Выбор редакции

СПЕЦЛИТЕРАТУРА. Виктор Пелевин: «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»

Вышел в свет новый роман Виктора Пелевина

«Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»

...На первой же странице вижу:

Я называю серьезнейшим из мистицизмов, конечно, ту его форму, которая помогла сказочно разбогатеть всемирно известным инвесторам – например, Джорджу Соросу или Уоррену Баффету. Как профессионал, я знаю: при отсутствии надежного инсайда подсказать, в какой момент покупать, а в какой продавать акции, валюты или коммодитиз, может только мистическое чувство.

Это нельзя раз за разом делать верно, опираясь лишь на «информацию» – дело в том, что современный мир производит ее в таком разнонаправленном, дешевом и обильно-пенном ассортименте, что выбор между ее взаимоисключающими векторами ничем не отличается от гадания на кофейной гуще. Зайдите на CNBC, прочтите одни заголовки – и поймете, о чем я. Знание, к какому потоку информации прислушаться – и есть ясновидение.

Еще за таким знанием может стоять инсайдерская осведомленность. Но инсайд, как известно, не бывает постоянным. Или, вернее, становится таковым исключительно при отбытии тюремного срока. Сидите себе inside your cell вчера, сегодня и завтра… Так что герои финансового космоса не жулики, нет. Они мистики. Причем очень успешные. И помогает им не «инсайд», а «инсайт» – подобие особого духовного озарения, в котором они пребывают.

Во всяком случае, так я пишу в своих обзорах, когда работаю на Цивилизацию. Когда я работаю на Вату, мои взгляды несколько запутанней. Но об этом позже.
 

Хмыкаю, начинаю читать дальше. Короче говоря, главный герой (повествование ведется от первого лица) — трейдер, торгующий золотом, причем в управлении у него находятся большие деньги некоего «чекистского общака». Начинается книжка с того, что он ловит огромного лося на падении золота, дальше спойлерить не буду, тем более, что пока сам не очень много прочитал, но особо впечатлительных предупрежу, что главный герой не только трейдер голдой, но еще и гей ;)

Рекомендовать (или наоборот — отсоветовать) не могу, поскольку сам еще не прочитал, но впечатление такое, что Пелевин по меньшей мере пробовал трейдить золотом.

P.S. Знание, к какому потоку информации прислушаться – и есть ясновидение. — кстати, вот эта фраза уже не в бровь, а в глаз, только мало кто задумывается над этим.

 

 

Генерал золотого запаса

Короткая рецензия на этот текст содержится в нем самом: "Вот как простой читатель тебе скажу: действия мало в твоем опусе, одна болтовня. А чего в твоей писанине слишком много, так это... умняка тухлого, как у нас в училище говорили". Формально эта реплика относится только к первой части книги, а слово "тухлый" лучше оставить на совести изрекающего это персонажа, но в принципе в четкости этому краткому анализу не откажешь (что неудивительно, если иметь в виду, что произносит эти слова генерал ФСБ). Новая книга Пелевина куда лучше работает как философское, а точнее, историософское эссе, чем как роман, и лучше ее как таковое и рассматривать.

"Лампа Мафусаила" составлена из четырех частей. Первая (с подзаголовком "Производственная повесть") — мемуары трейдера Кримпая (на объяснение сути этого имени уходит пара страниц) Можайского, относящиеся к нашему, ну или совсем недавнему времени. Вторая ("Космическая драма") — длинное письмо его прапрадеда Маркиана Можайского невесте, написанное в 80-х годах XIX века. Третья ("Исторический очерк") — повествует о таинственном подразделении ГУЛАГа, где сидел прадед Кримпая Мафусаил (да, тот самый, что в названии), просуществовавшем с 20-х по 60-е годы XX века. Четвертая ("Оперативный этюд") рассказывает о внетелесном опыте того самого генерала ФСБ.

Все эти части дополняют друг друга, проникают друг в друга, объясняют друг друга — и в итоге выстраивается не до конца ясная, но яркая картина, согласно которой противостояние России и Запада объясняется столкновением высших сил, осуществляющих управление миром через масонские группировки. В сегодняшней России центр масонства — это ФСБ, в Америке точка масонской силы располагается в подвале здания Федерального резерва.

Но главное здесь не очередная пелевинская конструкция вселенной и уж точно не его любимые, слишком-слишком любимые игры в слова (он и здесь увлеченно занимается "обукваливанием" и без того бессмысленных понятий и, например, тратит до странного много времени на описание, как "ламберсексуал" вожделеет к деревьям), а его трезвый и до конца ясный без экивоков взгляд на состояние умов и вообще ума в России.

При этом Пелевин, разумеется, не то чтобы очарован "противоположным" России миром. Этот так называемый цивилизованный мир, говорится в его романе, с некоторых пор воспроизводит себя исключительно за счет веры в доллар, притом что доллар не обеспечен ничем, кроме этой самой веры в него. Мировая стабильность гарантирована тем, что человечество уповает на вакуум, и это упование его наполняет, наделяет властью. Но современный "русский мир" (то есть то, что себя таковым провозглашает; подлинный русский мир по Пелевину — "это просто сегмент фейсбука", где ""Звездные войны" обсуждают на русском языке") умудряется оказаться вторичным даже относительно вакуума: "Русская духовная культура, если совсем коротко, заключается в том, чтобы сначала плюнуть в доллар, назвав его ничем не обеспеченной пустотой, а потом немедленно упасть по сравнению с этой пустотой в два с половиной раза".

Дело, разумеется, ни в каких не в долларах и не в рублях (то есть далеко не только в них). Устами одного из своих героев Пелевин объясняет теперешний отечественный кризис мысли так, что это объяснение хочется поместить в учебники. Сводя "русскую идею", как она сегодня определяется в общественном сознании, к мировым ура-консервативным идеям вообще, Кримпай Можайский говорит следующее: "Она по природе своей реактивна. Она не создает повестку дня, ошарашивающую всех неожиданностью, острым запахом <...> а послушно отрабатывает ту, что бросили ей в почтовый ящик "силы прогресса" — и при этом надеется победить в культурной войне, на которую ее вызвали этой повесткой. Ну-ну, Бог в помощь"

При этом "послушно отрабатывать" можно, разумеется, не только восхищаясь и следуя примеру, но и возмущаясь и отвергая. Важно, что мысление себя становится возможным только в присутствии этого "эталона", этого источника самостоятельного контента, а уж принимаешь ты его или отвергаешь — не важно. В этом смысле между стандартными "Как нам стыдно за себя перед цивилизованным обществом" и "А Америка Боснию бомбила" нет никакой разницы.

И ведь не то чтобы это было непонятно. Это просто не было так точно сказано. Умеет Кримпай формулировать.

АННА НАРИНСКАЯ

Триумф неволи

на кого работает новая книга Виктора Пелевина

еще одно увлекательное путешествие в мир без человека

Три поколения Можайских — отставной русский офицер, советский масон, российский трейдер — "служат отчизне", как сказано в аннотации книги. Предисловия к роману пишет сам Пелевин, об этом несложно догадаться — он вообще выверяет каждую строчку и очень внимателен ко всяким издательским мелочам. За этим "служением" проглядывает ухмылка автора, но потом понимаешь, что тут не только комический, но и трагический смысл. Выражаясь в манере самого Пелевина, какой-нибудь майор телепатических войск РФ так объяснял бы устройство отчизны прибывшему из параллельного мира служителю третьей степени: "Вы попали в бурный поток, в водопад, и вынуждены совершать разные пируэты в воде; вас подбрасывает, крутит, вертит, плющит и колбасит. Можно ли назвать это служением воде, потоку или водопаду?.. В точном смысле слова нельзя, потому что вы в этот момент — просто заложник природы, которая несоизмеримо сильнее вас. Но для собственного утешения вы называете это служением и крутитесь уже не просто как бревно, а с осознанием великой миссии, возложенной на вас".

Все трое в романе, интеллигенты и просто несчастные люди, "служат" России в том смысле, в каком говорят "куда ты денешься с подводной лодки". То есть это такое "служение поневоле" — действительно объемная метафора.

Пелевин бы удивился, если бы его книги сравнили, например, с произведениями Юрия Арабова. А зря. Понятно, что стилистика, понятно, что язык, темы, все разное, но оба автора сходятся в одном: они верят в предданность всего и в отсутствие, как говорят, субъектности. Человек сам по себе ничего не решает — все в руках высшей воли. Только, допустим, у Арабова все приправлено религиозным мистицизмом, а у Пелевина — финансовым, как, например, в этой книге. Но суть та же: человек тут ничего не решает. Герои Пелевина чем дальше, тем больше лишены собственной воли; они заложники чужой воли (в роли которой выступает страна, территория, государство или просто неопределенная до конца Сила). Неважно, смеется ли над их бессилием автор или сочувствует им, но человека там уже нет, там только функция. Впрочем, так было не всегда: если мы вспомним хотя бы "Омон Ра" или "Желтую стрелу", главные произведения раннего Пелевина, там герой все-таки в конце выходил из декорации или сходил с поезда — куда-то в мир, и самостоятельно. И в этом была надежда. А сейчас никаких надежд нет. Некуда бежать, от себя не убежишь — примерно так это описывается. Можно сказать, что герой Пелевина расчеловечился за время движения по литературной трассе, с начала 1990-х, в том смысле, что автор совсем потерял веру в самостоятельность героя. И это характерно роднит его с другим знаковым писателем современности, Владимиром Сорокиным, который сказал в интервью нашему журналу в 2014 году: "Постсоветский человек разочаровал больше, чем советский".

Такие разные писатели, принадлежащие к разным литературным традициям, к разным поколениям — прямо как в книге,— одинаково разуверились в человеке. Вся надежда только на чудо. Это свидетельство психологического тупика, в котором оказалась вся русская литература, и можно сказать, что в таком мировоззренческом тупике она еще никогда не встречала новый век.

В России, по сути, до сих пор нет "главной книги о деньгах" (переводная чушь "Как заработать свой первый миллион" не в счет). Нынешняя вещь Пелевина — попытка косвенно восполнить этот пробел, и здесь чуть ли не впервые встречается словосочетание "дух денег", конечно, по инерции это тоже звучит глумливо, поскольку контекст такой, но тут уж сам Пелевин виноват. Впрочем, про деньги он пишет вполне всерьез: именно эти невидимые миру потоки, а точнее, их отражения, циферки и графики на экране монитора, индексы, котировки, "ушел в плюс, ушел в минус" — на этот раз главный герой повествования.

Мировая финансовая система, пишет Пелевин, держится сегодня на одной только вере в доллар. И чтобы эту веру, хрупкую, конечно, поддерживать, нужны не только позитивные новости, но и негативные. Мир надо не только утешать, но и попугивать время от времени, чтобы он понимал, как все зыбко и скоротечно, и вкладывался в доллар. Именно поэтому нынешняя Россия, какой мы ее знаем, на самом деле идеально встроена в существующий мир: ее роль как раз и состоит в том, чтобы пугать и чтобы напоминать о том, как все зыбко и скоротечно, и поэтому нужно покупать доллары... и так далее.

Герой Пелевина расчеловечился за время движения по литературной трассе, с начала 1990-х, в том смысле, что автор совсем потерял веру в самостоятельность героя

Когда-то у Пелевина была более тонкая метафора о том что, например, "отмывать деньги" — это на самом деле грандиозная символическая операция по очищению денег от отрицательной энергии, ауры страдания; поскольку нынешние богатства России были заработаны в конечном итоге благодаря труду миллионов заключенных и бесправных людей в прошлом. Теперь же речь идет только о сохранении этих денег — нашего с миром общака.

Поэтому все работают в связке: чекисты, масоны, трейдеры, аналитики и даже какие-то еще надсущества, которых описывать лень из-за их повторяемости из романа в роман. И советская Россия тут не исключение: вот новелла о том, как большевики создали шарашку из масонов. Которые, в среднем живя не более трех лет на Новой Земле, все-таки в конце концов открыли "дверь тайны". Только эффект из-за нетипичности обстоятельств распространился не на отдельную территорию, а на весь мир (это случилось в 1960-е годы, когда всему миру стало ощутимо легче дышать). Это вовсе не исключает того, что Россия, какой мы ее знаем, пытается время от времени корректировать свой имидж, например засылая прошлонавтов в ХIХ век, в усадьбу к отставному офицеру Можайскому. Чтобы там, в прошлом, построить и запустить, а главное задокументировать с помощью только что появившегося киноаппарата первый самолет. Чтобы опередить таким образом американских партнеров, братьев Райт. Вся эта грандиозная спецоперация с привлечением массы сил и людей нужна ради, как писали, нескольких строчек в газете: что мы первыми вышли не только в космос, но и в принципе "оторвались от земли". Поправить кое-что в прошлом, кое-что подчистить, чтобы утереть нос Америке и найти точку опоры — понятно, о чем Пелевин, о нынешней абсолютизации истории, о том, что прошлое превратилось у нас в геополитическое оружие и последний аргумент. Но у Пелевина там, в прошлом, их встречают все те же американцы, которые тоже не дураки. И вот так мы забавляемся столетиями.

Всех остальных участников этой регаты можно не брать в расчет — они, сами не догадываясь, являются только брызгами на рулевом колесе истории. Но некоторые категории граждан — масоны или чекисты — обладают все-таки относительной свободой воли, хотя, конечно, верховный распорядитель или хранитель, или как там его, над ними тоже потешается. Однако вынужден признавать. Все это помещает русского силовика в один ряд с представителями древних орденов наподобие масонских, то есть, в общем, укореняет этот тип в вечности. Ограняет и оттеняет. Автор тоже может слегка подтрунивать над ними, но что есть, то есть, как бы говорит он. Они тут навечно.

Все это, впрочем, тоже укладывается в привычную картину мира: делать ничего не надо, дергаться не надо. "Чтобы стать участником лотереи, делать ничего не нужно" — как говорилось в фильме братьев Коэн. Когда-то Пелевин высмеивал ужасную норму; а теперь, напротив, как бы закрепляет ужасное в качестве нормы. То есть вносит свою лепту в укрепление вечности. Пелевин, можно сказать, служит отчизне — и в прямом, и в переносном смысле тоже.

Андрей Архангельский

 

 

Дмитрий Быков. Продукт

Творческий тандем Виноградова и Дубосарского задумал однажды блестящий социологический эксперимент: писать картину на заказ, выясняя путем опроса публики, что бы хотелось увидеть на картине большинству. Картин получилось несколько, и на одной, насколько помню (подробности можно узнать в документальном фильме Митты и Шейна), присутствовали церковь, Сталин и зайчик. Это в самом деле изумительный (авто)портрет русской души, в меру державной, в меру сентиментальной. В том, что Виктор Пелевин давно уже выбрал писание романов оптимальной буддийской формой неписания, никакого открытия нет: эта простая мысль изложена уже в прошлогодней рецензии на «Смотрителя». В прошлый раз Пелевин решил проверить, действительно ли он может теперь написать Что Угодно и это издастся в двух томах и скушается. Большого аппетита не было, но скушалось. Теперь самый таинственный — хотя, в сущности, самый понятный — современный российский автор скорректировал свою стратегию. Он решил угодить всем, написав роман, в котором были бы представлены все тщательно покрошенные легенды, мифы, темы и штампы современного русского сознания (литературы в частности). Перед нами бесценный для социолога, а также интересный для интерпретатора салат из всесильной и всепроникающей ФСБ-КГБ-ВЧК, коррупции, золотого запаса и курса валют, с прибавлением пришельцев, масонов, репрессий, Сталина-Кобы, укропов, штампов усадебной прозы, православной веры, горящей ваты, фейсбука и Майдана. Учитывая неспособность заметно отупевшего массового читателя к поглощению крупных массивов текста, автор разбил так называемый роман на четыре короткие повести в главных современных жанрах: исповедь хипстера, усадебная стилизация, конспирологический очерк и памфлет.

Читатель, как известно, нуждается в самоуважении; разумеется, не всякий читатель — но таргет-аудитория, которую сам Пелевин иронически обрисовал еще в «Фокус-группе», остро жаждет, чтобы ей периодически предъявляли Всеобщую теорию всего. Нуждается она также в эзотерике, чтобы себя считать посвященными, а остальных не очень. В новой книге Пелевина (Эксмо, 2016) — это принципиально новая черта его творчества — соблюден на сей раз баланс между сознанием ватным и хипстерским; то есть вата высмеяна и разоблачена с помощью довольно плоских шуток, но дан намек, что ее мировоззрение базируется на неких рациональных основаниях. Борьба между Западом и Россией действительно ведется, и хотя Россия в этой борьбе упорно выбирает худшие ходы, чтобы быть гораздо хуже противника и тем совершенно его деморализовать, — но противостоит ей действительно всемирная пошлость, стремящаяся к всемирному же господству. Это состояние российских умов ущучено и описано Пелевиным с поразительной точностью: мы очень плохие, но они еще хуже, а потому мы исполнены скорбной гордыни. Самый упертый российский либерал в известном состоянии сознания готов признать, что «Они все равно никогда нас не любили» и «Кроме Путина, действительно никого нет». К чести Пелевина, слово «Путин» у него почти не упоминается, потому что не в нем дело.

Книга Пелевина призвана угодить всем, и не сказать чтобы эта стратегия была ему так уж внове: случалось ему — а точней, его героям, прежде всего Чапаеву, — произносить совершенно пустые и чрезвычайно эффектные софизмы, случалось предлагать читателю лестные для него мистические интерпретации бытовых унижений, но тогда это был другой читатель, еще способный увлекаться чем-либо, кроме себя. Сегодня в России любое содержательное высказывание приводит лишь к бурному срачу, и среднестатистический пользователь социальных сетей способен воспринимать только собственный мозгофарш, как удачно выразился Невзоров; иными словами, читатель готов смотреть только в зеркало, потому что все остальное его мучает, и даже намек на существование огромного мира с живыми и интересными проблемами вызывает у него длительную депрессию с переходом в пятиминутку ненависти. Пелевин кормит читателя тем же фаршем, который пребывает в читательском мозгу: конспирологией, фрустрацией, манией преследования, — и все это приправлено амбивалентной иронией: вспомним, ведь и Владимир Соловьев подмигивает аудитории, и Доренко поругивает слушателя и власть. Поэтому они, в отличие от Киселева, считаются интеллектуалами, а Киселева презирает даже аудитория Доренко. Ей приятно презирать, она без этого не живет. Кроме того, современная аудитория должна постоянно получать оправдание своего странного состояния — когда практически все прекрасно всё понимают, но ничего не делают. Пелевин и тут успел, воспроизводя один из самых актуальных дискурсов: «Заклинаю вас, Елизавета Петровна, бросайте свои бомбы, бритвы, револьверы, стрихнин — и поедемте опять в Баден-Баден! Губернаторов же всех не перестреляешь». Правда, это — как и весь следующий абзац — слишком уж похоже на финал стихотворения «Курсистка» (1990), но от салата не требуется первичность.

Как писал Дмитрий Писарев Ивану Тургеневу в частном письме, «дураков в алтаре бьют, а я больше всего ненавижу дураков и потому ничего не могу возразить против такого образа действий». Пелевинский способ предлагать обществу идеально востребованный и стопроцентно усвояемый продукт нравится мне уже тем, что позволяет зарабатывать многим нуждающимся людям, у которых почему-либо нет возможности украсть полмиллиарда. Сам Пелевин получает ренту от издательства «Э», издательство «Э» получает читательские деньги, читатели получают обязательный дозняк самоуважения, без которого не может существовать и самый фрустрированный землянин. Критики, коих в России тоже много, хотя они давно уже мутировали в газетных обозревателей и рекламных агентов, — получают возможность урвать свой грош, и некоторые так благодарны Пелевину за инфоповод, что даже рисуют его прежним звездным магом в звездной же мантии. Все кормятся, и никому не плохо. В этих условиях бессмысленно напоминать о том, что вообще-то литература не может довольствоваться наличными эмоциями и реалиями, она должна предлагать что-то сверх этой скудной наличности, — но кто сказал, что перед нами литература? Перед нами продукт, совсем другое дело. Пелевин никогда не был психологом и мастером увлекательного сюжета — он был прекрасным сказочником, и если в какой-то момент он перестал рассказывать сказки про принцев, вервольфов и городские окраины, сосредоточившись на пиарщиках и бабках, — нельзя требовать от сказочника, чтобы он имел постоянный пропуск в горний мир. Что видит, о том и рассказывает.

Несколько серьезней иное возражение — в России количественные изменения, на которые Пелевин всегда реагирует оперативно, давно перешли в качественные, и судить о них по фейсбуку затруднительно. Как говорила героиня Александры Яковлевой в фильме «Экипаж»: «Девочки, этим надо дышать». Многолетняя направленная деградация не прошла даром, и кукловоды разбудили такую хтонь, что сами смотрят на нее в трепете; нечто много более ужасное, чем чекисты и масоны, нечто, снившееся нам в самых страшных снах и представлявшееся пессимистам подземной основой бытия, лезет изо всех щелей. Россию — не просто в нынешнем ее виде, а именно страну с тысячелетней историей и гигантским набором культурных клише — в самом деле ничто уже не спасет, и вопрос лишь в том, как долго она сможет поддерживать свое иллюзорное квазибытие; то, что настанет после нее, будет уже в самом деле ни на что не похоже. В нынешнем воздухе одновременно пахнет трупной гнилью и страшной, непривычной свежестью; но чтобы описать эту странную смесь, нужно прежде всего чувствовать к ней интерес. Пелевин его не чувствует — и я отлично могу его понять. В конце концов, даже когда он пишет Продукт, он делает это хорошо. А имеет ли смысл в нынешних обстоятельствах писать нечто иное — столь же обреченное, как литература позднего Рима, — этот вопрос каждый решает в меру личного тщеславия, потому что совесть тут ни при чем.

ВЫБОР РЕДАКЦИИ