Выбор редакции

Рецензия Владимира Максимова на книгу Игоря Волгина "Последний год Достоевского" (1986)

Владимир Емельянович Максимов (настоящее имя Лев Алексеевич Самсонов; 27 ноября 1930, Москва — 26 марта 1995, Париж) — русский писатель, публицист, редактор. В 1974 Максимов был вынужден эмигрировать. Жил в Париже. В 1975 году был лишен гражданства СССР. В 1974 году Максимов основал ежеквартальный литературный, политический и религиозный журнал «Континент», главным редактором которого оставался до 1992 года. Был исполнительным директором международной антикоммунистической организации «Интернационал сопротивления». Ниже размещена рецензия Владимира Максимова на книгу: Игорь Волгин. Последний год Достоевского. М., «Советский писатель», 1986. Текст приводится по изданию: "Континент", 1986. №50.



КАНОНИЗАЦИЯ ДОСТОЕВСКОГО

К чтению этой книги я приступал без особого доверия. Ее автора - Игоря Волгина, весьма заурядного в прошлом поэта, я в свое время хорошо знал и, по правде говоря, не ожидал от него ничего сколько-нибудь сверхординарного. Но, как у нас говорят, не знаешь, где найдешь, где потеряешь. С первых же страниц книга захватила меня не только своими несомненными литературными достоинствами, но и абсолютно необычным в советском достоевсковедении толковании значения этого писателя для современного советского общества. Судите сами. Беру наугад несколько разрозненных цитат из этой поистине знаменательной книги: «Часто различные по своему историческому содержанию понятия обозначают одинаковыми словами. Русские революционеры конца 1870-х годов именовали себя террористами. Так же именуются ныне те, кто сделал террор универсальным орудием своей слепой и нечистой игры. Между тем ни исторический облик героев „Народной воли“, ни их методы, ни, главное, нравственные мотивы их поступков не имеют ничего общего с практикой современного - как правого, так и левого - экстремизма.

Народовольцы не взрывали железнодорожных вокзалов в часы наибольшего скопления публики, не палили без разбора в выходящую из храма толпу, не захватывали женщин и детей в качестве заложников (они вообще не знали института заложничества), не убивали своих идейных противников (скажем, ругавших их журналистов), они, наконец, не считали, что их метод борьбы - единственно правильный. Они решились на то, на что они решились, лишь после того, как все другие аргументы были исчерпаны. При этом сами народовольцы вовсе не полагали, что вынужденные приемы их борьбы имеют универсальную ценность... Те, кто предпринимает отчаянные и небескорыстные попытки связать современный международный терроризм с традицией русского освободительного движения конца 1870-х - начала 1880-х, совершают грубую историческую подмену. „Способ борьбы русских революционеров, - говорит Энгельс, - продиктован им вынужденными обстоятельствами, действиями самих их противников“. Этот способ борьбы был оборонительной мерой против засилья в стране абсолютизма, ответом на „невероятные жестокости“ верхов. Но непригодность и историческая бесперспективность этого метода была „ясно доказана опытом русского революционного движения“. „Доказано опытом“ - это значит не воспринято умозрительно, а оплачено собственной кровью. Россия преодолела террор и отвергла его задолго до того, как нашлись охотники в собственных интересах препарировать эту страницу ее истории».

И далее: «.. .если пролитие „крови по совести“ (то есть в согласии с внутренним убеждением) допустимо (а именно так полагает Раскольников), тогда в принципе допустимо любое пролитие крови, ибо подходящие „убеждения“ всегда найдутся. Убийство может быть оправдано соображениями высшей целесообразности, но от этого само по себе оно не становится моральным актом».

В связи с этим мне вспоминается время, когда я работал над инсценировкой «Бесов» для театра на Таганке. В одном из разговоров с тогдашним Главным режиссером театра Юрием Любимовым я высказал предположение, что рано или поздно советская номенклатура возьмет на вооружение охранительные тенденции великого писателя. И вот гипотеза, казавшаяся еще совсем недавно весьма рискованной, к моему удивлению, находит вдруг в книге Игоря Волгина «Последний год Достоевского», выпущенной в этом году издательством «Советский писатель», свое полное подтверждение.

Собственно, этого и надо было ожидать. Идеологический радикализм Советской России в конце концов переродился в некую разновидность государственного абсолютизма со всеми вытекающими отсюда последствиями: строгой иерархичностью, крайним бюрократизмом и бессознательным стремлением к общественной устойчивости. В такой ситуации естественно возникает необходимость в психологическом самооправдании. Собственная культура, в силу своей идеологической искусственности, уже не в состоянии выполнить эту задачу. Отсюда возникает закономерное тяготение к прошлым образцам и традициям.

На первый взгляд, книга Игоря Волгина целиком отвечает этому стремлению, а может быть, и продиктована им. Но, как всякий талантливый исследователь, он, сказав «а», уже не может не сказать «б», анализируя не только следствия, но и причины извечной русской дилеммы «народ и власть». Автор в высшей степени убедительно доказывает, что, будучи сторонником самодержавия и непримиримым врагом революционного радикализма, Достоевский постоянно указывал власть предержащим на ту пропасть, которая отделяет их от собственных подданных, и призывал правительство к единению с народом во имя общенациональных интересов и будущего России.

В этой части книга, в особенности в главе девятнадцатой, в разделе «Чудеса политической экономии», откровенно перекликается с «Письмом вождям» Александра Солженицына. «В последнем „Дневнике писателя“, - указывает автор, - Достоевский тоже рассуждает о проблемах экономических. Он предупреждает, однако, что его „окончательный вывод“ может вызвать смех у неподготовленного к таким парадоксам читателя... Призыв к „оздоровлению корней“ - лейтмотив последнего „Дневника“. Ни отмена соляного налога, ни „ожидаемая великая реформа податной системы“ и никакие другие экономические усовершенствования не способны, по мнению Достоевского, вывести нацию из тупика. Все это лишь паллиативы, „нечто внешнее и не с самого корня начатое“. Но с чего же начать? „Оздоровление корней“ надо начинать с человека. Обращаться же исключительно к мерам административным - это, по Достоевскому, ставить телегу впереди лошади. Никакие экономические усилия сами по себе не принесут устойчивых плодов, если не изменятся исполнители. Но если „восстановится“ человек - воспрянет и экономика, и финансы умножатся. Чтобы поднять народное хозяйство, следует прежде всего оздоровить моральный климат».

Знаменательна в книге и острая полемика с легальным русским либерализмом, в которой отчетливо прослеживается параллель с современностью: «Русский либерализм западнического толка - внешне достаточно импозантный и сохранявший, на первый взгляд, прочные общественные позиции - был величиной довольно условной, подверженной колебаниям государственного климата. Он не обладал ни единой идеологией, ни претерпевшими гонения идеологами (без чего в России невозможен сколько-нибудь серьезный моральный авторитет). Исполненный благородных и высокоинтеллигентных стремлений, он никогда не мог соотнести их с той темной, тяжелой, непредсказуемой стихией, которая глухо ворочалась в исторической мгле, именуемой народной жизнью. Модель, предлагаемая либералами, не затрагивала этих глубин: в ней отчетливо обнаруживались черты корпоративного эгоизма. „Стихия“ не принималась в расчет: разумелось, что она может быть упорядочена и управляема с помощью „нормальных“ парламентских процедур.

Страшась эксцессов как правого, так и левого толка, русский либерализм никак не мог нащупать собственную точку опоры и внутренне был всегда готов поддержать существующую власть - как меньшее из зол. Не приуготованный к реальному политическому действию, он стремился избежать и потрясений духовных: недаром так тщательно обходились все „мировые“ вопросы. Ставя перед собой весьма умеренные и, казалось бы, вполне достижимые цели, российские либералы не заботились об их нравственном „глобальном“ обеспечении: в России такое пренебрежение никому не проходит даром». Следом за Достоевским автор усматривает выход из создавшегося в стране положения не в подспудном противоборстве между правительством и легальной оппозицией и, конечно же, не в радикальном вмешательстве в общественный процесс оппозиции подпольной, а прежде всего в поисках кровных связей с народом и опоры на его силу и взаимопонимание. С этим можно соглашаться или не соглашаться, но в свете нашего исторического опыта от этого было бы непростительно отмахнуться.

По моему глубокому убеждению, прекрасная книга Игоря Волгина «Последний год Достоевского» - куда более веское свидетельство о глубинных процессах, происходящих сегодня в нашей стране, чем все пустопорожние разговоры о «перестройке», «ускорении» и «литературных сенсациях» вместе взятые. Уверен, что официальная канонизация Достоевского в Советском Союзе чревата для всех нас и в первую очередь для самого советского общества самыми неожиданными последствиями.

Владимир Максимов

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

НОВОСТИ ПО ТЕМЕ
ВЫБОР РЕДАКЦИИ