Выбор редакции

72 года назад не стало Януша Корчака

Александр Галич

 

Кадиш

 

Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.

 

 

Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната "Дом сирот" в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.

 

Александр Галич

 

 

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же,

 

Падать и вновь на своя возвращаться круги.

 

Я не умею мольться, прости меня, Господи Боже,

 

Я не умею молиться, прости меня и помоги...

 

А по вечерам все так же,как ни в чем не бывало, играет музыка:

 

Сан-Луи блюз - ты во мне как боль, как ожог,

 

Сан-Луи блюз - захлебывается рожок!

 

А вы сидите и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

Вы платите деньги и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

Вы жрете, пьете и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

И поет мой рожок про дерево,

 

На котором я вздерну вас! Да-с, да-с...

 

 

"Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю,

 

Как это делается".

 

[Януш Корчак. Дневник]

 

Уходят из Варшавы поезда,

 

И все пустее гетто, все темней,

 

Глядит в окно чердачная звезда,

 

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда,

 

И я прощаюсь с памятью своей...

 

Цыган был вор, цыган был врун,

 

Но тем милей вдвойне,

 

Он трогал семь певучих струн

 

И улыбался мне,

 

И говорил:"Учись, сынок,

 

Учи цыганский счет -

 

Семь дней в неделе создал Бог,

 

Семь струн в гитаре - черт,

 

И он ведется неспроста

 

Тот хитрый счет, пойми,

 

Ведь даже радуга, и та,

 

Из тех же из семи

 

Цветов..."

 

Осенней медью город опален,

 

А я - хранитель всех его чудес,

 

Я неразменным одарен рублем,

 

Мне ровно дважды семь, и я влюблен

 

Во всех дурнушек и во всех принцесс!

 

Осени меня своим крылом,

 

Город детства с тайнами неназванными,

 

Счастлив я, что и в беде, и в праздновании

 

Был слугой твоим и королем.

 

Я старался сделать все, что мог,

 

Не просил судьбу ни разу: высвободи!

 

И скажу на самой смертной исповеди,

 

Если есть на свете детский Бог:

 

Всё я, Боже, получил сполна,

 

Где,в которой расписаться ведомости?

 

Об одном прошу, спаси от ненависти,

 

Мне не причитается она.

 

И вот я врач, и вот военный год,

 

Мне семью пять, а веку семью два,

 

В обозе госпитальном кровь и пот,

 

И кто-то, помню, бредит и поет

 

Печальные и странные слова:

 

"Гори, гори, мою звезда,

 

Звезда любви приветная,

 

Ты у меня одна заветная,

 

Другой не будет..."

 

Ах, какая в тот день приключилась беда,

 

По дороге затопленной, по лесу,

 

Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда,

 

Ты прошла пограничную полосу.

 

И могли ль мы понять в том году роковом,

 

Что беда обернется пощадою,

 

Полинявшее знамя пустым рукавом

 

Над платформой качалось дощатою.

 

Наступила внезапно чужая зима,

 

И чужая, и все-таки близкая,

 

Шла французская фильма в дрянном "синема"

 

Барахло торговали австрийское,

 

Понукали извозчики дохлых коняг,

 

И в кафе, заколоченном наглухо,

 

Мы с тобою сидели и пили коньяк,

 

И жевали засохшее яблоко.

 

И в молчаньи мы знали про нашу беду,

 

И надеждой не тешились гиблою,

 

И в молчаньи мы пили за эту звезду,

 

Что печально горит над могилою:

 

"Умру ли я, и над могилою

 

Гори, сияй..."

 

Уходят из Варшавы поезда,

 

И скоро наш черед, как ни крути,

 

Ну, что ж, гори, гори, моя звезда,

 

Моя шестиконечная звезда,

 

Гори на рукаве и на груди!

 

Окликнет эхо давним прозвищем,

 

И ляжет снег покровом пряничным,

 

Когда я снова стану маленьким,

 

А мир опять большим и праздничным,

 

Когда я снова стану облаком,

 

Когда я снова стану зябликом,

 

Когда я снова стану маленьким,

 

И снег опять запахнет яблоком,

 

Меня снесут с крылечка, сонного,

 

И я проснусь от скрипа санного,

 

Когда я снова стану маленьким,

 

И мир чудес открою заново.

 

...Звезда в окне и на груди - звезда,

 

И не поймешь, которая ясней,

 

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда,

 

Глядит в окно вечерняя звезда,

 

А я прощаюсь с памятью моей...

 

А еще жила в "Доме сирот" девочка Натя. После

 

тяжелой болезни она не могла ходить, но она

 

очень хорошо рисовала и сочиняла песенки - вот одна

 

из них - ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ НАТИ ПРО КОРАБЛИК

 

Я кораблик клеила

 

Из цветной бумаги,

 

Из коры и клевера,

 

С клевером на флаге.

 

Он зеленый, розовый,

 

Он в смолистых каплях,

 

Клеверный, березовый,

 

Славный мой кораблик,

 

Славный мой кораблик.

 

А когда забулькают ручейки весенние,

 

Дальнею дорогою, синевой морской,

 

Поплывет кораблик мой к острову Спасения,

 

Где ни войн, ни выстрелов, - солнце и покой.

 

Я кораблик ладила,

 

Пела, словно зяблик,

 

Зря я время тратила, -

 

Сгинул мой кораблик.

 

Не в грозовом отблеске,

 

В буре, урагане -

 

Попросту при обыске

 

Смяли сапогами...

 

Смяли сапогами...

 

Но когда забулькают ручейки весенние,

 

В облаках приветственно протрубит журавль,

 

К солнечному берегу, к острову Спасения

 

Чей-то обязательно доплывет корабль!

 

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена

 

героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу

 

вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего

 

гренадера, инвалида войны, служившего сторожем

 

у нас в "Доме сирот" и убитого польскими

 

полицаями во дворе осенью 1942 года.

 

Он убирал наш бедный двор,

 

Когда они пришли,

 

И странен был их разговор,

 

Как на краю земли,

 

Как разговор у той черты,

 

Где только "нет" и "да" -

 

Они ему сказали:"Ты,

 

А ну, иди сюда!"

 

Они спросили:"Ты поляк?"

 

И он сказал :"Поляк".

 

Они спросили:"Как же так?"

 

И он сказал:" Вот так".

 

"Но ты ж, культяпый, хочешь жить,

 

Зачем же , черт возьми,

 

Ты в гетто нянчишься, как жид,

 

С жидовскими детьми?!

 

К чему, - сказали, - трам-там-там,

 

К чему такая спесь?!

 

Пойми, - сказали, - Польша там!"

 

А он ответил:"Здесь!

 

И здесь она и там она,

 

Она везде одна -

 

Моя несчастная страна,

 

Прекрасная страна".

 

И вновь спросили:"Ты поляк?"

 

И он сказал:"Поляк".

 

"Ну, что ж , - сказали,- Значит, так?"

 

И он ответил:"Так".

 

"Ну, что ж, - сказали, - Кончен бал!"

 

Скомандовали:"Пли!"

 

И прежде, чем он сам упал,

 

Упали костыли,

 

И прежде, чем пришли покой

 

И сон, и тишина,

 

Он помахать успел рукой

 

Глядевшим из окна.

 

...О, дай мне, Бог, конец такой,

 

Всю боль испив до дна,

 

В свой смертный миг махнуть рукой

 

Глядящим из окна!

 

А потом наступил такой день,когда "Дому сирот",

 

детям и воспитателям было приказано явиться с

 

вещами на Умшлягплац Гданьского вокзала (так называлась

 

площадь у Гданьского вокзала при немцах).

 

Эшелон уходит ровно в полночь,

 

Паровоз-балбес пыхтит - Шалом! -

 

Вдоль перрона строем стала сволочь,

 

Сволочь провожает эшелон.

 

Эшелон уходит ровно в полночь,

 

Эшелон уходит прямо в рай,

 

Как мечтает поскорее сволочь

 

Донести, что Польша - "юденфрай".

 

"Юденфрай" Варшава, Познань, Краков,

 

Весь протекторат из края в край

 

В черной чертовне паучьих знаков,

 

Ныне и вовеки - "юденфрай"!

 

А на Умшлягплаце у вокзала

 

Гетто ждет устало - чей черед?

 

И гремит последняя осанна

 

Лаем полицая - "Дом сирот!"

 

Шевелит губами переводчик,

 

Глотка пересохла, грудь в тисках,

 

Но уже поднялся старый Корчак

 

С девочкою Натей на руках.

 

Знаменосец, козырек заломом,

 

Чубчик вьется, словно завитой,

 

И горит на знамени зеленом

 

Клевер, клевер, клевер золотой.

 

Два горниста поднимают трубы,

 

Знаменосец выпрямил грифко,

 

Детские обветренные губы

 

Запевают грозно и легко:

 

"Наш славный поход начинается просто,

 

От Старого Мяста до Гданьского моста,

 

И дальше, и с песней, построясь по росту,

 

К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту!

 

По Гданьскому мосту!

 

По улицам Гданьска, по улицам Гданьска

 

Шагают девчонки Марыся и Даська,

 

А маленький Боля, а рыженький Боля

 

Застыл, потрясенный, у края прибоя,

 

У края..."

 

Пахнет морем, теплым и соленым,

 

Вечным морем и людской тщетой,

 

И горит на знамени зеленом

 

Клевер, клевер, клевер золотой!

 

Мы проходим по-трое, рядами,

 

Сквозь кордон эсэсовских ворон...

 

Дальше начинается преданье,

 

Дальше мы выходим на перрон.

 

И бежит за мною переводчик,

 

Робко прикасается к плечу, -

 

"Вам разрешено остаться, Корчак",-

 

Если верить сказке, я молчу.

 

К поезду, к чугунному парому,

 

Я веду детей, как на урок,

 

Надо вдоль вагонов по перрону,

 

Вдоль, а мы шагаем поперек.

 

Рваными ботинками бряцая,

 

Мы идем не вдоль, а поперек,

 

И берут, смешавшись, полицаи

 

Кожаной рукой под козырек.

 

И стихает плач в аду вагонном,

 

И над всей прощальной маятой -

 

Пламенем на знамени зеленом -

 

Клевер, клевер, клевер золотой.

 

Может, в жизни было по-другому,

 

Только эта сказка вам не врет,

 

К своему последнему вагону,

 

К своему чистилищу-вагону,

 

К пахнущему хлоркою вагону

 

С песнею подходит "Дом сирот":

 

"По улицам Лодзи, по улицам Лодзи,

 

Шагают ужасно почтенные гости,

 

Шагают мальчишки, шагают девчонки,

 

И дуют в дуделки, и крутят трещотки...

 

И крутят трещотки!

 

Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты,

 

В снега Закопани, где синие Татры,

 

На белой вершине - зеленое знамя,

 

И вся наша медная Польша под нами,

 

Вся Польша..."

 

...И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к

 

отправлению - и эшелон Варшава - Треблинка задолго

 

до назначенного срока, (случай совершенно невероятный)

 

тронулся в путь...

 

Вот и кончена песня.

 

Вот и смолкли трещетки.

 

Вот и скорчено небо

 

В переплете решетки.

 

И державе своей

 

Под вагонную тряску

 

Сочиняет король

 

Угомонную сказку...

 

Итак, начнем, благословясь...

 

Лет сто тому назад

 

В своем дворце неряха-князь

 

Развел везде такую грязь,

 

Что был и сам не рад,

 

И, как-то, очень рассердясь,

 

Призвал он маляра.

 

"А не пора ли, - молвил князь,-

 

Закрасить краской эту грязь?"

 

Маляр сказал:"Пора,

 

Давно пора, вельможный князь,

 

Давным-давно пора".

 

И стала грязно-белой грязь,

 

И стала грязно-желтой грязь,

 

И стала грязно-синей грязь

 

Под кистью маляра.

 

А потому что грязь - есть грязь,

 

В какой ты цвет ее ни крась.

 

Нет, некстати была эта сказка, некстати,

 

И молчит моя милая чудо-держава,

 

А потом неожиданно голосом Нати

 

Невпопад говорит:"До свиданья, Варшава!"

 

И тогда, как стучат колотушкой по шпалам,

 

Застучали сердца колотушкой по шпалам,

 

Загудели сердца:"Мы вернемся в Варшаву!

 

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!"

 

По вагонам, подобно лесному пожару,

 

Из вагона в вагон, от состава к составу,

 

Как присяга гремит:"Мы вернемся в Варшаву!

 

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!

 

Пусть мы дымом истаем над адовым пеклом,

 

Пусть тела превратятся в горючую лаву,

 

Но дождем, но травою, но ветром, но пеплом,

 

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!"

 

А мне-то, а мне что делать?

 

И так мое сердце - в клочьях!

 

Я в том же трясусь вагоне,

 

И в том же горю пожаре,

 

Но из года семидесятого

 

Я вам кричу:"Пан Корчак!

 

Не возвращайтесь!

 

Вам страшно будет в этой Варшаве!

 

Землю отмыли добела,

 

Нету ни рвов, ни кочек,

 

Гранитные обелиски

 

Твердят о бессмертной славе,

 

Но слезы и кровь забыты,

 

Поймите это, пан Корчак,

 

И не возвращайтесь,

 

Вам стыдно будет в этой Варшаве!

 

Дали зрелищ и хлеба,

 

Взяли Вислу и Татры,

 

Землю, море и небо,

 

Всё, мол, наше, а так ли?!

 

Дня осеннего пряжа

 

С вещим зовом кукушки

 

Ваша? Врете, не ваша!

 

Это осень Костюшки!

 

Небо в пепле и саже

 

От фабричного дыма

 

Ваше? Врете, не ваше!

 

Это небо Тувима!

 

Сосны - гордые стражи

 

Там, над Балтикой пенной,

 

Ваши? Врете, не ваши!

 

Это сосны Шопена!

 

Беды плодятся весело,

 

Радость в слезах и корчах,

 

И много ль мы видели радости

 

На маленьком нашем шаре?!

 

Не возвращайтесь в Варшаву,

 

Я очень прошу Вас, пан Корчак,

 

Не возвращайтесь,

 

Вам нечего делать в этой Варшаве!

 

Паясничают гомункулусы,

 

Геройские рожи корчат,

 

Рвется к нечистой власти

 

Орава речистой швали...

 

Не возвращайтесь в Варшаву,

 

Я очень прошу Вас, пан Корчак!

 

Вы будете чужеземцем

 

В Вашей родной Варшаве!

 

А по вечерам все так же играет музыка. Музыка,

 

музыка, как ни в чем не бывало:

 

Сэн-Луи блюз - ты во мне как боль, как ожог,

 

Сэн-Луи блюз - захлебывается рожок!

 

На пластинках моно и стерео,

 

Горячей признанья в любви,

 

Поет мой рожок про дерево

 

Там, на родине, в Сэн-Луи.

 

Над землей моей отчей выстрелы

 

Пыльной ночью, все бах да бах!

 

Но гоните монету, мистеры,

 

И за выпивку, и за баб!

 

А еще, ну, прямо комедия,

 

А еще за вами должок -

 

Выкладывайте последнее

 

За то, что поет рожок!

 

А вы сидите и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

Вы платите деньги и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

Вы жрете, пьете и слушаете,

 

И с меня не сводите глаз,

 

И поет мой рожок про дерево,

 

На котором я вздерну вас!

 

Да-с! Да-с! Да-с!

 

Я никому не желаю зла, не умею,просто не знаю,

 

как это делается.

 

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же,

 

Падать, и вновь на своя возвращаться круги.

 

Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже,

 

Я не умею молиться, прости меня и помоги!..

 

1970