Выбор редакции

Воспоминания советского разведчика о своей работе в Дании

Оригинал взят у ss69100 в Воспоминания советского разведчика о своей работе в Дании

1534  г.Мечта идиота сбывается

Ай эм рашен фром зе совьет делегашен!

Английская форма «засоризма»

Как бы то ни было, а к концу 1969 года я был готов выехать на новое место работы. Для того чтобы ввести в заблуждение ПЭТ[2], моего будущего противника, руководство сначала отозвало из командировки Гордиевского, выждало, пока в посольство в Копенгагене не заехал «чистый» атташе, которого датчане должны были принять за его замену, и только после этого на арену выпустили меня.

Была по всем правилам разыграна классическая комбинация, призванная якобы обеспечить безопасность моей работы, а на самом деле предназначенная в основном для соблюдения хорошей мины при плохой игре.

Потому что легальный разведчик, если он по-настоящему занимается своим делом, примерно через три месяца после прибытия в резидентуру берется под подозрение, а еще через три-четыре месяца местная контрразведка ставит на нем однозначное клеймо шпиона, только не знает, чей он: из ГРУ или КГБ.

А дальше оперработник становится чрезвычайно уязвимым. Он превращается в объект изощренной охоты на волка, которого обкладывают в логове, устанавливают режим и выслеживают на маршрутах передвижения (наружное наблюдение, агентура), расставляют красные флажки, ограничивая свободу его маневра (агентура в наиболее вероятных объектах интереса разведчика), оставляют на виду отравленные приманки (подставы), расставляют коварные капканы (женщины и другие виды провокации), создают шумовые эффекты (средства массовой информации), — одним словом, контрразведка любой ценой пытается создать для тебя невыносимые условия, во что бы то ни стало добыть неопровержимые доказательства твоей разведывательной деятельности, взять с поличным на встрече, чтобы дать весомые основания своему МИД для объявления тебя «персоной нон грата», то бишь нежелательным для страны иностранцем.

В моем же конкретном случае все эти «приличные манеры» поведения оказались излишними еще и потому, что контрразведка поставила клеймо разведчика замене Гордиевского автоматически, независимо от сроков и способов этой замены. Причины этого будут разъяснены позже.

И вот ты уже в стране и ходишь все время под колпаком у местной спецслужбы и всем своим видом стараешься ей показать, что все ее подозрения для тебя просто оскорбительны. Если ты обнаруживаешь за собой слежку, то благодаришь судьбу и за это — значит, что-то еще в твоей личности контрразведкой не разгадано, и у тебя есть шанс поработать на родное государство еще какое-то время.

Если «наружник» не стесняется зайти за тобой в банную парилку и с вежливой улыбкой перешагивает через твое напрягшееся тело, то ты улыбаешься ему в лицо, как доброму знакомому, и мысленно возносишь молитву к Богу, чтобы он не наступил на твою любимую мозоль или еще более дорогой орган тела.

Ты старательно избегаешь на людях общения со своими коллегами и «приклеиваешься» к какому-нибудь «чистому» командированному, который с трудом терпит твое присутствие.

Ты строчишь на скорую руку оперативные отчеты, чтобы «отписаться» к очередной диппочте, и нервничаешь из-за того, чтобы не слишком долго задерживаться в посольстве, потому что у «чистых» рабочий день уже закончился, и они, обнимая одной рукой пополневший стан супруги, а другой — стакан с пивом, уже давно валяются на тахте и смотрят по телевизору шоу с участием любимца публики Тома Джонса.

Ты соревнуешься с «чистым» дипломатом в том, кто чаще встречает и провожает делегации из Союза и выполняет другие поручения посла, — ты лезешь из кожи, чтобы доказать свою добропорядочность.

И контрразведка, если у нее еще не накопилось против тебя достаточно улик, делает вид, что верит тебе. А ты делаешь вид, что веришь, что она верит тебе.

Пребывание за границей требует большой специфики разведывательной работы.

…На пути к Копенгагену — я имею в виду буквально железную дорогу, которую я выбрал в качестве средства доставки к месту работы, — меня подстерегал неприятный сюрприз. В Восточном Берлине прямой копенгагенский вагон, который обычно цепляли к так называемому среднеевропейскому экспрессу, был в очередной раз забракован местными железнодорожниками и для дальнейшего путешествия признан непригодным.

Проводники вагона посоветовали мне, не мешкая, перебраться в указанный экспресс, заверив, что приобретенный в «Метрополе» железнодорожный билет для этого годится.

Перебираться нужно было на соседний перрон, но для этого мне надо было воспользоваться подземным переходом, что при наличии багажа мест в десять—двенадцать представлялось весьма трудоемким делом. Я приступил к перебазированию в одиночку, и, когда с подгибающимися коленками наконец перетащил последний чемодан, среднеевропейский красавец «Митропа» уже собирался покинуть Восточный вокзал.

Пришлось в спешке забрасывать вещи в первый попавшийся вагон. Им оказался почему-то вагон с сидячими местами, так что из Берлина до Копенгагена я ехал в «комфортабельных» условиях подмосковной электрички.

Грязный, невыспавшийся, с ломотой во всех членах, я прибыл на Центральный вокзал Копенгагена и, слава богу, был встречен там третьим секретарем Валентином Ломакиным! В посольстве получили информацию о том, что наш вагон задержан в Берлине, но правильно предположили, что я все-таки найду способ прибыть к месту дальнейшего прохождения службы без опозданий.

Поезд вполз под огромный дебаркадер Центрального вокзала, и какая-то незримая атмосфера нового и неиспытанного коснулась меня, как только я вылез из душного «митроповского» вагона.

Эту незримую атмосферу я почувствовал органами обоняния. Замечал ли ты, дорогой читатель, тот особый синтетический запах, который встречает тебя сразу по прибытии за границу? Кажется, что ты попал в огромную парикмахерскую, наполненную легкими, еле обоняемыми ароматами духов. Переход от нашей родной «кислой» гаммы запахов к ихней особенно резок при пользовании самолетами, — его можно заметить с закрытыми глазами и ушами.

Время было раннее, воскресное. Вокзал был пуст, за исключением нескольких личностей кавказского типа, которые бесцельно слонялись по перрону, убивая время.

— Турки, — прокомментировал Ломакин и стал грузить мои вещи на тележку.

К нам присоединился водитель посольского микроавтобуса, мы вместе выкатили тележку на привокзальную площадь, погрузили вещи и поехали в посольство. Там меня поселили в маленькой комнатушке на верхнем этаже флигеля, в котором обитали технические сотрудники с семьями.

На первом этаже располагалась начальная школа, а в подвале — кооперативный магазинчик, помогавший советским загранработникам выживать в условиях чувствительного разрыва между покупательной способностью советских дипломатов и ценами на повседневные товары в городе. Мне предстояло прожить тут пару месяцев, пока не будет подобрана квартира в городе.

Начальство до конца выдержало линию на соблюдение конспирации и на первых порах приставило ко мне «чистого» дипломата Ломакина, чтобы у датских контрразведчиков не возникло «шальных» мыслей о моем настоящем «профессьон де фуа».

В те поры в моде было наставничество, и сразу по приезде в Данию я в лице Ломакина тоже получил наставника. Валентин отвечал за контакты с местным «Обществом дружбы с Советским Союзом». Он был ненамного старше меня, но уже успел поработать пару лет в Дании и считался опытным работником внешнеполитического фронта.

По характеру осторожен, замкнут, женат.

В его задачу входило введение меня в курс датских культурно-политических событий и реалий и плавное подключение к коллективной работе посольства. Ломакин представил меня руководству Общества, и под его наблюдением я стал делать первые робкие шаги на поприще укрепления дружбы Дании с Советским Союзом. Конечно, большинство активистов Общества были коммунистами, но не все.

Уже тогда мне бросилось в глаза, что средний возраст членов Общества, как и в датской компартии, склонялся к шестидесяти годам, что давало пищу для размышлений. Конечно, не все симпатизирующие нам в те годы датчане состояли в Обществе, но если среди активистов преобладали одни старики и коммунисты, то напрашивался вопрос: кто же встанет во главе этой организации через десяток лет?

При мне сменились несколько руководителей Общества. Когда я приехал в Копенгаген, правление возглавлял Ингмар Вагнер, но в 1973 году его сменил 78-летний адвокат и общественный деятель Хермуд Ланнунг — можно сказать, легендарная личность.

Благодаря своему колоссальному опыту и авторитету, он в значительной степени способствовал активности этой общественной организации, но в силу своего преклонного возраста с трудом уже справлялся со своими обязанностями. К тому же Общество было у него не единственной общественной нагрузкой.

Хермуд Ланнунг — ходячая история нашего века. Родился он в семье датского помещика на острове Зеландия (впоследствии он будет называть себя «деревенским пареньком»), окончил провинциальную гимназию города Соре, которая дала стране не одного политического и государственного деятеля. Главной особенностью этого датского Кембриджа было то, что уже в начале века там преподавали русский язык. Это и определило судьбу Хермуда.

В начале 1917 года в одной датской газете появляется объявление о том, что датской миссии в Петрограде требуется сотрудник со знанием русского языка. Студент юридического факультета Копенгагенского университета не раздумывая подает заявление в министерство иностранных дел, и в марте 1917 года он уже гуляет по улицам революционной русской столицы, представляя, кроме датского МИД, также и датский Красный Крест.

«Деревенский паренек» из Зеландии становится свидетелем исторических событий в России, оказывается в самой гуще политических событий. Он закладывал ватой уши от выстрелов «Авроры», видел и слышал Ленина, представившего первый декрет советской власти о мире, ходил на Дворцовую площадь сразу после взятия Зимнего дворца революционными матросами, солдатами и рабочими.

В 1919 году Дания прерывает отношения с большевистской Россией, и Ланнунг возвращается домой. Но уже в 1922 году он появляется в нашей стране снова — на этот раз в качестве комиссара миссии норвежского полярного исследователя, путешественника и гуманиста Фритьофа Нансена с целью оказания помощи голодающим.

За два года работы Хермуд Ланнунг исколесил почти всю матушку-Россию, многое там увидел и пережил. В январе 1924 года он оказывается в Москве и как представитель нансеновской миссии участвует в похоронах Ленина, сопровождая гроб с его телом с Павелецкого вокзала и стоя в почетном карауле в Колонном зале рядом с Крупской. Обо всем этом он написал в своей книге «Моя молодость в России».

В Дании Ланнунг вступил в радикальную партию, традиционно занимающую пацифистские позиции, и активно участвовал в движении за мир и разоружение. В течение двадцати лет Ланнунг неразрывно связан с деятельностью ООН — сначала как представитель Дании в ООН, а потом сотрудник ее аппарата на должностях председателя различных комитетов и комиссий. За свою неутомимую работу в интересах мира он награжден медалью ООН — случай чрезвычайно редкий в практике этой международной организации.

После работы в ООН, не прекращая общественно-политической деятельности, Ланнунг открывает в центре Копенгагена свою адвокатскую контору, и вот в этом качестве мне посчастливилось застать его в Копенгагене в 1970—1974 годах.

Хермуд Ланнунг вел тогда дела Инюрколлегии — общественной организации при Коллегии адвокатов Советского Союза, созданной для оказания помощи советским гражданам, у которых за границей открывалось наследство от умерших родственников.

Практически во всех странах Европы и Америки Инюрколлегия имела своих представителей в лице местной адвокатуры и исправно выколачивала деньги из-за границы. Наследственная масса в виде твердой валюты, за вычетом гонорара и накладных расходов адвокатов, поступала в советскую казну, а наследникам выдавался ее эквивалент в рублях — опять же за вычетом налога и стоимости услуг Инюрколлегии.

Консульские учреждения Советского Союза выступали в качестве посредников между Инюрколлегией и иностранными адвокатами на местах. В консульском отделе посольства мне был сразу передан участок работы по линии Инюрколлегии, и я был представлен Хермуду Ланнунгу.

Как только в стране открывалось наследство в пользу советского гражданина, к нему сразу подключался Хермуд Ланнунг.

Он сообщал, какие формальности нужно выполнить для реализации того или иного дела, — как правило, эти формальности ограничивались сбором и пересылкой в консульский отдел различных метрик с доказательствами степени родства советского наследника с умершим в Дании наследодателем, я уведомлял об этом Инюрколлегию, и та приступала к розыску наследника на обширных территориях Советского Союза.

Дела эти велись годами, но тем не менее большинство их реализовывалось — по пять-шесть дел в год, и консульский отдел с гордостью отчитывался о пополнении государственной казны энной суммой в валюте.

X. Ланнунгу уже было под восемьдесят, но выглядел он достаточно бодро, не пропускал ни одного приема в посольстве и твердо держал своей сухонькой ручкой стакан с джином и тоником. Чувствовалась большая дипломатическая школа!

Небольшого роста, сухонький, осанистый, с седым чубчиком на коротко постриженной маленькой воробьиной головке, вросшей в плечи из-за приобретенной сутулости шеи, одетый в строгий темный костюм с галстуком, он важно восседал в адвокатском кресле, когда я приходил к нему в контору, или с той же значительной миной на лице и подчеркнутой значимостью своей персоны расхаживал по представительскому залу посольства. Казалось, что перед тобой важный и неприступный деятель.

Но все это было чисто внешнее, навязанное обстоятельствами и условностями его бывшей деятельности. При разговоре его одухотворенное личико расплывалось в доброй сердечной улыбке, он приятно скашивал головку, смотрел снизу-сбоку-вверх на своего собеседника и начинал щебетать.

Да, да, именно щебетать. С возрастом его голосовые связки утратили звонкость, и он шелестел-щебетал милым птичьим говорком, внимательно выслушивая своего визави и стреляя в него молодыми, не утратившими юношеский блеск цепкими глазками. Он так непринужденно вел беседу, что я забывал, что являюсь всего-навсего каким-то атташе посольства, стоявшим на самой низшей ступеньке посольской иерархической лестницы, и чувствовал себя, по крайней мере, бывалым советником.

Ланнунг всегда старался говорить со мной на русском языке, которым он владел очень и очень неплохо. Он любил во всем точность и часто переспрашивал, словно начинающий студент, правильно ли выразил мысль.

X. Ланнунг доказал, что можно питать к нашей стране самые теплые и дружеские чувства, не являясь коммунистом. Как деятель буржуазной радикальной (либеральной) партии, он не мог согласиться со всем, что происходило в Советском Союзе, и откровенно высказывал свою точку зрения по тому или иному вопросу.

Но ему удавалось делать это в такой деликатной, чисто датской манере, что его критика не была деструктивной или обидной. Он не получал никаких благ или преимуществ от дружбы с нашей страной, и потому его чувства были самыми искренними. Я не помню, чтобы кто-то из наших недругов в Дании попытался критиковать, укорять или ругать Ланнунга за его приверженность к России. Он был вне всяких подозрений.

Это был, несомненно, великий датчанин нашего времени.

…Из-за того, что квартиры в городе у меня не было, я выехал в Копенгаген пока без семьи.

Правда, консул Серегин Анатолий Семенович, мой непосредственный начальник, уже ушедший из жизни в конце «перестройки», через свои связи в Большом северном телеграфном обществе — в том самом БСТО, которое еще в конце XIX века, а потом и в 20-х и 30-х годах активно помогало России и Советскому Союзу телефонизировать города, — довольно быстро подыскал крошечную двухкомнатку в рабочем районе Ванлесе на расстоянии примерно десяти километров от посольства.

Так что жена с четырехлетней дочерью скоро присоединилась ко мне, и тыловое обеспечение для будущей активной работы было создано в срок.

Владение шведским языком не решало проблему полнокровного общения с местным населением, потому что датчане меня понимали, но моего шведского для понимания их устной речи не хватало. Пришлось срочно переучиваться и переходить на датский язык, для чего я воспользовался услугами всемирно известной школы Берлитца.

Посол Орлов, которого я имел честь лицезреть мимолетом в аэропорту Каструп в 1968 году, умер от инфаркта за несколько месяцев до моего приезда, и временным поверенным в делах СССР в Дании был советник Бондарь, человек добрый, незлобивый, с большим чувством юмора, умеющий ладить со всеми и исключительно опытный и осторожный чиновник.

Он, казалось, был абсолютно лишен каких-либо амбиций, принципиально не вмешивался в дела как «ближних», так и «дальних» соседей и тихо, без надрыва вез свой воз. Работать с ним было легко и приятно.

Он по очереди проработал во всех странах североевропейского региона, хорошо знал проблемы каждой страны и смешно разговаривал на «скандинавском» языке: акцент был полтавский, словарный запас — шведско-датско-норвежский, а мелодия — русская. Когда ему попадался «тупой» собеседник, до которого не доходила его тарабарщина, то он, с трудом сдерживая раздражение, прибегал к помощи немецкого, и тогда со стороны казалось, что школьный учитель отчитывает своего ученика за невыученный урок. Впрочем, такое случалось редко.

Я старательно следовал советам Вали Ломакина, постоянно вращаясь в кругу благожелательно настроенных датчан, друзей Советского Союза, накатывал с преподавателем километро-часы на горбатом «фольксвагене», в то время как мой шикарный «Форд-17М» сиротливо стоял в посольском дворе под навесом, и исправно посещал школу Берлитца, где один сердитый молодой человек, студент филологического факультета Копенгагенского университета, ломал мой хороший шведский на непонятно какой датский.

По-датски говорить — два пуда соли съесть

Наличие «толчка» — одна из характерных особенностей фонетического строя датского языка. Он представляет собой короткий перерыв в воздушной струе при произнесении гласного за счет смыкания или сильного сближения голосовых связок, после чего воздушная струя как бы выталкивается снова наружу.

Из учебника по датской фонетике

Для тех, кто не знает, хочу пояснить, что скандинавские языки (кроме, конечно, исландского и фарерского, которые в силу своей архаичности стоят особняком) очень близки по своему грамматическому и лексическому строю, например как русский, украинский и белорусский, поэтому все скандинавы понимают друг друга, даже если они говорят каждый на своем языке.

Если попытаться датский и шведский языки разнести по разным полюсам, то норвежский окажется где-то посередине между ними. (Впрочем, с таким же успехом на разные полюса можно поставить норвежский и датский, чтобы между ними поместить шведский.)

Лингвисты, занимающиеся сравнительным языкознанием, при описании близких по строю и словарному запасу языков, давно обратили внимание на то, что эта близость, как правило, совпадает и с соседством географическим. Они утверждают, что если медленно (то бишь пешком и с остановками на сеновалах) двигаться из одной страны в другую, то можно не заметить, что ты попал уже в другую языковую среду — настолько, оказывается, постепенно один язык «уступает» другому.

Таким образом, если начать движение из Дании, перебраться в Норвегию, а оттуда — в Швецию, то можно на всем пути общаться с местным населением, не обнаружив при этом, что ты разговариваешь не с Енсеном или Серенсеном, а с Карлссоном. Никто еще не проверил на практике, насколько правы лингвисты, но в голову приходит еретическая мысль: а зачем трудиться изучать языки, когда достаточно знать хотя бы один?

Для иностранца, однако, слабо владеющего каким-то одним языком, общаться с носителем другого языка на первых порах достаточно трудно. Поэтому мне пришлось переходить со шведского на датский.

До сих пор вспоминаю об этом не без содрогания. Могу с полной ответственностью утверждать, что овладеть этим языком в совершенстве, как это удается многим иностранцам при изучении английского, французского или итальянского языков, практически невозможно. В датском языке есть несколько звуков и особенностей произношения, которые делают эту сверхзадачу невыполнимой.

Датский язык был четвертым по счету на моем пути, но я чуть не вывихнул свой язык (который во рту), пока более-менее сносно научился фонетически грамотно выражать на нем свои мысли. И понимать датчан я научился лишь ко второму году пребывания в стране. Кошмар!

Шутники утверждают, что если хочешь послушать, как звучит датская речь, то возьми в рот горячую картошку и попытайся говорить по-шведски. Получится похоже. Рассказывали, что после войны в Дании скрывалось много бывших нацистов, которые пытались выдать себя за местных граждан.

Разоблачить их помогали лингвисты. Они предлагали произнести мнимым датчанам фразу «овсяная каша со сливками», и все сразу становилось ясно, что датчане из них получились такие же, как из козлов пианисты.

Владеющие немецким языком хорошо знакомы с таким лингвистическим явлением, как твердый приступ (Knacklaut) в начале слова, начинающегося с гласного звука. Освоить твердый приступ в немецком языке в общем-то не представляет больших трудностей — кряхтеть русские могут вполне прилично.

А вот явление «стедет» в датском языке практически не выполнимо для иностранцев: это твердый приступ в конце слова, оканчивающегося на гласный звук. Сколько ни бились со мной в школе Берлитца, вместо «стедета» я производил только противное покряхтыванье, характерное для человека с плохим стулом.

Я не был честолюбив до такой степени, чтобы убиваться из-за какого-то «стедета», и в конце концов решил обходиться без оного. Смысловая нагрузка, которую несет этот толчок-стедет, в ходе долголетней практики общения с датчанами вроде бы не страдала.

В силу слабости характера…

Предатель В. Пигузов, воспитывавший молодые кадры для разведки и продававший их прямо на корню американскому ЦРУ до того, как они заканчивали спецшколу, написал нечто вроде диссертации на тему: «Некоторые вопросы лингвистического обеспечения встреч с иностранцами».

Предатель владел одним английским языком, и тем, говорят, через пень-колоду. Думаю, что с его расстрелом несколько поторопились. В качестве наказания за измену я бы заставил его до самой смерти «лингвистически обеспечивать» встречи с датчанами...

*

...Еще ближе к делу

Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю.

Г. Р. Державин

Нетерпеливый читатель может задаться вопросом: чего это автор то углубляется в мелкие детали, с жаром описывая каких-то статистов на своих оперативных подмостках, каковыми, несомненно, Являются Оскар и Володя-жестянщик, то предается меланхолии по поводу какого-то провинциального городишки, то делает экскурс в историю? Где же ночные схватки в подворотнях с соперниками из ЦРУ и СИС?

Где, на худой конец, леденящие душу донесения агентов из штаб-квартиры НАТО? Где вообще разведка, шпионаж, погони, слежка, кинжалы, пистолеты и плащи?

Не спеши с выводом, дорогой читатель. Во-первых, вся наша жизнь проходит в окружении статистов. А во-вторых, эти маленькие эпизоды позволяют мне перейти к некоторым философским обобщениям, которые могут пригодиться для любого русского, путешествующего за границей. А в-третьих, вернитесь к предисловию и вспомните, что ничего подобного я вам не обещал.

Именно статист-обыватель в высшей степени является выразителем сущности нации. Общение с людьми чиновными и высокопоставленными не всегда продуктивно с точки зрения познавания менталитета и особенностей людей, населяющих страну пребывания, ибо они не всегда могут быть искренними с советским дипломатом и, как правило, либо заражены духом космополитизма, европейского превосходства, либо еще какими-нибудь предрассудками по отношению к нам, иностранцам, а к русским — в особенности.

А история помогает лучше понять современное состояние нации.

Датчане — небольшой народ, но именно это обстоятельство объясняет, почему каждый отдельно взятый ее представитель так болезненно относится к тому, как его воспринимают иностранцы. Представители большой нации могут позволить себе не беспокоиться по поводу того, как их воспринимают со стороны[8].

К сожалению, я не могу утверждать, что в среде наших загранработников не встречались люди, относившиеся к истории страны и местному населению без должного уважения. Я сталкивался с эпигонами от дипломатии, равно как и с эпигонами от разведки, для которых пределом мечтаний была работа, к примеру, в США или — в крайнем случае — в Англии или Франции. Дания, Швеция или там Греция воспринималась ими как оскорбительная ссылка.

Помните Маяковского? И прочие разные шведы… Хотя такая разборчивость некоторых из них мне по-человечески понятна: в больших странах большие резидентуры и большой размах работы, а значит, и более благоприятные условия для того, чтобы быстрее проявить себя и в хорошем смысле слова сделать карьеру.

К сожалению, среди этой категории было много и таких, для которых США и Англия были нечто вроде «роллс-ройса» или «шевроле», которым можно похвастать у себя в Москве перед «задрипанными» «Москвичами» и «Жигулями».

Глубоко уверен в том, что если ты едешь в страну работать (пусть не обязательно шпионить, а, к примеру, заниматься бизнесом, учиться или торговать), то должен если не полюбить местное население, то хотя бы относиться к ним с подобающей терпимостью.

Иначе ты просто «пройдешь по касательной», и все своеобразие культуры, обычаев, порядков и мышления людей останется для тебя terra incognita, и ты можешь считать, что твоя командировка прошла впустую.

И конечно же надо не забывать соблюдать элементарное правило не судить о стране пребывания со своей родной колокольни. Чтобы добиться успеха в чужой среде, надо попытаться завоевать ее доверие, понравиться.

Прав был Честерфилд, когда говорил: «Большинство искусств требует длительного изучения и усердия, но самое полезное из всех искусств — искусство нравиться — требует только одного — желания».

А вообще-то мне, конечно, приходилось видеть и премьеров, и членов кабинета министров, и известных артистов и политиков, и королеву Маргарет и ее элегантного супруга, датского принца и французского графа де Монпезан. Не хочу сказать о них ничего предосудительного или негативного, но они были за пределами моего круга связей и потому большого интереса для меня не представляли.

А потому особенно глубокого следа в моей памяти не оставили. Смею, однако, утверждать, что всеми ими владеют такие же мысли и страсти, какие сидят внутри каждого из нас, но их статус диктует им более строгие рамки поведения, нежели те, которые годятся для любого из их подданных и подчиненных. Это особенно верно для скандинавов, где высокое положение более обязывает, чем возвышает.

Кстати, о принце. Когда датская принцесса в начале 60-х достигла совершеннолетия, то она чисто по-современному решила свою личную проблему. По окончании гимназии она поехала отдыхать в Приморские Альпы и совершенно случайно встретила там своего принца, который был бедным, но порядочным графом.

Их роман длился недолго, и скоро они сыграли свадьбу. Француз переехал в Амалиенборг, чтобы стать еле заметной тенью своей крупной и рослой супруги, напоминающей нам, русским, Елизавету I. Тенью, потому что никакими правами на датскую корону он не располагает, даже если его супруга по каким-либо причинам перестанет быть королевой. В любом случае наследственными правами на трон будут обладать их общие дети.

Граф де Монпезан, со своей стороны, не проявляет ни малейшего желания, чтобы как-то изменить свое положение, и живет замкнутой жизнью, воспитывая своих детей и увлекаясь охотой.

Помнится, как-то в первый день Рождества я рано встал и поехал прогуляться с дочкой по центральным улицам города. На Бредгаде, расположенной в непосредственной близости от королевского замка, никого не было.

Полюбовавшись на Мраморный собор с его самым объемным в Европе куполом и задержавшись на минутку у порталов русской православной церкви Александра Невского, я обнаружил появившегося из-за угла джентльмена примерно моего возраста, державшего за руки двух маленьких мальчишек.

Подойдя поближе, я увидел, что мальчишки были зачарованы огромным заводным Санта-Клаусом, мчавшимся на санях с огромным мешком за спиной. В элегантно, но скромно одетом мужчине я узнал датского принца-отца, который, вероятно, воспользовался безлюдным часом, когда все подданные еще спят беспробудным сном, переваривая в туго набитых желудках шинку[9], для того чтобы спокойно показать сыновьям праздничные витрины.

Мальчишки, судя по расстроенным выражениям, не хотели отходить от витрины до тех пор, пока отец не раскошелится на понравившуюся игрушку. Отец терпеливо объяснял наследникам датского престола, что магазин закрыт и что он обещает купить Санта-Клауса чуть позже.

Поравнявшись с королевской семьей, я сказал с русским акцентом «гу дэ». Принц как ни в чем не бывало раскланялся со мной с приветливой улыбкой на губах и ответил мне тем же «гу дэ», но уже с галльским прононсом.

Так мы мирно разошлись: принц-отец потащил за руки своих принцев-наследников по направлению к королевскому дворцу, а я взял за руку дочь и повел ее в противоположную сторону.

Возможно, эта мимолетная встреча с русским дипломатом на улице каким-то образом повлияла на образование одного из этих принцев, потому что он выучил потом в совершенстве русский язык и неоднократно приезжал в Россию.

Король с удовольствием танцует в неофициальной обстановке.

Наш читатель, вероятно, мало наслышан про бывшую принцессу Маргарет, ныне королеву Дании. Ее скромное поведение — ни тебе семейных скандалов, ни экстремистских выходок в политике — обеспечивает ей особое место в пантеоне коронованных и августейших персон нашего времени.

Между тем она вполне заслуживает того, чтобы быть упомянутой не только на страницах данной книги. Как монарх она вносит свою незаметную лепту в стабильность и благополучие страны, живет полноценной жизнью женщины и матери, наслаждается художественным творчеством, потому что наделена даром ценить искусство и творить его.

Королева Маргарет является обладательницей незаурядного таланта художника и, в отличие от своих британских царственных коллег, отличается безупречным поведением.

Король по своим взглядам — убежденный монарх.

В прошлом веке широко известный в Дании проповедник пастор Биркедаль очень часто заканчивал свои проповеди следующей молитвой:

— Господи, дай, если это возможно, нашему королю Кристиану IX датское сердце!

Жаль, что этот проповедник не дожил до наших дней. Он бы убедился, что нынешние наследники Кристиана IX, по всей видимости, вняли этому призыву. Они отлично понимают, в какое время царствуют, и поэтому предпринимают все для того, чтобы укоротить дистанцию, отделяющую их от своих подданных.

У них внутри не только датское сердце, но и датские печенка, желудок и селезенка, и все они говорят по-датски, а не по-немецки или по-французски, а в своем быту предпочитают иностранному все датское.

Да и Х.-К. Андерсен, вероятно, умилился бы при виде нынешних монархов, не вмешивающихся в жизнь датчан и старательно подчеркивающих на каждом шагу, что они такие же налогоплательщики, как все Енсены, Ларсены, Петерсены, Расмуссены и Якобсены.

А вообще-то полезно знать, что датский королевский дом — самый старый в мире! Уже в 500 году нашей эры на Зеландии и в Ютландии существовали два королевства. В 725 году утрехтский епископ посетил ютландского короля Агантюра и оставил нам о нем описание как человека «тверже камня и более дикого, нежели звери лесные».

В эпоху викингов у датчан над всеми возвышается король Сигфред, который на равных встречался с самим Карлом Великим, королем франков. Предводитель викингов Рольф, спасаясь от преследований датского короля то ли Хардекнуда Свенсена, то ли Горма Хардек-нудсена Старого, в 911 году бежал во Францию и стал там править под именем Роберта, герцога Нормандии. Герцог был предком Вильгельма Завоевателя, который в 1066 году покорил Англию.

Горм Старый и является праотцом датского монархического гнезда. Нынешняя королева Маргарет II является потомком в пятом колене короля Кристиана IX и в тридцать втором колене — потомком Горма Хардекнудсена Старого!

P.S. Когда я заканчивал эту книгу, пришла весть о гибели в Париже принцессы Дианы. Думаю, то, что произошло с британской принцессой, никогда и ни при каких обстоятельствах не случилось бы с датской.

***



Из книги Б.Н. Григорьева „Скандинавия с черного хода. Записки разведчика: от серьезного до курьезного”.

НОВОСТИ ПО ТЕМЕ
ВЫБОР РЕДАКЦИИ