• Теги
    • избранные теги
    • Компании1298
      • Показать ещё
      Международные организации87
      • Показать ещё
      Разное687
      • Показать ещё
      Формат14
      Страны / Регионы478
      • Показать ещё
      Люди239
      • Показать ещё
      Издания96
      • Показать ещё
      Показатели23
      • Показать ещё
23 апреля, 23:42

Phone Interview? 13 Tips That Will Help Get You an In-Person Meeting

For many job seekers, the first hurdle to getting an in-person interview is a phone interview. Use these tips to ace the initial screening.

Выбор редакции
23 апреля, 11:28

Новосибирцы устроили массовую драку на концерте «Легенд Ретро FM»

Большой концерт звезд эстрады прошлых лет прошел в ЛДС «Сибирь» в Новосибирске. В какой-то момент в зрительном зале началась драка.

Выбор редакции
22 апреля, 20:30

No Sympathy From Dodgers Fans As Madison Bumgarner Falls Off Bike, Hits DL

This just in: Madison Bumgarner is an idiot. San Francisco's ace left-hander is out six to eight weeks after falling from his motorcycle. Or as one savvy fan suggests, after kissing it.

21 апреля, 19:56

For how long can the Messi-CR7 global supershow go on? | Barney Ronay

There is another clásico this weekend, another head-to-head between Lionel Messi and Cristiano Ronaldo. But it is now possible to wonder how many more of these we’re going to getTowards the end of his life Mozart wrote a piece of music called Ein musikalischer Spaß, or “a musical joke”, intended as a satire on bad composers. As you might expect it contained a hilarious discord in the horns section, some off-key sonata and – LOL – a polytonal finale.No doubt back in the 1780s this was all very weeping-laughing-emoji-face. Listening to it now, A Musical Joke just sounds predictably ace, brill, fun, yeah, really good. It turns up on the kind of CDs you buy at petrol stations called The Cream Of Mellow Classics Vol IV. It was the theme tune to the Horse of The Year Show. Even people who know what they’re talking about, whose store of Mozart knowledge isn’t drawn from that film where he was a shrieking little American sex maniac, call it a progressive, post-modern, experimental piece of music. It turns out even when he’s trying to be bad, Mozart is somehow still a bit more interesting than everyone else. Continue reading...

21 апреля, 13:00

To Ace Your Job Interview, Get into Character and Rehearse

You’ve landed an interview for the job of your dreams. You’re ideally suited for the position, and your resume is bulletproof. You’ve researched the company, the culture, the job, and the person who will be interviewing you. (Thank you, LinkedIn.) You’ve got your answers ready and selling points lined up. But when the interview starts, something’s “off.” You want to be commanding, but your nervousness gets in the way. Your voice sounds stiff. You hear yourself trying too hard, but you can’t seem to stop yourself. As the minutes tick by, your answers sound more and more like canned monologues. And your interviewer isn’t warming up — the job opportunity is slipping, slipping, slipping out of reach. What went wrong? As I see it, you probably prepared your content well, but — like many people — you didn’t prepare something equally, if not more important: your performance. Yes, performance, the theatrical kind. Just as an actor prepares the character they will play on stage or screen, you can steal some tricks from the actor’s toolbox to prepare the character you will play in the interview. For this kind of scene, you’ll need to exude confidence, competence, likability, flexibility, and more. How to do this in a high-stakes situation? Tap into your natural ability to imagine and pretend — and craft your character. But wait a minute, you say. Character? Pretend? What about being my authentic self? I get asked about that a lot, and it’s a good question — many job coaches and experts extol authenticity, values-based behavior, and being “genuine” at work. My company’s own two decades of practice and research have focused on what we call the “Becoming Principle,” in which the tools of theatrical performance give us the transformative power to become who we are not… yet. When we consciously use our capacity to pretend and perform, we can grow new — and genuine — parts of ourselves. (The Latin verb in the word pretend is tendere, literally to stretch, not to fake or wear a mask.) This idea resonates with findings of Hermina Ibarra in her landmark HBR article, “The Authenticity Paradox.” Ibarra writes that our adherence to one “true self” can hold us back as we take on new challenges and bigger roles. In other words, by sticking to “your story,” you’re limiting yourself. In the job interview, you are literally auditioning for a new role. Developing your skills as a performer will help you not only to land the job, it will also help you grow and gain a new skill that is critical in the 21st century workplace — navigating constant change that requires flexibility and new performances all the time. Who do you want to be in this scene? That’s where your “job interview character” comes in. Make a list of the qualities the successful candidate should convey. To some extent, these qualities will depend on the particular job you are applying for — a software engineer and a sales director will need to emphasize different leading attributes. And you’ll want to convey in your performance that you have a feel for the company’s culture — a laid-back dude vibe could be a turn-off in a formal environment and vice versa. Skilled interviewers will often be looking for the qualities that are known to correlate with success on the job, such as confidence, energy, and positive body language. How to physically act out these personal qualities? Much has been written about the body language of confidence and how specific gestures such as physical stance, tone, handshake, and eye contact instantly communicate both ease and authority. If you are not sure how to portray these qualities, look for others who seem to embody them, then observe, closely, how they do it. You’re not looking to slavishly copy, but rather creatively imitate them. Try it on, try it out, and see what works for you. Most important — rehearse! Like any good performer, you need to practice in advance. If you tend to be shy, expand your range of expression (and what you’re comfortable doing) by practicing what might feel like an exaggerated performance, using hand gestures and passion. If you talk a lot using run-on sentences with no period at the end (a lot of us do this when we’re nervous), practice pausing, and breaking your thoughts into short sentences. You and Your Team Series Career Transitions Free Yourself from What You “Should” Be Doing Andy Molinsky How to Use Your LinkedIn Profile to Power a Career Transition Jane Heifetz Change Your Career Without Having to Start All Over Again Dorie Clark Even with practice and rehearsal, we can get overloaded and stressed in new situations, particularly when we’re the center of attention and under scrutiny. That’s why I suggest that — in addition to those outlined above — your job interview character have a special trait: instead of performing as a person who is trying really hard to get the job, perform as someone who wants to have a great conversation with the human being across from you. Your mindset is more like I’ve done some cool and interesting things in my life and work that I’d love to share, and I’m really interested to hear about you and your company. In other words, you’ll play the role of a good conversationalist. Here’s how: Be curious. Most people talk too much during an interview. Instead, perform curiosity — ask open-ended (not yes or no) questions that are connected to what you just heard. This will help you discover common ground with your interviewer, which is key to making a great first impression. Accept every conversational offer. Of course you need to prepare “talking points”  for your interview. But being in a conversation (instead of delivering a rehearsed pitch) means creating back-and-forth repartee. That means you can do what improvisers do, and treat everything the interviewer says or does as an “offer” — which you should accept and build upon (rather than waiting for them to finish so that you can fire off another talking point). You can practice this kind of listening today, by starting every sentence with the words “yes, and…”. Improv skills are now highly valued in the workplace. And in an interview, this fundamental improv technique will make you less focused on proving yourself, and much more attuned to the other person. Prepare to tell stories. This may be one of the most powerful elements of a great conversationalist performance. The ancient art of storytelling has a powerful effect on stirring empathic emotions and boosting your own likeability. Prepare and practice yours in advance so that when the interviewer asks if you’re experienced in leading projects, you can tell the story in a way that dramatizes the most recent project you led. Describe how the project began, what you did, the obstacles you faced and how you overcame them. Good stories have a beginning, middle, and end. Make them short, but pack a punch. Some of these techniques won’t feel like “you” — and that’s the point. By making use of your natural ability to perform in new ways, you’re expanding your comfort zone and increasing your repertoire of what feels natural. This is how you grow. It’s how you become who you are not yet. It’s also how you get the job.

Выбор редакции
21 апреля, 12:46

HuffPost Headline Quiz: April 14 to April 20

From Bill O’Reilly’s departure from Fox News to the special election in Georgia, a lot happened this week.  See how closely you’ve been following the news below: Want to ace the answers to this news quiz? Subscribe to The Huffington Post’s Morning Email: http://huff.to/2hBXNJh. Also, don’t forget to try our quiz on Google Home!  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

Выбор редакции
17 апреля, 15:52

Anderson Paak review – bristling funk and fevered ballads from the R&B ace

Forum, LondonPaak barely pauses for breath in this irresistible sprint through his hard luck/good fortune tracks: this is a man unafraid to break a sweat to bring the house down“Are you ready to lose your mind, London?” yells Anderson Paak, clad in beanie, bomber jacket and black jeans and leaning in to a frothing, selfie-ing crowd. He’s standing atop an exercise bench he’s been pogoing on for the last couple of minutes, exhorting the room to “Bounce, bounce, bounce”.Then, barely pausing for breath, he darts behind the drumkit to lead his band the Free Nationals through a brief, bristling burst of funk, before slowing the beat for some hazy, sweet R&B. This, clearly, is a man unafraid of breaking a sweat to bring the house down. Continue reading...

15 апреля, 01:57

THEODORE DALRYMPLE: Unleashing Arrogance, Complacency, and Mediocrity: Everyone around him, includi…

THEODORE DALRYMPLE: Unleashing Arrogance, Complacency, and Mediocrity: Everyone around him, including the Prime Minister (the dullest man ever to hold the position), comes off as just as uninteresting as he; though it has to be admitted that the author could make Talleyrand seem a bore. The one outstanding quality that these mediocrities seem to share […]

15 апреля, 01:22

НА ДАЛЕКОЙ АМАЗОНКЕ (21)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Акулы и каруселиИтак, República Oligárquica. То есть, Республика Олигархов, «кофейных королей» из Сан-Паулу, наконец-то заставивших армию знать свое место и заполучивших пост президента. Но если у кого-то при слове «олигархи» встали перед глазами целлулоидные рожи ублюдков, оформивших на себя сырьевые потоки и продающих богатства страны за кордон, откладывая деньги в офф-шоры, потому что и жить в итоге собираются за кордоном, - не надо. Речь идет совсем не о тех олигархах.Ведь, если разобраться, что такое «олигархия»? Если без глубоких погружений, это власть денег, контролирующих власть. Это не вопрос. Вопрос, для чего контролируют. А матерые волчары, о которых пойдет речь, дававшие Бразилии две трети ее дохода, очень хорошо знали, чего хотели, и вкладывали деньги в национальное производство. Пусть на паях с сэрами, - но в национальное. Стремясь создать собственную промышленность, встав если не вровень с США, которым бешено завидовали, то хотя бы близко к тому. И стало быть, стараясь для себя, старались для Бразилии, которую считали своей.Естественно, будучи людьми дела, шчередные задачи текущего момента они, в отличие от военных, вогнавших страну в дефолт, понимали, и работали. В первую очередь, с внешним долгом. Президент Мануэл Феррас де Кампос Саллес, уступив Англии в территориальном споре о нынешней Гайане, сумел вымучить у Ротшильдов уникально выгодный займ (10 миллионов с отсрочкой платежей на 13 лет и рассрочкой на 63 года, аж до 1961, под смешные 5% годовых). У Бразилии вновь появился бюджет.Правда, сразу исправить нельзя ничего: в 1900-м перепись показала значительное уменьшение населения, но она была официально признана ошибочной, окончательные итоги закрыли, хотя провели ее те же статистики и по той же методике, что и предыдущую, всех устроившую. Сейчас историки полагают, что она точно регистрировала убыль осчастливленного Республикой населения, но тогда вслух говорить об этом было неловко.Тем не менее, займ, а затем и «шоковая терапия», - расходы ужать, налоги повысить, курс мильрейса не поддерживать, инфляцию тоже, - как ни тяжко пришлось, дали результат: экономика если не выздоровела, то окрепла, но лавры пожал уже следующий президент, Франциско ди Паулу Родригес Алвес. Однако главной заслугой сеньора Кампоса Салиса следует считать все же создание четкого и весьма эффективного механизма государственного управления.Ведь оно как было по конституции? Федерализм без берегов, и каждый сам за себя. Именно этого хотели «кофейные короли» юга, - в основном, Сан-Паулу, - и за это ругались с военными. Но теперь, придя к власти, «цивилисты» поняли, что были неправы. Глобализация предвоенной belle époque показывала, что если кофе продает  единое государство, это куда надежнее, - и «паулисты» пришли к выводу, что раз так, значит, единое государство нужно приватизировать. А если своих сил не хватает, следует создать ЗАО.В связи с чем, Мануэл Феррас ди Кампус Салис (Сан-Паулу) сразу после инаугурации собрал «отцов» Минас-Жераис, не менее населенного и развитого, и за рюмкой чая огласил пропозицию: у нас 22 мандата, у вас, соответственно, 37. Порознь мы слабоваты против стада, а вместе, - 59, - сила. Поэтому давайте жить дружно, деля посты и печеньки. Такая идея родилась раньше, еще при Пруденте Мораисе, но тогда мешала армия, а теперь военные знали свое место, - и так родился знаменитый «café com leite», - альянс «кофе с молоком» (поскольку Минас стоял на скотоводстве).К сотрудничеству, на правах младшего партнера, привлекли еще Баию, уже небогатую, но многолюдную (22 мандата), и прочие малые штаты в политическом смысле упали до нуля. Фактически оказались в рабстве, поскольку любое непослушание выливалось в законное сокращение дотаций. Бодаться оказывалось себе дороже, оставалось только идти в «клиенты» к старшим братьям, а уж к «кофе» или к «молоку», позволялось выбирать.Технологию наладили быстро. Сверху: política dos governadores (политика губернаторов), означавшая укрепление вертикали власти на местах. Поскольку теперь от bancadas (фракции штатов в конгрессе) требовалась не болтовня, а полное единство с автоматическим голосованием «как скажут», покончили с домашней самодеятельностью, прижав к ногтю мелкие партийки.Они, конечно, остались, но фактически на уровне декорации, без мест в ассамблеях. Естественно, изменили принцип отбора кандидатов: если раньше ценились яркие, голосистые, с идеями, то теперь требовались «кнопкодавы». И не менее естественно, что проведение выборов и подсчет голосов, входившие в компетенцию штатов, тоже изменились в понятную сторону. В итоге, политическая конкуренция исчезла как явление, и на федеральном уровне тоже, поскольку без одобрения «клуба кофе и молока», определявших, как будут голосовать послушные куклы, невозможно было ни стать президентом, ни руководить страной.А что же народ? А народу было плевать. В целом. Пресловутые же 3,5% (вернее, уже четыре) такую систему приняли более чем спокойно, ибо она в значительной мере возвращала жизнь в привычное русло. Ведь в стране, не считая крупных городов, да и там очень условно, по-прежнему цвела система familias, в рамках которой кто-то от кого-то обязательно зависел и каждый кому-то был чем-то обязан. Общество было пирамидальным, и во главе пирамиды стояли coronelos («полковники») – самые влиятельные фазендейру, то ли феодальные сеньоры, то ли «крестные отцы», что, в сущности, практически одно и то же.Короче, все как при бабушке. Вернее, дедушке - и до него. Только раньше это было неофициально, а теперь по закону: каждый coronel, получив какую-то мелкую должность, стал своего рода посредником между «верхом и низом». Он, неважно как, обеспечивал голоса всем согласованным кандидатам, от депутата и губернатора до президента, а взамен получал деньги на дороги, больницы, школы, рабочие места. Ну и, конечно, должности распределялись среди своих (родни и клиентов), так что, «дети», всем обязанные «патрону», стояли за него горой.Фактически, именно «полковники» были на местах царями и богами, власть только выражала пожелания, и единственное, что пресекалось строжайше, это попытки coronelos конкурировать за влияние, жестко определяя ранг каждого, что вполне понятно, ибо у каждого «отца», как и при Империи, была небольшая частная армия, а склоки могли помешать чистой работе машины. Что же до рядовых полноправных граждан, то выбор у них был невелик: или войти в ту или иную familia (без права смены «патрона», что считалось страшной изменой), и делать все ради ее блага, взамен пользуясь всеми благами, или, в режиме «сам по себе», прозябать на обочине.Естественно, никто из тех, кому предлагали, от такой чести не отказывался, - и машина работала как часы, породив т. н. voto de cabresto («голосование в узде»), набор технологий, вскоре позаимствованных и культурной Европой. Например, грузили арендаторов и батраков в грузовики и возили их с участкам на участок, раздав неграмотным как бы лично ими заполненные анкеты. И так далее. А чтобы не было сбоев, за порядком в день выборов следили специальные люди, не имевшие ни комплексов, ни формальной связи с «фамилиями», за что «полковники» платили им невниманием полиции ко всяким фокусам с криминальным оттенком.Народные болиНо чу! чу! Слышатся мне возмущенные голоса, вещающие, что так нельзя, что это очень плохо, что это не демократия. То есть, не власть народа. Пусть хотя бы 4% «граждански грамотных», то есть, всех, кто был способен заполнить очень сложную избирательную анкету. Народ, слышу я, должен иметь право. И не возражаю. Но отвечаю вопросом: а что такое народ? Вот, скажем, в Канудусе разве не народ был? Народ, и еще какой. От самой сохи. Вы представляете себе электоральный процесс с участием Наставника и его «однопартийцев»? Я нет. А ведь практически вся сельская глубинка Бразилии тогда мало отличалась от «сертанежу» с холма Фавела. Чего-чего? Опять не спорю: да, кроме кондового села были и города, а в городах люди были более просвещены, и уж они-то могли бы выбирать и быть избранными. Ладно. Давайте забежим на пару лет вперед, и посмотрим…В принципе, в Бразилии все шло, как везде на аналогичном этапе. Прогресс наступал. Появлялись заводики, фабрички, соответственно, пролетариат. Как за век до того в Европе: никакого трудового законодательства, жалкая зарплата, а то и талоны для фабричной лавки, нищета и теснота. Конечно, дули новые ветры, все больше становилось иммигрантов, знакомых с марксизмом, анархизмом и прочими интересными практиками. На подходе была эпоха первых стачек, первой рабочей прессы, уже появился намек на профсоюзы. Но все это пока что как бы не всерьез. Наполовину игрушечное, - ибо и рабочих было еще совсем мало, и разнородны они были, и неграмотны, и так далее, и тому подобное, - а вообще все шло по старинке.И вот решил в 1904-м президент Родригес Алвес привести в порядок столицу. Как когда-то Наполеон III – Париж, и по той же причине: город, куда стекался неприкаянный люд со всем страны, превратился в сплошную лужу помоев, из которой торчали несколько сотен красивых домов. На фотографии того времени больно смотретью Горы мусора, потоки нечистот вдоль тротуаров, ухабы-колдобины, ни водопровода, ни канализации, сортир под стенкой, не дома, а битком набитые скворечники. Постоянные пожары, и главное: болезни, как нечто неизбежное. Туберкулез, корь, тиф, проказа, - рутина, а время от времени еще и вспышки желтой лихорадки, оспы и бубонной чумы. Народ вымирал тысячами, особенно эмигранты.Естественно, с такой ситуацией никакая вменяемая власть мириться не будет, а деньги были. Так что президент поручил мэру, Франсиску Перейра Пассосу, большому энтузиасту борьбы за чистый Рио, заняться вопросом, дав ему исключительные полномочия. Сеньор же Франсиску привлек к проекту всемирно известного д-ра Освалду Круза, ученика Пастера, имевшего опыт такой работы на Кубе и в Панаме. И общими силами взялись за дело круто.Мэр разработал программу реконструкции города, - «Долой клоповники, даешь проспекты, парки, бульвары!», - и строительства спальных районов с водопроводом для бедных, которых предполагалось из центра отселить, а д-р Крус сформировал бригады mata-mosquitos («Убийц Москитов»). Санитары ходили по домам, вымаривая комаров, передававших желтую лихорадку, выводя крыс и объясняя, как правильно выбрасывать мусор. Однако встречали их неласково. Народу не хотелось ничего менять, тем паче, куда-то перебираться, а водопровод и ватерклозеты многим казались кознями Диавола.Сыграли свою роль и падре, паству, мягко говоря, не разубеждавшие: они лечили все болезни молитвою, и появление конкурентов восприняли в штыки. Их били смертным боем, обливали помоями, а то и кипятком. А когда 31 октября конгресс еще и утвердил предложенный д-ром Крузом Закон об обязательной вакцинации, разрешав «инъекторам» (студентам-медикам) входить в дома и делать прививки, не обращая внимания, хочет народ или нет, с помощью полиции, - народ и вовсе раскалился до белого каления.От ejeção («выкидывания»), как называла улица происходящее, добра не ждал никто. Зачем сносить дома? Зачем куда-то переезжать. Ну да, болезни, эпидемии, детки мрут, - и что? Вон падре говорит: «На все воля Божья!», а падре знает, что говорит, и стало быть, ясен пень, все это от Сатаны. Опять же и СМИ, копавшие под мэра, поддерживали настроения. И когда речь зашла о вакцине, ситуация вышла из-под всякого контроля. Мало что, по слухам, колоть собирались «в интимные места», а женщинами придется раздеваться перед чужаками, что есть великий грех, так ведь всем думающим людям ясно было, правительство просто-напросто хочет избавиться от бедноты, делая уколы, от которых «лишние рты» обязательно помрут.Так что, 5 ноября оппозиция всех цветов, включая и тех, кто прекрасно знал, что такое прививка и сделал инъекцию в первых рядах, создала Liga Progressiva contra a Vacina Obrigatória, - «Прогрессивную Лигу против обязательной вакцинации», и призвала народ спасать себя от козней преступной власти. Церковь на уровне епископов сделала вид, что не видит, на уровне падре полностью поддержала, и с 10 по 16 ноября в столице шли форменные уличные бои, охватившие весь центр.Взвинченная толпа грабила лавки, избивала очкастых (считалось, что если в очках, то обязательно «врач-вредитель»), а также всех, похожих на иммигрантов (вакцину ж в Европе придумали), калечила и    жгла трамваи (ходили слухи, что они уже кого-то задавили, и стало быть, тоже введены, чтобы убивать бедноту), выламывала рельсы и забрасывала полицию (а потом и военных) камнями, палками и всем, чем под руку попадется. Даже постреливали. А 14 ноября в битву включились еще и кадеты Военной школы Praia Vermelha, решив, что неважно, почему народ восстал, если народ хочет болеть, это его право, и армия должна быть на стороне народа. В ответ власти, заморозив обязательную вакцинацию, объявили осадное положение и разрешило бить на поражение, после чего, естественно, народ разбежался по норам. А потом…Ну что потом. Активистов перепаковали, судили и выслали осваивать целинные земли Амазонии. Вакцинацию возобновили (оспа исчезла), клоповники снесли (чума и прочее стали воспоминанием), москитов вывели (смертность от желтой лихорадки снизилась до нуля). Д-р Круз получил Золотую Медаль Международного конгресса по гигиене и демографии в Берлине «За труд на благо человечества», в Бразилии открылся Институт Освалду Круза (первый в мире НИИ тропических болезней), а Рио стал самой красивой и здоровой столицей Западного полушария.Но благодарную память о «героях, павших в борьбе с Дьяволом», - 30 убитых и 110 раненых, - народ сохранил и даже посвящал им баллады, проклиная жестоких «убийц в белых халатах». Такой вот народ. Включая, к слову, и множество грамотных, допущенных к голосованию, и первых ласточек пролетариата, принявших в событиях самое деятельное участие.Вежливые людиА теперь, разобравшись с народом и форматом реализации народного волеизъявления, давайте о геостратегии. Очень и очень конкретной: что Бразилия должна быть региональной сверхдержавой, никто не отрицал, и тут позиция олигархов отличалась от позиции военных разве лишь пониманием, что делиться надо. С Англией спорить себе дороже, как арбитраж решил, так тому и быть.С Уругваем, - то есть, с той же Англией, - тоже поладили, поделив спорные участки по понятиям. Но все остальное, уж извините, наше, и пусть соседи знают, что если у Бразилии возникли интересы, они должны быть удовлетворены, иначе они все равно будут удовлетворены, только не по-хорошему, а по-плохому. Что и подтвердила веселая история с регионом Агри, расположенном в самом центре Амазонии, на стыке бразильской, перуанской и боливийской границ.В принципе, эта небольшая долинка, по всем нормам международного права принадлежавшая Боливии, что и в Рио с 1829 года признавали, ранее никого не интересовала, и жило там сколько-то индейцев плюс совсем немного бразильцев и боливийцев, мывших золото, которого было так мало, что никто на запах желтого металла не летел. Но времена меняются: пришло время «Царя-Каучука», и выяснилось, что там, в Богом забытой глуши, растет Ее Величество Hēvea brasiliēnsis, сок которой на мировом рынке стал круче золота.Естественно, на очередной Клондайк, в seringueiros (сборщики каучука) кинулись охотники за удачей отовсюду, - кроме, конечно, Европы и США, потому что добраться к истокам Амазонки они не могли. Ибо дорог никаких, пароходов мало, а на лодках и плотах чужаки долго в сельве не выживали. Из Боливии, где индейцы пахали, а белые были сплошь интеллигенцией, тоже старателей шло немного, а вот из Бразилии всего за год-полтора нахлынуло аж 18 тысяч отпетых мужиков. И по своей воле, и по воле «полковников» из штата Амазонас, без всяких согласований с центром посылавших своих familiares столбить участки.Вполне понятно, что такой наплыв боливийских чиновников и напряг, и обрадовал: ведь новые люди – это деньги. Связавшись со столицей, 2 января 1899 года поставили таможни, развесили объявления о продаже лицензий, без которых нельзя, - и тут переселенцы возмутились. Столь же страстно, как за полвека до того американские поселенцы в мексиканском Техасе, а как раз в это время – британские оутлендеры в бурских республиках. Ну и 30 апреля по призыву адвоката Жозе Карвалью, представителя Жозе Кардозу Рамалью, губернатора бразильского Амазонаса, боливийских чиновников выгнали вон, велев не возвращаться. Категорично, но, как они докладывали, muy educado, то есть, очень вежливо.А чтобы не возникло сложностей, сеньор Жозе прислал отряд испаноязычных «флибустьеров» во главе с Луисом Гальвесом Родригесом де Ариасом, которые, заняв 4 июня городок Порто-Алонсо, центр региона, переименовали его в Порто-Акри. 14 же июля и вовсе объявили Estado Independiente de Acre - независимую «Республику Акри», первым делом введя двуязычие: наряду с испанским - португальский.Правда, в Рио, узнав, обострений не захотели, тем паче, что насчет Акри с Боливией вел переговоры лондонский Сити,  и 15 марта 1900 года бразильская военно-речная флотилия, явившись в долину, выбросила не сопротивлявшегося Гальвеса сотоварищи с земли, бесспорно принадлежавшей Боливии. Вот только когда боливийцы, собрав небольшую армию, решили занять неспокойный регион, оказалось, что  seringueiros  и без варягов не лыком шиты.В ноябре 1900 года seringueiros вновь затеяли бузу. На сей раз во главе с журналистом Орланду Корреа Лопесом, присланным Сильвиу Нери, новым губернатором Амазонаса, «писать очерк о птицах и обезьянах Акри». Человек двести, при легкой пушке и пулемете (у репортера в багаже случайно нашлись) провозгласили восстановление República do Acre, - теперь уже без всяких «испанизмов», - и объявили своего лидера Карвалью Родригу по прозвищу Quinto Ace («Пятый Туз») президентом, вслед за чем под Рождество, muito educado потребовав сдать Порто-Алонсо и получив отказ, атаковали городок, но боливийцы отбились и мятежники остались без железа.Видя, что происходит, правительство Боливии 11 июня 1901 года срочно подписало соглашение с американской компанией из Нью-Джерси Bolivian Trading Company, дав ей самые широкие привилегии для освоения неожиданно оказавшейся перспективной глубинки, включая право на эксплуатацию ресурсов региона в течение 30 лет и размещение там собственных вооружённых сил. И вот тут уже встревожился Лондон, а стало быть, и Рио.Невесть откуда в Амазонасе появился некий Жозе Пласиду ди Каштру с большим отрядом, представлявшийся всем, как «ни от кого не зависимый вождь всемирной революции», и предложивший «вольнолюбивым труженикам, стенающим под гнетом боливийской диктатуры» помощь в освобождении от тиранов. Стенающие предложение приняли, и к ди Кастру сбежалось до 2000 бородатых рыл, немедленно получивших винтовки.Далее замелькало. На рассвете 6 августа 33 бойца «Народной Армии» заняли городок Ксапури и взяли под арест боливийского алькальда, а также пару десятков солдат. Однако 18 сентября 180 боливийцев, явившихся наводить порядок, рассеяли 70 душ «авангарда революции». Но не более того: помочь Порто-Алонсо, осажденному основными силами ди Каштру (около тысячи стволов) они не могли, и отступили. Так что, к 15 января 1903 года центр территории сидел в плотной блокаде, а через десять дней «революционеры» уже контролировали всю долину реки Акри, - несколько поселков и представительство BTC, персонал которой very polite вывезли в Бразилию.Ну и, естественно, 27 января в очередной раз восстановили Республику Акри, на сей раз во главе с президентом Родригушем Алвишем, «лицом свободной профессии». Но на сей раз из Рио никого не прислали восстанавливать порядок, а только сообщили в Ла-Пас, что территориальную целостность Боливии безусловно поддерживают, однако не допустят причинения ущерба гражданским лицам,  вся вина которых только в том, что они бразильцы.А между тем, Порто-Алонсо, осажденный уже не «сепарами», а регулярной армией «народной республики», ждал помощи. И помощь шла - аж 700 штыков под личным штандартом Хуана Мануэля Пандо, президента Боливии. 23 марта боливийцы вышли на подступы к городу, заняли боевые позиции и начали обстрел, а бразильское правительство, заявив протест против «жестокого подавления права суверенной акрийской нации на самоопределение», подвело к границе Боливии, суверенитет которой над Акри  «безусловно признавала» до 4000 солдат.Начались стычки. Как выяснилось, бойцы ди Каштру знали дело не хуже боливийских регуляров, войска сеньора Пандо несли потери, и 2 апреля Порто-Алонсо, наконец пал, президенту же Боливии из Ла-Паса сообщили, что пока он там в лесу дурью мается, его правительство  еще 21 марта заключило с Бразилией перемирие. При «честном и незаинтересованном посредничестве посланников Северо-Американских Соединенных Штатов и Великобритании». Очень грустно, но так получилось...Делать нечего, дону Хуану  пришлось возвращаться, - впрочем, скорее всего, он был даже рад, потому что дело шло к разгрому, - а 17 ноября в Петрополисе (под Рио) состоялось подписания Акта,  юридически закрепившего вхождение Акри в состав Бразилии в обмен на 2 миллиона фунтов и ряд привилегий Боливии в регионе. После чего «Республика Акри» была ликвидирована бразильскими войсками, и с этого момента, у Бразилии не было никаких претензий к соседям.Продолжение следует.

Выбор редакции
14 апреля, 13:01

HuffPost Headline Quiz: April 7 To April 13

From United Airlines’ forcible ejection of a passenger to President Donald Trump’s move to allow states to defund Planned Parenthood, a lot happened this week.  See how closely you’ve been following the news below:  Want to ace the answers to this news quiz? Subscribe to The Huffington Post’s Morning Email: http://huff.to/2hBXNJh. Also, don’t forget to try our quiz on Google Home!  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

14 апреля, 02:29

That Time Michael Lewis Complained About Dating A Hot Woman

Michael Lewis is best known for milling complicated subject matter like mortgage-backed securities and collateralized debt obligations into compulsively readable bestsellers, including Liar’s Poker, The Big Short and Moneyball. His books get churned into movies that star Brad Pitt and Ryan Gosling and Sandra Bullock. In the world of financial journalism ― actually, just in journalism ― the 56-year-old New Orleans native is a king. A rock-star millionaire writer at the top of his craft, far above the kinds of workaday hacks plugging away at places like the New York Post. But back in 1994, when he was senior editor at The New Republic, Lewis tackled a simpler topic, one that’s back in the conversation this week, courtesy of the Post: The difficulties of a man being with a smoking-hot woman. “The most ill-conceived work of his career,” proclaimed a lengthy Vanity Fair profile of Lewis written a few years later. “Though it masqueraded as a work of humility, it reeked of the pride that lay just beneath the mask of the naif.” Lewis’ column drew a fair share of controversy at the time ― angry faxes, phone calls and real-paper letters. Titled “Scenic beauty,” the lengthy piece describes Lewis’ then-wife, a former model who he never names, as “terrifyingly beautiful.” Living in the shadow of that beauty is a “weird degradation,” he writes, at one point describing a scene in which several men gather behind his wife to ogle her butt. “Can you believe that shit?” one says. (Scroll to the bottom for more excerpts from the piece.) Kate Bohner, then Lewis’ wife and a writer for Forbes, was “blindsided,” by the piece, recalled Joshua Levine, who worked with her. Apparently, Lewis didn’t tell her about the article before it was published. Lewis’ piece comes to mind this week, as the New York Post catches flack (and lots of shares and clicks) for an article in a similar vein. The Post story, “Why I won’t date hot women anymore,” interviews a man fed up with the difficulties of hooking up with attractive models (and touches on the difficulties woman face dating super-hot dudes). “Beautiful women who get a fair amount of attention get full of themselves,” Dan Rochkind tells the paper, explaining that he used to only pursue women for their looks. “Eventually I was dreading getting dinner with them because they couldn’t carry a conversation.” He says he has since settled for a woman who is not a swimsuit model, “but is still beautiful.”  The Lewis column is, of course, miles better written, crafted in his trademark conversational tone. But in the end, they’re the same: stories about what a woman’s looks mean to a man. The women are beside the point. They are shiny objects. Back in 1994, Lewis’ wife, Bohner, already had an impressive resume: an undergraduate degree from the University of Pennsylvania, a few years as an investment banker at the prestigious Lazard firm. She also had a master’s in journalism from Columbia. Even though she wasn’t named in the magazine, Bohner’s colleagues surely knew it was about her. As a woman who works in a newsroom, this reporter can only imagine with horror what the fallout would be like.  Lewis mentions nothing about Bohner’s degrees or jobs. His article ― essentially a page-long humblebrag about how he bagged a babe ― tells readers only that she once appeared in a full-page New York Times advertisement for the Bloomingdale’s hosiery department. Since there’s no photograph in the New Republic, Lewis helpfully offers a soft-core description of the ad: “It depicts a young woman, to me terrifyingly beautiful, reclining in midair, clad in a black slip and spiked heels. Her head tilts back, exposing the delicate line of her neck and making a niagara of her thick golden hair,” he writes. “She curls one of her long slender legs under her perfectly shaped bottom; the other she kicks up to the top of the page like a dancer in a chorus line,” he writes. “What is shocking is that the women in it is now my wife.” The piece offers four “scenes,” meant to demonstrate the difficulties of being with such a precious gem of a woman. At a tennis lesson, the instructor becomes aggressive and makes Lewis look like a loser by drilling aces at him. At a restaurant, a maitre d’ fawns over his wife. At stores, it’s assumed Lewis will pay top-dollar for whatever she wants. At one point, Lewis marvels when construction workers fail to catcall his wife when they’re out together. He calls himself “the tamer of a lionesss,” because in his mind, he’s protecting the construction workers from her.  “[Of] the many theories that purport to explain and interpret the role of female beauty in our society,” he writes, “none fully captures the weird degradation of being intimately associated with the genuine article.” Bohner disappears into the story. You could easily swap her out for, say, a very expensive sports car. Owning a Porsche also comes with difficulties ― you pay more for service and parts, valet parkers race to greet you, store salesmen assume you’ll pay full price. The Porsche lacks substance ― it’s just a vessel to make you look good. To Lewis and to his New York Post counterpart, the hot woman lacks substance, serving only to reflect glory on her owner. She is just a pretty hot rod. The New Republic has not made the piece available online, but portions of it can be seen here: The year 1994 was after Clarence Thomas landed on the Supreme Court, even though he’d been credibly accused of serious sexual harassment. But even in that pre-Twitter era, when people were less likely to take offense to sexism, Lewis’ piece raised hackles. “It is discouraging to know that one of your staffers has nothing better to write about than how women are sex objects and to instruct us that the more successful sex objects get lots of perks,” Sara Wermiel, a New Republic reader from Boston, wrote to the magazine, which ran a half-dozen complaints about the piece in a subsequent edition. “I can’t remember ever coming across anything that reeked of such blatant self-promotion,” wrote Joseph Bornstein of New York City. The New Republic published a one-line response from Lewis: “And she can cook too.” Lewis proposed to Bohner after just three weeks of dating, according to Vanity Fair. He whisked her into a jewelry store, proposed, and plunked down $30,000 for a ring.   One reader predicted Lewis’ marriage to the “Bloomingdale’s model” wouldn’t last. It didn’t. Three years after his column was published, Lewis married Tabitha Soren, a photographer and former MTV newscaster. They are still together and have three kids. He offered a more detailed defense of his article to the Los Angeles Times a few years after it was published: “It was just a funny little piece, meant to be touching,” he’s quoted as saying. “If I’d written it for Elle magazine, nobody would have paid attention to it.” Lewis could not be reached for comment for this story. Bohner declined to comment, but at least we offered her the opportunity to speak for herself.  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

14 апреля, 02:29

That Time Michael Lewis Complained About Dating A Hot Woman

Michael Lewis is best known for milling complicated subject matter like mortgage-backed securities and collateralized debt obligations into compulsively readable bestsellers, including Liar’s Poker, The Big Short and Moneyball. His books get churned into movies that star Brad Pitt and Ryan Gosling and Sandra Bullock. In the world of financial journalism ― actually, just in journalism ― the 56-year-old New Orleans native is a king. A rock-star millionaire writer at the top of his craft, far above the kinds of workaday hacks plugging away at places like the New York Post. But back in 1994, when he was senior editor at The New Republic, Lewis tackled a simpler topic, one that’s back in the conversation this week, courtesy of the Post: The difficulties of a man being with a smoking-hot woman. “The most ill-conceived work of his career,” proclaimed a lengthy Vanity Fair profile of Lewis written a few years later. “Though it masqueraded as a work of humility, it reeked of the pride that lay just beneath the mask of the naif.” Lewis’ column drew a fair share of controversy at the time ― angry faxes, phone calls and real-paper letters. Titled “Scenic beauty,” the lengthy piece describes Lewis’ then-wife, a former model who he never names, as “terrifyingly beautiful.” Living in the shadow of that beauty is a “weird degradation,” he writes, at one point describing a scene in which several men gather behind his wife to ogle her butt. “Can you believe that shit?” one says.  Kate Bohner, then Lewis’ wife and a writer for Forbes, was “blindsided,” by the piece, recalled Joshua Levine, who worked with her. Apparently, Lewis didn’t tell her about the article before it was published. Lewis’ piece comes to mind this week, as the New York Post catches flack (and lots of shares and clicks) for an article in a similar vein. The Post story, “Why I won’t date hot women anymore,” interviews a man fed up with the difficulties of hooking up with attractive models (and touches on the difficulties woman face dating super-hot dudes). “Beautiful women who get a fair amount of attention get full of themselves,” Dan Rochkind tells the paper, explaining that he used to only pursue women for their looks. “Eventually I was dreading getting dinner with them because they couldn’t carry a conversation.” He says he has since settled for a woman who is not a swimsuit model, “but is still beautiful.”  The Lewis column is, of course, miles better written, crafted in his trademark conversational tone. But in the end, they’re the same: stories about what a woman’s looks mean to a man. The women are beside the point. They are shiny objects. Back in 1994, Lewis’ wife, Bohner, already had an impressive resume: an undergraduate degree from the University of Pennsylvania, a few years as an investment banker at the prestigious Lazard firm. She also had a master’s in journalism from Columbia. Even though she wasn’t named in the magazine, Bohner’s colleagues surely knew it was about her. As a woman who works in a newsroom, this reporter can only imagine with horror what the fallout would be like.  Lewis mentions nothing about Bohner’s degrees or jobs. His article ― essentially a page-long humblebrag about how he bagged a babe ― tells readers only that she once appeared in a full-page New York Times advertisement for the Bloomingdale’s hosiery department. Since there’s no photograph in the New Republic, Lewis helpfully offers a soft-core description of the ad: “It depicts a young woman, to me terrifyingly beautiful, reclining in midair, clad in a black slip and spiked heels. Her head tilts back, exposing the delicate line of her neck and making a niagara of her thick golden hair,” he writes. “She curls one of her long slender legs under her perfectly shaped bottom; the other she kicks up to the top of the page like a dancer in a chorus line,” he writes. “What is shocking is that the women in it is now my wife.” The piece offers four “scenes,” meant to demonstrate the difficulties of being with such a precious gem of a woman. At a tennis lesson, the instructor becomes aggressive and makes Lewis look like a loser by drilling aces at him. At a restaurant, a maitre d’ fawns over his wife. At stores, it’s assumed Lewis will pay top-dollar for whatever she wants. At one point, Lewis marvels when construction workers fail to catcall his wife when they’re out together. He calls himself “the tamer of a lionesss,” because in his mind, he’s protecting the construction workers from her.  “[Of] the many theories that purport to explain and interpret the role of female beauty in our society,” he writes, “none fully captures the weird degradation of being intimately associated with the genuine article.” Bohner disappears into the story. You could easily swap her out for, say, a very expensive sports car. Owning a Porsche also comes with difficulties ― you pay more for service and parts, valet parkers race to greet you, store salesmen assume you’ll pay full price. The Porsche lacks substance ― it’s just a vessel to make you look good. To Lewis and to his New York Post counterpart, the hot woman lacks substance, serving only to reflect glory on her owner. She is just a pretty hot rod. The New Republic has not made the piece available online, but portions of it can be seen here: The year 1994 was after Clarence Thomas landed on the Supreme Court, even though he’d been credibly accused of serious sexual harassment. But even in that pre-Twitter era, when people were less likely to take offense to sexism, Lewis’ piece raised hackles. “It is discouraging to know that one of your staffers has nothing better to write about than how women are sex objects and to instruct us that the more successful sex objects get lots of perks,” Sara Wermiel, a New Republic reader from Boston, wrote to the magazine, which ran a half-dozen complaints about the piece in a subsequent edition. “I can’t remember ever coming across anything that reeked of such blatant self-promotion,” wrote Joseph Bornstein of New York City. The New Republic published a one-line response from Lewis: “And she can cook too.” Lewis proposed to Bohner after just three weeks of dating, according to Vanity Fair. He whisked her into a jewelry store, proposed, and plunked down $30,000 for a ring.   One reader predicted Lewis’ marriage to the “Bloomingdale’s model” wouldn’t last. It didn’t. Three years after his column was published, Lewis married Tabitha Soren, a photographer and former MTV newscaster. They are still together and have three kids. He offered a more detailed defense of his article to the Los Angeles Times a few years after it was published: “It was just a funny little piece, meant to be touching,” he’s quoted as saying. “If I’d written it for Elle magazine, nobody would have paid attention to it.” Lewis could not be reached for comment for this story. Bohner declined to comment, but at least we offered her the opportunity to speak for herself.  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

12 апреля, 23:37

Putin Hoists Trump on His Own Fake News Petard

The global infowars have tumbled through the looking glass: On Tuesday, Russian President Vladimir Putin accused the government of President Donald Trump—who grew fat accusing the American press of promulgating fake news—of concocting fake news directed at him. According to Putin, the United States’ claim that Syria used chemical weapons against its own people was “a false flag” operation and that the Trump administration was hatching a second round of fake chemwar news to justify a second retaliatory missile strike.Putin’s declaration invites a vision of the first Putin-Trump summit degenerating into a skit-like faceoff with Putin charging that Trump is spewing fake news and Trump reciprocating with his own claim that Putin’s fake news assertion is fake news.“This is fake news!”“Nyet, you are fake news!”“No, my friend—and I do admire your strength at standing up to me, the leader of the strongest nation in the world—your claim that my fake news accusation is fake news is fake news.”“You fake!”“No, to be honest with you, I don’t want to say it, but I’ll say it: People are saying that you’re a little more than fakey.”And so on. The succulent truth of the chemical attack is that Putin’s lying mouth has forced Trump to endorse the findings and accuracy of his own intelligence establishment—the same intelligence establishment he has repeatedly vilified on Twitter and compared to Nazis. The White House has declassified a devastating summary of Syria’s chemical weapons capabilities and uses and called Russian denials a “cover-up.” The summary goes even further than the chemwar bombing to state that the denial is standard operating procedure for the Putin regime. “Moscow’s response to the April 4 attack follows a familiar pattern of its responses to other egregious actions; it spins out multiple, conflicting accounts to create confusion and sow doubt within the international community,” the statement says.The need to prove that his missile strike was legitimate has essentially placed Trump “all in” with the intelligence crowd. Now committed to the intelligence community’s account of the Syria attack, Trump won’t be able to easily contradict future official findings by the spooks. Those future official findings may well include nasty news about his presidential campaign, which is under investigation for its alleged contacts with Russian figures. Baby Donald would have to explore new frontiers in mendacity to say that the intelligence squad was good enough to provide the basis for firing off 59 Tomahawks and risking a diplomatic crisis with Moscow but wasn’t sharp enough to ace the Russia investigation.Not that Trump isn’t capable of slithering his way out of an unflattering or criminal finding of his campaign’s conduct. As he proved during the campaign, he will go to any length to avoid horrid truths about his views and his conduct. The master of diversion, he maintains a stockpile of news glitter he can dispense at a moment’s notice to reroute the national debate into one of his vile culs-de-sac. Alas, his fidelity to the truth—the chemwar finding—is consistent with the rest of his persona: It’s situational. He can standing broad-jump his way out of any corner you paint him into.Trump might escape capture, but will he get off scot-free? His relentless chanting of “fake news” in recent months, his disparagement of the media and his campaign against truth have had the unintended effect of turning his most loyal followers into doubters of any news that some authority tags as fake. When Putin, the leading press baron of disinformation, calls the chemwar attacks fake news or uses his powers of pre-cognition to declare that the United States is planning to plant fake news so it can bomb again, he’s drawing on his country’s long tradition of peddling lies and calling truth-tellers liars.But Putin is also working from the Donald Trump playbook that says there’s nothing wrong with picking and choosing what you want to designate as “true” as long as it justifies your immediate needs and future desires. “Putin goes out and lies in your face in order to say, ‘Facts don’t exist, which means you can’t argue with me,’” says Russian journalist Peter Pomerantsev. Trump’s big mouth didn’t create Putin. But he has moistened and enriched the compost in which the Russian leader grows his poison vines. Fake news makes for strange bedfellows.******Thanks to the Fort Worth Sports Literacy Association for helping me turn the corner on this one. Styling by Blake. Send fake news to [email protected] My email alerts wage chemwar on my Twitter feed. My RSS feed sells munitions to both sides.

Выбор редакции
07 апреля, 13:01

HuffPost Headline Quiz: March 31 to April 6

From Republicans triggering the “nuclear option” to advance Supreme Court nominee Neil Gorsuch to the sexual harassment scandal involving Fox News’ Bill O’Reilly, a lot happened this week.  See how well you know the week’s top stories below.  Want to ace the answers to this news quiz? Subscribe to The Huffington Post’s Morning Email: http://huff.to/2hBXNJh. Also, don’t forget to try our quiz on Google Home!  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

07 апреля, 01:48

Как Аристотель создал компьютер

Философы, на которых он повлиял, подготовили почву для технологической революции, перевернувшей наш мир.История компьютеров часто рассказывается как история объектов, от счётов до машины Бэббиджа и кодовых машин Второй мировой войны. На самом деле это больше история идей, возникших из математической логики, неясной и почти религиозной дисциплины, которая впервые возникла в XIX веке. Математическая логика была впервые разработана философами-математиками, в первую очередь Джорджем Булом и Готлобом Фреге, которые сами были вдохновлены мечтой Лейбница об универсальном «понятийном языке» и древней логической системой Аристотеля.Математическая логика изначально считалась безнадёжно абстрактным предметом без мыслимых приложений. Как замечал один компьютерный учёный: «Если в 1901 году талантливому и отзывчивому наблюдателю было бы предложено изучить науки и назвать отрасль, которая будет наименее плодотворной в предстоящем столетии, его выбор вполне мог бы пасть на математическую логику. И все же, именно она обеспечила бы основу для области, которая оказала большее влияние на современный мир, чем любая другая.Эволюция информатики из математической логики достигла своей кульминации в 1930-х годах, и была связана с двумя важными статьями: «Символический анализ коммутационных и релейных схем» Клода Шеннона и «О вычислимых числах с приложением к задаче Entscheidungs» Алана Тьюринга. В истории компьютерной науки Шеннон и Тьюринг – значимые фигуры, но важность философов и логиков, которые им предшествовали, часто упускается из виду.Известная история информатики описывает работу Шеннона как «возможно, самый важный, а также самый известный, магистерский тезис века». Шеннон написал её будучи студентом-электротехником в Массачусетском технологическом институте. Его советник Ванневар Буш построил прототип компьютера, известного как Дифференциальный анализатор, который мог быстро вычислять дифференциальные уравнения. Устройство было главным образом механическим, с подсистемами, управляемыми электрическими реле, которые были организованы определённым образом, поскольку ещё не существовала систематическая теория, лежащая в основе схемы. Тема тезисов Шеннона возникла, когда Буш рекомендовал попытаться найти такую ​​теорию.Математика может быть определена как предмет, в котором мы никогда не знаем, о чем мы говоримРабота Шеннона во многом является типичной статьёй из области электромеханики, наполненной уравнениями и схемами электрических цепей. Что необычно, так это то, что основной ссылкой в ней было произведение из математической философии возрастом 90 лет, «Законы мышления» Джорджа Буля.Сегодня имя Буля хорошо известно компьютерным учёным (многие языки программирования имеют базовый тип данных, называемый булевым), но в 1938 году его редко знали за пределами философских факультетов. Сам Шеннон столкнулся с работой Буля изучая философию на бакалавриате. «Просто случилось так, что никто больше не был знаком с обеими сферами одновременно» — рассказывал он позже.Буля часто описывают как математика, но он считал себя философом, следующим по стопам Аристотеля. «Законы мышления» начинаются с описания целей — изучения фундаментальных законов действия человеческого разума:«Цель следующего трактата состоит в том, чтобы исследовать фундаментальные законы тех операций ума, посредством которых осуществляется рассуждение; Выражать их на символическом языке Исчисления и на этом основании устанавливать науку о Логике … и, наконец, собрать… некоторые вероятные зацепки относительно природы и строения человеческого разума».Затем он воздаёт должное Аристотелю, изобретателю логики, оказавшему первостепенное влияние на его собственную работу:«В своей древней и схоластической форме предмет логики почти исключительно связан с великим именем Аристотеля. Поскольку она была представлена ​​Древней Греции в частично технических, частично метафизических исканиях «Органона», и, почти без существенных изменений, она доступна и по сей день».Попытка улучшить логическую работу Аристотеля была интеллектуально смелым шагом. Логика Аристотеля, представленная в его шеститомной книге «Органон», занимала центральное место в академическом каноне уже более 2000 лет. Широко распространено мнение, что Аристотель написал почти все, что можно было сказать по этой теме. Великий философ Эммануил Кант говорил, что, начиная с Аристотеля, логика была «неспособна сделать ни шага вперёд, а потому выглядит законченной и завершённой».Центральное наблюдение Аристотеля состояло в том, что аргументы основываются на их логической структуре, независимо от нелогичных слов в них включённых. Наиболее известная схема аргументов, которую он обсуждал, называется силлогизмом:Все люди смертны.Сократ — человек.Поэтому Сократ смертен.Вы можете заменить «Сократа» любым другим объектом и «смертный» любым другим предикатом, и аргумент останется в силе. Справедливость аргумента определяется исключительно логической структурой. Логические слова — «все», «есть», и «поэтому» — не имеют значения.Аристотель также определил ряд базовых аксиом, из которых он вывел остальную часть своей логической системы:Объект есть то, что он есть (Закон Идентичности).Никакое утверждение не может быть одновременно как истинным, так и ложным (Закон непротиворечия).Каждое утверждение либо истинно, либо ложно (Закон Исключенного Ближнего).Эти аксиомы не предназначались для описания того, как люди на самом деле думают (это область психологии), но как должен мыслить идеализированный, совершенно рациональный человек.Аксиоматический метод Аристотеля повлиял на ещё более известную книгу «Элементы Евклида», которая, по оценкам, уступает только Библии в количестве напечатанных копий.Фрагмент «Элементов» Евклида (Wikimedia Commons)Несмотря на то, что это труд якобы о геометрии, Элементы стали стандартным учебником для обучения строгим дедуктивным рассуждениям. (Авраам Линкольн однажды сказал, что он научился здравой юридической аргументации у Евклида). В системе Евклида геометрические идеи были представлены как пространственные диаграммы. Геометрию продолжали практиковать таким образом, пока Рене Декарт в 1630-х годах не показал, что её можно представить в виде формул. Его «Дискурс о методе» был первым математическим текстом на Западе, популяризовавшим то, что теперь является стандартной алгебраической записью — x, y, z для переменных, a, b, c для известных величин и т. д.Алгебра Декарта позволила математикам выйти за пределы пространственной интуиции, манипулируя символами, используя строго определённые формальные правила. Это перевело доминирующий способ математики с диаграмм на формулы, что привело, среди прочего, к развитию исчисления (calculus), которое изобрели примерно через 30 лет после смерти Декарта  Исаак Ньютон и Готфрида Лейбниц независимо друг от друга.Целью Буля было сделать для аристотелевской логики то, что Декарт сделал для евклидовой геометрии: освободить его от пределов человеческой интуиции, придав ему точную алгебраическую нотацию. Приведём простой пример. Когда Аристотель писал:Все люди смертны.Буль заменил слова «люди» и «смертный» на переменные, а логические слова «все» и «есть» на арифметические операторы:X = x * yЧто можно было бы интерпретировать как «Все в множестве x также находится в множестве y».«Законы мышления» создали новую научную дисциплину: математическую логику, которая в последующие годы стала одной из самых активных областей исследований для математиков и философов. Бертран Рассел назвал «Законы мышления» «работой, в которой была открыта чистая математика».Понимание Шеннона заключалось в том, что система Буля может быть отображена непосредственно на электрических цепях. В то время в основе электрических схем не было систематической теории, определяющей их конструкцию. Шеннон понял, что правильная теория будет «в точности аналогична исчислению высказываний, используемых в символическом изучении логики».Он показал соответствие между электрическими цепями и булевыми операциями в простой схеме:Отображение электрических цепей Шеннона в символической логике (Университет Вирджинии)Эта переписка позволила учёным-компьютерщикам использовать десятилетия работы по логике и математике Буля и последующих логиков. Во второй половине своей работы Шеннон показал, как Булевую логику можно использовать для создания схемы с добавлением двух бинарных значений.Схема цепи Шеннона (Университет Вирджинии)Объединив эти схемы, оказалось возможным построить произвольно сложные арифметические операции. Эти схемы стали основами того, что сейчас известно, как арифметические логические блоки, ключевой компонент современных компьютеров.Другим способом охарактеризовать достижения Шеннона является то, что он первым выделил логический и физический уровни компьютеров (это различие стало настолько фундаментальным для компьютерной науки, что для современных читателей это может показаться удивительным, как поразительно оно было для своего времени – излишнее напоминание о том, что «философия одного столетия — это здравый смысл следующего»).Со времени работы Шеннона был достигнут значительный прогресс на физическом уровне компьютеров, включая изобретение транзистора в 1947 году Уильямом Шокли и его коллегами из Bell Labs. Транзисторы — это значительно улучшенные версии электрических цепей Шеннона — самый известный способ физически кодировать логические операции. В течение последующих 70 лет полупроводниковая промышленность упаковывала все больше и больше транзисторов в меньшие пространства. В 2016 году iPhone имеет около 3,3 млрд. транзисторов, каждый из которых является «реле-переключателем», как показано на диаграммах Шеннона.Пока Шеннон демонстрировал как привнести логику в физический мир, Тьюринг показал, как проектировать компьютеры с помощью языка математической логики. Когда Тьюринг написал свою статью, в 1936 году он пытался найти ответ «проблему решения» (decision problem – ред.), впервые определённую математиком Дэвидом Гильбертом, который задался вопросом, существует ли алгоритм, который мог бы определить: является ли произвольное математическое выражение истинным или ложным. В отличие от материала Шеннона, статья Тьюринга очень технична. Главное историческое значение этого труда заключается не в его ответе на решение проблемы, а в шаблоне для создания компьютера.Тьюринг работал в традиции, уходящей к Готфриду Лейбницу, философскому гиганту, который развивал исчисление независимо от Ньютона. Среди многочисленных вкладов Лейбница в современную мысль одной из самых интригующих была идея нового языка, которую он назвал «универсальной характеристикой», который, по его представлениям, смог бы представить все возможные математические и научные знания. Вдохновлённый отчасти религиозным философом 13-го века Рамоном Ллуллом, Лейбниц предположил, что язык будет идеографическим, как египетские иероглифы, за исключением того, что символы будут соответствовать «атомным» понятиям математики и науки. Он утверждал, что этот язык дал бы человечеству «инструмент», который мог бы усилить человеческий разум «в гораздо большей степени, чем оптические инструменты», такие как микроскоп и телескоп.Он также представлял себе машину, которая могла бы обрабатывать язык, который он называл рационализатором исчисления.«При возникновении разногласий между двумя философами необходимости в диспутах будет не больше чем между двумя бухгалтерами. Ибо будет достаточно просто взять карандаши в руки и сказать друг другу: Calculemus — Давайте вычислим».У Лейбница не было возможности развить свой универсальный язык или соответствующий ему аппарат (хотя он и изобрёл относительно простую вычислительную машину, ступенчатый счётчик). Первая заслуживающая доверия попытка осуществить мечту Лейбница появилась в 1879 году, когда немецкий философ Готлоб Фреге опубликовал свой знаменитый логический трактат «Begriffsschrift». Воодушевлённый попыткой Буля улучшить логику Аристотеля, Фреге разработал гораздо более продвинутую логическую систему. Логика, преподаваемая сегодня в классах философии и компьютерной науки — логика первого порядка или предикатов, — это лишь небольшая модификация системы Фреге.Фреге обычно считают одним из самых важных философов XIX века. Среди прочего, ему приписывают катализирование того, что известный философ Ричард Рорти назвал «лингвистическим поворотом» в философии. Поскольку философия Просвещения была одержима вопросами знания, философия после Фреге стала одержима вопросами языка. Среди его учеников были два самых важных философа XX века — Бертран Рассел и Людвиг Витгенштейн.Важнейшим новшеством логики Фреге является то, что она намного точнее представляет логическую структуру обычного языка. Среди прочего, Фреге был первым, кто использовал квантификаторы («для каждого», «существует») и отделил объекты от предикатов. Он также первым разработал то, что сегодня является фундаментальными понятиями в компьютерной науке, например, рекурсивные функции и переменные с областью действия и привязки.Формальный язык Фреге — то, что он назвал своим «концепт-скриптом» — состоит из бессмысленных символов, которые управляются чётко определёнными правилами. Языку присваивается значение только посредством интерпретации, которая указана отдельно (это различие позже будет называться синтаксисом или семантикой). Это превратило логику в то, что выдающиеся компьютерные ученые Аллан Ньюэлл и Герберт Саймон назвали «символьной игрой», «в которую играют бессмысленными токенами в соответствии с определёнными чисто синтаксическими правилами».«Все значения были очищены. Появилась механическая система, в которой можно было доказать различные вещи. Таким образом, прогресс был достигнут прежде всего путём ухода от всего, что казалось релевантным смыслу и человеческим символам».Как Бертран Рассел когда-то точно подметил: «Математика может быть определена как предмет, в котором мы никогда не знаем, о чём говорим, и не является ли то, о чём мы говорим, верным».Неожиданным следствием работы Фреге было обнаружение слабых сторон в основах математики. Например, «Элементы» Евклида, считавшиеся золотым стандартом логической строгости в течение тысяч лет, оказались полными логических ошибок. Поскольку Евклид использовал обычные слова типа «линия» и «точка», он — и вековые читатели — обманывал себя, делая предположения в предложениях, содержащих эти слова. Один простой пример: в обычном использовании слово «линия» подразумевает, что, если вам даны три различные точки, одна точка должна находиться между двумя другими. Но когда вы определяете «линию» с использованием формальной логики, выясняется, что понятие «между объектами» также должно быть определено это Евклид упустил. Формальная логика делает такие пробелы легко различимыми.Это осознание привело к кризису в фундаментальной математике. Если «Элементы» — библия математики — содержала логические ошибки, то что же говорить о других областях? Что можно сказать о науках, подобных физике, которые были построены на основе математики?Хорошей новостью является то, что те же логические методы, которые используются для выявления этих ошибок, также можно использовать для их исправления. Математики начали перестраивать основы своей науки с самого начала. В 1889 году Джузеппе Пеано разработал аксиомы для арифметики, и в 1899 году Дэвид Гильберт сделал то же самое для геометрии. Гильберт также изложил программу формализации остальной части математики с особыми требованиями, которым должна удовлетворять любая такая попытка, среди них:Полнота. должно быть доказательство того, что все истинные математические утверждения могут быть доказаны в формальной системе.Разрешимость. Должен существовать алгоритм для определения истины или ложности любого математического утверждения. (Это «проблема Entscheidungs» или «проблема решения», упомянутая в статье Тьюринга.)Восстановление математики таким образом, чтобы удовлетворить этим требованиям, стало известно как программа Гильберта. Вплоть до 1930-х годов это было в центре основной группы логиков, включая Гильберта, Рассела, Курта Гёделя, Джона фон Ноймана, Алонзо и, конечно же, Алана Тьюринга.В науке новизна возникает только в результате преодоления сложностейПрограмма Гильберта продолжалась по крайней мере по двум направлениям. На первом логики создали логические системы, которые пытались доказать, что требования Гильберта либо выполнимы, либо нет.На втором математики использовали логические понятия для восстановления классической математики. Например, система Пеано для арифметики начинается с простой функции, называемой функцией-преемником, которая увеличивает любое число на единицу. Она использует функцию-преемник для рекурсивного определения сложения, дополнение для рекурсивного определения умножения и т. д., пока не будут определены все операции теории чисел. Затем она использует эти определения вместе с формальной логикой для доказательства теорем арифметики.Историк Томас Кун однажды заметил, что «в науке новизна возникает только в результате преодоления сложностей». Логика в эпоху программы Гильберта — бурный процесс творения и разрушения. Один логик должен был создать сложную систему, а другой — разрушить её.Благоприятным инструментом разрушения было построение самоориентированных, парадоксальных заявлений, которые показали, что аксиомы, из которых они были получены, являются противоречивыми. Простой формой этого парадокса лжеца является предложение:Это предложение ложно.Если это правда, тогда оно ложно, и если оно ложно, то оно истинно, приводя к бесконечной петле самопротиворечия.Рассел впервые обратил внимание на парадокс лжеца в математической логике. Он показал, что система Фреге позволила вывести противоречивые множества:Пусть R — множество всех множеств, которые не являются членами самих себя. Если R не является членом самого себя, то его определение диктует, что оно должно содержать себя, а если оно содержит себя, то оно противоречит своему определению как множество всех множеств, которые не являются членами самих себя.Это стало известно как парадокс Рассела и было расценено как серьёзный недостаток в работе Фреге. (Сам Фреге был шокирован этим открытием и ответил Расселу: «Ваше открытие противоречия вызвало у меня наибольшее удивление и, я бы сказал, ужас, поскольку оно поколебал основание, на котором я намеревался построить свою арифметику»).Рассел и его коллега Альфред Норт Уайтхед предложили самую амбициозную попытку завершить программу Гильберта с Principia Mathematica, опубликованную в трёх томах между 1910 и 1913 годами. Метод Principia был настолько подробным, что потребовалось более 300 страниц, чтобы добраться до доказательства того, что 1 + 1 = 2.Рассел и Уайтхед пытались разрешить парадокс Фреге, представив так называемую теорию типов. Идея состояла в том, чтобы разделить формальные языки на несколько уровней или типов. Каждый уровень мог ссылаться на уровни ниже, но не на свои или более высокие уровни. Это разрешило самоориентированные парадоксы, по сути, запретив самореференцию. (Это решение не пользовалось популярностью у логиков, но оно повлияло на компьютерную науку — большинство современных компьютерных языков имеют функции, основанные на теории типов).Самореференциальные парадоксы в конечном итоге показали, что программа Гильберта никогда не сможет быть успешной. Первый удар случился в 1931 году, когда Гёдель опубликовал свою знаменитую теорему о неполноте, которая доказала, что любая последовательная логическая система, достаточно мощная для того, чтобы охватить арифметику, должна также содержать утверждения, которые являются истинными, но не могут быть доказаны, что они истинны. (Теорема Гёделя о неполноте является одним из немногих логических результатов, получивших широкую популярность, благодаря таким книгам, как «Гёдель, Эшер, Бах» и «Новый ум Короля«).Последний удар наступил, когда Тьюринг и Алонсо Черч независимо доказали, что не существует алгоритма, определяющего, было ли произвольное математическое утверждение истинным или ложным. (Церковь сделала это, изобрести совершенно другую систему, называемую лямбда-исчислением, которая позже вдохновит компьютерные языки, такие как Lisp). Ответ на проблему решения был отрицательным.Ключевое понимание Тьюринга появилось в первом разделе его знаменитой статьи 1936 года «О вычислимых числах с приложением к задаче о проблемах энцелад». Чтобы строго сформулировать проблему решения («проблема энцеладности»), Тьюринг сначала создал математическую модель понятия «компьютер» (сегодня машины, соответствующие этой модели, известны как «универсальные машины Тьюринга»). Как описывает это логик Мартин Дэвис:Тьюринг знал, что алгоритм обычно определяется списком правил, которым человек может следовать в точном механическом порядке, как рецепт в кулинарной книге. Он смог показать, что такого человека можно ограничить несколькими чрезвычайно простыми базовыми действиями, не изменяя конечный результат вычисления.Затем, доказав, что ни одна машина, выполняющая только эти основные действия, не может определить, следует ли данный предполагаемый вывод из заданных помещений с использованием правил Фреге, он смог сделать вывод о том, что алгоритм для проблемы Entscheidungs ​​не существует.В качестве побочного продукта он нашёл математическую модель универсальной вычислительной машины.Затем Тьюринг показал, как программа может быть сохранена внутри компьютера наряду с данными, на которых она работает. В сегодняшнем лексиконе мы бы сказали, что он изобрел архитектуру «хранимой программы», которая лежит в основе большинства современных компьютеров:До Тьюринга общее предположение заключалось в том, что при работе с такими машинами три категории — машина, программа и данные — были совершенно отдельными объектами. Машина была физическим объектом; сегодня мы бы назвали её аппаратным. В программе был план выполнения вычислений, возможно, воплощённый в перфокартах или соединениях кабелей в коммутационной панели. Наконец, данные представляли собой числовые данные. Универсальная машина Тьюринга показала, что чёткость этих трёх категорий является иллюзией.Это была первая строгая демонстрация того, что любая вычислительная логика, которая может быть закодирована на аппаратном уровне, также может быть закодирована в программном обеспечении. Описанная архитектура Тьюринга позже была названа «архитектурой фон Неймана», но современные историки, как, по-видимому, и сам фон Нейман, в целом согласны, что она была создана Тьюрингом.Хотя на техническом уровне программа Гильберта была неудачной, усилия на этом пути продемонстрировали, что большие области математики могут быть построены на логике. И после интерпретации Шеннона и Тьюринга — показавшей связи между электроникой, логикой и вычислительной техникой — теперь стало возможным экспортировать этот новый концептуальный механизм в компьютерный дизайн.Во время Второй мировой войны эта теоретическая работа была претворена в жизнь, когда в правительственных лабораториях работал целый ряд элитных логиков. Фон Нейман присоединился к проекту атомной бомбы в Лос-Аламосе, где он работал над компьютерным дизайном для поддержки физических исследований. В 1945 году он написал спецификацию EDVAC — первого логического компьютера, который обычно считается основным источником создания современного компьютера.Тьюринг присоединился к секретному подразделению в Блетчли-парке, северо-западнее Лондона, где он помог создавать компьютеры, которые способствовали дешифровке немецких кодов. Его самым долговременным вкладом в практический компьютерный дизайн была его спецификация ACE, или Automatic Computing Engine.Как и первые компьютеры, основанные на булевой логике и архитектурах с хранимой программой, ACE и EDVAC были во многом схожи. Но у них также были интересные различия, некоторые из которых предвосхитили современные дебаты в компьютерном дизайне. Привилегированные проекты фон Неймана были похожи на современные CISC («сложные») процессоры, обеспечивающие богатые функциональные возможности аппаратным средствам. Дизайн Тьюринга больше походил на современные RISC («уменьшенные») процессоры, сводя к минимуму аппаратную сложность и заставляя больше работать с программным обеспечением.Фон Нейман считал, что компьютерное программирование — утомительное дело. Тьюринг, напротив, говорил, что компьютерное программирование «должно быть очень увлекательным. Нет никакой реальной опасности, что оно когда-либо станет нудным, поскольку любые процессы, которые являются механическими, могут быть переданы самой машине».С 1940-х годов компьютерное программирование стало значительно более сложным. Одна вещь, которая не изменилась, заключалась в том, что оно по-прежнему зависит от программистов, определяющих правила для компьютеров. С философской точки зрения, мы бы сказали, что компьютерное программирование следовало традиции дедуктивистики, ветви логики, рассмотренной выше, которая касается манипулирования символами в соответствии с формальными правилами.В последнее десятилетие или около того, программирование начало меняться с ростом популярности машинного обучения, которое включает в себя создание структур для машин, способных обучаться с помощью статистического вывода. Это приблизило программирование к другой основной ветви логики — индуктивной логике, которая имеет дело с выводом правил из конкретных экземпляров.В самых перспективных машинных технологиях обучения используются нейронные сети, которые были впервые изобретены в 1940-х годах Уорреном Маккаллохом и Уолтером Питтсом, чья идея состояла в том, чтобы разработать исчисление для нейронов, которое могло бы, подобно булевой логике, использоваться для построения компьютерных схем. Нейронные сети оставались экзотическими до того момента, пока их не объединили со статистическими методами, что позволяло им улучшаться по мере накопления большего количества данных. В последнее время, когда компьютеры становятся все более искусными в обработке больших наборов данных, эти методы дали замечательные результаты. Программирование в будущем, скорее всего, означает развитие нейронных сетей всему миру и предоставление им возможности учиться.Это было бы подходящим вторым актом в истории компьютеров. Логика начиналась как способ понять законы мысли. Затем она помогла создать машины, которые могли бы рассуждать в соответствии с правилами дедуктивной логики. Сегодня дедуктивная и индуктивная логика объединяются для создания машин, которые и рассуждают, и учатся. То, что началось, по словам Буля, с исследования «о природе и строении человеческого разума» может привести к созданию новых умов — искусственных умов — которые когда-нибудь могут сравняться или даже стать лучше человеческих.Оригинал: The Atlantic, перевод

06 апреля, 04:49

What Vegas Thinks of Every Team in Major League Baseball

With Major League Baseball season getting underway, we looked at what Vegas thinks of each and every MLB team and their odds of winning the World Series.

Выбор редакции
03 апреля, 21:08

10 Times You Should Pay an Expert to Do the Job

There are many times you can complete a task yourself or make your own decisions. But there are other cases where it's imperative to call in an expert.

03 апреля, 13:47

'Gagarin - First in Space' movie to be screened in London

Russia's annual celebration of its space program – Cosmonautics Day – will be celebrated in London on April 12 with a screening of a film that relates the story of the courage and achievements of the first man in space, Yuri Gagarin. Cosmonautics Day marks the day in 1961 when Soviet spaceman Gagarin launched in his Vostok 1 rocket, becoming the first human in space and orbiting Earth for 108 minutes. He was among the first group of cosmonauts selected from over three thousand fighter pilots from across the Soviet Union. The legendary top 20 who made the grade were the ace of aces and none of the pilots knew who from their group would make history on the first manned flight. The feature film depicts Gagarin strapped in his rocket, reflecting on his life before the historic launch, with flashbacks showing the determination of the Russian space team and their untiring efforts to conquer space. "Gagarin – First In Space", directed by Pavel Parkhomenko, will be screened at Rossotrudnichestvo (37 Kensington High Street, London, W8 5ED) in Russian with English subtitles. Admission is free. For more information visit Rossotrudnichestvo Facebook page. 6 things you might not know about Yuri Gagarin

Выбор редакции
03 апреля, 00:15

THE BOTTOM LINE ON MIKE PENCE: Feminists have managed to create an employment atmosphere where men …

THE BOTTOM LINE ON MIKE PENCE: Feminists have managed to create an employment atmosphere where men walk around on pins and needles wondering when something they say might be taken out of context or when a woman might decide to ruin a man’s career with a false accusation. It’s funny, because all the spinoffs of […]