• Теги
    • избранные теги
    • Люди803
      • Показать ещё
      Страны / Регионы948
      • Показать ещё
      Разное1221
      • Показать ещё
      Формат46
      Издания21
      • Показать ещё
      Компании209
      • Показать ещё
      Международные организации54
      • Показать ещё
      Сферы10
      Показатели4
10 августа, 22:00

Проханов попросил Потомского поставить в Орле памятник Сталину

Консервативный писатель, публицист и председатель Изборского клуба Александр Проханов обратился к губернатору Орловской области Вадиму Потомскому и попросил его установить в Орле памятник Иосифу Сталину. Соответствующее открытое письмо размещено на сайте газеты «Завтра», которую возглавляет Проханов.«Почему в Орле? Потому что Вы, Вадим Владимирович, совсем недавно, преодолев сильнейшее сопротивление недоброжелателей, объединили вокруг себя патриотическую общественность города и установили памятник Ивану Васильевичу Грозному, восполнив тем самым огромное упущение историков, которые словно вычеркнули имя и образ великого царя из летописи государства российского. То же произошло с образом и именем Иосифа Виссарионовича Сталина, под водительством которого страна прошла самые страшные испытания XX века и сберегла для нас свободу, независимость, само существование на земле русского народа с его языком, культурой, с его стремлением в грядущее», - говорится в тексте обращения.Члены Избоского клуба просят Потомского «устранить вопиющую несправедливость по отношению к этому замечательному государственному деятелю».«Воздвигая памятник Иосифу Виссарионовичу Сталину, тем самым признавая его великие заслуги перед отечеством, мы устраняем трагический исторический разрыв, в котором пропадает весь великий XX век с его победами, с неисчислимыми свершениями нашего народа, добытыми в муках и великих тратах», - говорится в письме.Авторы считают, что памятник должен быть лишен «стереотипов». «Сколь велик должен быть скульптор, взявшийся за воплощение этого памятника! Какое вдохновение должен передать ему Господь, чтобы он воплотил в своём памятнике вихрь XX века, вихрь русского космического взлёта, воплотил ту скорость света, которая ассоциируется со Сталиным во многих умах. Мы не обольщаемся. Вокруг возведения этого памятника разгорится острейшая дискуссия, как она разгорелась вокруг памятника Ивану Васильевичу Грозному. Эта дискуссия будет ещё более жаркой и непримиримой, и мы, патриоты-государственники из Изборского клуба, готовы принять участие в этой дискуссии, в этой битве умов, в которой строится сегодня государство российское», - этими словами завершается письмо, под которым помимо Проханова подписались несколько десятков членов Изборского клуба.Напомним, в Орле организация «Дети войны» и местные коммунисты в 2014 году выступили с идеей установить бюст Иосифу Сталину в сквере рядом с кафе «Сказка», где он уже стоял до XX съезда КПСС. Тогда даже была объявлена общественная кампания по сбору средств на установку монумента. 100 тысяч рублей внес и губернатор Орловской области, член КПРФ Вадим Потомский. Однако сам он, в отличие от памятника Ивану Грозному, сказал, что лично не намерен решать вопрос с установкой. Потомский отметил, что решение должно быть принято жителями города. Мэр Орла, на тот момент Сергей Ступин, выступил против установки монумента. Кроме того, орловцы создали электронную петицию к властям города, требуя не допустить установки памятника «тирану». В итоге монумент было решено не ставить.В 2016 году коммунисты вновь вернулись к разговору о бюсте Сталину, который к тому моменту уже был изготовлен местным скульптором. И вновь столкнулись с негодованием части орловцев. На пресс-конференции 13 февраля лидер орловских коммунистов Василий Иконников заявил, что установить памятник мешаю представители «Единой России». «Сегодня руководят выходцы из одной партии, и фигура Сталина им не симпатична. Но мы терпеливые люди. Я уверен, ситуация изменится, и мы должны быть к этому готовы», - сказал Иконников.В январе 2017 года Левада-центр провел опрос, по результатам которого любовь россиян к Сталину достигла исторического максимума за 16 лет. Аналогичный опрос ВЦИОМ показал, что 43% россиян оправдывают сталинские репрессии, еще 62% поддержали установки памятных знаков в честь главы Советского государства.Отсюда

10 августа, 16:47

Проханов попросил Потомского поставить в Орле памятник Сталину

Писатель, публицист и председатель Изборского клуба Александр Проханов обратился к губернатору Орловской области Вадиму Потомскому с просьбой установить в Орле памятник Иосифу Сталину, - сообщают "Орловские новости". Соответствующее открытое письмо размещено на сайте газеты «Завтра», которую возглавляет Проханов. «Почему в Орле? Потому что Вы, Вадим Владимирович, совсем недавно, преодолев сильнейшее сопротивление недоброжелателей, объединили вокруг себя патриотическую общественность города и установили памятник Ивану Васильевичу Грозному, восполнив тем самым огромное упущение историков, которые словно вычеркнули имя и образ великого царя из летописи государства российского. То же произошло с образом и именем Иосифа Виссарионовича Сталина, под водительством которого страна прошла самые страшные испытания XX века и сберегла для нас свободу, независимость, само существование на земле русского народа с его языком, культурой, с его стремлением в грядущее», - говорится в тексте обращения.Члены Изборского клуба просят Потомского «устранить вопиющую несправедливость по отношению к этому замечательному государственному деятелю». «Воздвигая памятник Иосифу Виссарионовичу Сталину, тем самым признавая его великие заслуги перед отечеством, мы устраняем трагический исторический разрыв, в котором пропадает весь великий XX век с его победами, с неисчислимыми свершениями нашего народа, добытыми в муках и великих тратах», - говорится в письме.Авторы считают, что памятник должен быть лишен «стереотипов». «Сколь велик должен быть скульптор, взявшийся за воплощение этого памятника! Какое вдохновение должен передать ему Господь, чтобы он воплотил в своём памятнике вихрь XX века, вихрь русского космического взлёта, воплотил ту скорость света, которая ассоциируется со Сталиным во многих умах. Мы не обольщаемся. Вокруг возведения этого памятника разгорится острейшая дискуссия, как она разгорелась вокруг памятника Ивану Васильевичу Грозному. Эта дискуссия будет ещё более жаркой и непримиримой, и мы, патриоты-государственники из Изборского клуба, готовы принять участие в этой дискуссии, в этой битве умов, в которой строится сегодня государство российское», - этими словами завершается письмо, под которым помимо Проханова подписались несколько десятков членов Изборского клуба.Действующая в Орле организация «Дети войны» и местные коммунисты еще в 2014 году выступили с идеей установить бюст Иосифу Сталину в сквере рядом с кафе «Сказка», где он уже стоял до XX съезда КПСС. Тогда даже была объявлена общественная кампания по сбору средств на установку монумента. 100 тысяч рублей внес и губернатор Орловской области, член КПРФ Вадим Потомский. Однако сам он, в отличие от памятника Ивану Грозному, сказал, что лично не намерен решать вопрос с установкой. В 2016 году коммунисты вновь вернулись к разговору о бюсте Сталину, который к тому моменту уже был изготовлен местным скульптором. И вновь столкнулись с негодованием части орловцев. В январе 2017 года Левада-центр провел опрос, по результатам которого любовь россиян к Сталину достигла исторического максимума за 16 лет. Аналогичный опрос ВЦИОМ показал, что 43% россиян оправдывают сталинские репрессии, еще 62% поддержали установки памятных знаков в честь главы Советского государства.Отсюда.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

04 августа, 18:59

Россия-крепость. Александр Проханов

Заговор олигархов и крупной чиновничьей знати против Путина весьма вероятен Америка ужесточает санкции против России....

28 июля, 11:00

Александр Проханов // "Завтра", №30, 27 июля 2017 года

На атаку своей страницы в Фейсбуке, что Александр Проханов считает составной частью информационно-идеологической войны против России и Русского мира, писатель и главный редактор "Завтра" отвечает новым циклом под условным названием "Покайтесь, ехидны!".МечтаСтанислав Александрович Белковский жил в корнях травы. Днём он спал, свернувшись в норке, а ночью охотился. День для него был ночью, а ночь была днём, значит, полночь для него была полднем, а полдень был полночью. Значит, наяву он спал, а во сне жил. И если он жил во сне, значит, он был мечтатель. И у него была мечта.Мечта Станислава Александровича Белковского напоминала американскую мечту. Но если американская мечта называлась «град на холме», то мечта Станислава Александровича Белковского называлась «холм на граде», то есть холмоград. Станислав Александрович Белковский искал на карте город своей мечты, но не нашёл Холмоград, а нашёл Холмогоры и решил туда поехать. Он отправился туда ночью, что помешало ему разглядеть рыбный обоз, которым отправился из Холмогор в Москву Михайло Ломоносов. Когда Станислав Александрович Белковский приехал в Холмогоры, он увидел, что там живёт много красивых холмогорок, и все они баловницы, то есть шалят. Они происходили из старинных поморских родов, и это были Ольга Бычкова, Ольга Журавлёва, Ксения Ларина, Наргиз Асадова, Нателла Болтянская, Марина Королёва, Майя Пешкова и Евгения Марковна Альбац. Среди них была холмогорка, которая выдавала себя за холмогора и называлась Алексей Алексеевич Венедиктов. Он был беспоповец.Когда Станислав Александрович Белковский приехал в Холмогоры, он решил выдавливать из себя по капле раба. Он положил на себя тяжёлый мельничный жёрнов, усадил сверху Марину Королёву и попросил надавить. Та надавила, и из Станислава Александровича Белковского выскочил Александр Глебович Невзороф. На Александра Глебовича Невзорофа положили два тяжёлых жёрнова, а сверху сели Ольга Журавлёва и Ольга Бычкова и надавили. Из Александра Глебовича Невзорофа выскочил Глеб Павловский. Его нагрузили жерновами, и сверху уселись Наргиз Асадова, Нателла Болтянская, а надавить попросили Евгению Марковну Альбац. Та надавила. И из Глеба Павловского выскочил Алексей Алексеевич Венедиктов. А когда надавили на Алексея Алексеевича Венедиктова, из него снова выскочил Станислав Александрович Белковский. Из них образовался круг. И у них возник заговор: отдать Холмогоры под власть турецкого султана. Они решили послать в земли султана гонца, чтобы известить.А тюркский язык знал из них один только Глеб Павловский. Его отправили с челобитной к турецкому султану, но Глеб Павловский по дороге начал плутать и опять пришёл в Холмогоры. Он увидел людей на заставе и стал объясняться с ними на тюркском языке, а те, услышав тюркский язык, поняли, что это басурман. Они доставили басурмана к начальству, и то решило его казнить, то есть умучить. Его отдали баловницам, которые жили в Холмогорах. Сначала его отдали холмогоркам Ольге Бычковой и Ольге Журавлёвой, и те заставляли его нюхать цветок лютик, а потом повели в баню, баловались с ним и упарили, но не до смерти, потому в дверь бани застучались другие холмогорки — Нателла Болтянская и Наргиз Асадова. Они отняли у своих товарок Глеба Павловского и взяли к себе. Они кормили его кислой капустой, горохом, сырой селёдкой, а потом давали выпить кваса и смотрели, что будет. А когда это случалось, они все разбегались и прятались, а Глеб Павловский сох на солнце. Потом его взяли к себе Оксана Чиж и Ксения Ларина и потребовали, чтобы тот научил их тюркскому языку. Глеб Павловский от мучений забыл тюркский язык и знал только два слова: сарай и диван. Тогда его отвели в сарай и положили на диван. А диван этот был старинный, на нём ещё прадед Михайлы Ломоносова сушил рыбу. И когда Глеба Павловского положили на диван, он превратился в сушёную воблу, и его пришлось долго размачивать. Оксана Чиж и Ксения Ларина вытапливали из него жир и заливали в лампаду, чтобы светила. Потом его взяла к себе Евгения Марковна Альбац. Она его долго месила, как месят тесто, чтобы поднялось. Когда он поднялся, в дверь пекарни стали стучать поморки и просить Евгению Марковну Альбац, чтобы та дала им попробовать тесто. Евгения Марковна Альбац отказала, заявив, что нужна начинка и будет пирог. Начинкой была брусника. Глеба Павловского долго пекли, пока не спёкся. Тогда все стали собираться на застолье есть Глеба Павловского — и съели его. Осталось от пирога несколько кусочков, и это называлось останки. Другие члены общины — Станислав Александрович Белковский, Александр Глебович Невзороф, Алексей Алексеевич Венедиктов — взяли останки, положили в домовину и отнесли домовину на край Белого моря, думая пустить по воде. Но Глеб Павловский ожил, встал из домовины, сказал, кто он такой, и те его признали.На Белом море было холодно, они все промёрзли, им захотелось согреться. Тогда Станислав Александрович Белковский велел им разгоняться и влетать друг в друга. Алексей Алексеевич Венедиктов разогнался и влетел в живот Александра Глебовича Невзорофа. Александр Глебович Невзороф разогнался и влетел в живот Глеба Павловского. Глеб Павловский разогнался и влетел в живот Станислава Александровича Белковского. Станислав Александрович Белковский остался один и снова стал рабом. Он стоял на берегу Белого моря и мечтал. Он мечтал о том, что отсель грозить мы будем шведу, здесь будет город заложён. Город будет называться Холмоград. Это будет город его мечты. Он будет похож на Венецию, и в нём будет стена, которую построит Евгения Марковна Альбац. Он представлял, как Евгения Марковна Альбац строит стену, а сама плачет, плачет, плачет.

Выбор редакции
28 июля, 09:33

Александр Проханов: Мечта

  • 0

Когда Станислав Александрович Белковский приехал в Холмогоры, он решил выдавливать из себя по капле раба. https://izborsk-club.ru/13774

Выбор редакции
27 июля, 19:00

Воля или безволие. Александр Проханов

И против Трампа, и против Путина действует одна и та же мощная интернациональная либеральная рать...

Выбор редакции
Выбор редакции
27 июля, 08:30

Александр Проханов: О стихах, песнях и балладах Виталия Аверьянова

  • 0

Стихи Аверьянова, положенные на музыку, звучат как баллады. Эти баллады одной своей стихией уходят в традицию русских древних баллад. А другой – сливаются с тем, что мы слышим в песнях Высоцкого. https://izborsk-club.ru/13761

27 июля, 01:03

Александр Проханов // "Завтра", №30, 27 июля 2017 года

Три тупика20 июля состоялась дискуссия бывшего министра обороны самопровозглашенной Донецкой народной республики (ДНР), лидера движения "Новороссия" Игоря Стрелкова (Гиркина) с лидером антипутинской оппозиции Алексеем Навальным. Дискуссия транслировалась агентством Reuters, медиа-холдингом "Дождь", интернет-каналом "Рой-ТВ" и личным YouTube-каналом Навального, став заметным не только медийным, но и политическим событием.Интерес общества к такой злободневной проблеме, как коррупция, — грандиозен. И на данных дебатах мы услышали подходы к этой теме на том уровне, который отсутствует в государственных институтах и СМИ. Разговоры о борьбе с коррупцией, что ведутся в парламенте, на официальных телеканалах выглядят убого и неполноценно. А в дискуссии Навального и Стрелкова мы услышали мощные соображения по этой проблеме.Сами дебаты, диалог двух очень сильных людей — событие абсолютно неожиданное для российского общества. В официальном политическом поле полемики подобного рода не происходит. В непрерывных ток-шоу на телеканалах идёт забалтывание всевозможных тем. А огромное количество проблем и вовсе остаётся за пределами эфиров, да и сами транслируемые подходы ущербны. Из телевизионной сетки почти исчезла программа Владимира Соловьёва "Поединок", в ходе которой у двух оппонентов на протяжении значительного промежутка времени есть возможность высказывать свои суждения и вести концептуальный спор. Даже на "Эхе Москвы", которое кичится своим свободомыслием, таких дискуссий нет. В так называемом "Особом мнении" гость программы, будь он либерал или патриот, сталкивается с мелкотравчатыми ведущими, которые не дискутируют, а лишь мешают говорить.Здесь Навальный продемонстрировал себя как абсолютный либерал. Для него вопрос денег, благосостояния, достатка является главным, а может быть, и единственным. Он равнодушен к таким сложным категориям русского сознания, русской политической мысли, как народ, метаистория, русское мессианство, тайна русского государства. Навальный занимается только повтором либеральных постулатов: конкуренция, независимые суды, свободные выборы и т.п.Чего не скажешь о Стрелкове. Он, безусловно, — государственник-националист или даже государственник-империалист. Стрелков неравнодушен к той непростой и возвышенной тематике, с которой сталкивается политик, намеревающийся возглавить такую страну, как Россия. Ведь, желая взять власть в России, нельзя игнорировать такие категории, как русская тайна и русская мечта.Но меня разочаровало в дискуссии то, что, хотя и были представлены две модели, не было показано, как их можно осуществить. А ведь самое главное — технология реализации этих моделей. Если Навальный думает, что он победит на выборах, состязаясь с Путиным, — то это смехотворно. Если Стрелков полагает, что его идеал русской государственности будет достигнут через конституционные процедуры, — это наивно. Или речь пойдёт о "революции снизу", а не о "революции сверху", о которой мечтал Стрелков. Но революционные процессы, которые очень вероятны, искривят все проекты. Революция идёт в одном направлении, а заканчивается совсем в ином ландшафте. И все модели, о которых говорили участники данной дискуссии, в результате революционной стихии могут быть биты и возникнет другая, куда более чудовищная модель, чем та, в которой мы живём. Ведь и сама власть зашла в тупик своего развития, подавшись в грубый меркантилизм.И после этой дискуссии у меня возникло ощущение, что я увидел три тупика: стрелковский, навальновский и кремлёвский.

27 июля, 01:02

Александр Проханов // "Завтра", №30, 27 июля 2017 года

Офицеру, художнику и другупамяти Владимира Васильевича КарповаВладимиру Васильевичу, Царствие ему Небесное, 28 июля могло бы исполниться 95 лет. И он вполне мог бы сегодня находиться среди нас. Очаровательный элегантный человек, красавец, умница, наделённый талантом художника и исследователя. Трудно было поверить, что этот человек во время войны столько раз пробирался за линию фронта, надрезая кусачками колючую проволоку. В немецких тылах врывался в блиндажи и окопы, брал языков и волок на себе под вспышками осветительных ракет и шквальным пулемётным огнём. Карпов — герой. И потому, что на груди его сияет Золотая Звезда, и по сути своей, по природе он — герой. Он изведал всю тяжесть предвоенной тюрьмы, куда попал, когда, оскорблённый хамским поведением старшего офицера, ударил того кулаком. А кулак этот был кулаком чемпиона по боксу. И потом всю жизнь, будучи мягким и изящным, бил кулаком туда, откуда раздавалась хула в адрес его родины, в адрес родной советской культуры.Он говорил мне, что был командиром полка в отдалённом туркменском гарнизоне Кизыл-Арвате, в той "дыре", куда в своё время ссылали провинившихся офицеров, и там они спивались или играли в "русскую рулетку". Мне довелось побывать в Кизыл-Арвате. Действительно, это гарнизон среди чёрной горячей пустыни, почти безводной, солёной, куда воду завозили цистернами. И когда я был в этом гарнизоне, отправляясь с полком в пустыню на манёвры, я вспоминал рассказы Владимира Васильевича о его гарнизонной службе.Лично я обязан Владимиру Васильевичу очень многим. Он печатал мои романы в журнале "Новый мир", когда волею судеб стал там главным редактором, и куда мне был заказан путь во времена предшествующих ему главных редакторов, будь то Твардовский или Залыгин.А когда на последнем советском писательском съезде председатель Союза писателей Георгий Мокеевич Марков, выйдя на трибуну, стал зачитывать свой доклад, ему стало худо: он там же, на трибуне, перенёс инсульт. Его увели из зала, а недочитанный доклад остался лежать на трибуне. Тогда Владимир Васильевич занял место на трибуне и дочитал доклад. И было ясно, что он стал председателем Союза писателей.Как и многие в ту пору, поначалу он был обольщён перестройкой, обольщён Горбачёвым. Но очень скоро понял весь трагизм случившегося. И мои разговоры с ним показывали, как горько и мучительно он переживал беду родины. Тогда перестройщики-либералы одну за другой захватывали газеты, телевизионные каналы, захватили и мою любимую "Литературную газету", в которой я спецкором работал многие годы, отправляясь в горячие точки. Газета стала гнездовьем демократов, она открыла огонь по всем, кто являл собой пример служения Советскому Союзу. Многие патриотические писатели были изгнаны со страниц "Литературной газеты", там появлялись только едкие антисоветские ненавистнические материалы. И тогда у Карпова возникла идея создать другую газету — для писателей, исповедующих государственный русский патриотический символ веры. Он пригласил меня к себе и предложил стать главным редактором этой газеты. И согласился со мной, что газета будет называться "День". Мы создали с ним эту газету. И он утвердил её незадолго до того, как ушёл из Союза писателей.Вместе с ним мы ездили в воюющую Чечню. Летели на вертолёте над чёрными, без единого огонька, пространствами. В сёлах, кишлаках не было света, и пылали красные факелы взорванных нефтепроводов. Мы стояли на вертолётной площадке, над нами, рассекая звёздное небо, крутились лопасти огромного транспортного вертолёта, Владимир Васильевич отозвал меня в сторону, чтобы не мешал шум винтов, и сказал: "А почему бы тебе не использовать эстетику твоих едких передовиц в твоих романах, в твоей прозе?". Я внял его совету, и благодаря этому появилось несколько моих ядовитых босхианских романов — таких, как "Политолог" или "Теплоход Иосиф Бродский". Столько раз мы беседовали с Владимиром Васильевичем, столько раз участвовали в застольях! Столько раз я слушал его умные, вкрадчивые речи, читал и перечитывал его романы, особенно роман "Полководец"!Он, пострадавший в дни сталинских репрессий, был сталинистом, потому что он был победителем, был героем страны-победительницы и связывал триумф советской русской победы с триумфом Иосифа Сталина. Он ушёл. Остались его книги, осталась память о нём. Осталось в памяти его благородное красивое лицо, над которым были не властны ни годы, ни хворь.Как нам вас не хватает, дорогой Владимир Васильевич!

27 июля, 01:01

Александр Проханов // "Завтра", №30, 27 июля 2017 года

Воля или безволиеЖурналисты во всём мире гадают, о чём во время "двадцатки" переговаривались Путин и Трамп. Поскольку содержание разговора остаётся неизвестным, журналистам приходится описывать их рукопожатия, манеру говорить, выражение глаз, то, как сидел в своём кресле Трамп, и как иронично или, наоборот, сочувственно смотрел на него Путин. Оставив сущностное содержание беседы закрытым, журналистам бросили незначительные куски, на которые те жадно набросились. Но можно догадываться, о чём говорили Путин и Трамп, в чём суть их тайной договорённости, в чем её необходимость.И против Трампа, и против Путина действует одна и та же мощная интернациональная либеральная рать, которая стремится срезать Трампа в Америке, а Путина — в России. Эта рать, хотя и говорит на разных языках, по существу едина. Она наполнена одной и той же энергией, питается одними и теми же деньгами, одним и тем же неприятием к государству как таковому. И американские, и российские либералы очень опасны. И неизвестно, чем кончится их столкновение с действующей властью. Поэтому Путин и Трамп, встречаясь на полях "двадцатки", могли договариваться о неявной взаимной помощи. Путин готов помогать Трампу, не реагируя на его антироссийские высказывания, которые являются бутафорией, заслоняющей Трампа от свирепых демократов. Потому Россия столь сдержана, порой даже труслива по отношению к нападкам Трампа.Путин же получает от Трампа обещания не поддерживать, не спонсировать либеральные антикремлёвские силы. Эта неявная договорённость прослеживается сквозь политические укоризны, которыми обмениваются Москва и Вашингтон.И одновременно мы видим, как торжествует принцип, провозглашённый ещё Мао Цзэдуном: остриё на остриё. Ещё недавно весь мир с содроганием наблюдал за приближением американских авианосцев к берегам Северной Кореи. Десятки самолётов, находящихся на борту авианосца, готовы были взлететь и нанести ядерные удары по ракетным и атомным объектам КНДР. Какая страшная риторика звучала! Как демонизировался Ким Чен Ын! Как громыхали, обличая северокорейский строй и предрекая его близкую кончину, репродукторы Южной Кореи, установленные на границе с Северной Кореей в районе 38-й параллели! Но стоило северокорейцам проявить волю, мужество и осуществить запуск очередной серии баллистических ракет, как Южная Корея, сдалась, сникла и побежала к Ким Чен Ыну договариваться. Южная Корея отступила в этой лобовой атаке. Вместе с Южной Кореей потерпела поражение Америка — все эти грозные авианосцы, все неисчислимые атомные силы. Вот что делает воля в политике! Политическая воля оказывается мощнее армий и сильнее банковского капитала.В сегодняшней России действуют две силы, исключающие одна другую. Одна, которой управляет Путин и которая одобряется большинством российского населения, — это ставка на усиление Родины, на укрепление Российского государства, на возвращение России былого величия, достоинства, былого места среди других цивилизаций. Вторая сила, которая очень плотно припала к власти, облепила Кремль, как пиявки впиваются в полнокровное тело — это олигархический строй. Ему наплевать на русское величие, Россия ему нужна как добыча, Эта сила, как заявил Чубайс, уверенно, что в мире правят не моральные ценности, а интересы. И он, Чубайс, с его предшественником Гайдаром и безвременно ушедшим Немцовым, демонстрировали превосходство экономических, материальных, земных денежных интересов над моралью, над этикой, над русской философией и историей, над всеми категориями высшего русского сознания, которые позволяли России не склонятся, выстоять среди чудовищных атак враждебного ей мира.Две эти тенденции — тенденция на усиление России и тенденция на её ослабление — каждый день показывают их несовместимость. Олигархи демонстрируют своё господство в российском обществе, свою ненаказуемость, позиционируют себя как сверхлюдей. Чего стоит Полонский, который, будучи совершенно очевидным преступником, избежал наказания и с хохотом покинул здание суда, оставив всё российское общество в недоумении, шоке и тоске?! Гражданам ещё и ещё раз продемонстрировали безнаказанность миллиардеров.Чего стоит просьба правозащитницы Людмилы Алексеевой к президенту помиловать убийцу и бандита, организатора терактов, на руках которого кровь десятков людей, бывшего сенатора, сбежавшего с наворованными миллионами в Швейцарию, откуда он был выманен нашими спецслужбами? Она не попросила за несчастного инвалида, брошенного в тюрьму по обвинению в краже мопеда, не просит за Удальцова и Квачкова, находящегося в колонии. Какая гадость эта ваша "заливная" Люда!Чего стоят непрекращающиеся так называемые прокурорские скандалы, и очередной — на Кубани, в Краснодарском крае, где свадьба судейской дочки обошлась в несколько миллионов долларов. Туда слетелась наша музыкальная челядь, обслуживая, ублажая своим пением эту свадьбу, на которую были брошены деньги, добытые тяжёлым трудом на полях Кубани. Этот казус показал абсолютную уродливость и чудовищность нашей действительности. Мы говорим о возрождении казачества, а казачество не ограничивается только формой, эполетами и георгиевскими крестами. Оно хочет возродить свой казачий уклад, казачье подворье, казачью земельную собственность, казачье ощущение родной степи, родного хлеба. Но большинству казаков достаются одни только нагайки и фуражки с околышами, крохотные земельные наделы. А огромные пространства хлебных полей скуплены на криминально нажитые деньги олигархами-латифундистами.Власть неравномерно делит свои симпатии между разными слоями нашего общества, между либералами и патриотами. С одной стороны, опора нынешней власти — это патриотическое сознание, это большинство, народа, терпеливое, вменяемое, трудолюбивое, верящее в русское грядущее, в русскую победную звезду. С другой стороны — чванливое лукавое, капризное вероломное либеральное меньшинство, которое для власти не представляет прямой опасности, но с которой власть связана своим рождением во времена перестройки и проклятых девяностых годов.Патриотам, в том числе — и газете "Завтра", не спускают любой просчёт. любую неосторожность. Всякая, самая малая оговорка, сделанная журналистами газеты "Завтра", её авторами, преследуется Роскомнадзором. Газету замучили штрафами, абсолютно неправомерными и несправедливыми. Газета, борясь с русофобами, осуждая их, давая отпор, указывает, какие приёмы, какие словеса те употребляют в поношении, унижении нашей Родины. И за это нас карают, накладывают огромные штрафы. В то время как сами русофобы на страницах своих газет, на сайтах, на телеэкранах, на радиостанциях позволяют себе чудовищные изречения, но остаются безнаказанными и продолжают каждый день лить страшную хулу на русских, на наше государство, историю, на нашего президента.Конечно, отвратительно выглядит обливание зелёнкой представителей либеральной мысли, когда неприятного патриотам либерала мажут нечистотами, травмируют. Недопустимо недавнее нападение на Юлию Латынину, дом которой уже в который раз облили нечистотами, нанеся ей моральный и физический урон. Но ненависть, что брызжет из передач Латыниной, отвратительное русофобство, которым она руководствуется в передачах, таковы, что порождают ответную ненависть. И ненависть в обществе разрастается.Когда мы слышим лицемерные жалобы либералов, что в России культивируют вражду, которая может привести нас к гражданской войне, нужно вспомнить, кто начал поход ненависти? Кто начал во времена перестройки хулу в отношении всего советского, всего русского, всего государственного? Это были либералы, те демоны перестройки, которые не оставляли камня на камне ни от одной государственной и советской ценности, а вместе с ними уничижали и оскорбляли всех тех, кто выступил против Горбачёва и развала Советского Союза. Мы слишком хорошо помним эти времена, и на нас не зажили те рубцы. Если сегодняшние либералы страшатся разрастания ненависти, пускай они перекроют вентили, которые питают их собственные радиостанции и газеты страшным для общественного развития ядом.Что может объединить наше расползающееся общество? Что может соединить эти два берега русской общественной жизни, которые отдаляются один от другого, оставляя между собой зияющую пропасть? Не силовые приёмы власти. Не юридические ухищрения. Не призывы гуманистов прекратить вражду и остановить возгонку ненависти. Распадающийся русский мир может соединить только одно — развитие. То долгожданное развитие, которое недопустимым образом задерживается, обрекая Россию на неподвижность и стагнацию. Только стремительное развитие может вовлечь в этот поток и левых, и правых, и монархистов, и атеистов, и либералов, и носителей высокой государственности.Магнит, когда он прикладывается к хаотически, разбросанным по столу железным кристаллам, выстраивает эти кристаллы, упорядочивает их. Пускай магнит русского развития выстроит нас в динамичную великую державу, способную выдержать удар грядущих, направленных на Россию, напастей.Свобода лучше, чем несвобода. Воля лучше, чем безволие. Подвижник лучше, чем вор. Мы — за Россию без Навального и Абрамовича!

26 июля, 16:48

Телевизионщики НАТО и РФ разоблачают сталинский НКВД

Михаил Демурин:Сотрудники НКВД из натовского ролика похожи на демонстрируемых российским телевидениемПрежде всего, необходимо систематизировать реальные архивные данные о деятельности «лесных братьев», собрать фактуру, подтверждающую документально, что речь идет не о «борцах за свободу», а о террористах, — убивавших, в том числе, и детей только за то, что те носили красные пионерские галстуки.http://www.apn-spb.ru/opinions/article26398.htm Посол США в Киеве Мари Йованович: Украина должна выиграть войну в Донбассе, Трамп поддерживает Порошенкоhttp://www.apn-spb.ru/opinions/article26395.htm Проханов поддерживает Путина и жалуется на травлю властейhttp://www.apn-spb.ru/opinions/article26396.htm Порошенко обвинён в государственной измене за бизнес с Россией, а когда обвинят Грефа с Костиным?http://www.apn-spb.ru/news/article26394.htm

26 июля, 12:11

Дмитрий Быков (радио-эфир) // "Эхо Москвы", 24 июля 2017 года

ДМИТРИЙ БЫКОВ в программе ОСОБОЕ МНЕНИЕ[Дмитрий Быков:]― Власть никогда в России (вот, запомните это, господа, на всю жизнь), никогда в России власть не берет сторону идейных людей, потому что идейные люди всегда опасны. Только воры, только карьеристы, только те, для кого нужна личная корысть. В этом смысле все борцы за правильную Россию обречены строить ее где-то на чужих территориях. И будущее их не радужно.[Ксения Ларина:]― Проханов же идейный человек?[Дмитрий Быков:]― Насчет идейности Проханова, Проханов ― эклектичный человек, безусловно. Да, конечно, у него есть определенные идеи, поэтому потолок Проханова ― руководство малотиражной газетой «Завтра». Он никогда здесь не будет ни министром по делам национальностей, ни министром культуры и вообще не поднимется выше участия в ток-шоу.[Ксения Ларина:]― Он выше этого.[Дмитрий Быков:]― Нет.[Ксения Ларина:]― Как?[Дмитрий Быков:]― Он не выше этого, он другой. У него другая работа.[Ксения Ларина:]― Он идеолог практически сегодняшний.[Дмитрий Быков:]― Нет. Идеологи здесь никогда не получат никакой власти. Ну, это просто закон, это давно уже, понимаете? Давно существует. В России нет людей, которые бы доверяли (я имею в виду во власти), нет людей, которые бы доверяли идеологам. Здесь доверяют тем, кого цепко держат за известное место, да? Потому что если человек каким-то образом проворовался, он свой, он классово свой, он управляем, манипулируем, да? Вы видели в России во власти хоть одного идейного человека кроме, может быть, Гайдара, который задержался там очень недолго, и этим его покойного и всех его коллег попрекают до сих пор? Никогда никаких шансов в России не будет ни у Гиркина(Стрелкова), да? Все их шансы находятся за пределами страны ― там они могут что-то возглавлять, правда, как показывает опыт, недолго.

26 июля, 09:46

Александр Проханов: Воля или безволие

И против Трампа, и против Путина действует одна и та же мощная интернациональная либеральная рать. https://izborsk-club.ru/13749

24 июля, 09:35

Жириновский попросил правительство помочь с починкой «Ё-мобиля», подаренного Прохоровым

Лидер ЛДПР Владимир Жириновский написал в правительство письмо с просьбой помочь с починкой его «Ё-мобиля», который политику подарил три года назад бизнесмен Михаил Прохоров. Автомобиль сломался еще в 2016 году, у него вышла из строя тяговая батарея, аналога которой сторонникам лидера ЛДПР найти не удалось, пишет «Коммерсантъ» со ссылкой на пресс-службу партии.

22 июля, 09:22

Александр Проханов // "Завтра", №29, 20 июля 2017 года

Час русофобаПорой среди ясного неба собираются тучки, их становится всё больше, они темнеют, сливаются в большую тёмную тучу. Ещё светит солнце, но уже рокочут дальние громы, блещут зарницы, и недалёк тот час, когда эта туча надвинется, заполонит всё небо, и из неё посыплются злые трескучие молнии. Так и в современной политике: тёмная протестная туча движется по летнему небу, приближаясь к Кремлю, и с первым осенним листом ударят ядовитые молнии.Навальный перестаёт быть просто политиком, просто протестным лидером. Он становится явлением, которое растекается по поверхности русской политической жизни, как пятно жира по поверхности воды. Заработала технология, небывалая в прежние времена, когда на площади и улицы под дубины Росгвардии и полиции выводятся дети. Политические педофилы используют детей как орудие против кремлёвских законов и порядков, надеясь, что ударами этих дубин будут разбиты две-три детские головы и на мостовых появится детская кровь. И горе тем полицейским, тем государственным политикам, при которых эта кровь прольётся.Поразительно оживились геи, это таинственное племя, которое, являясь меньшинством, рвётся господствовать в культуре, в политике, в общественной жизни. Прикрываясь либеральными установками, декларирующими свободу всем малым и слабым, эти люди стремятся к диктатуре, к подавлению нормального большинства, и их неустанная деятельность приводит к успеху: они проникают в коридоры власти, начинают доминировать в кино и театрах, влияют на молодёжную моду.Чего стоит недавний скандал в Чечне, когда правозащитники стали искать гомосексуалистов в чеченских тейпах, порождая в чеченском народе чувство омерзения, ужаса и яростного протеста.А бесконечные театральные постановки, которые ставят геи о геях, где геи являются мучениками и святыми, выступают носителями высшей морали и ценностей! А скандал в Большом! Когда на сцене императорского академического театра, среди золочёных лож, в которых сидели цари и вожди, появляется обнажённый танцор с гипертрофированными признаками своих половых извращений. И всё для того, чтобы показать беспомощному и одураченному большинству, кто хозяин в театре, хозяин в искусстве, кто законодатель эстетических норм.А серебренниковские кинофильмы и пьесы, гоголь-центры, где один педераст ставит пьесу другого, и зал, наполненный педерастическими критиками, аплодирует! Этим инфернальным искусством убивают русскую традицию, традицию мировую.Небывало активизировались русофобы. В прошлые времена книга Игоря Ростиславовича Шафаревича казалась экзотической малостью, и явление русофобии было опасной, но незначительной аномалией. Теперь русофобия стала мощным тараном, который днями и ночами бьёт по русскому сознанию, по русским символам, по русским традициям и устоям. Один из русофобов открыто на ведущей радиостанции заявляет, что ему хорошо и сладко только в компании русофобов… И этот "король русофобов" безбоязненно и вызывающе ведёт за собой целые толпы придворных и слуг.Бранить Россию, бранить её императоров, её вождей, её монахов, её праведников, поэтов, бранить русскую архитектуру, русскую историю, литературу, русскую живопись, хохотать над самим словом "русский" — стало хорошим тоном. И этот "хороший тон" не карается властью, не изгоняется со страниц газет, из фейсбучных текстов.Всё это вместе взятое сливается в нарастающую грозную силу, за которой стоит не только отечественный русофоб. Он подкрепляется, поддерживается европейским, американским, мировым русофобом и служит одному — срезу сегодняшнего государства Российского.А что государство? Что оно может противопоставить напору враждебных сил? Конечно, отряды Росгвардии. Конечно, поиски на фейсбучных страницах экстремистов и злоязыких националистов. Конечно, введение в уголовный и гражданский кодексы всё новых и новых уложений, запретов. Но при этом власть оставляет открытыми для ударов самые уязвимые, самые незащищённые места в своём государственном теле. Это отсутствие долгожданного развития. Это гнетущая несправедливость. Это воровство и коррупция — та тёмная сила, которая проникла во все сферы государственного управления и демонстрирует свою безнаказанность.Мы, патриоты, отвергаем Навального, который использует войну с коррупцией, чтобы повести за собой миллионы негодующих россиян. Но как нам быть в нашей борьбе, когда на глазах у всех коррупционер и вор Полонский, хулиган и бесстыдник, обманувший множество людей, выходит на свободу и нагло обещает и дальше творить своё дело? Хохочет над судьями и обворованными людьми. Что позволило ему, виновному, выйти, а не остаться за решёткой? Неужели его миллиарды, которые он скопил, ограбив несчастных дольщиков?И почему русофобы могут вещать с телевизионных каналов, радиостанций, которые субсидируются государством? Почему в фонд Навального, помимо прочих неведомых нам финансовых вливаний, идут деньги олигархов, которые отчисляют ему миллионы только потому, что люто ненавидят кремлёвскую власть за Крым, за Донбасс, за нарастание в русском народе чувства собственного достоинства и самосознания?Народ, несмотря на все вывихи и переломы внутренней русской политики, продолжает поддерживать власть, потому что знает, как страшно будет в России, если эта власть падёт и на смену ей придёт та беспощадная ядовитая тьма, которая сожрала Советский Союз. Ведь все те, кто ломал хребет красному государству, кто глумился над нашими ценностями, над победой, над мучениками и героями, — никуда не делись, они здесь и продолжают своё страшное дело. Чего стоят их заявления о том, что в случае своей победы они не допустят просчётов прежних эпох, они проведут полную люстрацию, избавившись от всех, кто смеет сегодня защищать суверенность нашей великой Родины!Что сделают они, если, не дай Бог, придут в Кремль? Они сразу вернут Крым Украине. Пустят в Донбасс карателей, превращая два восставших героических региона в кровавое месиво. Передадут русский ракетно-ядерный комплекс американцам и сделают нас беззащитными перед их цивилизационной мощью. Они добьются превращения сегодняшней централизованной России в хаос парламентской республики, когда в турбулентном политическом процессе рассыплются русские пространства, отделятся Кавказ и Поволжье.Так будем же сражаться на наших русских баррикадах! Не пропустим эту тьму в кремлёвские палаты.И особенно странной на этом фоне кажется политика Министерства культуры и министра Владимира Мединского. Политика в отношении Донбасса, в отношении кинофильма по сценарию Владимира Бортко, написанному по мотивам моего романа "Убийство городов". Этот уже готовый к производству фильм должен быть мощным ответом всем русофобам, педофилам, всем киевским бандеровцам и фашистам, всей европейской и американской камарилье, которая сегодня танцует на окровавленных русских костях в Донбассе. Почему этому фильму не дают хода? Почему Министерство культуры отказывается финансировать этот фильм, в то время как Киев снял свой жёсткий антирусский фильм о войне в Донбассе под названием "Иней" и готов показывать его на международных кинофестивалях? Почему Министерство культуры финансирует бесконечные "Матильды" и "гоголь-центры"? Почему тратит деньги на скандальные театральные постановки и кинофильмы?Господин Мединский, Владимир Ростиславович, определитесь, являетесь ли вы русским историком, который развенчивает чудовищные мифы о России, или же для вас история — это только прошлое, а не нынешнее трагическое настоящее, когда сотворяется история нового русского времени. Чего вы хотите? Вынести Ленина из мавзолея? На каждом доме повесить доску Маннергейма? Вы против "чудовищного советского прошлого" — или вы за товарища Сталина, на фоне которого фотографировались при открытии памятника? Знайте, в то время, как вы отклоняете мою и Владимира Бортко работу, бендеровские снаряды разносят в прах русские селения на Донбассе, превращая в кровавые кляксы борцов за русское дело.Не будем обольщаться лазурью, которая сияет сегодня над Красной площадью. В Замоскворечье в районе Болотной уже потемнело небо, и начинают рокотать таинственные неведомые громы. Готовьтесь к грозе, соотечественники. Готовьтесь к граду, готовьтесь к дурной погоде. Встретим её во всеоружии духа!

22 июля, 09:17

Александр Проханов // "Завтра", №29, 20 июля 2017 года

На атаку своей страницы в Фейсбуке, что Александр Проханов считает составной частью информационно-идеологической войны против России и Русского мира, писатель и главный редактор "Завтра" отвечает новым циклом под условным названием "Покайтесь, ехидны!".С мыслью о ЛенинеДмитрий Быков хотел перезахоронить Ленина и предать земле его останки по православному обычаю. Ночью он собрал своих единомышленников с радиостанции "Эхос Мундис" и тайно отправился к Мавзолею, чтобы выкрасть оттуда Ленина. Однако писатель Проханов разгадал его планы, явился в Мавзолей раньше Дмитрия Быкова, отодвинул Ленина в сторону и спрятал его, а вместо Ленина положил под стекло Станислава Александровича Белковского, которому за час до этого дал снотворное. Когда Дмитрий Быков со сторонниками прокрались в Мавзолей, вместо Ленина они выкрали оттуда Станислава Александровича Белковского. Лицо вождя показалось им знакомым, оно напоминало лицо Станислава Александровича Белковского, Дмитрий Быков подумал: "Смерть делает всех одинаковыми".Тело Станислава Александровича Белковского, думая, что это тело Ленина, Дмитрий Быков со сторонниками несли на себе просёлками и принесли в Санкт-Петербург на Волковское кладбище, где и похоронили по православному обычаю. Но об этом узнали коммунисты Ульяновска. На следующую ночь они прокрались к свежей могиле, в которой лежало тело вождя (а в действительности тело Станислава Александровича Белковского), откопали его и просёлками понесли хоронить в Ульяновск, где когда-то родился Ульянов (Ленин). По дороге они увидели, что тело, которое они несли, плохо забальзамировано. И перед тем, как похоронить, решили его добальзамировать. Для этого они натёрли его рыбьим жиром и несколько дней держали в ванне, которую заполнили рыбьим жиром. После чего похоронили на кладбище в Ульяновске.Но об этом прослышали коммунисты Сибири, прокрались на кладбище Ульяновска, откопали тело Ленина, то есть Станислава Александровича Белковского, и перевезли хоронить в Шушенское. Они заметили, что тело Ленина очень плохо пробальзамировано, и решили его просмолить, как смолят лодку. Они положили тело в ванну с горячей смолой и ждали, когда смола застынет. Потом они тайно похоронили тело Ленина в Шушенском. А Станислав Александрович Белковский всё это время крепко спал, потому что снотворное, которое дал ему писатель Проханов, было очень сильным.Коммунисты Сибири, похоронив тело Ленина, решили, что в одной с ним могиле должно лежать тело его жены — Надежды Константиновны Крупской. Они тайно прокрались в Москву, вырыли кости Надежды Константиновны, отвезли в Шушенское и захоронили их в одной могиле со Станиславом Александровичем Белковским. Когда Станислав Александрович наконец очнулся от сна, он обнаружил себя под землёй, натёртым рыбьим жиром и залитым смолой. Рядом с ним находились кости какой-то неизвестной женщины. Он выкарабкался из земли и хотел бежать из Шушенского. Но об этом узнали еврокоммунисты, схватили его, отвезли в Швейцарию, в Лозанну, где он когда-то находился со своими соратниками, и там закопали в землю. Но перед этим сняли с него посмертную маску, положив на лицо Станислава Александровича Белковского кусок теста.Когда еврокоммунисты разошлись с его могилы, Станислав Александрович выбрался из земли наружу. Он догадался, что скоро сюда придут коммунисты Франции, отвезут его в Лонжюмо и там закопают. Поэтому решил бежать из Швейцарии в Германию и там просить о помощи, так как знал, что в Германии хорошо относятся к беженцам и дают им квоты. Он прибежал в Германию и просил квоту, но германский Генштаб решил посадить его в пломбированный вагон и отправить через Финляндию в Россию.Об этом узнали коммунисты Санкт-Петербурга и на Финском вокзале устроили встречу любимому вождю, а для этого раздобыли где-то броневик. Когда Станислав Александрович Белковский сошёл с поезда, его поставили на броневик. И он стоял на броневике, обмазанный рыбьим жиром, просмолённый, с кусками теста на лице. Таким он и запомнился встречавшим его рабочим, которые писали потом об этом в своих мемуарах, рассказывая, каким был Ленин.Станислав Александрович Белковский сбежал с броневика и решил укрыться на Украине. А в это время на Украине разрушали памятники Ленину, там был ленинопад. И когда бандеровцы увидели Станислава Александровича Белковского и узнали, что это Владимир Ленин, они повалили его на землю и стали бить кувалдой. Станислав Александрович чудом вырвался из рук бандеровцев и уехал туда, где никогда не было рабочего движения и никто не знал о Владимире Ильиче Ленине. Это были острова Папуа в Полинезии, где он укрылся в джунглях и стал жить, как художник Гоген. Он жил вместе с обнажёнными красавицами и забыл обо всём мирском.Дмитрий Быков, который дружил с иностранцами, повёл их на Красную площадь к Мавзолею, чтобы показать им место, где когда-то лежал Владимир Ильич Ленин. Когда вместе с иностранцами он пришёл на Красную площадь, то увидел огромную очередь, которая тянулась к Мавзолею. В этой очереди он увидел Геннадия Андреевича Зюганова и попросил его провести группу иностранцев и его самого в Мавзолей. Когда они пришли в Мавзолей, то увидели, что под стеклом находится невредимый Владимир Ильич Ленин. И это чудо так поразило Дмитрия Быкова, что он сошёл с ума. Он чувствовал себя грешником. И чтобы искупить свой грех, он встал у дверей в Мавзолей, где когда-то стояли солдаты на посту номер один, и занял их место. Так он стоял у Мавзолея и днём, и ночью, и зимой, и летом — долгие годы. Иностранные туристы, которые приезжали посмотреть на Красную площадь и Мавзолей, увидев его, говорили: "Это вдова Владимира Ильича Ленина, она полна неутешного горя".

Выбор редакции
Выбор редакции
21 июля, 10:08

Александр Проханов: Три тупика

О дискуссии Игоря Стрелкова и Алексея Навального. https://izborsk-club.ru/13717

20 июля, 22:56

Александр Проханов. Дебаты Стрелков/Навальный: Три тупика

Главный редактор газеты "Завтра" Александр Проханов о дебатах Стрелкова и Навального. #ДеньТВ #Стрелков #Навальный #дебаты #Проханов #будущееРоссии #выборы

21 сентября 2016, 11:12

Александр Проханов ВОСТОКОВЕД (2016)

Александр ПрохановВОСТОКОВЕД/ серия "Военная коллекция"// Москва: «Центрполиграф», 2016, твёрдый переплёт, 315 стр., тираж: ???? экз., ISBN 978-5-227-07029-6В новом романе Александра Проханова – кровавая карусель на Ближнем Востоке: боевые организации террористов, тайная война в Ливийской пустыне, взорванные мечети Ирака, падающие самолеты. Русский разведчик «набрасывает намордник» на этот ревущий ад, чтобы мир не погиб…eBook: https://www.litres.ru/aleksandr-prohanov/vostokoved/ > 249 руб.

14 августа 2016, 22:04

"Как спасти Россию", запись 1992 года

наткнулся на любопытную программу, ее уже вполне можно "в историю РФ" вносить.думаю многим будет любопытно, к тому же многие лица по сей день светятся на экранах_газетах.Эфир: начало 1992-го года. Архив Виталия Третьякова.В прямом эфире российского телевидения студия "Nota Bene" представляет свою новую рубрику, которую мы назвали "Стенка на стенку". Это понятие восходит к языческим ещё традициям Руси, когда перед Великим Постом - а что как ни "великий пост" нам устроили либерализацией цен - на масленицу устраивали потешные бескровные кулачные бои. Вот и сегодня нам предстоит такой "потешный" поединок, где участники будут обмениваться не кулаками, а идеями. Какую наиболее позитивную программу предложить России, чтобы вывести её из катастрофы, в которой она оказалась? Для нашего поединка мы выбрали две дружины, которые олицетворяют две столетиями противостоящие друг другу тенденции: западников и славянофилов, левых и правых, консерваторов и либералов.Ведущий программы Радов Александр Георгиевич, обозреватель Российского ТВ.Участники:команда газеты "День":- Проханов Александр Андреевич- Кургинян Сергей Ервандович- Дугин Александр Гельевич- Султанов Шамиль Загитович- Володин Эдуард Федорович - Бабурин Сергей Николаевич- Шурыгин Владислав Владиславовичкоманда "Независимой газеты":- Третьяков Виталий Товиевич- Леонтьев Михаил Владимирович- Мигранян Андроник- Ципко Александр Сергеевич- Каледин Сергей Евгеньевич- Мелетинский, Елеазарий Моисеевич- Пархоменко Сергей Борисовичпр. https://youtu.be/9yd5AKeWNK0

08 февраля 2016, 23:25

Планёрка газеты "Завтра". 08.02.16

Наиболее интересные моменты редакционного совещания газеты «Завтра». Обсуждение материалов свежего номера газеты, а также актуальные комментарии наших авторов. Владислав Шурыгин о том, решится ли Турция на открытые военные действия в Сирии, том, что мешает осуществлению "плана Эрдогана" и том, при чём тут внезапная проверка боеготовности в Южном военном округе. Александр Проханов о впечатлениях от своей поездки в Иран, том, какие перемены происходят в иранском обществе, а также о том, какова красная черта за которую Иран никогда не переступит. Владимир Семенко о том, что происходило за закрытыми дверями Архиерейского собора, зачем нужна встреча патриарха Кирилла с папой римским Франциском и том, как оба эти события повлияют на Всеправославный собор. Для оказания помощи и поддержки канала День-ТВ, можно использовать следующие реквизиты: - Яндекс–кошелек: 4100 1269 5356 638 - Сбербанк : 6761 9600 0251 7281 44 - Мастер Кард : 5106 2160 1010 4416

04 июля 2015, 10:55

Новый номер журнала "Изборский клуб. Русские стратегии"

Вышел новый номер журнала "Изборский клуб. Русские стратегии", №5 за 2015 год.Читать журнал в пдф формате.

22 января 2015, 19:21

Александр Проханов. Олег Царев. Вернётся ли Украина в русский мир?

Александр Проханов и Олег Царёв о тайне земли Донбасса, подвигах тех, кто находится в тылу, гуманитарной помощи, большой ошибке российско-украинской политики, будущем парламента Новороссии и символе русского сопротивления.

24 ноября 2013, 21:00

Красно-коричневый. Образы из 1993 года. Часть 5. Советник

  Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4  Он собирался нанести визит к загадочному человеку, числившемуся в тайных советниках у множества государственников и политиков исчезнувшего СССР, чья репутация аналитика и темного пророка волновала умы оппозиции. Чьи прогнозы и сценарии возможных катастроф появлялись в оппозиционных газетах. Советник, – так мысленно нарек его Хлопьянов, – назначил свидание в своем аналитическом центре. К нему, пытаясь оторваться от наблюдателей, разорвать капиллярный волосок световода, направлялся Хлопьянов. От входа охрана провела его сквозь коридоры и кабинеты, где в стерильной белизне мерцали компьютеры, операторы в белых одеяниях, похожие на хирургов, снимали с приборов свитки осциллограмм и загадочных графиков. В полуоткрытые двери были видны столы, за которыми в слоистом табачном дыму сидели возбужденные люди, витийствовали, набрасывались разом на невидимое, витавшее в дыму существо, пытаясь изловить его среди голубоватых дымных завихрений. В маленьком сумрачном зале стоял белый одинокий рояль, и женщина с рыжими распущенными волосами играла странную музыку. Один из кабинетов был увешан картами звездного неба, человек с голым черепом и бескровным лицом, в черных долгополых одеждах, похожий на средневекового звездочета, водил указкой по созвездиям, что-то вкрадчиво пояснял безмолвным мужчине и женщине. Советник принял его в кабинете необычной конфигурации, со множеством углов, углублений и ниш. В каждой нише, освещенный невидимым источником света, находился особый предмет или символ. Деревянная африканская маска с разноцветными инкрустациями. Обломок русской иконы с белобородым старцем. Медный сидящий Будда, воздевший заостренный палец. Персидская миниатюра со сценами царской охоты. Хозяин кабинета, лысоватый, живой и любезный, сердечно пожал Хлопьянову руку. Усадил в удобное кресло. Оглядывал острыми веселыми глазами. Кивал, улыбался, слушая первые слова приветствий и объяснений. Казалось, приход посетителя доставлял ему наслаждение, он только и ждал Хлопьянова. Их разделял широкий стол, на котором стояли компьютер, группа телефонов, вазочка с живой розой и хрустальная призма, в которой была застеклена короткая сочная радуга. Эта радуга восхитила Хлопьянова своими свежими цветами, напоминала ту, давнишнюю, в их домашнем старинном зеркале. Он не мог от нее оторваться. Радуга, как живая, была свидетельницей их разговора. – Совершенно случайно я попал в их секретное логово, в их закрытый центр. – Хлопьянов торопился поведать Советнику о своих злоключениях. – Понимаете, это не просто собрание злопыхателей, а союз колдунов! Это вид оружия, направленная концентрированная ненависть, которая убивает не людей, а общество в целом! Это может показаться странным, но я там был и увидел! Он боялся, что ему не поверят, примут за безумца. Но советник ласково смотрел на него. Его тонкий, с розовым ногтем палец прикасался ко лбу, к переносице, к голому блестящему темени, словно нажимал на невидимые светочувствительные зоны, подключая их к мыслительной работе. – Отчего же, я верю!.. Я знаю!..  – Они замышляют преступление!.. Не могу сказать где и когда!.. Они хотят уничтожить оппозицию, всю разом!.. А вместе с ней и парламент, и депутатов, и конституцию!.. Они разработали план операции под кодовым названием «Крематорий»!.. Значит, будет огонь, сожжение!.. Я обращался ко многим лидерам, не находил понимания… Теперь я у вас!.. Советник осторожно ощупывал пальцами свой череп, едва заметные выступы, швы, сочленения. Глаза его были ласковы и внимательны. Радуга в стеклянной призме слабо трепетала, словно в прозрачную толщу залетело павлинье перо. Движение пальцев, ласковый взгляд вишневых глаз, отсветы на буграх и овалах черепа, пульсирующая застекленная радуга действовали на Хлопьянова гипнотически. Пространство между ним и Советником сжималось и расширялось. Советник то удалялся от него на длину светового луча, говорил с ним из бесконечности, то приближался, сливался с ним, и голос Советника был голосом самого Хлопьянова. – Я знаю их всех поименно, – сказал Советник. – Вы правы, это оружие! Это новый тип оружия, способного разрушать не пространство, а время. Словно лазером, объект вырезается из времени. Явление вычленяется из времени, как ампутированный орган, и засыхает. Советский Союз был выделен этим оружием из времени. Были отсечены сосуды, соединяющие прошлое с будущим, живых и мертвых, бытие и идеалы. Страна засохла, как выкопанное и оставленное на жаре дерево… Я вас вполне понимаю!.. Хлопьянову было странно хорошо. Его понимали. С ним соглашались. Были готовы освободить от бремени одинокого неразделенного знания, разгрузить утомленную волю. Ласковый темноглазый человек принял его как желанного гостя, долгожданного утомленного путника. Впустил в свой чертог, поместил в мягко озаренное пространство среди загадочных символов. Поставил перед ним стеклянную призму. Направил в зрачки пучок разноцветных лучей. Радуга была из тех же волшебных соцветий, что и в бабушкином зеркале, и ее хотелось коснуться губами. – Наша оппозиция, ее лидеры и вожди живут в историческом времени. Оперируют старомодными категориями исторического процесса. Но противник действует в метаистории, использует метаисторические категории. Он управляет историей, задает ей темп. То замедляет ее, почти останавливает, или бешено убыстряет, каждый раз лишая оппозицию исторической среды. Противник обладает новой интеллектуальной культурой, способной управлять историческим развитием. Раньше это называлось колдовством, теперь – «организационным оружием». Перед этой новейшей культурой оказался беспомощным Советский Союз, а нынешняя оппозиция и подавно. Она обречена, если не начнет немедленно учиться. Мой Центр – это школа новейших политических технологий, куда я приглашаю всю патриотическую элиту. Я могу оснастить ее могучими средствами, но она, увы, не приходит! Советник ощупывал остроконечными пальцами желтоватый череп, словно трогал клавиши компьютера. Сквозь костяную оболочку прикасался к пульсирующим зонам, горячим сосудам, блокам памяти. Хлопьянов слышал его голос, усваивал внешний смысл его слов, но внимание и воля его были устремлены на радугу, плавающую, как драгоценная рыба, в прозрачном стекле. В призму, в просветы зеленых и красных плавников, стремилась его душа. Он пролетал сквозь спектр, между синим и золотым лучом, и оказывался по другую сторону радуги, в счастливом остановившемся мире всеведения, куда помещал его кудесник. Немигающим остекленелым взглядом смотрел, как падают в хрустальной призме отвесные и косые лучи, преломляются в гранях, отражаются под разными углами, пронизывают его прозрачное недвижное тело, включают его в восхитительную лучезарную геометрию мира. – Представьте себе, в солнечном просторном кабинете Дома Советов Хасбулатов с дымящей сталинской трубкой хочет срезать Ельцина, натравливает на него неистовых депутатов, угрюмых директоров, разочарованных генералов. В это же время опухший, с сизым лицом Ельцин хочет срезать парламент, натравливает на него алчных банкиров, уличных торговцев и лавочников, истеричных поэтов и музыкантов. Обе стороны борются за сиюминутную власть, действуют в сиюминутной истории. Но при этом кто-то, нам неизвестный, в каком-нибудь лесном особняке в округе Колумбия, сталкивая Хасбулатова с Ельциным, решает совсем иную задачу. Например, проблему войны православия и ислама, или соперничества на весь следующий век между Россией и Турцией. Это уже метаистория, игра в историю. Но при этом, вполне может быть, где-нибудь на склонах Гималаев, между голубыми снегами и цветущими лугами, в скромной хижине отшельника кто-то использует грядущие конфликты между тюрками и славянами для смещения духовных центров земли, создавая резервную цивилизацию на случай потепления климата, когда Калифорния превратится в пустыню, Сибирь станет житницей мира, а Северное море зальет Европу до Парижа. И это уже метаигра, метаметаистория! Хлопьянов внимал Советнику, и слова его превращались в спектральные линии, в тончайшие оттенки цветов, среди которых бушевали радостные золотые стихии, обжигающие алые вихри, таинственные голубые туманности, и каждое слово имело свой цвет и свой луч, убегавший в свою бесконечность. Вселенная была перекрестьем множества линий и проблесков, спиралей, осей и эллипсов, и он, Хлопьянов, был в центре этой Вселенной, управлял ее музыкой, властвовал среди хрустальных сфер и гармоний. Им помешал стук в дверь. В комнату, где они находились, вошел человек, осторожно и неуверенно. Близоруко щурился, улыбался выцветшими стариковскими губами. На его худых плечах висел поношенный пиджак, ноги в летних туфлях пришаркивали. Казалось, он сомневался, будет ли принят, приглашен в комнату, или по мановению хозяйской руки, по сердитому движению бровей он повернется и исчезнет. – Как я вам рад, проходите! – Советник выскочил из-за стола, сердечно приветствовал посетителя. Провел в кабинет и представил ему Хлопьянова. И пожимая прохладную стариковскую руку, усыпанную рыжеватыми крапинками, Хлопьянов вдруг узнал в старичке еще недавно всемогущего шефа спецслужб, хозяина многоэтажной громады на Лубянке, мимо которой изливался чешуйчатый, глянцевитый автомобильный поток, окружая бронзовый монумент, – символ власти, беспощадного и преданного служения державе и партии. Всемогущий хозяин Лубянки был сметен, опрокинут, брошен в тюрьму после трехдневной жестокой схватки, когда в Москве бесновались толпы, лязгали гусеницы, падали и раскалывались бронзовые истуканы, как труха рассыпалось прогнившее государство. Теперь всесильный шеф КГБ в потертом пиджачке и стоптанных туфлях сидел перед Хлопьяновым, близоруко щурился и беспомощно улыбался, и сквозь рыжеватую пергаментную кожу рук проглядывали хрупкие стариковские кости.  Советник был искренне рад визитеру. Оглядывал его со всех сторон, словно примерялся к нему, снимал с него невидимые размеры, помещал в воображаемый контур. Его чуткие пальцы перебирали воздух, словно он трогал нити ткацкого стана, окружал ими гостя, и тот был уловлен, заткан, помещен среди разноцветных ворсинок. Советник, как ткач и вязальщик, набрасывал петли на его руки, сутулые плечи, морщинистую шею. Так ткут восточный ковер, и среди разноцветных орнаментов, причудливых геометрических линий возникает плоское упрощенное изображение человека, цветка, верблюда. – У нас сегодня состоится намеченное мероприятие? – спросил гость, виновато улыбаясь, на случай, если он что-то перепутал и пришел в неурочный час. – Непременно! – успокоил его Советник. – Мы с коллегой, – он кивнул на Хлопьянова, – как раз рассуждали на близкую нам всем тему. История и метаистория! Игра и метаигра! Хлопьянов слушал Советника, рассматривал пожилого гостя, и внезапно представил старую, покрытую окалиной танковую гильзу с пробитым, окисленным капсюлем. Из тех, что грудами валялись позади саманной постройки, куда заезжал пыльный танк и, выставив пушку над изглоданным дувалом, стрелял по «зеленке», по остаткам кишлаков, красным виноградникам и садам, покрывая долину далекими курчавыми взрывами, а землю заставы – яркими латунными гильзами. Через неделю гильзы темнели, их давили сапогами и гусеницами, они, израсходовав взрывную мощь, выбросив тяжелое острие снаряда, валялись ненужным хламом. Такое ощущение израсходованное™ и опустошенности производил пожилой человек, из которого вырвалась и исчезла энергия власти. Хлопьянов помнил тот душный август, заставший его в Карабахе. С батальоном спецназа он стоял в мусульманской Шуше в здании санатория на виноградной горе. Волнисто, туманно синели горы Кавказа, кружили серпантины дорог, слюдянистые струйки ручьев. Солдаты, усталые, гремели оружием, выпрыгивали из грузовиков, после ночного рейда в долину, где армяне в азербайджанском селе взорвали мечеть и убили муллу. Он ополаскивал свое пыльное, небритое лицо, был готов улечься на койку и забыться тяжелым сном, в котором все так же будет клубиться дорога, светить воспаленно фары, кричать от горя старуха, и солдаты цепочкой будут пробегать вдоль развалин. Он гремел рукомойником, когда вбежал возбужденный комбат с криком: «Наша взяла!.. В Москве свалили Горбатого!» Офицеры крутили транзистор, жадно внимали долгожданным словам воззвания. Ликовали, шмякали кулаками в ладони, а потом вышли в сад и били в небо сквозь ветки яблонь, пускали веером автоматные очереди, славя лидеров армии и КГБ. На третий день, когда все было кончено, все оползло, как гнилая штукатурка, и в транзисторе визжало и свистело неистовое сонмище, доклевывало московских неудачников, офицеры напились, сидя под голыми электрическими лампами. Матерились, хрипели, проклинали бездарных вождей. Пьяный, с искусанными губами, он вышел в ночь, где звенели цикады, туманились высокие звезды. В тоске, не находя исхода своей беде, стрелял из пистолета в эти звезды, в черные горы, в пустое, лишенное смысла пространство, разрывая его красными вспышками. Потом его рвало у корней старой яблони, и он плакал в ночи. Теперь он вспоминал об этом, глядя на хрупкого, улыбающегося старичка, присевшего на краешек стула. – Мы как раз обсуждали соотношение игры и истории в процедуре разрушения СССР, – продолжал Советник, оглядывая гостя, как оглядывают долгожданную добычу, которая сама подошла к охотнику. – В период паритета произошла конвергенция советской и американской разведок. В прошлый раз мы остановились на том, что была возможность выйти в постпаритетный мир гармонично и без потрясений, разделив сферы влияния в мире. Но ваше ведомство, как, впрочем, и партия, оперировало тривиальными категориями истории. А соперник уже освоил технологии игры, формы метаистории. И вас переиграли. Я вас спрашивал и не дождался ответа: где были ваши аналитики и концептуалисты? Что делала школы рефлективного управления? Ведь у партии не было «политической разведки», плана на случай поражения и отступления. Но если честно сказать, меня больше всего интересует «Германский проект». Как объединяли Германию? По каким каналам партийные деньги ушли в германские банки? Как прогерманские силы в ГРУ переиграли проамериканские в КГБ? Как деньги Гитлера слились с деньгами Сталина? Нам нужно уже теперь найти ответы на эти вопросы, иначе Германия возьмет реванш за поражение во Второй мировой войне, и Европу снова зальет черная сперма фашизма! Хлопьянов догадывался о сути их беседы, которая была продолжением сложных, не сегодня возникших отношений. Но зрачки его были направлены на хрустальную призму, в которой, как цветок, волновалась разноцветная радуга. И хотелось обратно туда, в стеклянную бездну, в хрустальную, пронизанную лучами Вселенную. В комнату, где они сидели, заглянул новый гость. С залысинами, стриженный бобриком, с живым энергичным лицом. Он радостно, хотя и просительно, улыбнулся им всем. Властно и бодро, но и с некоторой осторожной неуверенностью пожал всем руки. – Не помешал?… А я прохожу, смотрю, народ собирается! Значит, думаю, мероприятие состоится! – повторил он слова старичка.  – Наши мероприятия никогда не откладываются! – пошутил Советник, приглашая гостя войти. – Прошу вас, знакомьтесь! Пожимая вошедшему сухую ладонь, Хлопьянов узнал другого знаменитого неудачника, тюремного узника, мученика последних дней государства. Это был лидер партии, в тот грозный август поддержавший заговорщиков. Вместе с ними прошел тюрьму и судилище. Партия, которую он хотел уберечь, распалась на горстки растерянных, потерявших власть активистов. Былые соратники перешли к победителям, расселись вокруг президента, захватили заводы и банки. А он, отсеченный от власти, беспомощно мучился, и эта мука ртутными точками блестела в его беспокойных глазах. – Вы очень кстати зашли, – радовался Советник, – мы как раз обсуждали конфликт парламента и президента, схватку Хасбулатова с Ельциным. Этот конфликт, как бы он ни закончился, является последней схваткой остатков советского уклада с новым буржуазным укладом. После его завершения развернется сражение за собственность, и в ходе сражения, в силу ряда негативных тенденций, в стране может воцариться фашизм. Мы должны сделать все, чтобы вожди, подобные Баркашову, не сжигали на Красной площади книги Пушкина, Хемингуэя и Горького. Я хотел на заседании нашего клуба предложить вам основы «Левого проекта», над которым я трудился последнее время. Советник философствовал, гипнотизировал присутствующих шелестом пальцев, улыбкой мягких непрерывно говорящих губ, вздувшимися на черепе буграми и костными швами. А Хлопьянов смотрел на призму, выточенную из хрустального льда, и знал, что он вовлечен в таинственный волшебный обман, и здесь не найти ответов на роковые вопросы. За дверями раздался звон колокольчика. – Нас приглашают в зал, – сказал Советник, подымая со стульев гостей. Когда выходили из комнаты, наклонился к Хлопьянову: – Я понял вашу проблему. На следующей неделе жду вас в Центре. Постараюсь найти вам применение. Хлопьянов оглянулся, прощаясь с радугой. Но призма была пустой, водянистой-прозрачной, как тусклая сосулька, словно Советник выхватил из призмы и спрятал пучок лучей. По переходам и коридорам они попали в небольшой зал, напоминавший театр. Кресла рядами, сцена и занавес. Зал был заполнен наполовину. Люди сидели группами, видимо так же, как и пришли. Между ними оставались пустые кресла. Советник исчез, а старичок и печальный партиец сразу пошли сквозь ряды и уселись вдвоем. Сидевшие в зале были незнакомы Хлопьянову. Несколько пожилых военных в форме. Моложавые, похожие на дипломатов мужчины в серых костюмах и белых рубашках. Молодежь, студенты в джинсах и майках. Какая-то престарелая дама в буклях, похожая на графиню из «Пиковой дамы». Иностранцы, говорившие не то на немецком, не то на норвежском. Журналисты с блокнотами и фотокамерами. Стоял штатив, и на нем фотокамера с красным глазком. Зал был задрапирован в черное, – черные стены, черные кресла и занавес. Люди, освещенные яркими прожекторами, казались помещенными в аквариум.  Хлопьянов обратил внимание на пожилого полковника в поношенном мундире с тусклыми золотыми погонами. Он был седовлас, на усталом лице виднелся коричневый шрам. Всем своим видом он выказывал непонимание – куда и зачем он попал. Беспокойно, раздраженно, насмешливо поглядывал на двух именитых заговорщиков. И блеклые искусанные губы его что-то шептали. Свет начал медленно угасать, люди в креслах таяли, словно их рассасывала черная влага. Зазвучала негромкая электронная музыка, сложные певучие синусоиды, дребезжащие всплески, металлические удары и скрежеты. Эта музыка казалась звуковым воплощением графиков, которые Хлопьянов видел на экране компьютеров, когда шел к Советнику. Она передавала увеличение напряженности, борьбу общественных сил, столкновение движений и партий. В ней чудились демонстрация у Останкинской телебашни, крестный ход у бассейна «Москва», стрельбище на песчаном карьере. Хлопьянову мерещились лица тех, с кем познакомился на тайных встречах и сходках. Тут был решительный Генсек с огромным лбом, и Красный Генерал с сердитыми усами, и Трибун, поднявший вверх стиснутый кулачок, и Вождь, прыгающий через костер. Здесь был и он сам, Хлопьянов, ищущий и ненаходящий, возносимый, как песчинка, на волне синусоиды. Музыка была осциллограммой страхов, подозрений, надежд, мучительной любви и угрюмой ненависти. Хлопьянов не видел, но чувствовал, как страдает сидящий рядом полковник, как сжимаются во тьме его кулаки и судороги пробегают по израненному лицу. Музыка продолжала играть, резче, тоскливей, мучительней. В темноте замерцали слабые разноцветные вспышки. Как в ночной «зеленке», когда в глинобитных развалинах и иссохших арыках работали пулеметы душманов. И по ним с окрестных застав, посылая красные трассеры, белые и золотые пунктиры, откликались боевые машины пехоты, зарытые в землю танки. Прилетали и повисали в ночи оранжевые осветительные бомбы, качались на волнистых дымах, как огромные масляные лампады, озаряя желтым мертвенным светом серую равнину, с лунными кратерами, воронками взрывов, ошметками кишлаков и садов, по которым день за днем, методично и безнадежно работала авиация и артиллерия. И огромное, еще недавно пустое пространство ночи прочерчивалось прямыми и дугами, пунктирами и плазменными вспышками, словно по «зеленке» катилось огромное искрящее колесо, чертило землю своим железным ободом. Так воспринимал Хлопьянов светомузыку зала. Лазеры под разными углами рассекали зал, вонзали в лица и груди сидящих отточенные моментальные иглы. Когда его зрачок встречался с лучом, и рубиновый, белый или бирюзовый укол пронзал глазницу, он каждый раз испытывал болезненное наслаждение, словно световая игла впрыскивала в него каплю наркотика, которая проникала в мозг, вызывала головокружение и галлюцинацию. Полковник, окруженный иглами, как пулеметными трассами, то пропадал, то вырывался из тьмы. Изжаленный лучами, шевелил погонами, орденскими колодками, и его лицо было в красных и голубых ожогах, среди которых мерцал и пульсировал рубец, словно шов электросварки. Лазеры погасли, музыка зазвучала торжественно, и красные прожектора осветили сцену, создав на ней подобие волнистого озера или колеблемого алого флага. На этих алых волнах вдруг появился серп и молот, и на сцену выскочил танцор, голый по пояс, в белом трико, мускулистый, с рельефной грудью и бицепсами. Стал танцевать, выделывая классические па, воздевая руки, под музыку, напоминавшую революционные гимны, песни войны, мелодии Пахмутовой, связанные с освоением целины и Сибири. Прожектор изменил окраску, и вместо советского возник трехцветный российский демократический флаг. Музыка обрела назойливые визгливые ритмы, напоминавшие «семь-сорок» или «халилу». Танцор сменил классические па на шантанные телодвижения, вилял бедрами, крутил тазом, изображая томление гомосексуальной любви, вульгарно и отвратительно раздвигая колени. Трехцветный демократический флаг исчез, и вместо него на сцене возникло красное полотнище с белым кругом в центре, и в этом круге – черная, живая и страшная, как выброшенный на берег краб, зашевелилась свастика. Танцор напряг торс, набычил шею, выставил вперед подбородок, и его танец напоминал строевой шаг, он выбрасывал вперед руку, и музыка напоминала немецкие походные марши, свастика хватала танцора черными клешнями, оставляя на его голом теле зазубрены и рубцы. Музыка смолкла, танцор исчез. Зажегся яркий свет. На сцену вышел Советник, улыбающийся, бодрый, слегка раскланиваясь, нарядно блестя стеклами очков. – Друзья, все что вы сейчас видели и слышали, – не более чем дивертисмент. Заставка. Если угодно, буквица, пред тем как зазвучать основному тексту. Этот текст мне будет позволено озаглавить «Восстановление Красной Империи как неизбежной исторической формы евразийского континента».  Он шагнул к маленькой кафедре, удовлетворенный собой, уверенный в том, что зал, облученный многоцветными вспышками, закодированный музыкальными и пластическими символами, принадлежит ему. Искусный маг, умелый нейрохирург, он произвел над пациентами еще одну невидимую операцию, приблизив их интеллект к пониманию высших, известных ему откровений. Он был готов говорить. Но сидящий впереди Хлопьянова седовласый полковник стал медленно подниматься. Кулаки его были сжаты в тугие красно-синие комья костей и жил. Лицо перекашивалось, подергивалось. Шрам кровоточил. Он протягивал кулаки в сторону двух сидящих поодаль заговорщиков, старичка и печального партийца, и хрипло выкрикивал: – Предатели!.. Все имели, – армию, партию, КГБ!.. Страну отдали!.. Без единого выстрела!.. Нам теперь кровавыми ногтями обратно ее выцарапывать!.. Нас убивать будут!.. С нас шкуру с живых снимать будут!.. Возьмите пистолеты и застрелитесь!.. Я дам вам мой пистолет!.. Он кричал, хрипел. Погоны его выгибались золотыми языками. Он оседал между рядов, падал под кресла, бился, и Хлопьянов видел, как течет у него изо рта белая пена. Все кинулись к нему, обступили. Был гвалт, неразбериха. Советник метался по сцене, кому-то кричал: «Врача!.. Неотложку!..» Хлопьянов вышел из зала, спустился по переходам и лестницам и оказался на улице. Летний московский ветер, пахнущий вялой листвой, бензином, дуновениями женских духов, охватил его. Он приходил в себя, шагая по тротуарам, мимо глазированных, с водянистыми фарами автомобилей. И опять ему казалось, – к его рубахе, к туфлям прилипла незримая паутинка. Тонкая, пропитанная светом трубочка. И кто-то сквозь волосок световода неотрывно за ним наблюдает.  

21 ноября 2013, 13:53

Красно-коричневый. Образы из 1993 года. Часть 2. Белый генерал

 Этим следующим лидером был отставной генерал КГБ, собиравший вокруг себя русских националистов, вьщвинувший лозунг русской государственности и православия, учредивший, как он заявил, не партию, а Собор. Все сословия, все классы, исповедующие идею Великой России, смогут объединиться для соборного русского дела. Хлопьянов слышал о генерале, читал его заявления. Не мог до конца понять, как из недр политической разведки, созданной коммунистами, где каждый офицер сто крат проверялся на лояльность, как из среды КГБ мог возникнуть православный монархический лидер. Однако идея монархии, великой русской империи была близка Хлопьянову. Сам генерал, обладавший организационным опытом, знанием политики и военного дела, должен был выгодно отличаться от филологов и писателей, шумно и напыщенно вещавших о вере, царе и отечестве. Не понимая реального устройства общества, соотношения потенциалов и сил, они наполняли патриотические издания однообразной, неопасной для противника риторикой. Он отправился на свидание с лидером, – «Белым генералом», как мысленно он его окрестил. И был принят в резиденции, в маленьком особнячке в самом центре Москвы. Здесь уже собирались приближенные к генералу люди, чтобы отправиться на Крестный ход на Волхонку, к местоположению Храма Христа Спасителя. Бассейн, в котором еще недавно плавали и фыркали москвичи, был спущен, и на месте его образовалась жаркая пыльная, с замызганным кафелем ямина, символ запустения и бездарности. В прихожей его долго держали два дюжих коротко стриженных охранника, пока третий удалился во внутренние покои доложить о его появлении. Наконец его пригласили, и он оказался в просторной зальце, где было людно. В кресле сидел генерал, окруженный единомышленниками. Кивнул Хлопьянову, не подпуская к себе, а направляя длинным и властным взглядом к стулу у мраморного камина. Хлопьянов, повинуясь генеральскому взгляду, удалился к камину, получив возможность оглядеться и присмотреться к публике. Приступил к немедленному, с первых секунд собиранию драгоценных впечатлений, складывая из них образ хозяина. Белый генерал вольно откинулся в кресле, свесив с подлокотников длинные белые кисти. Его узкое, с крепкими скулами лицо было сосредоточенно и серьезно. Густые брови отделяли высокий лоб от близко посаженных настороженных глаз. На нем был светлый, великолепно сидящий костюм, дорогой, небрежно завязанный галстук. В манжетах, черные, словно вороньи глаза, оправленные в серебро, блестели запонки. Он восседал отдельно от остальных. Кто-то умело расставил стулья, не приближая их к креслу хозяина. Среди присутствующих ярко и заметно выделялся казак с золотой бородой, лихим чубом, в сапогах и лампасах, с торчащей из-за голенища нагайкой. На его серебристых погонах было несколько маленьких звезд, крутую грудь украшал Георгиевский крест. Когда Хлопьянов вошел, казак умолк на полуслове, строго посмотрел на Хлопьянова ярким и синими глазами. Тут же подле казака находился священник. Хлопьянов с изумлением и радостью узнал в нем отца Владимира, того, с кем познакомился у Клокотова и кто в силу таинственных совпадений был знаком с Катей. Священник держал на коленях маленький кожаный саквояж, улыбнулся издали Хлопьянову, как давнему знакомому. В зальце были мужчины и женщины, среди них сурового вида немолодой воин в камуфлированной форме, и другой, в кружевной рубахе, с серебряной цепочкой нательного креста, и седовласая женщина в долгополой юбке с костяным гребнем в прическе, и какой-то болезненный нервный интеллигент, теребивший бумажный рулончик. Все они окружали Белого генерала, над которым свешивалось имперское, черно-золото-белое знамя и висела гравюра с Мининым и Пожарским. – Вот я и говорю, – продолжал казак прерванную Хлопьяновым фразу. – Я прикажу: «Вперед! Рысью! Марш!», и моя сотня за мной в огонь! Они меня знают, как отца родного, а поверят ли кому другому, надо смотреть! Мы пойдем за тем, кто без коммунистов и без жидов. Мы, казаки, от тех и от других натерпелись. Один с козлиным профилем подходит и ну блеять: «Вы, де, ряженые! Не казаки, а куклы!» Я велел его скрутить, жопу ему заголить и десять плетей всыпать. Так он бег от нас не оглядываясь!.. Так вот я и говорю, – казаки сотнику Морозу верят, а на других им еще поглядеть надо!  – Я с вами, сотник, согласен, – Белый генерал наклонил продолговатую олову, сурово смотрел серыми стальными глазами. – Два раза за столетие коммунисты продали Россию, тогда в семнадцатом и теперь. Веры им быть не может. Мы обойдемся без красных и достигнем своих великих целей без коммунистов. Я был на Дону, на Кубани, встречался с атаманами войск. Они мне окажут поддержку. Когда мы придем к власти, мы вернем казакам самоуправление. Станем формировать по всей границе России от Кавказа и до Амура казачьи боевые заставы. Ни один волос с русской головы не упадет безнаказанно. Мы станем жестоко мстить за каждого поруганного русского, находить обидчика, даже если он скрылся за границей! – Любо! – соглашался сотник Мороз. – Любо, генерал! Его синие глаза потемнели, как вода на глубине. Борода золотилась, словно слиток. Красные лампасы струились, ниспадали к начищенным голенищам. Хлопьянов наблюдал генерала. Тот хотел казаться сильным и властным. У него была задача внушать уверенность окружавшим его сторонникам. В пору дряблой власти и общей растерянности только сильная личность могла сплотить утративший веру народ. Таким и старался выглядеть генерал. Но в этом старании проскальзывала неуверенность и нарочитость. Словно он сомневался, так ли говорит, с должной ли долей свободы и небрежности лежат на подлокотниках его руки, верно ли выбрано расстояние между креслом и остальными стульями. Эта проскальзывающая неуверенность смущала Хлопьянова. – Мне кажется, мы, монархисты, должны на всю Россию заявить протест по поводу захоронения так называемых «царских останков»! – нервный желтолицый господин теребил тощими пальцами рулончик бумаги, торопился завладеть вниманием генерала. – Какие-то иудеи в какой-то уральской яме отыскали какие-то кости! Другие иудеи поспешили признать их монаршими останками! Третьи готовы похоронить их в царской усыпальнице, объявить святыми мощами, сделать местом поклонения русских людей! Задумайтесь, какой страшный подлог! – человек округлил ужаснувшиеся глаза, на его желтом лбу сгустились морщины страдания. – Готовый к покаянию русский народ приходит к гробнице, полагая, что в ней мощи августейшего новомученика. Молит о прощении, о спасении России. А оказывается, молитвы обращены к обыкновенному грешному праху, а то и к разбойнику, а то и к иудею! Не достигают своей цели, падают в пустоту! Это сатанинский проект по разложению православия. Вот здесь. – человек поднял рулончик бумаги, – заявление монархического союза по этому поводу! И было бы важно, чтобы нас поддержали! – В ближайшие дни у меня намечена встреча с Патриархом. – Генерал величественно наклонил свое узкое бледное лицо, давая понять, что тревоги монархических кругов понятны ему. Он разделяет негодования и подозрения, связанные с захоронением «останков». – Мы обсудим эти проблемы с Патриархом. Естественная форма правления в России – это православная монархия, и мы не скрываем своих идеалов! Новый монарх будет избран из числа ныне живущих русских, как сказано в писании: «Выберете царя из народа своего!» Он замолчал, давая присутствующим понять глубину суждения. Хлопьянову показалось, что, говоря об избрании монарха, генерал тайно имел в виду себя. Он изучал генерала, как человека, с которым, быть может, придется проливать свою и чужую кровь. Не хотел ошибиться. Испытывал легкое к нему недоверие, его позе, многозначительности, к идеям и целям, которые не вязались с недавним прошлым кадрового генерала госбезопасности. Хлопьянов, офицер военной разведки, недолюбливал работников безопасности. Этим объяснял свою антипатию к генералу. Не давал ей ходу, наблюдал и слушал. – Мы, православные, должны особенно остро чувствовать сатанинские силы, напавшие на Россию. – отец Владимир при словах «сатанинские силы» перекрестил себе грудь, не пуская их в сердце. – В Москве, в разных тайных домах, под прикрытием властей проходит бесовская кампания. Сатанисты коллективной магией наводят порчу на русский народ, отлучают его от Христа. Монахи и священство молитвами заслоняют Россию от беса, ведут небесную брань. А миряне, политики, православные люди ведут с сатаной брань земную. И всякий есть воин Христов. Мы пойдем сейчас крестным ходом ко Храму Христа, а я знаю, что сатанисты именно в этом месте, на дне злосчастного бассейна, затеяли свои срамные игрища на посрамление Москвы. Следует политикам и деятелям культуры вместе с духовенством возвысить голос в защиту православной Москвы! Лицо генерала побледнело, сделалось жестким, почти жестоким. Серые глаза беспощадно блестели. Тонкие пальцы гневно сжались в кулак. – Я вас заверяю, ни одно преступление против России не останется безнаказанным! Ни одно оскорбление в адрес русского человека, будь то на телевидении или в газете, не будет забыто! Мы тщательно отслеживаем такого рода высказывания, запоминаем хулителей! Когда придем к власти, спросим с них полной мерой!  В словах генерала слышались сила, убежденность, свидетельства власти, которую он несомненно имел, пользуясь необорванными связями со своими былыми сотрудниками. Эти сотрудники служили режиму, ненавидя и презирая его. Другие, покинув службу, обосновались в банках, компаниях, в аппаратах министерств и ведомств. Продолжали влиять на политику. Белый генерал, уйдя в оппозицию, враждуя с властью, был связан с нею множеством невидимых уз. Его уверенность, твердость впечатляли. Ему верили, к нему тянулись. Хотели видеть в генерале твердого, беспощадного к противникам лидера. Всем своим поведением он подтверждал этот образ. Хлопьянов отмечал, как старательно и умело генерал помещает себя в золоченую раму вождя. Лишь местами не слишком заметно он вылезал из лепного багета. Но эти подмеченные Хлопьяновым огрехи вызывали тревогу. – А я бы хотел поговорить за «афганцев», – вступил в разговор человек в камуфляже, чье шершавое, зазубренное лицо было ободрано о скалы, оббито о броню, изъедено гарью, источено болезнями, пьянством, физическим страданиями и злостью, сквозь которые проступали узнаваемые черты офицера, хлебнувшего, как и он, Хлопьянов. – Ведь нас, «афганцев», мотают, как хотят! Кого прикупили. Кого споили. Кто на все махнул рукой. А ведь мы все еще сила! Все ждем, кто нас позовет. Кто скажет «Вперед, мужики!» И мы пойдем, хоть на Кремль! Хлопьянов старался припомнить, где мог его видеть. На пересылке в Кабуле, где томились, ожидая бортов, прибывавшие на войну офицеры среди жужжания моторов и солнечной пыли. Или в колонне грузовиков на Саланге, когда в порывах горячего ветра катили наливники и стволы скорострельной пушки скользили по склонам гор. Или в лазарете в Баграме, где под капельницами лежали десантники, санитары в цинковых ведрах уносили ошметки плоти. Или в красных песках Регистана, когда вертолет опускался в бархан, и верблюды с тюками скалили желтые зубы. Это лицо повторяло множество виденных лиц. Было лицом «афганца». – «Афганцы» – самые лучшие и благородные люди современной России, – твердо сказал генерал. – Они проливали кровь за Родину, в то время как другие в тылу воровали. Разрушение армии и государства началось с предательства Горбачевым «афганцев». Мы еще вернемся к тем рубежам, с которых нас согнали предатели! Когда придем к власти, я прикажу устроить парад «афганцев» на Красной площади. Все полки, все части, все командиры, все герои войны пройдут по брусчатке. А Горбачева я поставлю на коленях с веревкой на шее у Лобного места. Пусть кается, глядя на тех, кого предал! Хлопьянова захватила мысль о параде. Он представил, как на брусчатку, под красные звезды Кремля выезжают броневые колонны. Знакомые бэтээры и танки, боевые машины пехоты, самоходные гаубицы и КамАЗы. На тросах протягивают подбитые машины, продырявленные кумулятивными взрывами, с оторванными башнями, с горелой трухой и окалиной, с запекшейся кровью водителей. За ними пройдут инвалидные коляски с безногими, слепыми, в шрамах и черных очках. Народ на трибунах встанет и снимет шапки, приветствуя героев войны. С раскрытыми боевыми знаменами, в орденах и медалях пройдут полки и дивизии, десантно-штурмовые бригады, батальоны спецназа. Кандагар, Герат и Кундуз, Джелалабад, Файзабад и Гордез. И он сам, Хлопьянов, в их братстве, в их сомкнутых боевых колоннах, и над ними в трепете солнца – вертолет огневой поддержки. – Вы – наша надежда, наш праведник и воин! – женщина, напоминавшая классную даму в губернской гимназии, дождалась своей минуты и, прижимая руки к плоской груди, тянулась к генералу. – Я молюсь за вас, как и все патриоты России! Вы окружены спасительным полем молитв! Вас Бог послал России! Вы – наш Пожарский! Я верю, что скоро наступит час, когда Москва встретит вас колокольным звоном! Вы, как Жуков, на белом коне въедете на священные камни! Народ и духовенство встретят вас, как избавителя России! Имя ваше будет прославляться в стихах и песнях, а кисть художника запечатлит этот священный миг! Она говорила восторженно, певучим речитативом, исторгая из своей груди бесконечные длинные побеги и стебли. И Хлопьянову казалось, что в комнате на глазах вырастает шумное трепещущее дерево. Белый генерал сидит под этим деревом, и ему хорошо. Он был увешан славословиями, как плющом, и высокий лоб его украшал венок благородных листьев. – Россия помнит своих спасителей, – сказал генерал, когда дама умолкла. – Есть книга, куца рукою праведников заносятся имена всех, кто пострадал за Веру и Родину. И, быть может, некоторые из нас уже занесены в эту золотую книгу. Хлопьянова не отталкивала и не смущала готовность генерала принимать восхваления, которые могли показаться откровенной лестью. Лидер, стремившийся овладеть толпой, был вправе создавать свой культ, окружать себя обожателями. Его смущало неустранимое несоответствие между высокопарной, недавно усвоенной риторикой и всем прежним опытом генеральской службы, где умело фабриковались политические мифы и сотворялись мифические фигуры политиков. Он слушал Белого генерала, мучаясь от своих подозрений.  – Ну а я, господа, далек от вашей политики! Хотя, конечно, мы, предприниматели, русские купцы, хотели бы видеть в Кремле настоящего русского царя! – Человек, с самого начала напоминавший Хлопьянову артиста, играющего героев Островского – пышная вымытая борода, шелковая жилетка, толстая золотая цепь от часов – плутоватый, с веселыми глазами человек наслаждался услышанным. – Мое умение – золото добывать! Слушая вас, убеждаюсь, что вы православные люди. А где Православная церковь, там и я! – он обращался к генералу, плутовато блестя глазами. – Я помогу вашему движению по мере сил моих, а уж ваше дело куда эту помощь направить, на ополчение или на строительство храма. Приглашаю всех присутствующих здесь господ на презентацию моей компании «Русское золото»! Прошу получить пригласительные карты! Он достал стопку лакированных, тисненых золотом билетов, стал одарять ими присутствующих. Хлопьянов получил в руки жесткий лакированный билет. Увидел вблизи сытое, розовощекое, заросшее бородой лицо, тяжелую желтую цепь. Все радовались пригласительным билетам, прятали поглубже, кто в карман, а кто в сумку. Генерал стал медленно подниматься, и по мере того, как он поднимался, все умолкали, направляли на него вопрошающие взоры. Он встал, высокий, узкоплечий, обвел всех холодными глазами, словно убеждался в верноподданных чувствах. – В ближайшее время мы созовем Съезд Русского народа. Пригласим на него представителей городов и земель, всех сословий, всех прославленных в России людей. На этом Съезде избирем Русское правительство. Потребуем от президента и депутатов принять его полномочия. – Генерал говорил четко, властно, чтобы слышали его не только в этой комнате, но и в Кремле. Он был наделен властью, вверенной ему народным движением, заповедями предков, заветами православия. – Это Русское правительство остановит развал, изгонит и накажет предателей и восстановит традиционное русское государство во всем его объеме и мощи! Если президент откажется его признать, мы соберем ополчение! Нас поддержит армия, органы безопасности, казачество. Узурпаторы рассеются, как дым, ибо с нами Бог! Он сложил щепотью свои длинные белые персты, и сильно ударяя себя в плечи и грудь, перекрестился. И все перекрестились вместе с ним, как перед битвой. А казак Мороз щелкнул каблуками и от души сказал «Любо!» Генерал двинулся от своего кресла к Хлопьянову. Проходя мимо, сказал: – У меня есть несколько минут. Побеседуем в соседней комнате, – и вышел, оставляя за собой восторженный ропот. В комнате, куда они перешли с Белым генералом, не было трехцветного имперского знамени, образов, изображений Минина и Пожарского. У одной стены был сооружен красивый маленький бар с дубовой стойкой и множеством разноцветных бутылок. У другой стоял удобный кожаный диван, кресла, и над ними висела картина художника-абстракциониста. На столике с лакированным английским журналом крутилась в бесконечной карусели забавная кинетическая скульптура. Генерал сел на диван, указав Хлопьянову на кресло. Красиво обнажив белую манжету с вороненой запонкой, достал пачку «Мальборо» и закурил. Затянулся с наслаждением, словно отдыхал от недавней, оставшейся за стеной атмосферы.  – Клокотов звонил мне и просил за вас, – сказал генерал, глядя на тлеющую в пепле рубиновую точку. – Клокотов талантлив, неутомим, но слишком эклектичен. Пора ему выбирать между коммунистами и националистами, а он все скачет на двух лошадях. Красный конь хромой, скоро сдохнет, а Россия будет скакать на белом коне… Ваша профессия? – генерал сквозь облачко дыма остро смотрел на Хлопьянова, словно прочерчивал по его лицу царапины, желая убедиться, не загримирован ли он, – по лбу, переносице, на скулах и подбородке. – Чем занимаетесь? – Офицер ГРУ, – ответил Хлопьянов, протягивая генералу удостоверение. – Места службы – Афганистан: операция «Муса-Кала», «Магистраль», вывод войск в направлении «Кандагар-Тарагунди». Затем: Ставка южного направления, Сумгаит, Степанакерт. Под руководством Виктора Поляничко ликвидировал армянское подполье в Карабахе. Затем: Четырнадцатая армия в Приднестровье, противодействие молдаванам в районе Дубоссар и Бендер. Несколько командировок в Абхазию в период контрнаступления на Сухуми. В настоящее время уволен в запас в звании полковника. Генерал внимательно просмотрел удостоверение и вернул его Хлопьянову, уронив с сигареты на столик горстку пепла. Минуту длилось молчание. Генерал курил, рассматривал Хлопьянова, как деталь, мысленно помещая в неведомую Хлопьянову машину. Извлекал, снова вкладывал. Примерял к гнезду, к резьбе, к невидимым шарнирам и сопряжениям. Хлопьянов терпеливо ждал. Позволял обращаться с собой, как с запчастью. Он и был запчасть – одинокий полковник запаса, предлагающий себя дееспособной организации патриотов. – Скажите, – задумчиво произнес генерал, растягивая слова, осторожно ввинчивая Хлопьянова в невидимую полость, стараясь не сорвать резьбу. – Если бы вам предложили наладить связи с другими офицерами разведки в военных округах, на флотах, в Главном управлении, в Минобороны, вам бы это было под силу? – У меня остались товарищи в частях, в Генеральном штабе, в Министерстве обороны. Некоторые служат в Казахстане, в Грузии, в Приднестровье. При необходимости такие связи могут быть восстановлены, – ответил Хлопьянов. И быстролетной мыслью пронесся по всем пространствам, где служили его друзья-разведчики. Мыкали горе на проклятых междоусобных войнах, тоскуя, спиваясь, кляня мерзавцев, разоривших страну и армию. Но были и такие, кто безбедно служил в Москве, бил баклуши в сахарно-белом здании на Арбате. Или перебрался в посольства и вполсилы, имитировал службу подальше от продажной Москвы. – А скажите, – продолжал генерал, все так же задумчиво, шевеля худыми пальцами, словно вывинчивал Хлопьянова из одного устройства и примерял для другого, – если бы вам, как разведчику, поручили закладку сетей, поиск источников, ну, скажем, в донском казачестве. Или в русской общине Эстонии. Или, к примеру, в нашей московской оппозиции. Вам бы это было под силу? – Я закладывал сеть в Фарах-Руде, принимал агентуру из Ирана. Восстанавливал разрушенную армянами сеть в Шуше, внедрял по азербайджанским селам, вплоть до Лачина, надежные источники. Пользовался сетью в Дубоссарах, по обоим берегам Днестра, – Хлопьянов отвечал генералу и с моментальной тоской и сладостью вспомнил желтую глинобитную стену, вдоль которой бесшумно скользит гонец. Долгополая хламида, черная борода под чалмой, пыльные, стоптанные сандалии. В прохладе они пьют чай, извлекают из вазы афганские сладости. Пыльная обувь стоит у порога. Косой красный луч падает из-за шторы на гостя. Или ночные поездки по Лачинскому коридору, запах воды и мокрых камней. Чувство тревоги, ожиданье удара и выстрела. И в расщелине среди черных кустов вспыхивает троекратно фонарик. Цепляя автоматом за ветки, он ступает по скользким глыбам туда, где ждет его неразличимый во тьме человек. Или латунно-желтый разлив Днестра, ленивое течение маслянистых вод, тучные сады в селеньях. В придорожной харчевне, где обедают утомленные ополченцы, косматые коричневые от солнца казаки и печальные погорельцы, он подсаживается к худой белозубой крестьянке. Угощается яблоками из ее помятой кошелки, подмигивает ей и хохочет. А она, вынимая круглые пахучие яблоки, посмеиваясь на его прибаутки, тихонько рассказывает о движении пехоты и танков. – Ну а если бы вам поручили создать аналитический центр, в котором отслеживается ситуация в коридорах власти, в группировках правительства, в промышленных и банковских сферах? – Генерал аккуратно вталкивал его в невидимый агрегат, подгоняя под зазоры и допуски. Хлопьянов не сопротивлялся его усилиям. Чувствовал себя деталью, которую умелый оружейник помещает в систему оружия, заменяя недостающий, изношенный элемент. – С этим вы в состоянии справиться? – У меня не было опыта непосредственной работы в аналитическом центре, – ответил Хлопьянов, – Только в Баку, в ставке Южного направления. Я принимал участие в анализе сумгаитского кризиса. Мы отслеживали напряженность в районе, давали прогноз событий с последствиями для всего региона. Этот прогноз оправдался. Полагаю, в Москве можно было бы создать экспресс-группы из действующих, симпатизирующих нам аналитиков в правительстве, спецслужбах, в независимых центрах. Хотя, повторяю, у меня нет в этой области опыта серьезной работы. Колючий ветер на трассе. Колышется хлыст антенны. Он в головном бэтээре на бетонке по пути в Сумгаит. С ходу стальным жгутом колонна врывается в город, в смрад, в клокотанье толпы. У автовокзала камнями и палками теснят шеренгу солдат. Хряст и скрежет щитов, вопли и мат, тупые пулеметные очереди. Карэ бэтээров прикрывает скопление армян. На тюках, на цветных подушках сидят старики и женщины, с отрешенными лицами, с огромными, полными слез глазами. Он с автоматом обходит места погромов. На полу, среди осколков стекла изнасилованная мертвая женщина. Кровавые обрезки грудей, липкие дыры глазниц, вывернутые бугристые ноги. Ниже пупка, среди клейких волос и крови блестит в промежностях торчащий лом.  Пронеслось и кануло в ужаснувшейся памяти. Красивый бар у стены. Дорогой торшер с абажуром. Синеватая струйка дыма, истекающая с конца сигареты. – А если бы вам предложили создать службу безопасности лидера? Прикрывать штаб-квартиру. Сопровождать на путях следования. Обеспечить электронную защиту офиса. С этим вы сталкивались? Хлопьянов кивнул – да, с этим он сталкивался. Он обеспечивал выезд генерала Варенникова в ущелье Саланг для встречи с полевым командиром. По обочине, пушками в стороны, стояли танки. Перекликались по рации высотные посты и заставы. Он сопровождал серебристую «Волгу», тревожно водил глазами, высматривая, не сверкнет ли на склоне тусклый металл, не блеснет ли на солнце бледная вспышка выстрела. Высокий худой Варенников шел навстречу бородачу, не таясь, в полевой генеральской форме. А Хлопьянов, в тревоге, опасаясь подвоха, был готов стрелять по осыпи, по тени пролетной птицы, по цветущим кустам, по черной бороде моджахеда. Или позже, в Карабахе, он охранял Поляничко, когда тот, тяжелый и грузный, с прилипшей под мышками рубахой, громоздился в люк транспортера. Они катили из Агдама вверх к Степанакерту, и весь путь до города был ожиданием взрыва и выстрела. Армяне, угрюмые, группами, с небритыми синеватыми лицами, казались врагами, по которым вот-вот начнет стрелять автомат. Он рассказал об этом Белому генералу, удивляясь свежести памяти, неисчезнувшему чувству опасности. – Ну а, скажем, спецоперации… Устранение лица или объекта… С этим приходилось встречаться? Устранение главаря, командира боевой группировки. Фотография кишлака с самолета – соты домов и наделов, клетки полей и садов, струйки арыков. Среди глиняных куполов и сушилен отмеченный крестиком дом – жилище муллы Насима. На бреющем, двумя вертолетами, уклоняясь от зениток душманов, прорвались в кишлак, отработали из всех установок. Смели глинобитный дом, взорвали стены и башни, спалили дворы и постройки. Прижимаясь к блистеру, он успел разглядеть: охваченная пламенем лошадь, и в седле, заваливаясь, скачет убитый наездник. – Хорошо, – сказал генерал, докуривая сигарету. – Мне было интересно узнать. Я вам дам ответ. Не сейчас. Вы слышали, наш друг из «Русского золота» приглашает на презентацию. Там и увидимся, продолжим наш разговор. Хлопьянов кивнул. Он не рассчитывал на немедленный успех, но все же был разочарован. Генерал обошелся с ним, как с предметом. Осмотрел, изучил и отложил. Генерал мог использовать его, как сложный компьютер для решения уникальных задач. Или как взрыватель и капсюль для снаряда и мины. Худые пальцы генерала аккуратно ввинтят его в металлический корпус заряда, а потом последует взрыв, клочья растерзанной плоти, и ему никогда не узнать, в чем был смысл операции, какого врага он унес с собой в смерть.  

19 ноября 2013, 16:46

Красно-коричневый. Образы из 1993 года. Часть 1. Генсек

 Буду приводить постепенно цитаты из художественного произведения Александра Андреевича Проханова "Красно-Коричневый". Роман основан на реальных событиях. Не буду писать о стереотипах персонажей, я думаю, читатель сам узнает кто был прототипом образов.  К назначенному времени он явился в подвальчик. Спустился по сумрачным ступенькам и оказался в полутемном зальце с рядами обшарпанных кресел, в которых густо, вцепившись в подлокотники сухими пальцами, сидели ветераны. Шелестели блеклыми голосами, шаркали стоптанными подошвами, поблескивали очками и лысинами. Иные выстроились в уголке в редкую очередь, шелестя бумажками, платили членские взносы. Держали одинаковые красные книжицы, отдавали руководителю деньги, получали в книжицу чернильный штампик, удовлетворенно его разглядывали. На невысокой тумбе, накрытой бархатным малиновым покрывалом, стоял огромный, под потолок, бюст Ленина, занесенный сюда, в тесноту подвала, из какого-то другого, просторного, теперь не принадлежавшего им помещения. В подвальчике было душно и сыро, пахло канализацией и известкой, – то ли от протекавшего потолка, то ли от выбеленного бюста. Хлопьянов сидел в сторонке, наблюдая собравшихся. Здесь были совсем старики, костлявые, иссохшие как мумии, с запавшими невидящими глазами. И те, что помоложе, оживленные, нетерпеливые, бойкие. С палками и костылями, похожие на пациентов травматологического пункта. И бодрые, то и дело вскакивающие, теребящие своих сонных соседей. Были женщины с голубоватыми белыми буклями, с неистребимым женским кокетством. Мужчины с голыми черепами или редкими прядками, молодящиеся, ухаживающие за дамами. Многие были с орденскими колодками, в опрятных, заглаженных до блеска, когда-то парадных костюмах. Это были несдавшиеся старики, обманутые вероломными вождями партийцы, которые не разбежались после случившейся с государством беды. Не сожгли свои красные книжицы. Не отнесли в торговые лавки ордена и медали. Уберегли от поношений и скверны бюст своего вождя. Спустили его под землю, в свою подпольную молельню. Собрались на катакомбную встречу, поддерживая друг друга, вдохновляя, сберегая слова и символы своего священного учения. Это были старые хозяйственники, фронтовики и чекисты, руководители заводов и научных институтов. Серьезные, спокойные, они решили дожить свой век по законам и заповедям своей прежней веры. Напоминали экипаж затонувшей подводной лодки, собрались в последний, еще не затопленный водой отсек, предпочитая умереть здесь, всей командой, не всплывая на поверхность, где ждет их торжествующий враг. Они усаживались в старые откидные кресла, ставили между колен костыли и палки, шуршали газетами, кашляли, переговаривались выцветшими голосами. Ждали своего вождя, желая посмотреть на человека, не бросившего партию в час катастрофы. Генсек появился в подвальчике без опоздания. Пронес в тесноте свое сильное, широкое тело, крупную лобастую голову. Прошагал прямо на сцену под бюст, плотно уселся на поставленный стул. Ему хлопали, тянули к нему шеи, двойные окуляры, слуховые аппараты. Рассматривали, оглядывали, и Хлопьянов вместе со всеми, – старался понять сущность человека, которому собирался служить. Генсек прошагал, широко расставляя ноги, был похож на матроса, привыкшего упирать стопы в шаткую палубу. Мгновенно, перед тем как поставить ногу, определил устойчивость и надежность поверхности, и лишь потом оперся на нее всей тяжестью. Эта осторожность импонировала Хлопьянову, вызывала на ум матросскую песню «Раскинулось море широко», внушала доверие к Генсеку. На крупной лысеющей голове Генсека важен был лоб, выпуклый, огромный, с буграми и струящимися живыми складками. Он видел этим лбом, как куполом, за которым скрывался радар. Наводил его в сторону, где возникал сигнал опасности и тревоги. Лоб был защитной оболочкой, бронированной крышкой, под которой, как в командном пункте, надежно размещались системы управления и ведения боя. И это тоже импонировало Хлопьянову. Под кустистыми бровями синели глаза – зоркие, умные, взиравшие иногда насмешливо, иногда печально и чутко, иногда почти неуверенно. В этих глазах не было фанатизма, но упрямая сосредоточенная пытливость, делавшая его чем-то похожим на агронома или сельского учителя, для которых существовали нескончаемые заботы и не было конечной награды за труды, а только смена этих круглогодичных трудов.  Рот у Генсека был крупный, форма губ говорила о наличии воли, о стремлении управлять, превосходствовать. О способности подавлять собственные влечения и страсти, которые отвлекали бы от главного дела Но в этих губах, в их мягких вяловатых углах все же проскальзывала едва заметная неуверенность, зависимость от чужого мнения, стремление во что бы то ни стало понравиться. И это настораживало Хлопьянова, бросало на Генсека легкую тень недоверия. – Мне бы хотелось поделиться с вами, товарищи, взглядами на социально-политическую обстановку в стране. Высказаться о задачах партии по преодолению глубочайшего системного кризиса!.. Генсек произнес эти фразы густым плотным голосом со спокойной уверенностью знающего человека. Эта уверенность и знакомая властная интонация из недавнего благополучного прошлого передались окружающим. Старики перестали кашлять, замерли, жадно внимали. Своей дряхлой обессиленной плотью впитывали бодрящую энергию густого спокойного баритона. Он нарисовал им картину разразившейся катастрофы. Упадок промышленности, обнищание народа, коррупция власти, распад территорий, где хозяйничали преступные кланы, – и в итоге беззащитность страны перед лицом американского врага, установившего в России жестокий режим оккупации. Он говорил общеизвестные вещи, не делал открытий, не прибегал к гиперболам. Изъяснялся языком газетной статьи или отчетного доклада. И старики вожделенно внимали, понимали его, соглашались. Переживали случившуюся со всеми ними беду. Тучный рыхлый старик в мятой блузе, со складками желтого жира, блестел золотыми очками, сквозь которые не мигая смотрели выпуклые водяные глаза. «Дипломат», – определил Хлопьянов, представляя, как посольский лимузин с красным флажком вносил его в резиденцию, под сень араукарий и пальм. В прохладном кабинете, украшенном африканскими масками, он выслушивал доклады советников, принимал военных, разведчиков, властно управляя политикой молодой африканской республики. Теперь же, лишенный всего, переживая разгром империи, искал хоть искру надежды. Лысый, с граненым черепом, с квадратными шершавыми скулами, зазубренный, красный от давнишнего ветра, шевелил беззвучно губами. «Начальник треста», – окрестил его Хлопьянов, представляя в другой, исчезнувшей жизни. В брезенте, в кирзе выпрыгивал из вертолета то в белой глазированной тундре с черным штырем буровой, то в дикой степи с кружевами электрических мачт, то у синей реки с бетонными быками моста. С угрюмым упорством он долбил и взрывал землю, начиняя ее металлом, энергией, строя города и заводы. Теперь заводы стояли, пустели города, и люди разбегались, проклиная степи и тундры. Генсек говорил о предателях. О тех, кто недавно возглавлял государство и партию, сидел в министерствах, обкомах, руководил академиями и газетами. В августе злосчастного года открыли ворота врагу. Говорил о предателе всех времен и народов, вертлявом и улыбчивом бесе, отдавшем на истребление Родину, и о неизбежном возмездии. Ему внимали жадно и истово. Желали возмездия и страшной кары изменникам, пытки и мучительной смерти. Их блеклые впалые щеки покрывались румянцем. Гневно ходили на горле сухие кадыки. Сжимались кулаки с синими стариковскими венами. Они верили Генсеку, вставшему на мостик тонущего корабля, откуда сбежал предатель. Отдавали ему последние силы, уповая на то, что он добьется победы, спасет страну и накажет изменников. Худой носатый старик с высохшей шеей, опущенными плечами, похожий на беркута, смотрел сквозь очки желтыми круглыми глазами. «Чекист», – окрестил его Хлопьянов, замечая беспощадный блеск его стерегущих глаз. Представлял, как сидит за железным, привинченным к полу столом, направляет яркий свет лампы в лицо приведенного на допрос предателя. И тот лепечет, испуганно перебирает ногами, покрывается липкой испариной. Лоснящийся лысый лоб с фиолетовым родимым пятном. И рядом второй старик в поношенном генеральском мундире, с трясущейся седой головой что-то беззвучно шептал. Должно быть, приговор тому, кто предал Отечество и теперь стоит у кирпичной стены под дулами карабинов.  Так слушали все доклад Генсека. Хлопьянов не находил в словах говорившего фальшивой нотки, верил ему, принимал. В завершение Генсек поведал своим престарелым товарищам то, что они ожидали услышать. Зачем явились сюда, преодолев уныние, хвори, тусклую бесполезную старость. Он рассказал им, что сделает партия, чтобы остановить разрушителей, вырвать власть у врага, восстановить государство. Он указал на союз «красных „и «белых“, коммунистов и монархистов. Одни потеряли власть в самом начале века, другие на его исходе. Теперь соединяются для отпора захватчикам. Так завершал свою речь Генсек, двигая перед собой сильной ладонью, направляя в зал выпуклый лбище, благодарил стариков за внимание. Поднялась тяжелая, в черном платье старуха. Сквозь редкие белые прядки розовел ее лысеющий череп. Вся грудь была в наградах. Они разом звякнули, когда она поднялась. Сипло дышала, шевелила бессильно губами, а потом рыдающим голосом, от которого у Хлопьянова сжалось сердце, спросила: – Ждать нам сколько?… Доживем до победы?… Или так и умрем, не дождавшись? И весь зал застонал, заволновался, задышал тяжело и тоскливо, словно старики умоляли Генсека не оставлять их перед смертью, не изменять заветам и заповедям. А если они умрут, не доживут до победы, продолжать их борьбу. – Я уверен, доживем до победы! Я – политик, и не мое ремесло гадать. Но давайте дождемся осени. Все идет к перелому. Осенью грядут большие события. Верю, доживем до победы! Он встал и спустился в зал, занял место в первом ряду. Ему аплодировали, были благодарны, готовы идти за ним, опираясь на свои костыли, поддерживая друг друга. Хор ветеранов пошел на сцену. С трудом отрывались от кресел, упирались палками, охали и стенали. Встали лицом к залу, – орденские колодки, седые букли и лысины, – по единому мановению и вздоху запели «Вставай, страна огромная!» Их голоса звучали глухо, как ветки в безлистом осеннем лесу, когда в них залетает предзимний ветер. Казалось, слова великой песни доносятся из-под земли, куда все они скоро сойдут и где поджидает их поколение, воевавшее, строившее, в великих трудах и лишениях создававшее государство, взывающее из своих могил и склепов к живым. Пели старики, раскрывая темные рты. Пел Генсек, набычив лоб. Пел Хлопьянов, сжав кулаки. И ему казалось, он идет с ополченцами в волоколамских полях, ветер свистит в штыках, слезы замерзают в глазах. Они остались с Генсеком в опустевшем подвале, где еще воздух душно волновался от прошедшей толпы стариков. Алебастровый бюст вождя источал запах сырой известки. На шатком столике виднелась ржавая бирка с номером. Генсек недоверчиво смотрел на Хлопьянова, шевеля бровями, выглядывая из-под своего тяжелого купола.  – Откуда вас знает Клокотов? – спрашивал он осторожно, не подпуская близко Хлопьянова, держа его на расстоянии выстрела. – Он сказал, что вы офицер. – В Афганистане встречались. А потом в Карабахе, в Тирасполе. Оказывал ему помощь по линии военной разведки. Хлопьянов чувствовал недоверие Генсека, но это не раздражало его, а лишь побуждало преодолеть недоверие. – Клокотов мужественный редактор и хороший товарищ. Пожалуй, чересчур романтичный, – сказал Генсек. И в этом замечании было все то же недоверие к Хлопьянову, рекомендованному восторженным, недостаточно проницательным человеком. – Я пришел предложить вам мои знания, – сказал Хлопьянов, выдерживая взгляд Генсека. – Я офицер разведки с боевым опытом. У нас с вами один враг, одно понимание жизни. Я бы мог быть полезным в организации боевой фракции, в создании службы разведки и контрразведки. Рано или поздно дело дойдет до силового столкновения. Я боюсь, что оппозиция окажется беззащитной в случае прямого удара. – Организацию можно победить только более совершенной организацией, – Генсек блуждал глазами вокруг головы Хлопьянова, словно в окружающем воздухе хотел угадать признаки вероломства – У противника в руках государственная машина. Разведка, армия, аналитические институты. Их не одолеть прямыми наскоками, выстрелами из проезжающей машины. Мы должны создать интеллектуальный центр с привлечением экономистов, социологов, представителей культуры. Тогда мы можем претендовать на успех. – Пока вы будете создавать этот центр, к вам внедрят, если уже не внедрили, провокаторов! Ваши планы станут известны противнику. Ваши лидеры будут подвергаться давлению. Вас переиграют и уведут в сторону. Вам нужна своя разведка и контрразведка. Оппозиция состоит из идеалистов и писателей. Вам предлагает услуги профессиональный военный! – Сейчас для нас основная задача – выстроить идеологию, – Генсек отгораживался от Хлопьянова куполом лба, отражал его настойчивую энергию, стремление приблизиться. – Сейчас в оппозиции много течений, столько же вождей. Мы должна создать единую идеологию и выбрать единого лидера. Без этого никакие боевые фракции не обеспечат успех. – Я видел ваших лидеров! – Хлопьянов чувствовал недоверие Генсека, невозможность пробиться сквозь плотное, непрозрачное поле отторжения, за которым скрывалась сущность Генсека, осторожного умного аппаратчика, не желавшего рисковать, предпочитавшего медленными проверенными шагами добиваться малых успехов, чтобы не рассыпать, не растрясти по пути свою стариковскую партию. – Лидеры не защищены. Их разговоры прослушиваются. В их квартиры заглядывают снайперы. За ними ходит «наружка». Их можно нейтрализовать в течение минут. И тогда Россия на десяток лет останется без оппозиции. Я вам предлагаю услуги профессионала. Я организую службу безопасности. Организую явки. Организую систему, которая поможет лидерам в случае чрезвычайных обстоятельств уйти в подполье и выжить. – Мы уже взаимодействуем с существующими силовыми структурами, – Генсек не пускал Хлопьянова в свою сокровенную сущность. Там, в глубине, под внешностью сильного лидера, народного трибуна, борца таилась неуверенность и смятение. Неизжитый страх поражения. Неверие в возможность скорой победы. Он был мнимым вождем и лидером, ибо партия, которая досталась ему, напоминала груды рыхлой земли по краям глубокой ямы, из которой вырвали и унесли могучее дерево. И он балансировал на этой груде, слыша, как осыпается грунт. – Наши люди, готовые нам помочь, работают в армии, в разведке, в правительстве. Мы пользуемся их информацией, учитываем их рекомендации и советы.  – Вы не успеете! – огорченный непониманием, уязвленный недоверием, воскликнул Хлопьянов. – Революция случится раньше, чем вы к ней подготовитесь! Восстание будет раньше, чем вы создадите идеологию! Вы опоздаете! – В России больше не может быть революций! – жестко, почти враждебно сказал Генсек. – Россия исчерпала свой лимит на революции и восстания. Россия на весь следующий век израсходовала себя в войнах, революциях и восстаниях. К тому же у нас слишком много атомных реакторов, химических производств и ракетных шахт, чтобы позволить роскошь еще одной революции! Вместо революции и гражданской войны нам нужно широкое общенародное движение. К осени у нас будет такое движение! Не сорваться, не дать себя спровоцировать, не дать противнику повод разгромить наши силы! Великое терпение и такт в отношении с другими движениями! Умение работать в коалиции, – вот в чем искусство политика! Сейчас, вы видели, я встречался с ветеранами. Потом еду на завод к рабочим. Потом в университет к профессорам и студентам. Потом к писателям. Потом у меня встреча с иерархами церкви. Нам нужны не боевики, а интеллектуалы и теоретики! Идея, а не пуля спасет Россию! Хлопьянов понимал, – сидящий перед ним человек был не революционер, не подпольщик. Был не готов к конспирации, к тайным провозам оружия, арестам, ссылкам, бегству из туруханс-кой тайги. Его психология отличалась от той, что век назад двигала создателями партии, владевшими революционной борьбой, вдохновленными великой утопией, ради которой они готовы были уничтожить весь ветхий мир. Генсек напоминал погорельца, блуждающего по пепелищу, собирающего в золе остатки несгоревшего скарба. Или собирателя мерзлых картофелин, который бредет по осеннему полю, перепаханному комбайном, выглядывает из-под темных пластов уцелевшие клубни. Хлопьянов умом понимал и ценил это качество собирателя, но страстной, ненавидящей, желающей мстить душой отрицал эту осторожность и осмотрительность. Обвинял Генсека. – Не Америка нас сгубила, не масоны, не ЦРУ! Нас сгубила партия, ее неспособность сражаться!.. Вы профессиональный политик, я вас уважаю, готов вам служить. Но скажите, что вы делали, когда стала видна катастрофа? Когда стало ясно, партией управляет предатель! Где партийная разведка? Где подполье? Где тайная партийная касса? Где сейфы с партийным архивом?… Вы вели войну с самым жестоким противником и были не готовы к отступлению. Сталин перед войной на всей территории, даже в Сибири, заложил подпольную сеть, склады с оружием. Вы же были бездеятельны, не готовы к борьбе и проиграли страну! Как же с таким подходом вы хотите вернуть себе власть? Он обвинял Генсека, почти кричал на него. Ожидал, что прогонит его. Но Генсек двигал на лбу набухшими жилами, страдальчески шевелил бровями, принимал его обвинения. – Почему вы не хотите меня использовать? Не верите? Боитесь, что я провокатор?… Проверьте, дайте задание!.. Хотите, организую теракт, уничтожу одного из мерзавцев!.. Хотите, организую наружное наблюдение за любым из высших противников!.. Дайте указание, я соберу отставников, крепких талантливых мужиков, и мы создадим для вас партийную разведку!.. Я могу поехать в Абхазию, в Приднестровье, в Азербайджан! Там воюют мои товарищи. По первому слову приедут, создадут боевую структуру! – Слишком громко говорите, нас могут услышать, – Генсек повел глазам и по низкому потолку, где зеленели ядовитые потеки. – Мне бы не хотелось здесь обсуждать эти вопросы… Я действительно вас должен проверить. Рекомендации Клокотова недостаточно. Я не могу рисковать. – Даже если вы мне не поверите, я буду действовать один. Я слишком их ненавижу, не могу жить под их властью. – Хорошо, – сказал Генсек, завершая разговор. – Я должен подумать. Оставьте координаты. Через неделю вас найдут. Он поднялся, пожал Хлопьянову руку и ушел, покачиваясь, широко расставляя ноги, как по палубе броненосца. Хлопьянов остался один в полутемном подвале, где стол был затянут малиновой мятой скатертью, стоял графин с несменяемой мутной водой, и алебастровая голова вождя смотрела на него невидящими бельмами.   

28 сентября 2013, 14:49

Проханов - Путин - "цивилизации Содома" - золотые и смутные времена

"Время Золотое" - новый роман Александра Проханова. Обложку нельзя показывать Милонову и Мизулиной, там у храма радужные купола. Для тех, кто смотрел "Поединок" ради другой стороны - Николай Злобин у нас тоже есть: http://youtu.be/OQawcoQ-4EA и http://youtu.be/7XtJxBo0aHQ Москва, "Библио-Глобус", 27 сентября 2013

26 февраля 2013, 22:27

Солдат Империи

Поздравление с юбилеем Александра Андреевича Проханова от коллектива День-ТВ.

03 февраля 2013, 23:47

А.Проханов: Сталинградская битва продолжается

Фрагмент программы "Воскресный вечер с Соловьёвым от 3.02.2013

Выбор редакции
16 ноября 2012, 12:40

О героях и врагах

Александр Андреевич Проханов, главный редактор газеты "Завтра", о необходимости обращения современной России к советскому прошлому.

02 ноября 2012, 15:19

Поступь русской победы

Специальный репортаж с презентации новой книги Александра Андреевича Проханова "Поступь русской победы", прошедшей в галерее Ильи Глазунова на Волхонке. Фрагменты выступлений Александра Проханова, Владимира Мединского, Сергея Кургиняна, Юрия Полякова.