! Она не здесь и не там. Как и многое другое в России, она пребывает в некоторой «странной промежуточности» русской духовно-интеллектуальной жизни. Я знаю одного очень старого человека, который всю жизнь читал в каком-то институте электротехнику и одновременно у себя дома вел нескончаемый семинар на тему «Платон, Гегель, христианство и наша жизнь». И это были не какие-нибудь случайные разговорчики. Начавшись в 1949 году, этот семинар до 1971 года прерывался, кажется, только один раз (когда тяжело заболел кто-то из главных его руководителей). Он не прекращался даже на летнее отпускное время. После смерти его основателя выяснилось, что архив семинара составляет около тридцати тысяч печатных страниц. Другим «ведущим метафизиком» является (слава Богу, по сю пору живой) преподаватель марксистской философии (диамата, истмата) одного из индустриальных институтов. Прочтя очередную лекцию на тему, скажем, «Первичность материи и вторичноеть сознания», он отправляется на дачу к своему другу химику, где читает доклад «Иллюзорность материального мира и реальность сознательного бытия».Третий, живущий под Москвой художник, уже двадцать лет возглавляет семинар «Оккультизм и богочеловечность». Но все это формы сугубо неофициальные. Бывает и совсем иное. Однажды мне позвонили из профкома одного авиационно-конструкторского института и попросили прочесть лекцию о философии буддизма. Перед началом лекции (там собралось человек двести ученых, инженеров и техников) ко мне подошел член профкома (как потом выяснилось, он был также секретарем своей первичной парторганизации) и сказал: «Я только вас очень прошу, А. М., расскажите нам что-нибудь, что нигде нельзя прочесть, а то надоела вся эта... (далее следовало нецензурное слово, адекватно характеризующее действительное положение вещей в официальной философии). Или еще так (явный случай «промежуточности»): после одной из лекций «об Индии вообще», которые меня иногда просило читать руководство института, где я работал, ее устроители (кажется, это было на одном из московских химических заводов) попросили меня «к столу» и там, за едой и питьем, буквально в течение четырех часов расспрашивали меня о том, как можно «совместить» (это — любимое нынешнее, да и не только нынешнее, выражение, прекрасно выражающее «промежуточность») религию с позитивным научным знанием.Однако, метафизики просто говорят и пишут. Говорят не на семинарах, а просто со своими друзьями, тоже метафизиками. Пишут не для опубликования, а просто, чтобы не забыть. И ни в коем случае не надо думать, что они метафизикой «утоляют умственный голод» или «заполняют пустоту жизни». Эти люди очень заняты умственно, а жизнь их весьма «заполнена» и без метафизики. Чистое умствование и свободное философствование — это сама их судьба, возносящая их над конформизмом большинства, уводящая их от оппозиционности меньшинства. Здесь я хотел бы изложить лишь несколько идей из тех, что занимают нынешних русских («русский» — это страна; у метафизика нет нации!) и особенно московских метафизиков. Особое значение в последние годы получила для них проблема осознания своей ситуации. Но что, наконец, означает само слово «ситуация», если с метафизикой ничего не происходит, ничего не случается, никак не обстоит? (И, между прочим, такому подходу удивительно соответствует эфемерность и промежуточность жизни русских метафизиков, хотя, может быть, как заметил мой английский друг, именно эти чисто жизненные, так сказать «обстоятельные», особенности русской экзистенции и побуждают к метафизике, а иначе электротехник был бы себе электротехником, как все остальные, химик оставался бы химиком, а профессор марксизма читал бы лекции по метафизике, но метафизиком бы в реальности не был, хотя его остальная «неметафизическая » жизнь была бы уже не эфемерной, а в реальности происходящей.)Но, так или иначе, а «ситуация» означает именно в понимании ее метафизиками, с которыми я неоднократно об этом говорил (и при всех различиях в толковании этого слова), только одно: то, что может происходить, случаться, обстоять с людьми, оказавшимися в поле метафизических идей и понятий, в сфере воздействия безличной силы сознания. (При том, конечно, что само это поле предполагается абсолютно не подверженным никаким индивидуальным или социальным воздействиям со стороны «попавших в него людей».) Занимающийся в самые последние годы метафизикой (и феноменологией) московский психолог Т. сформулировал это так (в одной из непубликуемых им статей): «Безличная сила сознания всегда делает что-то с менталитетом, психикой, памятью, мышлением, поведением «попавших» в сферу ее воздействия людей. И чем они глубже в этой сфере, чем точнее их язык понимания этой сферы, тем сильнее сила сознания с ними делает что-то».С конца 60-х годов нашего века метафизика в России осознается все более и более, как абсолютно чуждая всяким и любым «натуральным» спецификациям, т. е. особенностям, которые полагаются природно обусловленными. Она не знает родины, страны, расы, народа, но возникшее или возникающее поле ее реализации в людях есть не только пространство, где они (эти люди) живут, но и где они жили. В истоке «метафизической ситуации» лежат два важнейших исторически (а не метафизически!) отмеченных обстоятельства. Первое. В России начала 19-го века уже вполне завершилось неестественное (более того, противоестественное, извращенное) разделение философии на религиозную, т. е. с молитвенным, медитативным и богословским опытом, восходящим к Традиции, и светскую, т. е. постоянно питаемую новой (а затем и новейшей) европейской философией. «Неестественное» здесь — не этическая оценка. (Но поскольку внутри моего впечатления всякое чистое философствование уже является религией, пусть в неспецифическом смысле этого слова, пусть в нередуцированном понимании этого понятия, то я думаю, что это разделение всегда вызывало искусственное разъединение душевных сил мыслящих людей, их бесплодную трату.)Второе. Уже с самого начала регулярного восприятия западной философии (все равно — чисто метафизической, или любой другой, хотя всегда явно преобладала «любая другая») в этом восприятии господствовал (сколь бы декларативно оно ни называло себя теоретическим, истиностным) прагматизм, использование философии в целях и решениях проблем сегодняшнего дня, и, прежде всего, культурно-социальный прагматизм. Философия всегда была нужна (или — полагалась ненужной, что одно и то же) для чего-то, либо (в лучшем случае) полагалась возникшей вследствие чего-то. Она выступала то в качестве «оправдания действительности», то в качестве «осуждения действительности», то как «орудие борьбы», то как «обоснование примирения». И всегда негативная сторона решительно преобладала над позитивной, всегда все тонуло в спорах, взаимных упреках, поисках ошибок друг у друга, выяснениях, кто прав, кто виноват, при почти полном отсутствии углубленной личностной философской работы. Едва став сопричастным какой-либо философской идее, человек сразу же превращал ее в средство группового самоотождествления, в орудие (или признак) противопоставления «мы» (а не «я») одной группы — «они» в другой.«Философская горячечность» периодически охватывала философствующих в России, вне зависимости от степени их одаренности или бездарности: гегельянский бред Белинского, Герцена и Бакунина, фейербахианский идиотизм Чернышевского, антикатолицизм Достоевского и «учительство жизни» Толстого представляются, в этом смысле, рефлексами одной и той же глубинной религиозно-метафизической несерьезности*. И неудивительно поэтому, что на фоне всего этого социально-прагматического разгула философски мыслящие люди почти не знали о жизни и смерти Серафима Саровского (современника Белинского!) и едва ли серьезно оценили философское значение Вл. Соловьева. Кто знает, может быть, здесь сказалось и известное отсутствие философского профессионализма, и уважение к этой странной профессии, ибо это — профессия: философ не только тот, кто хочет и может философствовать, но и тот, кто едва ли может (не говоря уже о желании) делать что-либо иное.Большие изменения в метафизической ситуации пришли с волной культурного ренессанса конца 90-х годов прошлого века и 10-х годов нашего столетия. Активное философское переосмысление и переосознание христианских идей, возвращение философствования к его естественной религиозно-мистической подоснове, переход к действительно свободному философствованию, полностью отодвинувшему (во всяком случае, в тенденции) социально-культурный прагматизм, поиски новых конструкций и композиций для традиционных идей -— всем этим было отмечено думанье Розанова, Булгакова, Флоренского, Бердяева, Шестова и немногих других религиозных мыслителей. Но что именно важно в них для нынешнего времени (т. е. в смысле ситуации), так это то, что их труды, может быть, в силу насыщенности православными идеями, оказались благодатнейшим материалом не только для православного восприятия, но и для религиозного восприятия вообще.Последующее внешнее вытеснение православной религии в 20-х — 30-х годах, заступивший его место официальный подъем православия в 40-х годах и, наконец» «религиозный либерализм» 50-х — начала 60-х годов имели одно наистраннейшее и совсем уж непредвиденное последствие (непредвиденное не потому, что его невозможно было предвидеть, а потому, что его некому было предвидеть): конкретно мыслящие люди стали обнаруживать на своем собственном мышлении, что всякое последовательное философствование неизбежно приводит именно к религиозной метафизике. Однажды Ш. позволил себе метафору: «Все конкретные конфессиональные религии — это разные инструменты божественного оркестра. Не смешным было бы, если скрипач, вместо того, чтобы играть, стал бы лупить смычком валторниста, утверждая, что вся музыка — это скрипка? Однако, так делалось и делается. И это — не вина скрипки, а ошибка скрипача, происходящая от того, что он еще (или уже) не осознает себя музыкантом.От того, что он, так сказать, «не доигрался» до музыки вообще». Тут возможны самые разные понимания, и почти все они будут правильными. В начале 60-х годов один мой добрый приятель Р., лингаист-теоретик, на мой вопрос, убежден ли он в существовании Бога, ответил: «Для меня точное позитивное знание — это матрица, которая не может существовать хотя бы без одной пустой ячейки. Эта ячейка — Бог». Здесь примечательно то, что Р. «перевернул» мой вопрос: как истинный ученый он был убежден не в том, что Бог существует, а в том, что наука не может существовать без Него, как сам он (Р.) — без науки. В этом сказался уже метафизический плюрализм Р. (затем ставшего одним из ведущих теоретиков семиотического направления). Многие ученые позитивистского направления сначала бессознательно (в силу только естественной последовательности мышления) переходили на метафизические позиции, и почти всегда это происходило через отказ от какой-то единственной точки зрения, через избавление от монизма.И в этом смысле один факт представляется особенно знаменательным (т. е. несущим особое значение): весьма часто к концепции Бога ученые приходили в результате критического анализа языка своих собственных концепций. Важнейшей чертой, которой отмечено современное метафизическое думанье в России, служит особое понимание проблемы самоотождествления в связи с номинацией. Надо сказать, что отношение к номинации (называнию в смысле двух уровней-— «нулевого» и «мистического») сформировалось у меня под сильнейшим влиянием Ш. и П. Именно в разговорах с ними (я имею в виду — с каждым из них в отдельности) стала обнаруживаться возможность «редукции» самого понятия «номинация», т. е. возможность его сведения к определенным элементарным содержательностям сознания. Так в отношении номинации мистического уровня Ш. говорил: «Божественное название личности ее именем, означает, что она уже не осознает, не может осознавать (или называть) себя личностью, «Я», ибо как личность, как индивид она уже интенционально растворена в Божественной Интенции и Воле, и знает, что ее «Я» не существует. П. говорил: «Для меня такие имена как Сократ, Декарт, Кант, суть обозначения, названия той безличной Силы Сознания, которая в своих выплесках, пиках, вспышках, обнаруживается в моментах времени и точках пространства, получивших наименования Сократ, Декарт, Кант».Около года назад лингвист Т. после часового разговора о буддийской метафизике мне сказал: «Я — православный, но я православный — в не существующей абстрактной позиции. Конкретно же говоря, если меня спросит об этом директор моего института, то я отвечу ему, что я — православный, но если меня об этом спросит священник, то ему мне придется ответить, что я крещенный, ибо у священника я должен предполагать такой уровень религиозно-мистического постижения (вне зависимости от того, есть он или его нет, о чем я не могу знать), на котором я — неверующий». Теологически интерпретируя это высказывание, Ш. ответил парафразой из Никиты Стифата: «все они — не крещенные, а оглашенные», имея в виду только «означенность», но не мистическую сопричастность, фиксируемую в словах «верующий», «крещен», коль скоро они не проходят через контроль метафизической мысли. Возможно, что принцип этого уровня внешне может выглядеть как крайний рационализм. Мне он больше представляется лишь другим выражением древнейшего буддистического понятия (притом — чисто мистического, т. е. могущего быть познанным лишь в опыте особых состояний сознания) «пустотность всех понятий» или христианского понятия апофатического опыта. Но принцип контроля совсем не обязательно должен исходить изнутри конфессиональной религии.Известный математический логик В. во время долгого спора о языке метафизики вдруг сказал: «А ведь интересно! Наша антирелигиозная пропаганда возвещает, что «Бога нет». Но ведь ни в одном христианском тексте не говорится «Бог есть», а говорится «Бог есть Троица». Этим он подчеркнул именно метафизическую очевидность того факта, что официальная атеистическая позиция не имеет своего языка, т. е. выражаясь уже буддистически, можно было бы сказать, что она не имеет того языка, который можно контролировать: ее «язык» — это только средство описания ее реакции на нечто, что она считает религией. Ведь в принципе высказывание «вы верите в Бога, а я — атеист», в такой же мере метафизически бессмысленно, как высказывание «вы — атеист, а я верю в Бога», ибо там и там фиксируется определенная негативистическая позиция, решительно несовместимая со свободой религиозно-метафизического мышления.Последнее обстоятельство особенно важно вот в каком отношении. «Прорезывание зубов» у русской метафизической ситуации совпало во времени (особенно в Москве) с весьма сильным христианским, иудейским и буддийским неофитством. Мне представляется, что дело здесь не в «совпадении», а скорее, в каком-то едином импульсе, давшем различные эффекты на различном человеческом (персонологическом) материале. Но конфессиональная религия дает неконтролирующему себя индивиду гораздо большие возможности для самоотождествления, чем метафизика. Совсем недавно один московский физик А. В. после нескольких моих совершенно бесплодных попыток обнаружить у него метафизическое мышление сказал: «А ведь как было бы хорошо, А. М., если бы вы, буддист, объяснили бы нам, евреям, как вы с вашей точки зрения видите современное положение евреев в стране». Сначала я подумал: «Господи! Да ведь для меня, как буддиста, не может быть ни русских, ни евреев, ни страны, ни положения. Да ведь и для них, как для евреев, не должно существовать ничего, кроме Торы и Воли Господней. Что же я им смогу объяснить?» А потом я подумал: «Господи! Да ведь я такой же буддист, как они — евреи. Мы тонем в самоотождествлениях. Может быть, они не знают, что я — еврей, а они — буддисты».Ровно через два месяца после того я, уже в Европе, встретился с исключительно приятными, добрыми и обаятельными евреями, единственным недостатком которых, пожалуй, было лишь то, что они точно знали, кто еврей, а кто — нет. Согласно этому определению евреем считается всякий еврей, который принадлежит по религии иудаизму, либо является атеистом. Но если он придерживается каких-либо неиудаистских религиозных убеждений, то он — не еврей. Мой физик метафизически был гораздо осторожнее. Но вот в том-то и штука, что здесь мы имеем дело с экзистенциальной потребностью в самоотождествлении, которая может быть религиозно отрефлексирована. Именно в отношении рефлексии московская метафизическая ситуация обнаруживает с начала 60-х годов все более и более резкое разделение теоретически мыслящих людей на методологов, систематологов и чистых метафизиков, разделение, которое никогда (и слава Богу!) не было никак организационно оформлено, но всегда было весьма четко персонологически мотивировано.Метафизики понимают, что номинация — губительна, ибо она есть всегда — «минус самоосознание» и «плюс самоотождествление», и что рефлексия (хотя бы на начальных ступенях религиозного постижения) «помогает индивиду» стать, сделаться «личностью». П. очень точно выразил эту идею примерно такими словами: «Простой человек уже знает, что он — русский, еврей, верующий, атеист, но если он будет постоянно работать, то он не будет этого знать, не сможет этого знать, как тот, кто уже давно не слышит, как его называют другие (ибо он только читает свое думанье, свою «работу»). Когда на одном из методологических семинаров Т. называли «русским индивидуалистом», то в его ответе оказались забавно (и правильно!) совмещенными буддийский и феноменологический подход. Он отвечал: «Я русский, поскольку ряд лиц (включая вас) так меня называют, и мне неинтересно ни соглашаться с этим, ни этого отрицать.Термин же «индивидуалист» предполагает двойственное содержание. Он может обозначать того, кто не хочет, чтоб другие смешивали его с другим (включая и самих себя), или, выражаясь словами Померанца, господин не хочет, чтобы его смешивали с «рылами», т. е. он хочет быть индивидом. Но тот же термин может обозначать его желание быть индивидом, чтобы стать личностью. Это две совершенно разные интенции». И когда Ш. утверждает, что нет «простой веры» (поскольку стоит вопрос о вере), но что есть «освобождающее теологическое — догматическое думанье», то это почти однозначно «экзистенциальному воплю» Бердяева о том, что есть только абсолютная свобода (в «самопознании»), а не свобода «от чего-то». В отношении нынешних русских метафизиков к проблеме номинации (я здесь не касался социальных импликаций этой проблемы), пожалуй, в наибольшей степени сказывается религиозная неспецифичность метафизической ситуации в России. Я думаю теперь, что это -— благо: чем неспецифичнее религиозная метафизика, тем объективно неизбежнее контакт с нею современной позитивной науки в той мере, в какой она последовательно и корректно развивает свои исходные посылки, важнейшей из которых, на мой взгляд, является «посылка об абсолютном релятивизме языка».Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

23 февраля, 11:10

Выставка "Оттепель" в Третьяковской галерее

  • 0

С 16 февраля по 11 июня 2017 г. Третьяковская галерея представляет крупнейший выставочный проект, посвященный периоду отечественной истории, обозначаемому как "эпоха оттепели". Она охватывает время с 1953 года, когда после смерти Сталина произошли первые амнистии политических заключенных, и до 1968 года, когда ввод советских танков в Чехословакию развеял иллюзии о возможности построения социализма с "человеческим лицом". Этот период — важнейший политический, социальный и культурный проект в истории СССР, одна из "великих утопий" XX века, которая осуществлялась параллельно с демократическими преобразованиями и культурными революциями в странах Западной Европы и США.Ю.И. Пименов. Бегом через улицу. 1963. Картон, масло. Курская государственная картинная галерея им. А.А. ДейнекиОтносительно короткий промежуток времени, длившийся около 15 лет, не случайно получил громкое название "эпоха". Плотность времени, его насыщенность важнейшими событиями были невероятно высокими. Ослабление контроля государства и демократизация способов управления культурой значительно оживили творческие процессы. Сформировался стиль оттепели, представляющий собой оригинальный вариант советского модернизма 1960-х. Во многом он стимулировался научными достижениями в области космоса и атомной энергетики. Космос и атом — как самая большая и самая малая величины — определяли диапазон "вселенского" мышления шестидесятников, устремленных в будущее.Всепроникающее ощущение создававшегося буквально на глазах великого и нового не могло не отразиться на искусстве. Все участники творческого процесса работали над поиском нового языка, способного выразить время. Раньше всего на изменение ситуации отреагировала литература. Большое значение имела реабилитация некоторых репрессированных при Сталине деятелей культуры. Советский читатель и зритель заново открыл для себя многие имена, табуированные в 1930–1940-х годах. В изобразительном искусстве появился "суровый стиль". В то же время часть художников обратилась к наследию русского авангарда, начались активные поиски в области нефигуративной изобразительности. Новый импульс развития получили архитектура и дизайн.Настоящая выставка представляет кураторскую интерпретацию процессов, происходивших в культуре и обществе. Цель проекта не только показать достижения оттепели, продемонстрировать взрыв невероятной творческой активности, которую дала появившаяся свобода, но и артикулировать проблемы и конфликты эпохи. Экспозиция включает произведения художников, скульпторов, режиссеров, ставших свидетелями происходивших изменений в важнейших сферах жизни советского человека. Их мнения полемичны в ряде вопросов, что делает выставку объемной и полифоничной.Экспозиция представляет собой единую инсталляцию, в которую интегрированы разные артефакты: произведения живописи и графики, скульптура, предметы быта, образцы дизайна, видеопроекции с фрагментами художественных фильмов и документальными кадрами. Выставочное пространство поделено на семь тематических разделов, демонстрирующих важнейшие феномены эпохи. Раздел "Разговор с отцом" рассматривает диалог поколений в послевоенном советском обществе. Он поддерживался двумя темами, о которых было принято молчать: правда о войне и правда о лагерях. Раздел "Лучший город Земли" раскрывает тему города как места соприкосновения приватной и публичной сфер, когда жители еще не замкнулись в маленьких квартирах перед телевизором, не ушли на кухни, как это произойдет в 1970-е.В разделе "Международные отношения" рассматривается противостояние СССР и США, которое определяло политическую картину мира во второй половине ХХ века. Холодная война и угроза ядерного уничтожения оказали решающее влияние на культурное мышление этого времени. Две сверхдержавы соревновались не только в гонке вооружений, но и в пропаганде своего образа жизни на международных выставках и в средствах массовой информации. "Новый быт" иллюстрирует программу по созданию комфортного частного быта, когда вновь приобрел актуальность лозунг 1920-х годов "Художник — на производство". Художникам-дизайнерам была поставлена задача воспитать у граждан "правильный" вкус в противовес "мещанству", улучшить мир советского человека с помощью предметно-бытовой среды."Освоение" предлагает разговор о "романтике дальних странствий", о стремлении молодых людей к самоутверждению и самостоятельности, о героизации тяжелых "трудовых будней", то есть на те темы, которые использовались в пропагандистских кампаниях, сопровождавших освоение целинных земель, призывы на далекие стройки. Художники и поэты отправлялись в творческие командировки, чтобы запечатлеть молодых романтиков. "Атом — космос" демонстрирует, как массовость высшего образования и развитие научных институтов породили новых героев времени — студентов и ученых. С запуска в 1957 году "Спутника-1" космос завладел умами и стал одной из главных тем в советской культуре, затронув не только живописные или поэтические произведения, но и дизайн бытовых предметов и приборов.В разделе "В коммунизм!" становится очевидно, как успехи в освоении космоса и научные открытия стимулировали воображение художников. В культуре 1960-х можно найти множество футуристических прогнозов, похожих на те, что делались в период первого революционного десятилетия. Эпоха оттепели была полна противоречий. Выставка в Третьяковской галерее представляет собой попытку системного исследования ее культурного наследия. Планируется, что проект станет первой частью выставочной трилогии, которая будет продолжена показом искусства 1970-х – первой половины 1980-х, так называемой эпохи застоя, а вслед за этим — времени перестройки.К выставке подготовлено уникальное издание, посвященное эпохе советских 1950–1960-х. Книга содержит научные статьи о живописи, скульптуре, архитектуре, дизайне, моде, кино, театре, поэзии, литературе, также в ней рассматриваются вопросы социологии, политологии и философии этого времени. Проект сопровождает обширная образовательная программа, включающая лекции, кинопоказы, поэтические чтения, олимпиаду для школьников. Часть программы организована в рамках межмузейного фестиваля "Оттепель. Лицом к будущему".ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

Выбор редакции
23 февраля, 10:30

VII конференция «Трауготовские чтения»

  • 0

24 февраля 2017 г. в Библиотеке книжной графики (г. Санкт-Петербург, 7-ая Красноармейская ул., д. 30) пройдет VII конференция «Трауготовские чтения», посвященная истории и развитию книжной графики в России, а также изучению культуры иллюстрированной книги в целом. Конференция продлится с 10.30 до 18.30. Вход свободный.Мероприятие в фейсбукеВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky

23 февраля, 10:00

Александр Тимофеевский. Весна Средневековья

  • 0

Тимофеевский А.А. Весна Средневековья. - СПб.: Сеанс, 2016. - 344 с. Тираж: 1000 экз.Юрий Сапрыкин о книге эссе Александра Тимофеевского: "Журнал «Сеанс» выпустил книгу Александра Тимофеевского, куда вошли архивные статьи из «Коммерсанта», «Столицы», «Искусства кино». Предполагается и второй том — публикации после 2003 года. Очевидно, что большинство читателей увидят эти тексты впервые. Казалось бы, Гугл сохраняет все — но недостаточная оцифрованность источников, отсутствие поиска по Фейсбуку и всеобщая короткая память делают тексты А.Т. недоступными даже для интересующихся. В коллективном столичном бессознательном Тимофеевский присутствует сегодня не как писатель или критик, но скорее как мифологическая фигура, титан недолгого российского Возрождения — на все повлиял, всех трудоустроил, придумал термин «новые русские», определил язык «Коммерсанта», чуть ли не единолично создал господствующий медийно-политический стиль России рубежа веков (которую мы в очередной раз потеряли); словом — «это мы придумали Windows, это мы объявили дефолт». Наверное, стоит отметить, что я не работал в ведомых Тимофеевским редакциях, слабо представляю, как далеко простираются орбиты его влияний, все мое тайное знание об авторе — это редкие и счастливые часы разговоров с ним, и надеюсь, что, подобно читательскому большинству, я могу посмотреть на эту книгу незаинтересованным взглядом — не в режиме выяснения давнишних отношений и не в жанре юбилейного тоста". Подробнее: http://www.colta.ru/articles/literature/14030Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграмм: http://telegram.me/podosokorsky