Выбор редакции

ТУСКЛАЯ, ТУСКЛАЯ САГА (2)



Окончание. Начало здесь.

Дух и буква

Должно отметить: в отличие от пролых лет, когда действовал Ваули по принципу «грабь награбленное», имелось у него и нечто вроде политической программы. Может, в ссылке каких мыслителей наслушался, может и сам придумал, но вкратце сводилось к тому, что лучше, конечно, уйти из-под постылой власти «тагов» (хантов) и жить, как раньше, прямо платя ясак русским, которые порядок любят. Но если, - будем реалистами, - это вовсе нельзя, то, по крайней мере, с налоговыми фокусами пора кончать. А главное, чтобы снова, опять-таки, как раньше, брать припасы у русских купцов, без княжьих накруток и с проверкой качества....

Такой полет мысли вдохновлял. Очень скоро вокруг «великого Ненянга» собралось более 400 душ. Причем, не только ненцев (хотя, в основном, шли они), но и хантов, которым князь, хоть и свой, кровный, тоже не нравился. Для практически не населенного края, можно сказать, огромное войско. Правда, шли не все. Кто побогаче, осторожничал, так что, в основном, сама себя рекрутировала голь, «не имеющая дневного пропитания» (некий Менчеда Санин, один из самых доверенных «есаулов» Ваули, «ясаку от роду не платил по случаю бедноты»). Да и вооружение хлипкое было: главным образом, копьями, ножи и луки, а ружей мало. Тем не менее, против городка, где и гарнизона-то, почитай, не было, сила смотрелась грозно, и Ваули понемногу стал реальной властью в тундре. Он явочным порядком назначил сам себя «самым главным старшиной» Обдорского края, под страхом угона оленей запретив стойбищам слушаться приказов Ивана Матвеевича, а затем сместил двух старшин. Правда, не без причины: один был очень дряхл, а второй, некто Садоми Ненянгин, настолько зарвался, что зарезал грудного ребенка, мать которого в свое время не пошла за него замуж, а кроме того, избил другую даму, не пожелавшую ему дать, да так сильно, что случился выкидыш. За такое в России полагалась каторга, хоть сто раз будь старшиной, но Тайшин своего человечка прикрыл, так что, Ваули, по сути, был прав. И тем не менее, это было уже посягательство на прерогативы государства, то есть, попахивало политикой. Не меньше, чем публичные заявления о том, что «во всем Обдоре главней его, Ваули, никого не будет», а Ивану Матвеевичу лучше, пока цел, с вещами на выход, и чем дальше, тем лучше.

Между тем, вплотную приблизился декабрь. Вот-вот должна было стартовать ежегодная, - аж на месяц, - ярмарка, и около Обдорска, как всегда, выросло немалое поселение из чумов. И вот к этим-то толпам заявились в первых числах месяца посланцы Ваули, передавшие строгий запрет: «чтобы до его туда прибытия инородцы не смели вносить ясака, а купцы торговать, и отъезжать чтобы тоже никто не смел», а затем и весть о том, что «войско Ненянга» вот-вот двинется на «княжий град». Приказу подчинились, никто не посмел ни начать торг, ни уехать, все ждали развязки, но о реакции собравшихся сказать ничего не могу. Думаю, впрочем, но, как всегда, кто-то радовался, а кто-то боялся. И еще думаю, что таких, кто боялся, было больше. Нищие ведь на ярмарку не ездили, съехавшимся, как и горожанам, кроме вовсе уж голодранцев, было что терять. А парням Ваули терять было решительно нечего. Впрочем, терять нечего было уже и князю. За всем творящимся, собрать и отправить куда следует ясак, естественно, возможности не было, минули все сроки, и о причинах неуплаты налогов спрашивали уже из самого Тобольска. Деваться было уже некуда, и напуганный Иван Матвеевич с помощью заседателя Соколова сочинил ответ, раздув происходящее до крайности. Согласно его версии, в Обдорской волости затевалась форменная война, грозившая «великим разрушением Обдорску, и Березову, и Тобольску, и даже самыя Петербургу». А также почему-то Курску (вероятно, в связи с тем, что Соколов был родом оттуда, а письмо писал, как всегда, в состоянии ни лыка). Не знаю, смеялись ли в Тобольске, получив сию депешу. Скорее, нет. Крупный мятеж «инородцев» был фактом, а с такими фактами Империя не шутила. Сибирский генерал-губернатор Сибири велел создать комиссию и немедленно разобраться, сообщив все курьером военному министру. Военный министр, доложив государю, приказал бунт давить в зародыше, но притом указал, что Николаем Павловичем «строго велено выяснить, не подали ли повода к беспорядкам какие-либо притеснения, злоупотребления или наущения», и взял дело под контроль. Колесо закрутилось совсем всерьез. 1 января в Обдорск прибыла с командой в пять казаков березовский исправник Степан Скорняков, мужик, думается, очень дельный, поскольку оленя за рога он взял мгновенно.





Слышишь чеканный шаг? Это идут барбудос!

Ситуация была ясна. Прежде всего, необходимо было укрепить беззащитный город, и Степан Трофимович, убедившись, что ненцы, даже «верные», и даже сам князь, драться не будут, потому что панически боятся «шаманства Ваули», запросил Березов о подмоге «хотя бы 25 казачков», и сам, не ожидая милостей от природа, быстро сформировал ополчение из «охочих граждан», всего 20 человек, вооруженных чем попало. Это, вместе с пятью казаками и двумя стражниками Соколова, представляло, по крайней мере, уже больше, чем ничего. Также не подлежало сомнению, что Ваули необходимо заманить в город: гоняться за бунтовщиками по тундре было бессмысленно, тем паче, что против четырех сотен с какими-никакими, но все-таки ружьями четверть сотни, где большинство мещане, никак не вояки. В связи с чем, князю поставили задачу: найти и уговорить. Такое же задание получил и купец Николай Нечаевский, знавший «самоядску молвь изрядно» и слывший в тундре честным торговцем. Медлить не стали. Ваули же, выслушав обоих гостей, и купца, и Япту Мурзина, племянника князя, сперва заявил, что в Обдорске делать ему нечего, пока Иван Матвеевич княжит, «а мол приедет, когда князем станет тот Япта» (видимо, тот чем-то ему приглянулся), однако потом, выслушав Нечаевского наедине (Япта уехал сразу), задумался. Тот уговаривал приехать изо всех сил, обещал угостить «царской едой» и напоить «царской водкой» (!), а главное, напирал на то, что «казаков в городе мало, и те стары, а прочие народ мирный и его, Ваули, ждут не дождутся, а Тайшин все, как он, Ваули, скажет, так и сделает». Все это выглядело логично, и в своих силах Ваули был уверен, и «царской водки» хотелось, и Нечаевский никогда ненцев не обманывал, отвешивая сахар, так что врать, вроде, не должен был. И главное, Пиеттомин, если не понимал, то, судя по всему, чувствовал: поход на столицу края необходим. Крутиться по тундре, ничего не предпринимая, становилось невозможно по причине все тех же вооруженных ртов, на которые, затянись волынка еще, никаких оленей бы не хватило. Короче говоря, в конце концов, «взяв совет у сорочьего чучелка» и подумав, «самый главный старшина» решился. Растянувшись по тундре, вереница упряжек, набитых вооруженными бунтовщиками, двинулась к Обдорску. По дороге опять встретив того же Япту, сказавшего, что подумал и согласен стать князем «в обход дяди». Но только если старшины на совете утвердят.

Ночью с 13 на 14 января «скопище» остановилось в десятке верст от Обдорска. Послали гонца к князю, требуя встречи. Спустя несколько часов появился дрожащий Иван Матвеевич со старшинами. Кланялся в пояс, просил прощения «за все обиды», чуть не пострадал (Ваули долго бранил его за свою ссылку и даже «хотел бить оленьим рогом»), но обошлось. Князь, встав на колени, поцеловал «самому главному старшине» руку, признавал, что тот «могущественнее самого царя», клялся отдать сколько угодно муки, оленей, сахара, одеял и даже уступить племеннику Япте «дедовское место», но просил сделать все, как положено. То есть, на совете старшин. И таки уговорил. Около полудня «Пиеттомин въехал в Обдорск с 40 человеками самых отборных, с 20 человеками вооруженными ножами вошел в юрту князя Тайшина; других 20 оставил при нартах, на которых под оленьими шкурами было оружие: луки со стрелами, шесты с копьями и несколько ружей, велев, если что, принести оружие. В юрте князя Тайшина требовал себе от него и прочих дани в сотни оленей и пуды муки, и объявил князю смену». Старшины слушали и кивали. Они были согласно на все. Они ждали. Время от времени в юрту заходили люди и просили Ваули выйти, - дескать, сам исправник зовет в гости, - но «самый главный старшина» отмахивался. Типа, идите, не до вас. Отмахнулся даже от самого Соколова, как всегда, пьяного в стельку. Наконец, появился сам Степан Трофимович, а далее пошло вкусное. «Исправник, войдя с урядником, взяв Ваули за руку, сказал: “Здорово Ваули пойдем ко мне в гости!”, и повел, притом Пиеттомин, при виде его внезапно оробев, вышел из юрты без сопротивления». Вообще-то, «оробевшего» сына Ненянгов, с его-то биографией, представляю плохо, но как менты умеют «брать за руку» и «звать в гости», видеть доводилось, потому - верю. Сразу и безоговорочно. Правда, уже за дверью Ваули как-то вывернулся и бросился к нартам, но было поздно, - вокруг уже дрались. Человек тридцать казаков и горожан добровольцев, в точном соответствии с указаниями Скорнякова, резали упряжь, ломали копья, опрокидывали сани, выбрасывая на снег оружие; смертоубийств, однако, не было. «Только один бросился было со спины с ножом, но урядник Шахов, в ту минуту подбежав к нему, нож отнял и тем избавил исправника от явной опасности лишиться жизни». Ваули с двумя бывшими при нем людьми, взяли на руки и понесли на квартиру к исправнику, «на чем и кончилось казаков и граждан Обдорска с оными самоедами сражение». Относительно же гражданских властей, «притом в соответствии с долгом присутствовавших», то Иван Матвеевич, «испугавшись того сражения, и чтоб ему чего не последовало от тех самоедцев, с некоторыми остятскими старшинами убежал и и в трахтире под лавку спрятался, заседатель же Соколов, будучи пьян, хоть и вел себя браво, но толку не творил, но ползая под ногами, кричал непонятные речи».



Будет сидеть!

Как бы то ни было, «разбойник» был изловлен, и местные власти не преминули подать это в соответствующем виде, а власти не поскупились на поощрения. Исправник Скорняков стал кавалером хоть и невысокого, но все же ордена Владимира IV степени. Предприниматель Нечаевский обрел золотую медаль «За усердие». А сам Иван Матвеевич позже был вызван в Северную Пальмиру, где получил высочайшую аудиенцию и подарки от государева имени, от чего «в восторге плакал во все время пребывания в столице». Но позже. Сильно позже. Когда простили. За что, тоже позже. А пока, - для начала, - отмечу вот что. Мнение советских историков и нынешних краеведов Ямала, согласно которому «восстание так встревожило власти, что по приказу царя из Петербурга в Обдорск прибыла специальная следственная комиссия, а генерал-губернатор Берёзовского края прислал для расследования своего адъютанта графа Толстого и отдал приказ – усиленно охранять Ваули», истине соответствует примерно в той же степени, что и вопли Тайшина о «великой угрозе Петербургу и Курску». То есть, да, и чиновник по поручению из града Петрова приезжал, и губернатор адьютанта присылал, и приказ насчет дотошного расследования исходил от персоны высочайшей. Однако. Ровно ничего из этого не следует. Вернее, следует, но. Генерал-губернатор, имея в виду, что ранее в крае ничего подобного не случалось, просто не мог оставить ЧП без внимания. Графский титул само по себе ни о чем не говорит, и адъютант – должность не слишком великая, можно сказать, секретарь, а прислан был лишь для того, чтобы доклад не полз по инстанциям, но лег бы на стол сразу же, тотчас по возращении инспектора. Что же касается столичного гостя, то в его докладе (рукописи не горят!) вопросу о «возмущении самоедов» уделено три с половиной строки. Остальные 23 без малого страницы обстоятельно, в деталях излагают причины бунта обдорских «инородцев», то есть, именно то, что хотел знать и поручил выяснить государь. А в этом смысле и сам Ваули, и все его экзерсисы далеко не первостепенны.

Тем не менее, «самого главного старшину», конечно, судили. Сперва в Березове, потом в Тобольске. Судили военным судом, поскольку в действиях имелись признаки бунта. По ходу следствия, разумеется, били. Не сильно. Строго в рамках тогдшних европейских норм. Сам подследственный ушел в глухую несознанку. В очевидном, - «580 оленей, две старинные кольчуги, три пуда муки, семь сажен моржевого ремня, три упряжи ременные, табаку два и пороху два же фунта, всего в 50 рублей»,- каялся. Но «приспешников», кроме взятых вместе с ним, не называл, твердя, что «имен не припомнит». Даже кочевья, где агитировал, «в точности назвать затруднился». Правильно, в общем, вел себя. Изо всех сил рвался под уголовную статью. Имея в активе, как минимум, побег и рецидив, вешать на себя еще и политику резона, согласитесь, не было. И не вешал. Не дурак был. Но, зная цену «чистосердечному признанию», запирался умно. Охотно подтверждал, что, да,«хотел для оленных ненцев «цены на казённую муку и русские товары понизить». Это совпадало с показаниями свидетелей Нечаевского, подтвердившего, что сговаривался с Ваули о «прямой» поставке провизии, муки и сахара, и Мурзина, признавшего, что «сулил хлопотать о скидке» - но тут вообще криминала не было. И что хотел, чтобы «инородцы, как ранее, платили подати «вместо двух песцов одного», тоже не отрицал. Но тут речь шла о тех самых 7 рублях, что взимались князем вместо положенных 3 рублей 62 копеек, и выходило, что в этом он как раз стоит на стороне закона. А на вопрос, почему жалобу не написал, справедливо пояснял: «писать было некому». Но чуть что, упирался рогом. Нет, царем не назывался, - и по ходу таки выяснилось, что сообщает такое только Иван Матвеевич, после чего тему прикрыли. Да, старшин менял, но один сам просил, а второй баб губил, причем моих, Ваули, родственниц, - стало быть, только из мести. Вот чего отрицать не мог, это «самого главного старшинства». Ну и не отрицал. Виноват, готов отвечать. В итоге, «защитнику ненецкой бедноты и тооим его соратникам», с учетом всех обстоятельств, отслюнили каторгу «до вразумления», а не «без срока», как просил Березов. А затем Ваули, как поётся в ненецких сказах, «сгинул, как пущенная стрела». Кроме того, что позже, отмотав с дюжину годов, герой был выпущен на «химию» где-то на Ангаре, никаких упоминаний о его судьбе в архивах не сохранилось.




При одном условии

Простая, в общем, история. На фоне Устима Якимовича с его «карманами», Фра Дьяволо или, допустим, Юрая Яносика, даже тусклая. Вроде как с Маанчары. Без любовных интриг и таинственных смертей. Но, какая бы ни была, для ненцев – своя, а значит, ближе и дороже всяческих Робин Гудов, сколь бы кинематографичны, в отличие от «самого главного старшины», они ни были. Потому и назван мыс на реке Полуй, где он, по преданию, делал привал, Ненянг-Саля, а гора на Полярном Урале, куда уходил от погони, Вавлё-хой. Ничего нового. Все как обычно. Даже нежелание народа верить в исчезновение главного героя. Спустя 15 лет, когда несколько молодых «самоедов» украли у старшин десяток оленей, тотчас пошел слух, что главарь, некто Иани Ходин – вовсе не Иани, а вернувшийся с каторги Ваули, и паника из Обдорска докатилась аж до Невы. И еще 27 лет спустя, когда вдруг вновь заговорили о возвращении сына Ненянгов, который, дескать, идет на Обдорск, десятки купцов и старшин, побросав скарб в нарты, кинулись наутек, хотя досужая болтовня ни в какой мере не соответствовала истине. А потом, как водится, пошли варианты с нюансами. В трудах «до 1917 года» Пиеттомин, ясно, уголовник, шарлатан и «подстрекатель». Каковым, глядя сквозь определенную призму, безусловно, был. После того, опять ясно, народный герой и лидер одного из ярких эпизодов классовой борьбы угнетенных с угнетателями. Что тоже, конечно, верно, что бы он сам на сей счет ни думал. С недавних пор появились новые версии: то ли вождь ненцев в борьбе с угнетателями-хантами, то ли вообще сознательный борец с «российским колониальным игом». А есть и такое мнение, довольно обоснованное, что имели место купеческие терки вокруг Обдорской ярмарки на предмет передела сфер влияния и так далее, самоедского же каторжанина просто использовали вслепую. За, - по Остапу Ибрагимовичу, - болвана в старом польском преферансе. В общем, что нужно в данный момент, то и предлагают. На любой вкус. Помнится, какой-то прыткий деятель даже накатал на сию тему авантюрный роман с отчетливым русофобским духом.

Но интерпретации интерпретациями, а факты вперед.  События в далеком, нищем, диковатом крае всерьез заинтересовали Николая Павловича, велевшего разобраться досконально, и, при всей занятости, за следствием следившего. Так что, разобрались по совести. Двадцати двум бунтовщикам, ждавшим кнута, приговор смягчили до минимума, по факту, подарив жизнь, а по отбытии наказания и свободу. Раскручивать аресты не стали, «поелику те самоеды основным числом в скопище шли, надеясь семья пропитание добыть», а оленей, отданных «самым главным старшиной» бедноте, велено было «не разыскивать и хозяевам не возвращать, а убыток им списать на ясак». Из казны, значит. А старшина Садоми Ненянгин, - помните такого? – за убийство младенца и «бабы инородки» пошел на вечную каторгу, как миленький, хотя и был ближе близкого Тайшиным. Да и самому Ивану Матвеевичу, дворянину и князю российскому, не слишком поздоровилось. Все, собранное сверх нормы, пришлось вернуть подданным, князиньке же (за попытку скрыть убийство и коррупцию) вынесли  строгое взыскание с указанием на неполное служебное соответствие «под опасением за повторение неизбежного строго по законам наказания». И, наконец, получил на всю катушку, - за пьянство, за халатность, за «обиды инородцам», за «интерес к Тайшиным», - пресловутый заседатель Соколов. Вылетел со службы с «волчьим билетом», и кердык

В общем, называя вещи своими именами, в конечном итоге, все, наиболее причастные, так или иначе, но получили по заслугам. Не в отвлеченном смысле, а в самом, что ни на есть земном. Восторжествовал закон. Думается, сделать больше не под силу было и государю. Но, если честно, большего и не надо…

НОВОСТИ ПО ТЕМЕ