• Теги
    • избранные теги
    • Люди570
      • Показать ещё
      Страны / Регионы748
      • Показать ещё
      Разное776
      • Показать ещё
      Формат34
      Компании184
      • Показать ещё
      Издания46
      • Показать ещё
      Международные организации44
      • Показать ещё
      Показатели10
      • Показать ещё
      Сферы3
Александр Солженицын
08 января, 16:49

Патриция Энн Бурак. "Наталия Малаховская и «Темница без оков»"

Комментарии к переводу повести Натальи Малаховской «Откуда взялась тьма». Отрывки из диссертации Патриции Энн Бурак, Бурак, ассистента‐профессора университета города Сиракузы, СШАНаталия Малаховская и «Темница без оков»Впервые западные читатели узнали о Наталии Малаховской, авторе «Темницы без оков», в июле 1980 г. благодаря ее выступлению на конференции ООН в Копенгагене, посвященной декаде женщин. С тех пор о ней писали во многих публикациях, появившихся в США, и приглашали на выступления в разные страны, в том числе на международную конференцию «Женщины, литература и будущее» в 1981 г. Но, рассказывая о ней, отмечали скорее ее смелую и решительную деятельность в пользу женщин в бывшем Советском Союзе, чем ее литературную работу. В ноябре 1980 г. в Мs. Magazine появился рассказ о четырех российских женщинах‐писательницах, одной из которых была Малаховская. Одна из издательниц этого журнала, Робин Морган, предваряя свое интервью с этими женщинами, писала: «В 1979 г. группа чрезвычайно отважных женщин в Советском Союзе, не зная буквально ничего о женском движении в остальном мире, заново изобрела феминизм».Однако сама Малаховская считает, что ее творческая работа выходит за рамки западной концепции феминизма. Она «отрицала, что деятельность ее группы была исключительно феминистской по своим устремлениям». «Тут нет чисто феминистских тем — просто темы, с которыми приходится сталкиваться женщинам». В этом смысле наибольшая часть работ, проведенных этими новаторами поздней коммунистической эры под рубрикой «феминистские», следует женской литературной традиции, которая существовала в России, хотя и не была богата текстами. Все эти немногие женщины‐писательницы повествовали в своих произведениях «о тех страданиях, которые им пришлось перенести по вине общества». Несколько примеров следует упомянуть: это мемуары Надежды Дуровой («Записки кавалерист‐девицы»), опубликованные в 1836 г.; мемуары княгини Дашковой (1840), автобиографическая повесть Каролины Павловой «Двойная жизнь» (1848), роман «Крутой маршрут» Евгении Семеновны Гинзбург о восемнадцати годах ее жизни начиная с 1937 г. Необходимо упомянуть об Анне Ахматовой и Марине Цветаевой — их истории о жизни были написаны не как «феминистские» заявления. Скорее, они служили свидетельствами тех времен, когда они жили, их бед, испытаний и несчастий.Творчество Наталии Малаховской находится в русле этой традиции, свидетельствуя не только о социальных проблемах, но и о жизни во всех ее разветвлениях. Она открыла для себя, что женское движение — это средство поиска выхода для выражения того, что было для нее самым главным. Рассказывая о том, что привело ее к осознанию необходимости принять участие в создании женского движения, она говорила: «Это было подобно интуиции. Я чувствовала себя так, как будто бы я очутилась на вершине горы и смогла увидеть всё это в перспективе, потому что я вдруг обнаружила, что в пределах женского движения можно сказать именно то самое, что я и хотела сказать — то есть всё». Женщины‐писательницы, предшественницы Малаховской, сказали «именно то, что они хотели сказать». Ахматова писала о человеческом опыте, большая часть которого была потерями и болью. Сходство с Ахматовой ярче всего проявляется в темах творчества Малаховской. В Ахматовской поэме «Реквием» мы встречаемся с основными темами, которые подводят нас к пониманию повести «Темница без оков».По словам Петера Франца, в этой поэме Ахматовой «темы первых стансов (камень, жизнь и смерть) все вновь повторяются: поэт требует от себя быть спокойной, но это спокойствие, условие выживания, в то же время является и смертью: смертью души и памяти». В «Темнице без оков» Аня говорит Яну: «Лучше никогда ничего не хотеть». Позже она кричит ему: «Лучше бы я никогда тебя не встречала!» Смерть души, смерть памяти. Один обозреватель писал о повести Малаховской: «Повесть рассказывает историю молодой девушки, которую ее семья, образовательная система и советское общество в целом заставляют убить ее собственную душу». Для того чтобы лучше понять эту повесть и расшифровать ее название, следует обратиться к канону русской литературы. «Темница без оков» и русский литературный канон В российском мире литература служила множеству целей: политических, философских, социологических, психологических, религиозных, революционных. В стране, где все другие формы самовыражения в течение столетий были запрещены, сначала государственной и церковной цензурой, а затем коммунистическим режимом, именно литература позволяла услышать голос людей.Принимая в 1970 г. Нобелевскую премию, Александр Солженицын в своей речи сказал: «И еще в одном бесценном направлении переносит литература неопровержимый сгущенный опыт: от поколения к поколению. Так она становится живою памятью нации. Так она теплит в себе и хранит ее утраченную историю — в виде, не поддающемся искажению и оболганию. Тем самым литература вместе с языком сберегает национальную душу». Малаховская согласилась бы с этим определением. В 1981 г. на международной феминистской конференции «Breaking the Sequence: Women, Literature and the Future» («Женщины, литература и будущее») она сказала: «В онтологическом плане литература больше и важнее, чем политика: политика отрицает, литература создает: она создает живую духовную реальность как увлекательный и конкретный образ, к которому мы можем стремиться, по которому можно выверять свою жизнь. Мы не можем игнорировать ее, потому что хотя мы и должны отрекаться от темноты, что нас окружает, мы постоянно сознаем необходимость противостоять ей, отказываться признавать ее власть».Малаховская пишет для того, чтобы сказать то, что должно быть сказано. Очевидно, что то, что она говорит, отличается от того, что говорит мужчина. В своей статье «Terra incognita: о женском творчестве» она объясняет, что «никто не связывает концепцию иностранной литературы с оценочной коннотацией: иностранная литература просто другая, не такая, как наша, и поэтому зачастую заслуживает особенного внимания. Я верю, что придет время, когда выражение “женская литература” не будет включать в себя осуждения в точности так же, как в наши дни литература английская, немецкая, индийская или русская». Литература о женщинах была с самого начала частью литературной традиции. Такие истории, как «Бедная Лиза» Карамзина, вводят женщин в литературу. Карамзин рассказал читателям историю бедной Лизы. Но женщина рассказала бы ее по‐другому. В России не было Джейн Остен, Жорж Санд или мадам де Сталь, за которыми Малаховская могла бы последовать. Поэтому она следовала традиции, основанной Карамзиным, и той традиции женской прозы, по большей части автобиографической или граничащей с автобиографической, которая существовала в русской литературе, приспосабливая ее к своему стилю и выходя за пределы того, что уже существовало в литературном обиходе.Она заимствовала темы, взятые из русской литературной традиции, и вдохнула в них женскую перспективу и женскую чувствительность восприятия жизни. Это особенно очевидно в ее повести «Темница без оков». Малаховская играет с цветами, как это делал Толстой, она знает и использует библейские тексты, чтобы подчеркнуть подтекст, скрывающийся за словами ее истории, как это делали Толстой и Достоевский в XIX в. и Белый наряду с прочими авторами — в XX. «Темница без оков» напоминает читателям гоголевский мир русской пошлости и «мертвых душ». А главной темой этой повести является преображающая сила любви, проходящая красной нитью сквозь русскую литературу, как в «Преступлении и наказании» Достоевского. Особенно очевидно влияние сказочной традиции на ее творчество. В 1995 г. в университете Зальцбурга она защитила диссертацию «Наследие Бабы‐Яги», но уже и в «Темнице без оков» можно проследить возникновение интереса к традиции волшебной сказки. Тема русской сказки «Аленький цветочек» — это основная тема повести. В начале повести Аня рассказывает Яну эту историю, еще не понимая, что она сама окажется тем чудовищем, которое будет преображено силой любви.Преображенным и освобожденным, да, но всё еще находящегося под властью того риторического и одновременно насущного вопроса, который ставят условия советской жизни: какова цена этого освобождения? Эпилог повести возвращает читателя к жестокой реальности тех дней. Чтобы понять эпиграф повести и ее название, стоит заглянуть в творческую лабораторию Льва Толстого, примеру которого Малаховская следует в этой повести. Толстой был мастером стиля, ему удавалось так тонко живописать место действия, используя оттенки черного цвета для того, чтобы ярче выразить и передать значения, скрывающиеся за словами. Та темнота, тот мрак, о котором пишет Толстой в кульминационном эпизоде романа «Анна Каренина», является столь же духовной, сколь и реальной. А та «темница», о которой пишет Малаховская в своей повести: разве же и она не была настолько же духовной, насколько и социологической, политической и реальной? Толстой часто прибегал к ссылкам на Библию, чтобы задать тон своим произведениям. Малаховская следует примеру Толстого и в том, что касается ссылок на Библию, и в ее тщательно оркестрованном использовании цветов на протяжении всей повести. Она написала «Темницу без оков» в полифоническом ключе, используя цвета и темноту как взаимодействующие, влияющие друг на друга и переплетающиеся темы, почти так же, как Бах использовал музыкальные темы в своих фугах.Само название повести взято из Библии. Малаховская решилась взять эти библейские слова в надежда, что читатели поймут этот образ. Вот этот отрывок: «Итак, кто где тогда был застигнут, делался пленником и заключаем был в эту темницу без оков. Ибо весь мир был освещаем ярким светом и мог заниматься беспрепятственно делами, а над ними одними была распростерта тяжелая ночь, образ тьмы, имевшей некогда объять их. Но сами для себя они были тягостнее тьмы» (Премудрости Соломона, 17: 15–22). Здесь речь идет столько же о метафорической темноте, сколько и о физической темноте библейской тюрьмы. Поэтому в «Темнице без оков» Малаховской описание жизни темноты, которой живет Аня, и изложение истории ее жизни так же важны для автора, как и написание этого библейского отрывка было важным для автора библейского текста столетия назад. Выбор этого библейского отрывка, использованного как эпиграф, заслуживает особого внимания и рефлексии.«Книга премудрости Соломона» была написана в период между окончанием работы над написанием Ветхого Завета и началом служения Христа. Этот междузаветный период известен под названием «четыреста лет молчания». Это важно принять к сведению и осознать: и в повести «Темница без оков» речь идет прежде всего об умолчании и замалчивании. Библейский текст недвусмысленно предостерегает: вот к чему приводит необходимость (или согласие!) скрывать себя под тенью молчания: к возникновению этой невидимой и почти неосязаемой, но явно ощутимой темноты = тюрьмы. Та тюрьма, о которой повествует библейский фрагмент, это темнота: в русском языке это очевидно. Корень слова «темница» это «тем‐», темь, что означает темноту или мрак ночи. «Темница» — это одно из тех немногих слов, которые могут быть использованы для определения тюрьмы, и было тщательно выбрано из‐за его этимологического отношения к его корню. «Темница без оков» — это та жизнь, которой Аня живет под властью беспросветного советского режима, в социалистической системе, в которой она выросла. Тюрьма надвигается на жителей этой системы «темнотой» их жизней, а не какими бы то ни было цепями, которые могли бы приковать их к ней. Но эта прикованность существовала наяву и в конце концов затягивала всех, кто был живым, в нее, в тюрьму, в смерть, реальную или духовную.Для западных людей иногда бывает трудно понять «особую, своеобразную комбинацию марксизма и духовного абсолютизма» в советском взгляде на литературу. Малаховская чувствовала лежащую на ней ответственность за то, чтобы создать свидетельство об этой жизни, даже не зная, будет ли кто‐нибудь когда‐нибудь читать то, что она пишет. Она присоединилась ко многим другим смелым творческим художникам, которые «в темные годы тяжелой цензуры... писали “в стол”, как тогда говорили советские люди... производя книги, о которых они знали, что эти книги никогда не увидят света дня, и пряча их в глубины письменных столов». Не то чтобы писательница не хотела, чтобы ее произведения были опубликованы. Она прилагала все усилия, чтобы достичь этой цели. Однако ее мотивы были возвышенными, почти духовными.ЗаключениеСогласно принятой сегодня теории перевода, представленной Вальтером Беньямином, «переводчик становится творческим вкладчиком в больший культурный феномен, которым является текст + перевод, часть которого Беньямин называет “after‐life” произведения». После‐жизнь «Темницы без оков» позволит англоязычным читателям войти в соприкосновение с глубиной чувствительности и самосознания, присущих русской душе. Характеры, изображенные в этой повести, Аня, Саша, даже учительница средней школы Татьяна Борисовна, мучаются вопросом о значении правды в жизни. Мы помним болезненный Анин вопрос: «Почему они все говорят мне неправду?» Правда в метафорическом и духовном смысле — это свет. Христианская традиция учит, что Христос это путь, и истина, и свет (Ин. 14: 6); но Аня живет в темноте. Как она может ожидать какой бы то ни было правды? Это подчеркивается ее утверждением: «И уже первое слово будет неправдой». Контраст, представленный преображающей силой любви, освещает духовную и почти мифическую основу русской души. Вера в то, что любовь может победить непреодолимые границы между странами в физическом плане и между людьми в плане духовном — в этом основа силы Малаховской как писательницы. Написанная ею повесть дает нам богатую и разнообразную информацию.Понимание жизни молодой женщины, которая вырастает в коммунальной квартире в 1960‐е гг. в России, совершенно необходимо для того, чтобы понять мировоззрение современных россиян, которые теперь, повзрослев и став пожилыми, осознают, до какой степени то, каким было их воспитание (процесс социализации) повлияло на то, как они видят мир. Особенно российская женщина, выросшая в условиях, сложившихся за 70 лет попытки построения социализма, и до сих пор сохраняет некоторые элементы основных убеждений героини этой повести Ани. «Лучше никогда ничего не хотеть», — убеждает она Яна. Замалчивание самовыражения было неотъемлемой частью коммунистической системы. Забота о потребностях и нуждах личности не входила в число приоритетов того времени. Подавление и угнетение личности продемонстрировано во всей описанной в повести истории. Нельзя спорить с тем, что эта повесть политическая. Некоторые отнесут «Темницу без оков» к религиозным произведениям. Однако она обладает особой ценностью как художественный нарратив, описывающий политические, социологические, духовные и психологические аспекты жизни юной российской девушки, которая становится женщиной в 1960–1970‐х гг. И в этом сила этой повести.Наталия Малаховская написала волнующую, трогательную, пронзительную повесть, читая которую, нельзя сохранить душевный покой. Литература передает человеческий опыт, как сказал Солженицын в своей речи, принимая Нобелевскую премию. Малаховская внесла свой вклад в эти усилия по передаче опыта, записывая историю жизни, которую душила советская система в конце 1960‐х гг. Выжила ли Аня? Писательница сознательно оставляет этот вопрос открытым. Эта амбивалентность трудна для западных читателей, однако она обычна для россиян и крайне существенна для аутентичности передачи этого человеческого опыта. Заключение не было написано: ни Малаховской, ни историей. Человеческий опыт копится и в какой‐то степени воздействует на происходящее в наши дни, и мир должен извлечь уроки из него. Если повесть «Темница без оков» проливает некоторый свет на личный опыт в то время и в том месте, она достигла своей цели. Она отразила подлинный человеческий опыт, помогла «сберечь национальную душу».Прислано Наталией Малаховской для размещения в литературном блоге Николая ПодосокорскогоСм. также:- Публикации Наталии Малаховской в блоге Николая ПодосокорскогоВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

30 декабря 2016, 13:19

Какие музеи Москвы будут работать в новогодние каникулы бесплатно?

​АиФ.ru отвечает на популярные вопросы читателей.

27 декабря 2016, 09:17

«Лишить гражданства». Петиция против Божены Рынски собирает сторонников

Десятки тысяч человек подписались под требованием лишить Божену Рынску гражданства России.

27 декабря 2016, 08:00

В 2017 году должна начаться борьба против угроз "пост-правды" - FT

Существует несколько способов, как это можно сделать.

25 декабря 2016, 16:51

Наталья Солженицына: Комсомольцы были посмелее…

Вдова Александра Солженицына — о нынешних ненавистниках писателя и о невыученных уроках истории России

23 декабря 2016, 17:52

«Незачет» по итоговому сочинению в 2016 году получили 2% школьников

Только 2% российских школьников не получили зачет по итоговому сочинению в 2016 году, сообщает Рособрнадзор. По информации ведомства, 7 декабря итоговое сочинение написали 618 тыс. школьников, в том числе 614 тыс. выпускников 2016 года. Из них около 98% получили за сочинение «зачет», передает ТАСС. Итоговое сочинение, по мнению представителей Рособрнадзора, прошло в штатном режиме. Технологических и организационных сбоев зафиксировано не было. Получившие «незачет», смогут повторно принять участие в сочинении (изложении) 1 февраля 2017 года и 3 мая 2017 года. Наиболее популярным у выпускников в 2016 году стало направление «Разум и чувство». Итоговое сочинение в этом году прошло в третий раз. Его успешное написание для выпускников является допуском к государственной итоговой аттестации по программам среднего общего образования. Напомним, ранее глава Минобрнауки Ольга Васильева, президент Русского общественного фонда Александра Солженицына и председатель Совета по вопросам проведения итогового сочинения в выпускных классах Наталия Солженицына представили тематические направления для написания итогового сочинения в 2016–2017 учебном году: «Разум и чувство», «Честь и бесчестие», «Победа и поражение», «Опыт и ошибки», «Дружба и вражда».

20 декабря 2016, 10:01

Русская живопись ХIХ века и современность. Куда передвигают передвижников — 3

В предыдущей части этой статьи (см. № 199), посвященной книге А. Шабанова о Товариществе передвижных художественных выставок (ТПХВ), упоминалось, что этот автор ссылается на неких сторонников «экономического прочтения» истории этого творческого объединения, считающих (как и сам А. Шабанов) главной причиной возникновения ТПХВ и характера творчества передвижников «рыночные» интересы. Действительно, такие авторы есть, и для всех них так же характерны «отчетливо «западнический» вектор в отечественном художественном процессе» и наличие европейских и американских грантов, премий и стажировок. А также особое внимание к моментам и аспектам эволюции ТПХВ, находившимся на периферии внимания искусствоведов советского времени и якобы «компрометирующих» передвижников. Так, искусствовед Н. Балагуров (НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге), принимая «парадигму Шабанова», «деидеологизируя» историю ТПХВ и подчеркивая его «изначально коммерческий характер», в ряде статей настойчиво муссирует факты появления императора Александра III на передвижных выставках и «выгод, которые каждая из сторон рассчитывала получить от этих визитов». В том же направлении работает культуролог Е. Штейнер (также НИУ ВШЭ), опубликовавший (в основном на английском языке) несколько статей о методах, которыми пользовались «гадкие передвижники» в их стремлении к «коммерциализации оборота произведений искусства». При этом предметом особой неприязни Штейнера являются «бесталанный» Чернышевский и «врун» Крамской — «знамя передвижников», которое автор стремится «разорвать в клочья». Кстати, для ознакомления с особенностями мировоззрения и самого стиля жизни этого «опускателя» передвижников рекомендую прочитать опубликованный в «Журнальном зале» Интернета опус Штейнера «Долгое размыкание» (откуда взяты приведенные выражения) — собрание мыслей, посетивших его во время «долгих перелетов» «в основном из Нью-Йорка в Европу, Израиль, Японию и Москву» (журнал «Зеркало», Иерусалим, 2014, № 2). Еще один искусствовед, рассуждающий о «коммерческом искусстве» передвижников со ссылкой на откровения Шабанова, — А. Бобриков (СПбГУ), автор книги «Другая история искусства» (М., 2012), которой он дал игривый подзаголовок «Все, что вы хотели узнать о Репине, но боялись спросить у Стасова». Эта толстая книга, вышедшая в серии «Очерки визуальности», издаваемой И. Прохоровой (и заслуживающей особого разговора), как и книга Шабанова оценивается в «арт-прессе» как прорывной, «освежающий», «блестящий», «меняющий оптику взгляда на историю искусства» научный бестселлер. При этом, по мнению одного из рецензентов, книга, смело разрушая многочисленные стереотипы советского времени, являет собой «своеобразный итог работы, проделанный нашими искусствоведами в последние десятилетия». И если, мол, предложенный Бобриковым вариант истории русского искусства и будет вызывать споры, то «это уже будут споры на предложенной им «территории». Но, хотя книга Бобрикова и отличается от уныло бесцветного опуса Шабанова литературной одаренностью автора, который щеголяет эрудицией и так и сыплет «нововведениями» и парадоксами, «с легкостью необыкновенной» переходя от одного сюжета к другому, — не только спорить, но и ходить с ним на одной «территории» как-то не хочется. Поскольку «территория» эта не столько реальная история искусства нашей страны, сколько создаваемый автором иронический «симулякр», модель эволюции искусства, лишенная глубоких духовных оснований, «вертикального» измерения и признаков серьезного, уважительного отношения автора к судьбе России и драматизму историко-культурного процесса. Описание «последовательности изменений иконографии, стиля, социального статуса художника в России и самой мифологии искусства» сплошь и рядом переходит здесь в провокативный стеб и характеристику художественного процесса как некоей «суеты сует», «бесконечного тупика», чередования бессмысленных иллюзий, происходящего на фоне «привычной, длящейся веками и потому почти идиллической дикости русских нравов». Не случайно почти на каждой странице здесь встречается слово «миф» («миф народной войны», «миф русской природы», «плантационное славянофильство мифологии Венецианова» «миф глубины и сложности» и т. д. и т. п.). И о чем спорить с человеком, для которого сатирическая графика 1812 года — «трэш и китч», творчество центральной фигуры русской живописи XIX века — Александра Иванова — сплошные неудачи. Крестьяне в картине Перова «Крестный ход на Пасху» — «народ-сволочь, народ-хам», который «не заслуживает других пастырей и вообще лучшей участи», а в картине Врубеля «Пан» «русская душа со своими примитивными мифами, со своими зверообразными божествами порождается русской почвой, русским болотом». И, конечно, Товарищество передвижников трактуется в этой книге как чисто коммерческая организация, на ранних выставках которой демонстрировались картины, воплощающие «миф нищей и убогой России», «миф интеллигенции», а также «философию анекдота». Доминантным же для творчества И. Репина Бобриков считает «этологический» подход к человеку как к животному и даже «ломброзианство». Образы революционеров в искусстве передвижников Бобриков характеризует также специфически: герой картины В. Маковского «Осужденный» — это, оказывается, «запутавшийся дурак», а персонажи «народнических» картин Репина — «криминальные личности», принадлежащие к типу «человека-хищника». А «литургические мистериальные драмы» Сурикова, по его мнению, — это, в сущности, «натюрморты», в которых «грубость, осознаваемая как свидетельство «подлинности» и «искренности», проявляется не только в подчеркнутой телесности суриковских персонажей, но и в подчеркнутой телесности красочного слоя». Показательно и то, что в самом конце книги, кратко рассматривая творчество Петрова-Водкина, Бобриков характеризует «Купание красного коня» как «финал русского искусства ХIХ века» (!?), «выморочный неоклассицизм» и «воплощение абсолютной умышленности и искусственности», после которого, мол, возможно только искусство авангарда. Но, говоря о специфике «экономического прочтения» истории ТПХВ и иронично-релятивистского, западнического подхода к русскому искусству в целом, было бы неверным не обратить внимания на влиятельность в последние десятилетия «передвигания передвижников» и в другую, на первый взгляд противоположную сторону. А именно — появление статей и книг, в которых особое внимание уделяется религиозному аспекту наследия передвижников и соотношению его с представлениями авторов об основах «русской идеи» и православно-церковной духовной жизни. Правомерность внимания к этой проблематике сама по себе не вызывает сомнений, тем более что соотнесенность с предельными, высшими началами бытия, сакральный план так или иначе присущи всем подлинно значительным произведениям искусства. Не в последнюю очередь это относится и к передвижникам, в смысложизненных поисках и творчестве многих из которых важное место занимали и своего рода «христология», и сюжеты, связанные с религиозной обрядовостью, образами священнослужителей и историей народных духовных движений (прежде всего раскола). В советское время (особенно в «официальном» искусствознании 1930–50-х годов) этот аспект истории русского искусства часто освещался действительно упрощенно, так что порой получалось, что художники чуть ли не сплошь исповедовали идеи научного атеизма, руководствуясь исключительно указаниями революционных демократов. Но в советское же время необходимость преодоления подобной ограниченности и постижения истории русского искусства во всей полноте участвующих в ней факторов и явлений «духовного рельефа» вполне сознавалась и постепенно преодолевалась. Автор данной статьи и сам внес определенный вклад в изучение этой проблематики, работая в начале 1980-х годов над каталогом организованной в Третьяковской галерее выставки Перова и диссертацией «Идеал и действительность в русской живописи 1860-х годов» (многие ее положения вошли в книгу автора «Василий Перов. Творческий путь художника», М., 1997). Но в последние десятилетия в большинстве публикаций, посвященных этой теме, оказались резко ощутимы влияние десоветизации, дегуманизации и пафос «воцерковления» (задним числом) истории искусства. Причем чаще всего — с таким густым налетом некритичной идеализации «России, которую мы потеряли» и апелляцией к таким сомнительным авторитетам, что, как говорится, «хоть святых выноси». Причем относится это даже к «обличительному» искусству 1860-х годов (раннему творчеству передвижников), которое всеми правдами и неправдами стараются оттянуть от народно-освободительных энергий того времени в направлении той самой синодальной церкви, «типичные представители» которой так часто фигурируют в искусстве второй половины XIX века отнюдь не в качестве «положительных героев». Так, например, искусствовед Т. Юденкова, автор недавней статьи «Взгляд на бытовой жанр 1860-х годов в свете христианских идеалов», исходит из справедливой посылки, что «для русского XIX столетия общим знаменателем мышления в едином потоке национальной традиции и базирующейся на ней культуры являлось христианское миропонимание». Но характеристика этого миропонимания и его трансформаций в исполненном драматизма искусстве Перова, Прянишникова, Соломаткина и других жанристов-«шестидесятников» дается автором исключительно в церковно-благостном тоне. Безусловно существовавшая связь и параллелизм между искусством того времени и идеями Герцена, Чернышевского, Добролюбова и других деятелей революционно-демократического движения здесь вообще практически «обнуляется». А пафос картин, проникнутых чувством протеста против порядков крепостнической России, а затем и доходящим до отчаяния неприятием бесчеловечности становящегося капиталистического «беспощадного хозяйства» (слова Перова), каким-то образом сводится к сокрушению о человеческой греховности и нарастании безверия. И если Бобриков (другая крайность) видел в картине Перова «Сельский крестный ход на Пасху» «воплощение цинизма и нигилизма», «мизантропический манифест, почти окончательный приговор»», то здесь оказывается, что картина эта проникнута «христианским оптимизмом». Причем заканчивается эта статья пассажем, который звучит (конечно, без умысла автора) почти издевательски и по отношению к сирым и нищим персонажам картин, и к самим художникам. Которые якобы говорили с современниками на понятном и доступном языке... (дальше цитируются слова Апостола Павла. — В.П.): «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места диаволу. Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся. Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим Всякое раздражение и ярость, и гнев и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; Но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас» (Ефес. 4: 25–32). У иных же искусствоведов интерпретация и оценка творчества русских реалистов в церковно-охранительском духе, а также прямо ненависть к всяким там «нигилистам» и революционерам (вроде Чернышевского) доходит до степени, напоминающей о «взволнованных лоботрясах», как называл Салтыков-Щедрин членов монархической Священной дружины, организованной в начале 1880-х годов для охраны «священных основ» и ловли «сицилистов». Причем ругательски ругают здесь как чуждые «русской духовности» и идеи просвещения, и гуманизм, не говоря уже о советской «идеологизации» представлений об истинно русском искусстве. На деле же по сравнению с советским искусствознанием (справедливо ставившим во главу угла интерпретации передвижников начала человечности и выражение интересов народа) дурной идеологизации здесь гораздо больше, причем иногда с отчетливым привкусом инквизиторства. Одним из верховных авторитетов здесь оказывается К. Победоносцев, сходство которого с Великим Инквизитором Достоевского многократно было отмечено уже современниками. Так, автор целого ряда работ об отдельных художниках-передвижниках (Перове, Поленове, Шишкине и др.) и о «Духовной лествице русского искусства» М. Петрова в целом вроде бы чувствует значительность их искусства. Но при характеристике сплошь и рядом совершает их заведомую «подгонку» под церковно-приходские представления. Или «прорабатывает» Н. Ге, И. Крамского, В. Поленова за излишний «рационализм» картин на евангельские сюжеты (наподобие ожесточенной критики церковью воззрений Л. Толстого). Наиболее близки этому автору религиозные работы, в которых выражена «национальная стихия русского народа: его мягкость, женственность, пассивность, созерцательность», противопоставляемые автором «просвещенческим идеям, которые пленяли общественные умы», «ложной заботе о всеобщем практическом благе» и «вере в уравнительный и гуманный прогресс». Причем в стремлении обнаружить в произведениях иных художников проявления «Духа церкви» М. Петрова доходит прямо до абсурда. Так, характеризуя сущность несомненно присущего произведениям русской пейзажной живописи национального своеобразия и восходящего в глубь веков символического плана, автор предлагает видеть чуть ли в каждой работе И. Шишкина зашифрованное религиозно-церковное послание. И если ехидный Бобриков в своей толстенной книге уделяет Шишкину буквально две строчки, считая его не столько художником, сколько ботаником (что безусловно несправедливо), то здесь оказывается, что в картине «Рожь» 12 сосен напоминают об Апостолах (засохшая сосна символизирует Иуду), а картина «Бурелом» является чем-то вроде аллегории печального состояния теряющего веру русского общества накануне злодейского убиения народовольцами императора Александра II. Разные оттенки идеологизации «охранительного» толка пронизывают и многочисленные статьи и книги, посвященные теме, которая в последние десятилетия привлекает, пожалуй, чуть ли не больше внимания, чем собственно искусство второй половины XIX века. А именно — истории меценатства и благотворительности русского купечества, промышленной буржуазии и Императорского Дома — от которых в значительной степени зависела судьба искусства, в том числе ТПХВ. Наиболее характерной чертой публикаций этого рода, конечно, является идеализация класса, к которому принадлежало большинство русских меценатов. И замалчивание негативных его качеств, вступающее в явное противоречие с тем фактом, что в русской литературе XIX века и живописи передвижников среди типичных персонажей в типичных обстоятельствах «положительных образов» купцов и промышленников, как говорится, днем с огнем не сыщешь. И хотя многим купцам действительно были присущи ощущение «неправедности денег» и страсть к покаянной благотворительности (не согрешишь, не покаешься), подлинно просвещенные купцы и тем более ценители реалистического «искусства правды» представляли собой редкое исключение из правил. «Тит Титычей», «Чумазых», «Колупаевых» и «Разуваевых» (персонажи Салтыкова-Щедрина) в период предпринимательской горячки 1860–1870-х годов было не в пример больше. Из нынешней же литературы по этому вопросу можно вынести впечатление, что драматург А. Островский и многие другие классики оклеветали (некоторые искусствоведы так и пишут) сословие, которое было вовсе не «темным царством», а прямо-таки светлым-пресветлым и сплошь благообразным. При этом авторы подобных исследований и популярных изданий, подробно, со смаком описывая подробности купеческого домашнего и дачного быта, мануфактуры, банки и накопленные богатства, а также акты благотворительности, крайне не любят вспоминать, что, как правило, чем человечески значительнее был купец, тем более он не только помогал отечественной культуре, но и сочувствовал народно-освободительным, социалистическим идеям и идеалам. Так, в текстах, посвященных Московскому Медичи — Козьме Солдатенкову акцент обычно делается на его сказочных сокровищах, богатых жилищах, заграничных путешествиях и многочисленных пожертвованиях, а также большой коллекции живописи, в которую входили и работы русских реалистов (в том числе «Чаепитие в Мытищах» и «Проводы покойника» Перова). В то же время большинство пишущих о нем авторов умалчивают или совсем кратко упоминают, что этот «богатый как Крез», искренне верующий купец-старообрядец с молодых лет сочувствовал «красным» устремлениям, почитал декабристов, финансировал герценовский «Колокол», первым издал собрание сочинений прежде запрещенного Белинского, «Отцы и дети» Тургенева и материально помогал томящемуся в далекой ссылке Н. Чернышевскому, считавшему его «безукоризненно честным человеком». А автор одной из публикаций о Солдатенкове А. Федорец, говоря об этом, с раздражением обвиняет Козьму Терентьевича в том, что «яд» изданных им произведений способствовал будущим революционным потрясениям. «...как жук-древоточец точит ствол дерева», и «он может быть причислен к печальной плеяде творцов Октября 1917-го». Специфический отбор и тенденциозная интерпретация источников, к сожалению, очевидны и в текстах, вышедших в последнее десятилетие и посвященных Павлу Михайловичу Третьякову, статей и книг тех же А. Федорец и Т. Юденковой (ныне — заведующей отделом живописи второй половины XIX — начала XX века Третьяковской галереи). Так, в толстой книге Юденковой «Третьяковы: мировоззренческие аспекты коллекционирования во второй половине Х1Х века» (М., 2015) великий собиратель русского искусства предстает этаким набожным, благонамеренным и аккуратным, «правильным» (с точки зрения сегодняшнего идеологического мейнстрима) предпринимателем-любителем искусства и активным благотворителем. Конечно же, автор, опираясь на обширные архивные и уже опубликованные прежде материалы, говорит и много верных слов о его патриотизме, беззаветной преданности своей осознанной миссии — «наживать для того, чтобы нажитое от общества вернуть бы также обществу». Но главную, заявленную в заголовке книги задачу — приблизиться к пониманию специфики мировоззрения этого уникального, несомненно жившего чрезвычайно сложной и богатой духовной жизнью человека, его представлений о мире, человеке и обществе, смысле столь дорогого ему искусства — автор, как мне кажется, не выполняет. В конце концов всё сводится к «насильственному» обнаружению во взглядах, поступках, мнениях художественных предпочтениях Третьякова признаков его преданности идеалу «просвещенного абсолютизма» (подтверждений чему автор не представляет), славянофильству и «русской идее» в аранжировке «консервативно-либерального» лагеря русской политической жизни. Характеризует же автор этот вариант русской идеи, опираясь опять-таки в основном не на высказывания Третьякова, а на тексты часто более чем сомнительных старых и современных «идеологов» вроде А. Солженицына и печально известного Ю. Пивоварова. При этом Юденкова, порой в вопиющем противоречии с фактами, всячески стремится не допустить и мысли о его (Третьякова) симпатиях к кому-либо из общественных деятелей и писателей революционно-демократического направления. Она бездоказательно, но безапелляционно заявляет, что «хотя история не оставила... его прямых высказываний о народниках, нигилистах и революционерах», он «относился к ним... как к воплощению безверия, отрицания всякой нравственности и положительных идеалов» (!? — В.П.). Этот тенденциозный «перекос» в сторону реакционных взглядов сказывается даже в таких мелочах, как комментарий автора по поводу желания Третьякова обязательно иметь в галерее портрет М. Салтыкова-Щедрина (в 1870–1880-е годы — упорного и непримиримого врага и критика славянофилов и деятелей «консервативно-либерального» лагеря). Если сам коллекционер писал о Салтыкове-Щедрине: «Огромный талант! Я его ужасно высоко ставлю», и называл его «прекрасным сатириком», хотя порой и допускающим «повторение одного и того же», то Юденкова «уточняет», что сатирическое творчество писателя порой «отталкивало» Третьякова. Подобные же оговорки наблюдаются и при упоминании Некрасова, Герцена и др. Зато реакционера М. Каткова собиратель, оказывается, «почитал» (хотя об отношении Третьякова к личности Каткова не сохранилось никаких сведений, кроме желания иметь его портрет). Никоим образом не «срастаются» с мировоззренческим и психологическим «портретом» Третьякова, созданным Юденковой, и многие другие, порой важнейшие факты, в том числе действительно «почитание» внецерковного Л. Толстого, долгая дружба с В. Перовым, теплые отношения с «народником» Ярошенко и т. д. и т. п. И если сам Третьяков говорил о себе: «Я купец, хотя часто и имею антикупеческие достоинства», то авторы последних книг о нем по большей части говорят о его «купеческих достоинствах», а о том, что он сам имел в виду в этой фразе, как-то и не задумываются. И право же, хотя Юденкова (как и Федорец), как водится, критикуют советское искусствознание за «перекосы» в изображении Третьякова-собирателя (тогда в его личности более всего подчеркивали его гуманные и направленные на благо народа стремления), их труды, при всей ценности публикуемых в них документальных материалов, не столько проясняют, сколько затуманивают его светлый и «неуловимый» образ. Думается, сказанного выше достаточно, чтобы ощутить специфику двух влиятельных направлений, задействованных сегодня в искусствоведческом мейнстриме в отношении наследия передвижников и связанных с ними явлений русской культуры второй половины ХIХ века. Причем при видимых противоречиях представителей «иронично-игрового» и «консервативно-либерального» (а также церковно-охранительского) подходов между ними на самом деле немало общего. Все они активно занимаются «десоветизацией» истории искусства, равнодушны к гуманистическому пафосу и драматическим исканиям правды и справедливости на революционно-демократическом направлении русской культуры и, в конечном счете, обслуживают интересы нынешних «элит», «сильных мира сего». Не случайно представители обоих описанных здесь «флангов» часто мирно сосуществуют под одной музейной крышей, печатают статьи под общей обложкой и совместно делают выставки (например, Серова). А пронизанная пафосом навязывания консервативно-либеральных «ценностей» книга Юденковой получает самую положительную (хотя и ласково-ироничную) оценку в той же газете «Art news paper», где восторгаются трудами Шабанова и Бобрикова. В частности, рецензент радуется, что Юденкова «заставляет пересмотреть сложившиеся в советские времена представления о своем герое. Он оказывается, был, грубо говоря, консерватором, а не прогрессистом, человеком глубоко религиозным, верным идее русской национальной самобытности, и уж никак не сочувствующим революционерам. «Сельский крестный ход на Пасхе» Василия Перова уже не кажется антиклерикальным, а в герое «Не ждали» Ильи Репина видишь не страдальца, а каторжника, которому семья не рада... В своем мировоззренческом исследовании Юденкова массу места уделяет денежным отношениям. ... ссылается на Александра Солженицына» и, «хотя в задачи автора не входили параллели с современностью, читатель не может не забавляться, находя их». Итак, подводя итоги сказанному выше, можно лишний раз констатировать, что и в сфере изучения истории классического русского искусства XIX века ныне складывается критическая обстановка. И предстоит немало усилий, чтобы прорваться сквозь вязкие, искривляющие и деформирующие «заторы» и обрести способность живого, целостного и теплого восприятия действительного соотношения света и тени в истории русской и мировой культуры. Продвинуться в этом направлении на примере отдельных явлений и личностей русского искусства XIX века автор попытается в следующих статьях этого цикла. (Продолжение следует.) Владимир Петров Опубликовано в газете «Суть времени» №205 от 23 ноября 2016 г. http://rossaprimavera.ru/article/russkaya-zhivopis-hih-veka-i-sovremennost-kuda-peredvigayut

18 декабря 2016, 12:51

Дума – не бутафория. Это реальный механизм власти

Для Петра Столыпина было важно установление диалога с Государственной Думой, в не меньшей степени – с Государственным Советом. Он сознательно выстраивает соответствующие отношения с этими участниками политического процесса. Так, Столыпин вводит правило, что министры должны принимать, в первую очередь, депутатов, а уже потом – своих заместителей, прочих сотрудников, губернаторов. Тем самым, он показывает, что депутаты выше весьма высокопоставленных чиновников

16 декабря 2016, 06:14

Александр Солженицын. Третьему Собору Зарубежной Русской Церкви (1974)

Третьему Собору Зарубежной Русской Церкви. — Написано в июле-августе 1974 в ответ на приглашение Синода Зарубежной Русской Церкви приехать на Собор в Соединённые Штаты, — взамен приезда. После атмосферы гонений Церкви и стойкости верующих на родине — у писателя вызывал тяжёлое недоумение юрисдикционный раскол церквей в русской эмиграции. Это и стало главным тоном письма. Прочтено на одном из заседаний Собора (Джорданвилл, штат Нью-Йорк, сентябрь 1974). Первая журнальная публикация по-русски — в старейшем эмигрантском парижском журнале «Вестник Русского Христианского  Движения», 1974 , №112-113. Здесь текст приводится по изданию: Солженицын А.И. Публицистика: В 3 т. Т. 1. — Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1995.ТРЕТЬЕМУ СОБОРУ ЗАРУБЕЖНОЙ РУССКОЙ ЦЕРКВИВаши Высокопреосвященства,Ваши Преосвященства, Досточтимые Отцы,Милостивые государи! Высокопреосвященнейший митрополит Филарет выразил желание, чтобы я обратился к вам со своими соображениями, как и чем может неугнетённая часть русской православной Церкви помочь её угнетённой пленённой части. Сознавая свою неподготовленность к выступлению по церковному вопросу перед собранием священнослужителей и иерархов, посвятивших служению Церкви всю свою жизнь, я, однако, и не смею уклониться от своего долга, лишь прошу о снисхождении к моим возможным ошибкам в терминологии или в самой сути суждений. Скорбная картина подавления и уничтожения православной Церкви на территории нашей страны сопровождала всю мою жизнь от первых детских впечатлений: как вооружённая стража обрывает литургию, проходит в алтарь; как беснуются вокруг пасхальной службы, вырывая свечи и куличи; одноклассники рвут нательный крестик с меня самого; как сбрасывают колокола наземь и долбят храмы на кирпичи. И хорошо я помню то предвоенное время, когда храмовая служба запрещена была уже почти повсюду в нашей стране, так что в моём полумиллионном городе не оставалось ни единого действующего храма.Это было через 13 лет после декларации митрополита Сергия, и так приходится признать, что та декларация не была спасением Церкви, но безоговорочной капитуляцией, облегчающей властям «плавное» глухое уничтожение её. Возрождение церковного существования ещё тремя годами позже отнюдь не было выполнением конкордата со стороны власти, но вызывалось бедственным положением последней: силой религиозной волны по стране, особенно от восстановления храмов в оккупированных областях, и необходимостью угодить западному общественному мнению. На самом же деле обманом были уступки и обещания 1943 года: вот прошло ещё 30 лет — и всё с той же несмирённой атеистической злобой власть гнёт и давит русскую Церковь и лишь в той мере терпит её — думает, что в той мере! — как нуждается в ней для политической декорации и вмешательства в дела Церкви международной.Однако есть свой глубинный непредвидимый ход у многих явлений, тем более у духовных. Введенная Сталиным лишь как фишка в политической игре, Церковь — не как организация, но как духовное тело — стала набирать силу, не разрешённую властями и уже не полностью контролируемую. Расплохом города берут — говорит пословица. Таким расплохом была разгромлена и смята наша Церковь в 20-е годы — от сил, по своей лютой крайности слишком неожиданных тогдашнему благодушному населению. Правда, эта лютость преследований вызвала очищающую вспышку веры и жертвы, какой давно не знала русская Церковь, а может быть и мировая, — но те исповедники были уничтожены сплошь. Стойкое исповедание стоило свободы и жизни — и к разгару 30-х годов уже казалось, что из России навсегда изгнана не только храмовая служба с колоколами, но при последнем удушеньи и затаённая шепчущая молитва. Однако то, что могло удаться с первого наскока, сорвалось со второго: оказалось, что церковная масса уже не даёт разгромить себя так же и во второй раз.Мы, население, в коммунистической атмосфере тоже изрядно закалились и приспособились, о чём вы можете судить по многим общественным явлениям в нашей стране. Напротив, власть дряхлеет от года к году, всё более возлюбив имущество. То, что в 30-х годах казалось духовно-обречённой пустыней, сегодня зеленеет во многих местах и направлениях. Ещё со свежим недавним опытом могу свидетельствовать вам: островками, отдалённо не похожими на советскую повседневность, советскую психологию, теплятся православные храмы в современном Советском Союзе. Жестоко разрежены эти храмы по лику страны, иногда и двести километров надо ехать для церковной требы, на рядовую службу уже не поедешь, просят других за себя подать поминанье и поставить свечку. Но и праздничное переполнение уцелевших церквей оборачивается против гонителей: при нынешнем охолощении веры на Западе — может быть нигде на Земле нет сейчас таких переполненных христианских храмов, как в СССР: негде положить земного поклона, перекреститься тесно, от этого ощущения вера отнюдь не слабеет. Чувствуя плечи друг друга, мы утверждаемся против гонений. Круг верующих ещё много шире, чем кому доступно и кто смеет посещать храмы. В Рязанской области, которую я наблюдал больше других, до 70 % младенцев окрещивается, несмотря на все запреты и преследования, а на кладбищах кресты всё больше вытесняют советские столбики со звездой и фотографией.Конечно, это еще далеко не разгорбленная Церковь: она пронизана доносителями на штатных должностях, ограничена во всех видах гражданских прав, её священники — под произволом атеистических самодуров, реально не существует приход и приходская деятельность, отрезаны пути христианского воспитания отрочества и юности, — но уже молодость сама своимй ногами всё гуще приходит в храмы. И здесь не могу не сделать характернейшего сопоставления: 60 и 80 лет назад русская православная Церковь при полной поддержке могущественного государства, сама во всесилии и красе, была избегаема и подвержена насмешкам именно со стороны молодёжи и интеллигенции. Вспоминаю недавно умершего крупного деятеля советской культуры, который в юности на обязательном богослужении клал на сборные церковные блюда — окурки вместо монеток, вызывая восхищённый смех гимназисток. Сегодня, напротив, интеллигенция и молодежь в Союзе, даже не разделяя веры, относятся к ней с достойным уважением, все насмешки свои и презрительное своё уклонение перенеся на господствующую коммунистическую идеологию.И сколько пламенных последователей было у воинствующего атеизма в 20-е годы, это я хорошо помню, тех самых, кто бесновался, задувая свечи и рубя топорами иконы, — ныне они рассыпались в прах, как и их Союз Воинствующих Безбожников, самые ярые нашли свою гибель на том же Архипелаге, где и верное священство, другие переменились, учение их лишилось всякой энергии, а Церковь пережила жестокости, которых, кажется, пережить невозможно, и вот стоит, хоть и далеко до своего естественного объёма, и вот крепится — если не организацией своей, то духом верующих и новообращённых.Вот такой я вижу сегодняшнюю русскую Церковь в нашей стране и хотел бы предостеречь деятелей Зарубежной Церкви от ошибки дальнего зрения: считать эту многомиллионную нашу Церковь — «падшей», а ей противопоставлять некую «истинную», «потаённую», «катакомбную». Первые 15-20 лет советской власти, в разгул как будто побеждающих гонений, подобие катакомбной Церкви было, да: в тайных укрытиях моления травимых священников и гонимых верующих. Но течёт обычная жизнь, и большинство людей — не святые, а обычные. И вера и богослужение призваны сопровождать их обычную жизнь, а не требовать всякий раз сверхподвига. И если храм оказывается рядом и свечи его зажжены — то люди естественно тянутся туда. Я и сам знаком с иными такими женщинами, кто в 30-е годы перепрятывал батюшек и собирал тайные богослужения на квартирах, — сегодня эти женщины просто ходят в ближайший храм. А если где проявляется почитание молитвенных разорённых мест (у источника, на кладбище, тоже знаю такие под Рязанью), как бы взамен богослужения, — то лишь по закрытости всех окружных храмов и полному отсутствию пастырей.Заблуждение — выводить из таких случаев существование тайной церковной организации как «всероссийского явления». Если власти вновь заколотят завтра все храмы до единого, катакомбные моления возникнут вновь, но на это и у власти уже энергии нет. Не надо сегодня образом катакомбной церкви подменять реальный русский православный народ. Не надо, как я замечаю в некоторых ваших публикациях, игнорировать, обходить умозаключением — самовозникший и самокрепнущий в нашей стране православный мир. Задача ваша сегодня гораздо сложней, многосоставней — но и радостней! — чем солидаризоваться только с таинственной, безгрешной, но и бестелесной.катакомбой. Нынешняя Церковь в нашей стране — пленённая, угнетённая, придавленная, но отнюдь не падшая! Она восстала на духовных силах, которыми, как видим, Господь не обделил наш народ. Её воскрешение и стояние я нисколько не приписываю, я уже сказал, верности программы митрополита Сергия Страгородского и его последователей. Не их помрачительным расчётам укрепить Христа ношением на груди отчеканенного ордена антихриста; или заманиванием беженцев в лагеря родины на смерть; или любой агитпропской клеветой о какой-нибудь «бактериологической войне, ведомой американцами»; не их малодушной капитуляцией и не их преступлениями восстановился корпус Христовой Церкви, — но так потекли исторические силы, выражающие Промысел Божий.Грехи покорности и предательства, допущенные иерархами, легли земной и небесной ответственностью на этих водителей, однако не распространяются на церковное туловище, на многочисленное доброискреннее священство, на массу молящихся в храмах — и никогда не могут передаться церковному народу, вся история христианства убеждает нас в этом. Если бы грехи иерархов перекладывались на верующих, то не была бы вечна и непобедима Христова Церковь, а всецело зависела бы от случайностей характеров и поведений. Но — и понять, и посочувствовать требует наша новейшая история. Я поклоняюсь памяти Патриарха Тихона. Какая новизна, неисследованность и тягота предожидала все разнообразные и несхожие шаги его в те бурные годы, которым по бурности не было равных за тысячу лет России: и когда он руку подымал с амвона для анафемы большевицким комиссарам; и когда терзался сомнениями в клещах бесстыжей игры Ленина и Троцкого с церковными ценностями: милосердие приводило к разгрому, а стойкость выглядела противохристианской; и когда для одоления наглых «обновленцев» допускал тон пол у примирения с атеистической властью; и когда взвешивал меру разрешимых уступок.На плечи его легла тяжесть не только тех необычайных, ещё никем тогда не осознанных лет, но и тогда ж проявившееся бремя грехов предыдущей церковной русской истории. Внезапная смерть Патриарха (с большой вероятностью — чекистское убийство) лишь подтверждает праведность его линии. Таким же смертным подтверждением в тюрьмах ГПУ, на Соловках, в других лагерях и ссылке была отмечена правота тысяч священников, монахов, епископов и патриаршего местоблюстителя Петра. И кто преклоняется перед твёрдостью их, тот не может не оплакать ложную линию угодничества, начатую митрополитом Сергием (однако тоже ещё в обстановке, трудно постигаемой), а его последователями продлённую и даже раскатанную по наклонной вниз. Но и им легко ли было освоить, что не от их подписи зависит неуклонимое возрождение Церкви? что, напротив, отказав большевикам во всех уступках, они славней и успешней восставили б её?!Это теперь мы обучились, да и то не все, что людовраждебной силе, впервые вообще узнанной в XX веке и первыми нами, в России, недопустимо духовно подчиняться никогда ни на вершок: всегда — гибель. Под этой властью только твёрдостью мы добываем себе простор, либо когда власть вынуждается обстоятельствами; из доброй милости мы никогда ещё не получили ничего. А последние годы таково в нашей стране расположение сил и слабостей, что Московская Патриархия могла бы сама, одной лишь непреклонностью своею, быть может с потерею нескольких должностей, — от многих пут и унижений решительно рассвободить нашу Церковь. Я и сегодня не смотрю иначе на предмет моего письма Патриарху Пимену в позапрошлом году. К освобождению ото лжи кого ж было призвать первыми, если не духовных отцов? Однако, пересеча государственную границу, я утерял право такое письмо повторить бы сегодня.Пересеча границу, а прежде того лишь по смутной наслышке что-то знав о разногласиях зарубежных русских Церквей, — здесь по-новому изумляешься глубине нашего православного церковного разрознения, а значит глубине того кризиса, в который русская Церковь впала. Там — своё горе, здесь — своё. Правда, мне тоже трудно себе уяснить пути водительства западных епархий московской юрисдикции: как это? — из сочувствия узникам, вместо того чтобы сбивать с них цепи — надевать такие же и на себя? из сочувствия к рабам склонять и свою выю под ярмо? из сочувствия ко лгущим в плену — поддерживать ту ложь на свободе? Если всё это — из преданности материнской Церкви, если все эти жертвы — для единства с ней, то это — ложно понятое единство, извращённая иллюзия, не вызывающая благодарности у меня как прихожанина Церкви пленённой: если они так едины и сочувственны с нами, то отчего ж ни движеньем не обороняют нас от нашего гнёта? отчего ж не выскажут внятно о проискливой низости, лживом коварстве всей государственной церковной политики, всех «комитетов по делам Церквей»?Но чем оправдать несогласия свободных зарубежных русских православных Церквей друг с другом? Я смиренно повторю, с чего я начал эту речь: что я никакой специалист по церковным вопросам; я никогда не изучал каноники; и не могу сейчас вникнуть с подробностями в полувековую уже историю русских Церквей вне пределов родины. Но главные факты этого разрознения знаю, и, мне кажется, каждая из спорящих Церквей имеет немалые канонические основания, и у каждой можно найти в них огрех (как и у самой Московской Патриархии с её пресеченной традицией). Прав канонически безусловных, безоговорочных не найдётся ни у кого, — а без того и не могла пережить русская Церковь эпоху таких непредвидимых сотрясений. Расчёты всяких строителей предусматривают действия обычных земных сил, а если раскололась сама земля, то нельзя ни упрекать их, ни сетовать на формулы. Я думаю, в такую эпоху канонические основания вообще должны были отступить на второй план перед духом каждой Церкви и верностью её исповедания. Но ни в подчинении безбожным силам, ни в сотрудничестве с ними, я думаю, никто здесь не обвинит Церковь, пошедшую от митрополита Евлогия, ни Американскую митрополию. И обе они возносят молитвы о страждущей русской Церкви и угнетённом нашем народе.И вместе с тем ни одну из спорящих трёх Церквей нельзя признать божественно безошибочной во всём объёме её деятельности. (Да кто из наших соотечественников за эти 60 лет, на родине или за рубежом, временами не питал иллюзий? не ошибался? не оступался?) Потому никто не обладает такой безусловностью, чтобы другую Церковь отлучить от Церкви единой. Однако да не прогневается на меня ваш высокий Собор: и новоприбывшему, и невежественному, и слепцу, и юнцу ясно, что разрознение, дошедшее до запрета взаимного литургического и даже бытового общения священников! до отлучения прихожанина за то, что он помолился нашему Богу в другой церкви! до отказа в причастии умирающему христианину, если он не в точности «наш»! — сотрясает уже не только единство нашего православия, общую наследственность от Патриарха Тихона, но и саму христианственность нашу: одному ли молимся мы Христу? Тогда все молящиеся ныне по всей Руси — тем более отлучены и даже прокляты?А если нет, не погибли, — почему ж погибли прихожане Церквей «парижской» и Американской? Прибредя от бедствий и жертв пленённой Церкви — чем же тогда возрадоваться в Церкви свободной? Какая опасность страшней для русского православия: внешний ли гнёт по захвату или внутренний распад по несогласию? О себе скажу: под первым я никогда не терял бодрости, второй привёл меня здесь в уныние. (И только то, может быть, успокаивает, что успел заметить по здешней пастве: она так же мало знает и так же мало отвечает за расхождение иерархов, как и наша там.) Как легко понять самоотверженное стояние Зарубежной Церкви против терзателей нашего народа (отчего так настойчиво они силились вас покорить или извести), — так невозможно понять и принять противостояния православных друг другу. Ведь тогда безнадёжно всё будущее русского православия?? — если не соединились в объёме малом, при сходном жизненном опыте, — насколько невозможно будет соединиться в объёме всеобщем, при разительном несходстве пережитого?Вероятно, подробным изучением можно обнаружить много частных, особенных, даже личных, психологических и случайных мелких причин, которые неудачным нанизыванием углубляли и ожесточали начавшийся в Зарубежья раскол. Но, загораживая всякий иной путь к добыче истины, восстаёт перед нами тяжёлый вопрос как воздвигнутый крест, и нет у нас душевного права увильнуть, обминуть, не ответить: да в Зарубежья ли, только ли от ненормального эмигрантского положения проявился этот раскол? А не следствие ли он уже давно ослабленного, внутренне подорванного состояния русской православной Церкви? и если ослабленного, то как давно?Моя жизнь уже много лет посвящена исследованию новейшей русской истории, точней: отчего совершилась уничтожающая революция, как текла она и остались ли пути к спасению России от этой гангрены? В ходе этой работы я обнаружил, что со всех сторон произведены извращения, сплетено немало легенд, приукрашивающих свою сторону. И я был бы непоследователен и без надежды узнать истину, если бы, освещая все искажения кряду, для иных сохранил бы щадящее исключение. Горько сказать, но одно из таких исторических искажений — представлять дореволюционную русскую Церковь как пребывающую в благосовершенстве, к которому и нужно снова подняться, всего лишь. Нет, истина вынуждает меня сказать, что состояние русской Церкви к началу XX века, вековое униженное положение её священства, пригнетённость от государства и слитие с ним, утеря духовной независимости, а потому утеря авторитета в массе образованного класса, и в массе городских рабочих, и — самое страшное — поколебленность этого авторитета даже в массе крестьянства (сколько пословиц, высмеивающих священство, и как мало — в уваженье к нему!), — это состояние русской Церкви явилось одной из главных причин необратимости революционных событий.Если бы русская православная Церковь была бы в начале XX века духовно самостоятельна, здорова и мощна, то она имела бы авторитет и силу остановить гражданскую войну, властно поднявшись над воюющими сторонами, а не дав себя причислить приложением к одной из них. И здесь нет никакой фантазии: в истинно православном царстве не может разразиться такая истребительная война. Увы, состояние русской православной Церкви к моменту революции совершенно не соответствовало глубине духовных опасностей, оскалившихся на весь наш век и на наш народ — первый в этой череде. Живые церковные силы, ведшие к спасительным реформам и к Собору, давимые самодовольным государственным аппаратом и вязнущие в дремотном благодушии своих сослужителей, — не успели, настолько зримо не усйели, что пушки красногвардейцев били по крышам и куполам заседающего Собора.В этой краткой речи неуместно говорить подробнее о чертах нашей церковной недостойности перед ликом грозного 1917 года (но, может быть, судя о недостойности нынешней Московской Патриархии, мы внутренне вспомним, и кое-что сравним, объясним), да присутствующие здесь знают многое и помимо и больше меня, даже из личного опыта некоторые. Но я осмелюсь остановить внимание собравшихся ещё на другом — дальнем, трёхсотлетием грехе нашей русской Церкви, я осмеливаюсь полнозвучно повторить это слово — грехе, ещё чтоб избегнуть употребить более тяжкое, — грехе, в котором Церковь наша — и весь православный народ! — никогда не раскаялись, а значит, грехе, тяготевшем над нами в 17-м году, тяготеющем поныне и, по пониманию нашей веры, могущем быть причиною кары Божьей над нами, неизбытой причиною постигнувших нас бед. Я имею в виду, конечно, русскую инквизицию: потеснение и разгром устоявшегося древнего благочестия, угнетение и расправу над 12 миллионами наших братьев, единоверцев и соотечественников, жестокие пытки для них, вырывание языков, клещи, дыбы, огонь и смерть, лишение храмов, изгнание за тысячи вёрст и далеко на чужбину — их, никогда не взбунтовавшихся, никогда не поднявших в ответ оружия, стойких верных древле-православных христиан, их, кого я не только не назову раскольниками, но даже и старообрядцами остерегусь, ибо и мы, остальные, тотчас выставимся тогда всего лишь новообрядцами.За одно то, что они не имели душевной поворотливости принять поспешные рекомендации сомнительных заезжих греческих патриархов, за одно то, что они сохранили двуперстие, которым крестилась и вся наша Церковь семь столетий, — мы обрекли их на эти гонения, вполне равные тем, какие отдали нам возместно атеисты в ленинско-сталинские времена, — и никогда не дрогнули наши сердца раскаянием! И сегодня в Сергиевом Посаде при стечении верующих идёт вечная неумолчная служба над мощами преподобного Сергия Радонежского, — но богослужебные книги, по которым молился святой, мы сожгли на смоляных кострах как дьявольские. И это непоправимое гонение — самоуничтожение русского корня, русского духа, русской целости — продолжалось 250 лет (не 60, как сейчас) — и могло ли оно не отдаться ответным ударом всей России и всем нам? За эти столетия иные императоры склонны были прекратить гонения верных подданных — но высшие иерархи православной Церкви нашёптывали и настаивали: гонения продолжать! 250 лет было отпущено нам для раскаяния, — а мы всего только и нашли в своём сердце: простить гонимых, простить им, как мы уничтожали их.Но и это был год, напомню, 1905-й — его цифры без объяснения сами горят как валтасарова надпись на стене. (За эти же века с неоглядчивой щедростью теряли мы наших православных и по многочисленным сектам, а за советские десятилетия — даже самую чистую, ревностную, бесстрашную молодёжь, — и думаю, не всегда то была вина их своемыслия, а чаще — вина церковной закоренелости, вялости, равнодушия.) Вот как глубоко, дальне и горькокоренне — наше церковное разрознение, рассеяние и наша собственная вина в том, что постигло Россию. Вот сколько ещё объединений — шагов, ступеней, нагорий объединения — высится перед нами, чтоб могли мы собраться воистину в Единую Русскую Православную Церковь, к которой наконец смилуется Бог. Нашу самую древнюю ветвь я наблюдал в богослужениях и беседах менее года назад, в московских храмах, — и я свидетельствую вам о её поразительной стойкости в вере (и против государственного угнетения — много стойче нас!) и о таком сохранении русского облика, речи и духа, какого уже и сыскать нельзя нигде больше на территории Советского Союза.И то, что видели мои глаза и слышали уши, никогда не даст мне признать всемолимое объединение русской Церкви законченным, пока мы не объединимся во взаимном прощении и с нашей самой исконной ветвью. Так много ступеней нас ждёт — в высоту братства и любви, а мы и на самой низшей застигнуты в непонятном раздроблении — не веры, не оттенков веры или хотя бы обряда, но каких-то юрисдикций — мерзкое слово, которого не только не слышали мы из уст Христа, но представить нельзя на страницах священных книг. После того как блистательный, неограниченный, ничем не сдержанный материальный прогресс привёл всё человечество в удручающий духовный тупик, лишь немного по-разному выраженный на Западе и на Востоке, я не вижу других здоровых путей для всего живого, для наций, для обществ, для всех людских соединений — и уж, конечно, тем более для Церквей, по самой их природе, — других путей, нежели признание своих, а не чужих грехов и ошибок; покаяния в них; движения и развития путём ограничения прежде всего самих себя. Этот выход — универсален, и нет оснований предлагать что-либо другое для русской православной Церкви — свободной или пленённой, за рубежом или на родине.Грехи столетий и десятилетий — на всех нас, ни у какого церковного течения, церковной организации нет чистоты от них: все мы есть Россия и все мы сделали её такой, какова она сегодня. В духе известных вам моих убеждений вы не сомневаетесь, конечно, что я отношусь с полным сочувствием к тому неуступчивому стоянию против атеистических насильников, которое вы избрали единожды и выдержали посегодня. Но загадочным образом всякое стояние, чтоб удержать свои позиции неискажёнными, должно развиваться во времени. И чуткое развитие взглядов, оценок, практических решений ваших Соборов, поместных и архиерейских, могло бы, вероятно, сделать вашу деятельность много эффективнее и помочь насущнее общему возрождению русской Церкви. Покажется, что я уклонился от первоначально заданного мне вопроса: как и чем может помочь свободная часть русской православной Церкви — её угнетённой части? На самом деле я посильно отвечаю на него.Не припомню исключений: основные движения, которые решают будущее страны и народа, происходят всегда в метрополии, а не в диаспорах. (Такую плату платят все, избравшие изгнание: ослабляется их влияние на судьбу своей страны.) Итак, ожидаемое и, конечно, произойдущее освобождение и нашей Церкви и нашего народа тоже совершится — в метрополии, процессами внутренними, божественно-неисповедимыми, как всё сложное, не прогнозируемое самыми дальновидными умами. Но и формы, которые отольются или проступят тотчас после освобождения, тем менее доступны нашему прогнозу. Я очень бы предостерёг отдельных заносчивых мечтателей от такого ожидания, что освобождённый православный мир рухнет оземь и будет просить иерархию Зарубежной Церкви прийти и возглавить себя. Не человеческими весами взвесить, кто кого должен тут оказаться достоин по силе страданий, по силе раскаяния и по силе веры своей.Чем же можно отсюда туда помочь? Показать пример стойкости и непримиримости? — отсюда туда? — неубедительно. Единственно правильный путь — это путь к будущему слиянию всех ветвей русской Церкви. Учение, погубившее нашу страну, всё двигалось идеями последовательного разъединения. Поэтому восставить Россию может только объединение её физических и духовных сил. И соотечественники наши, кто находится за рубежом, но не перестаёт ощущать Россию как свою родину, — не ласковую память прошлого, но реальную родину будущего, для своего потомства, — сегодня здесь ничем лучшим не могли бы послужить России, как сохранить в православии сокровище единства, как слить всё русское зарубежное православие в единую стройную дружную молодую Церковь. Вот почему я осмелюсь сегодня использовать предоставленное мне слово перед Собором для призыва: всем, кто деятель, а не историк, кто хочет целить и помочь, — твёрдо обратиться в будущее, а не в прошлое! Тогда отпадут и поблекнут до ничтожества причины, приведшие к неоправданному расколу русского православия за рубежом, и не будут далее искаться виновники того прошлого разделения.Отпадут расхождения недоразуменные, поверхностные, «юрисдикционные», не относящиеся к исповеданию веры. И если структурное объединение невозможно в короткий срок, как я понимаю, — то одним мановеньем, одним манифестом вот вашего Собора сейчас — возможно откинуть и призвать откинуть взаимную враждебность Церквей, декларировать нестеснённость литургического общения православных священников, ежели их Церкви заведомо не услужают безбожию. Я призываю вас подумать о той печальной картине, как привидится рядовому русскому православному на родине, когда откроется ему, что, на полной свободе и никем не преследуемое, православие непростительно раскололось. Решения вашего Собора, увы, не могут определить хода развития и освобождения русской Церкви в метрополии, но они предопределят величину и полезность вклада и форму вашего будущего влияния на ту и в ту освобождённую Церковь.Да само мечтаемое освобождение Церкви из-под диктата безбожия — разве единственная и высшая наша задача? Нынешний (он уже долгий, столетний уже) кризис Церкви значительно глубже, и тяжесть стоящих задач весомее. Не больше ли предусмотрительной мудрости и душевного мужества надо изыскать для исправления грехов, несправедливостей и ошибок застарелых, давних, сегодня уже не явных, — но каждая из них и все они вместе легли на лик русского Православия искажающими шрамами. Как восстановить Церковь, которая не пригнетёт никого из чад своих? Восстановить Церковь не как отрасль государственного управления, никакой (и самой лучшей) государственной власти духовно не подчинённую и ни с каким партийным направлением не связанную? Церковь, в которой расцветут лучшие замыслы наших несостоявшихся реформ, направленных лишь к возрождению чистоты и свежести первоначального христианства?Церковь, которая станет на ноги не сама для себя, но всей России поможет найти своеродный, своеобычный выход из духоты и темноты сегодняшнего мира? Формы, которых мы должны достичь, — не восстановленные, не повторённые дореволюционные. Но такой высоты должны быть они явлены и так напоены сокровищем неувядаемого поиска, чтобы привлечь, увлечь, быть может, и Западный мир, охваченный сегодня духовной неутолённостью. Несравненная горечь русского опыта подаёт и такую надежду. Повторяю и в окончании: я не мню себя призванным к решению церковных вопросов. Но доступно и каждому мирянину выговорить правду так, как она открывается ему, в надежде, что соборный разум и соборное сознание восполнят всё, недостающее ей. Прошу у ваших архипастырей и пастырей благословения, у всех у вас — молитвы.Александр Солженицын, август 1974Штерненберг, нагорье ЦюрихаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

13 декабря 2016, 17:44

Ещё один чокнутый антикоммунист

Originally posted by maysuryan at Ещё один чокнутый антикоммунистВроде и уходят от нас, уходят в иной мир лучшие, рукопожатнейшие из антикоммунистов, такие, как совесть земли русской Александр Исаевич Солженицын или Юрий Карякин (тот, который "Россия-Ты-Одурела"). Но на смену ушедшим молодая рать идёт не переводятся на Руси борцы за Историческую Правду, не переводятся.Вот на днях режиссёр Андрей Смирнов, создатель фильма "Белорусский вокзал" (1971), тоже порадовал. Дал при содействии Ельцин-центра интервью интернет-газете "Знак" (ссылка — в конце поста). Смирнова в ходе интервью называют "убеждённым либералом", он не возражает. Типичная цитата из интервью:"Считаю исторической ошибкой Бориса Ельцина, что у нас так и не была проведена декоммунизация. По самым скромным (!) подсчётам, около 100 миллионов людей погибли за годы советской власти... И пока мы открыто не признаем, что это был геноцид, то так и будем ходить по кругу."Итак, сто мильёнов погибло. По самым скромным подсчётам. А сколько по нескромным, интересно? Миллиард?..Причём, откуда взяты 54 мильёна, хорошо известно.А вот откуда остальные 46?Ещё пара вкусных цитат из интервью:"Только за 1918 год уничтожено несколько десятков тысяч представителей духовенства. Причем с попами расправлялись с особой жестокостью — прибивали гвоздями к церковным вратам, варили в кипятке, ослепляли, отрубали руки и ноги. На мой взгляд, абсолютно правильно, что многих из них сегодня канонизировали как новомучеников…""Мало того, что злодей до сих пор лежит посреди центральной площади Москвы, так еще и памятники ему, человеку, повинному в гибели миллионов соотечественников, стоят у нас на каждом углу. Это же памятники убийце, сгубившему больше русских людей, чем Гитлер. Памятники человеку, который жизнь потратил на то, чтобы уничтожить Россию, а вместо нее создать мифическое государство согласно учению Маркса и Энгельса. Вот пока он будет стоять, пока он будет лежать — так и будем жить, поедая друг друга."P. S. Да, кстати. Один из эпизодов фильма "Белорусский вокзал", где друзей-ветеранов задерживала милиция и грубо заталкивала в машину, вызвал тогда возражения. Министр внутренних дел Николай Щёлоков лично просил изменить эту сцену, считая, что такое неуважение к фронтовикам порочит милицию. Но создатели фильма отказались что-либо менять, и добились того, чтобы картину посмотрел Генеральный секретарь ЦК КПСС. Леонид Ильич пришёл от фильма в восторг, особенно его растрогала песня на слова Булата Окуджавы, которую пели старые друзья:Здесь птицы не поют,деревья не растут,и только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.Брежнев даже заплакал, слушая эту песню. "Видим — схватило, — писал свидетель этой сцены Александр Бовин. — Платок вынул". Конечно, после этого фильм сразу же выпустили на экраны и в 1971 году он получил премию на фестивале в Карловых Варах. А песню Окуджавы, так понравившуюся генсеку, с тех пор часто исполняли на кремлёвских концертах, где он присутствовал....Вот как свирепствовала цензура в аццкие коммунистические времена.Источник:https://www.znak.com/2016-12-09/rezhisser_belorusskogo_vokzala

12 декабря 2016, 16:00

Александр Солженицын. Слово при получении премии «Золотое клише» (1974)

Слово при получении премии «Золотое клише». — «Золотое клише» — премия союза итальянских журналистов, присуждённая автору за его деятельность в СССР. Вручение премии состоялось 31 мая в Цюрихе, где А.И. Солженицын и произнёс это короткое Слово. Оно было написано в мае 1974 в Штерненберге (нагорье Цюриха). В нём автор хотел выйти за пределы ожидаемого от него политического заявления и взглянуть на Восток и Запад совокупно, как на единую арену развития цивилизации. В 1974 Слово вышло в переводах на итальянский, немецкий и французский. Первое русское книжное издание — в сборнике автора «Мир и насилие » (Франкфурт: Посев, 1974). В СССР впервые напечатано в рижском русскоязычном журнале «Родник», 1989, N°3. Здесь текст приводится по изданию: Солженицын А.И. Публицистика: В 3 т. Т. 1. — Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1995.СЛОВО ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ПРЕМИИ «ЗОЛОТОЕ КЛИШЕ»Союза итальянских журналистовЦюрих, 31 мая 1974Ознакомясь с принципами, согласно которым ваша премия присуждается Союзом итальянских журналистов уже 11-й год и вот сегодня мне, я, разумеется, не только выражаю вам благодарность, но не свободен и от чувства гордости, видя столь достойных и мужественных людей в числе моих предшественников, в том числе — совокупно всю пражскую молодёжь 1968 года. Те, кто передают сегодня эту премию, и тот, кто её сегодня получает, прожили свою жизнь как будто в разных половинах планеты, разных мирах, разных системах, о которых говорят, что они разделены пропастью, во всём противоположны и исключают друг друга. Однако если бы это было так, то не нашлось бы между нами единых ценностей, которые подали бы вам мысль присудить мне эту премию. А если такие ценности нашлись, то, быть может, мы можем выработать и общий взгляд на происходящее в сегодняшнем мире и даже открыть друг во друге сходное направление наших чаяний и усилий.Примитивное разделение мира на две системы является суждением политическим, а значит весьма посредственного уровня. Все вообще политические приёмы есть операции с готовыми нравственными (или безнравственными) данностями, лежат на невысоком уровне человеческого сознания и бытия, обрываются и меняются за короткие периоды, при каждой смене ситуации. Страстными политическими ярлыками мы больше вводимся в заблуждение, чем вникаем в состояние сегодняшнего мира. Если же мы хотим охватить истинную суть положения человечества сегодня, степень безнадёжности его и степень надежды, — а пресса в своих высших задачах тоже не может не иметь в виду этой цели, — нам не избежать подняться много выше, чем политические характеристики, формулировки и рецепты.И тогда мы увидим, быть может, хотя это не окажется более отрадно, что главная опасность не в том, что мир расколот на две альтернативные социальные системы, а в том, что обе системы поражены пороком, и даже общим, и потому ни одна из систем при её нынешнем миропонимании не обещает здорового выхода. Черезо все случайности конкретного развития отдельных стран и за несколько веков этот порок органически пророс в современное человечество, и на большой дистанции мы можем его проследить. Мы — все мы, всё цивилизованное человечество, — посаженные на одну и ту же жёстко связанную карусель, совершили долгий орбитальный путь. Как детишкам на карусельных конях, он казался нам нескончаемым — и всё вперёд, всё вперёд, нисколько не вбок, не вкривь. Этот орбитальный путь был: Возрождение — Реформация — Просвещение — физические кровопролитные революции — демократические общества — социалистические попытки.Этот путь не мог не совершиться, коль скоро Средние Века когда-то не удержали человечества, оттого что построение Царства Божьего на Земле внедрялось насильственно, с отобранием существенных прав личности в пользу Целого. Нас тянули, гнали в Дух — насилием, и мы рванули, нырнули в Материю, тоже неограниченно. Так началась долгая эпоха гуманистического индивидуализма, так начала строиться цивилизация на принципе: человек — мера всех вещей, и человек превыше всего. Весь этот неизбежный путь весьма обогатил опыт человечества, но вот на наших глазах и он подошёл к исчерпанию: ошибки в основных положениях, не оцененные в начале пути, ныне мстят за себя. Поставив высшею мерой всех вещей человека, со всеми его недостатками и жадностью, отдавшись Материи неумеренно, несдержанно, — мы пришли к засорению, к изобилию мусора, мы тонем в земном мусоре, этот мусор заполняет, забивает все сферы нашего бытия.В сфере материальной этот мусор уже всем слишком заметен, он отравил воздух, воду, освоенную часть земной поверхности, уже захламляет и неосвоенную; он так же безобразно наградил наши могучие производственные усилия, как в жизни отдельных людей повседневно самые заманчивые рекламы, упаковки и пластмассы обращаются в изобильный мусор городской. Но и в сфере так называемой духовной этот мусор забивает нас, давит нас — тяжёлыми объёмами, не могущими вместиться в наши глаза, уши, груди, втолакиванием звонких всеобщих, как будто всем ясных, а на деле беспомощных плоских идей, ложной наукой, жеманным искусством, — всем, что не знает над собою ответственности выше, чем Человек, то есть ты, я и люди по нашей склонности.Гремливая цивилизация совершенно лишила нас сосредоточенной внутренней жизни, вытащила наши души на базар — партийный или коммерческий. В сфере социальной наш многовековый путь привёл нас в одних случаях на край анархии, в других — к стабильной деспотии. Между этими двумя грозными исходами на наших глазах становятся немощными, бесправными одно за другим демократические правительства — оттого что малые и большие соединения людей не желают самоограничиться в пользу Целого. Это понимание, что должно же быть нечто Целое, Высшее, где-то разроненное нами, когда-то полагавшее предел нашим страстям и безответственности, — это понимание чутко сторожится современными жестокими тираниями и вовремя выставляется под названием Социализма. Но — обман вывески, неисследованность термина: полстолетия достаточно показали, что и там мы массами унавоживаем благоденствие малых групп людей — и притом самых ничтожных, мусорных.Оттого и орбитален оказался путь, что из власти насилия вырвались мы и во власть насилия вернулись — ещё не все пока, но скоро грозит и всем, при общей болезни ослабнувшей воли и потерянной перспективе. Орбита грозит унизительно замкнуться. Как нам видится, цивилизованное человечество подошло сейчас к повороту мировой истории (жизни, быта и миропонимания), по значению такому же, как от Средних Веков к Новому Времени, — если только по беспечности и по упадку духа мы не пропустим этого поворота. Именно ваша страна, Италия, была некогда первой страною мира, приоткрывшей нам прежний исторический поворот. Быть может, теперь вы из первых же и ощущаете бездны нашего нынешнего положения и, по вашей чуткости, поможете нам найти те формы, которые облегчили бы нам перейти на орбиту более высокого уровня, на которой мы научимся соблюдать достойную гармонию между нашей природой физической и природой духовной. Найдём в себе душевную высоту заново открыть, что человек — не венец вселенной, а есть над ним — Высший Дух.По угрожающим темпам сегодняшней жизни — времени на осмысление и осуществление этого поворота у нас остаётся несравненно меньше, чем отпускалось его в неторопливом теченьи XIV или XVI веков. А при всём кровавом опыте минувших столетий — и самый выбор форм преобразования должен быть тоньше и выше: мы научились уже, что физическим сотрясением государств, что насильственными переворотами открывается путь не в светлое будущее, а в худшую гибель, в худшее насилие. Что если и суждены нам впереди революции спасительные, то они должны быть революциями нравственными, то есть неким новым феноменом, который нам предстоит ещё открыть, разглядеть и осуществить.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

12 декабря 2016, 10:51

Трамп или Путин: «человек года» по версии Time в масштабе мировой революции

Журнал Time назвал «человеком 2016 года» Дональда Трампа, его читатели — Нарендру Мори, а его эксперты — Владимира Путина. Откуда такое расхождение?

11 декабря 2016, 22:13

В Москве прошел вечер памяти Солженицына

Сегодня исполняется 98 лет со дня рождения Александра Солженицына - автора книг "Аргипелаг ГУЛАГ", "Один день Ивана Денисовича", "Матренин двор". Его творчество занимает особое место в русской литературе.

11 декабря 2016, 05:17

Мемория. Александр Солженицын

11 декабря 1918 года родился писатель Александр Солженицын   Личное дело Александр Исаевич (Исаакиевич) Солженицын (1918 – 2008) родился в Кисловодске  в семье русского крестьянина Исаакия Семёновича Солженицына. Мать — Таисия Захаровна Щербак, была украинкой, дочерью богатого землевладельца. Отец погиб за полгода до рождения сына в результате несчастного случая на охоте. Писатель позднее изобразил его под именем Сани (Исаакия) Лаженицына в эпопее «Красное колесо». Революции 1917 года и Гражданская война привели к полному разорению семьи. Оставив сына, которому не было и трех лет,  на попечение родных в Кисловодске, мать подалась в Ростов-на-Дону – только там можно было найти работу. Мальчик рос, опекаемый семейством Щербаков — дедом, бабушкой, тётями и дядями. Лишь зимой 1925 – 1926 годов Таисия Захаровна забрала сына в Ростов. Там он учился с 1926 по 1936 год в школе № 15. Жили бедно. В младших классах Солженицын носил крестильный крестик и даже получил выговор за посещение церкви. Сначала  не хотел вступать в пионеры, но под влиянием школы принял коммунистическую идеологию и к ее окончанию вступил в комсомол. В старших классах увлёкся литературой, начал писать эссе и стихотворения; интересовался историей, общественной жизнью. Сразу после окончания школы в 1936 году поступил на физико-математический факультет Ростовского государственного университета – в основном потому, что на физмате были исключительно образованные и яркие преподаватели. В университете Солженицын учился на «отлично», был сталинским стипендиатом. Одновременно с занятиями математикой, самостоятельно изучал историю и марксизм-ленинизм, продолжал  литературные опыты. С отличием окончив университет в 1941 году, Солженицын получил квалификацию преподавателя и научного работника II разряда в области математики. Деканат рекомендовал его на должность ассистента вуза или в аспирантуру. С самого начала литературной деятельности юноша интересовался историей Первой мировой войны и революции. В 1937 году начал собирать материалы по «Самсоновской катастрофе», написал первые главы «Августа Четырнадцатого». В 1939 году, еще во время учебы в ростовском Университете,  поступил на заочное отделение факультета литературы московского Института философии, литературы и истории. Однако обучение было прервано войной. В апреле 1940 года, будучи студентом, женился на Наталье Решетовской, с которой был знаком с 1936 года. Когда началась Великая Отечественная война, Солженицын не был мобилизован, так как был признан ограниченно годным по состоянию здоровья. После окончания университета в сентябре 1941 года получил распределение школьным учителем в Морозовск Ростовской области.  Однако он активно добивался отправки на фронт, и уже 18 октября был призван в Красную армию и определён ездовым в 74-й транспортно-гужевой батальон. Через полгода был направлен в артиллерийское училище в Кострому, откуда в ноябре 1942 года был выпущен лейтенантом и  направлен в Саранск в запасной артиллерийский разведывательный полк по формированию дивизионов артиллерийской инструментальной разведки. В действующую армию попал только в марте 1943 года в качестве командира 2-й батареи звуковой разведки 794-го отдельного армейского разведывательного артиллерийского дивизиона 44-й пушечной артиллерийской бригады (ПАБР) 63-й армии на Центральном и Брянском фронтах. В августе 1943 года Солженицын был награждён орденом Отечественной войны 2-й степени за выявление трёх замаскированных батарей и основной группировки артиллерии противника на участке Малиновец — Сетуха — Большой Малиновец. В сентябре 1943 года ему было присвоено звание старшего лейтенанта. С весны 1944 года командовал батареей звуковой разведки 68-й Севско-Речицкой пушечной артиллерийской бригады 48-й армии 2-го Белорусского фронта. Прошел  от Орла до Восточной Пруссии. В мае 1944 года получил звание капитана, а в  июле того же года был награждён орденом Красной Звезды за звуковое обнаружение двух неприятельских батарей и корректировку огня по ним. На фронте Солженицын вёл дневник, много писал, отправляя свои произведения московским литераторам для рецензии. Тогда же начал критически относиться к Сталину (за «искажение ленинизма»), хранил в личных вещах «резолюцию», в которой сравнивал сталинские порядки с крепостным правом и говорил о создании после войны «организации» для восстановления «ленинских» норм. В письмах своему старому другу Николаю Виткевичу ругал «Пахана», под которым угадывался Сталин, Письма вызвали подозрение военной цензуры. 2 февраля 1945 года последовало телеграфное распоряжение замначальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР генерал-лейтенанта Бабича о немедленном аресте Солженицына и доставке его в Москву. 9 февраля Солженицын в помещении штаба подразделения был арестован, лишён воинского звания капитана и отправлен в Москву, в Лубянскую тюрьму. Допросы продолжались почти три месяца - с 20 февраля по 25 мая 1945 года. 7 июля Солженицын был заочно приговорён по знаменитой 58-й статье Особым совещанием к 8 годам исправительно-трудовых лагерей и вечной ссылке по окончании срока заключения. Отбывал срок сначала в лагере Новый Иерусалим, потом в  на стройке в Москве.  В июне 1946 года был переведён в систему спецтюрем 4-го спецотдела МВД и в сентябре направлен в закрытое конструкторское бюро («шарашку») при авиамоторном заводе в Рыбинске. Через пять месяцев был переведен  на «шарашку» в Загорск, а в июле 1947 года — в аналогичное заведение в Марфине на севере Москвы. Там он работал по специальности — математиком. В Марфине Солженицын начал работу над автобиографической поэмой «Дороженька» и повестью «Люби революцию», которая задумывалась как прозаическое продолжение «Дороженьки». Позднее последние дни на Марфинской шарашке описаны Солженицыным в романе «В круге первом», где сам он выведен под именем Глеба Нержина, а его сокамерники Дмитрий Панин и Лев Копелев — Дмитрия Сологдина и Льва Рубина. В декабре 1948 года жена заочно развелась с Солженицыным. В мае 1950 года из-за размолвки с начальством «шарашки» он был переведен в Бутырскую тюрьму, а в августе был направлен в Степлаг — особый лагерь в Экибастузе на севере Казахстана, где провел почти треть своего срока заключения — с августа 1950 по февраль 1953 года. Был на общих работах, участвовал в забастовке заключенных. Позднее лагерная жизнь была отражена им в рассказе «Щ-854» (был опубликован в журнале «Новый мир» под названием «Один день Ивана Денисовича»), а забастовка — в киносценарии «Знают истину танки». Зимой 1952 года у Солженицына был обнаружен рак яичка. Операцию ему сделали в лагере. 13 февраля 1953 года был освобождён и отправлен в ссылку на поселение «навечно» в село Берлик Джамбульской области (Южный Казахстан). Работал учителем математики и физики в 8—10-м классах местной средней школы имени Кирова. К концу 1953 года здоровье Солженицына резко ухудшилось, обследование выявило раковую опухоль, и в январе 1954 года он был направлен в Ташкент на лечение, которое ало хорошие результаты. Болезнь, лечение и больничные впечатления легли в основу повести «Раковый корпус», которая была задумана весной 1955 года. Находясь в заключении, Солженицын полностью разочаровался в марксизме, склонившись к православно-патриотическим идеям. В Экибастузе сочинял стихотворения, поэмы («Дороженька», «Прусские ночи») и пьесы в стихах («Пленники», «Пир победителей») и заучивал их наизусть. В ссылке написал пьесу о лагере «Республика Труда», роман «В круге первом» (о своём пребывании на «шарашке») и очерк «Протеревши глаза („Горе от ума“ глазами зэка)» В июне 1956 года решением Верховного Суда СССР Солженицын был освобождён без реабилитации «за отсутствием в его действиях состава преступления» и уже в августе возвратился из ссылки в Центральную Россию. Жил в деревне Мильцево (ныне Гусь-Хрустальный район Владимирской области), преподавал математику и электротехнику (физику) в 8—10 классах Мезиновской средней школы. В ноябре 1956 года к нему вернулась жена и 2 февраля 1957 года они повторно зарегистрировали брак. Этот период жизни писателя нашел отражение в рассказе «Матрёнин двор». 6 февраля 1957 года решением Военной коллегии Верховного суда СССР Солженицын был полностью реабилитирован. С июля 1957 года жил в Рязани, работал учителем физики и астрономии в средней школе № 2. В 1961 году под впечатлением от выступления Александра Твардовского, в то время занимавшего пост редактора журнала «Новый мир»,  на XXII съезде КПСС, Солженицын передал ему рассказ «Щ-854», изъяв оттуда заведомо не проходимые через советскую цензуру фрагменты. Твардовский, высоко оценивший рассказ, пригласил автора в Москву и стал добиваться публикации произведения. Н. С. Хрущёв преодолел сопротивление членов Политбюро и разрешил публикацию. Рассказ был напечатан в журнале «Новый мир» (№ 11, 1962) под названием «Один день Ивана Денисовича».  сразу же переиздан и переведён на иностранные языки. 30 декабря 1962 года Солженицын был принят в Союз писателей СССР. В следующем году в «Новом мире» были напечатаны рассказы «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Рассказы Солженицына, резко выделявшиеся на фоне произведений того времени поднимаемыми темами и гражданской смелостью, вызвали огромное количество откликов, в том числе и бывших заключённых. Письма, приходившие Солженицыну от читателей «Ивана Денисовича»,  положили начало «Архипелагу ГУЛАГ». Летом 1964 года пятая,  усечённая «под цензуру»,  редакция романа «В круге первом» была принята «Новым миром» и поставлена в план печати в 1965 году. Твардовский, ознакомившись с рукописью романа «Раковый корпус», даже предложил его для прочтения Хрущёву. В это же время Солженицын встретился с Шаламовым, ранее благожелательно отозвавшимся об «Иване Денисовиче», и предложил ему совместно работать над «Архипелагом». Осенью 1964 года пьеса «Свеча на ветру» была принята к постановке в Театре имени Ленинского комсомола в Москве. В том же  1964 году Солженицын впервые отдал своё произведение в самиздат — это был цикл «стихов в прозе» под общим названием «Крохотки». Через самиздат они проникли за границу и под названием «Этюды и крохотные рассказы» были напечатаны в октябре 1964 года во Франкфурте в журнале «Грани» (№ 56) — это была первая публикация произведения Солженицына в зарубежной русской прессе. В 1965 году писатель ездил в Тамбовскую область с Б. А. Можаевым для сбора материалов о крестьянском восстании, начал первую и пятую части «Архипелага», закончил работу над рассказами «Как жаль» и «Захар-Калита». Однако после прихода к власти Л.И. Брежнева, над писателем стали сгущаться тучи, он практически потерял возможность легально печататься. Четыре рассказа,  предложенные им редакциям «Огонька», «Октября», «Литературной России» и  «Москвы», были отвергнуты. Уже готовый набор рассказа «Захар-Калита» в  «Известиях» был рассыпан. Также в печати рассказа отказала «Правда». В сентябре 1965 года КГБ провёл обыск на квартире друга Солженицына В. Л. Теуша, у которого писатель  хранил часть своего архива. Были изъяты рукописи стихов, «В круге первом», «Крохоток», пьес «Республика труда» и «Пир победителей». В 1966 году Солженицын начал активную общественную деятельность – одни за другим следовали встречи, выступления, интервью иностранным журналистам. 24 октября выступил с чтением отрывков из своих произведений в Институте атомной энергии им. Курчатова, 30 ноября — на вечере в Институте востоковедения в Москве. Тогда же стал распространять в самиздате свои романы «В круге первом» и «Раковый корпус». В феврале 1967 года Солженицын  закончил «Архипелаг ГУЛАГ» — по авторскому определению, «опыт художественного исследования». В мае 1967 года разослал знаменитое «Письмо съезду» Союза писателей СССР, получившее широкую известность среди советской интеллигенции и на Западе. Письмо стало судьбоносным для Солженицына: опубликованное практически всеми мировыми СМИ, оно сделало его признанным лидером советской неофициальной литературы. В 1968 году, когда в США и Западной Европе были без разрешения Солженицына опубликованы его  романы «В круге первом» и «Раковый корпус», советская пресса начала против него пропагандистскую кампанию, он был исключён из Союза писателей СССР. В августе того же года Солженицын познакомился с Наталией Светловой, которая была младше писателя на 20 лет. У них завязался роман. Добившись с большими трудностями развода с первой женой, официально писатель смог жениться на Светловой лишь в 1973 году. Она стала его секретарём, помощником, редактором его произведений, составителем собраний сочинений и матерью его сыновей - Ермолая (1970), Игната (1972) и  Степана (1973). После исключения из Союза писателей Солженицын стал открыто заявлять о своих православно-патриотических убеждениях и резко критиковать власть. В 1970 году Солженицыну была присуждена Нобелевская премия по литературе «за нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы». После этого в советских газетах была организована мощная пропагандистская кампания против писателя, вплоть до публикации в советской прессе «открытого письма Солженицыну» Дина Рида. Советские власти предлагали Солженицыну уехать из страны, но он отказался. Летом 1971 года в Париже вышел роман Солженицына «Август Четырнадцатого», в котором ярко выражены православно-патриотические взгляды автора.  В 1972—1973 годах писатель работал над эпопеей «Красное колесо», активной диссидентской деятельности не вёл, однако во второй половине 1973 года отношения между властью и диссидентами обострились, что затронуло и Солженицына. 23 августа 1973 года дал большое интервью иностранным корреспондентам. В тот же день КГБ задержал одну из помощниц писателя Елизавету Воронянскую. В ходе допроса её вынудили выдать местонахождение одного экземпляра рукописи «Архипелага ГУЛАГ». Вернувшись домой, она повесилась. Узнав о случившемся, Солженицын распорядился начать печатание «Архипелага» на Западе. Тогда же он отправил руководству СССР «Письмо вождям Советского Союза», в котором призвал отказаться от коммунистической идеологии и сделать шаги по превращению СССР в русское национальное государство. После этого в СССР началась  мощная пропагандистская кампания против диссидентов. 31 августа в газете «Правда» было напечатано открытое письмо группы советских писателей с осуждением Солженицына и А. Д. Сахарова, «клевещущих на наш государственный и общественный строй». После того, как в последних числах декабря 1973 года было объявлено о выходе в свет первого тома «Архипелага ГУЛАГа», в советских средствах массовой информации началась массированная кампания очернения Солженицына как предателя родины с ярлыком «литературного власовца». 7 января 1974 года выход «Архипелага ГУЛАГ» и меры «пресечения антисоветской деятельности» Солженицына были обсуждены на заседании Политбюро. За высылку писателя высказался Ю. В. Андропов, за арест и ссылку — Косыгин, Брежнев, Подгорный, Шелепин и Громыко. Возобладало мнение Андропова. 12 февраля Солженицын был арестован, обвинён в измене Родине и лишён советского гражданства. На следующий день он был выслан из СССР. На самолёте его доставили в ФРГ. Уже 14 февраля был издан приказ «Об изъятии из библиотек и книготорговой сети произведений Солженицына А. И.». В соответствии с ни были уничтожены номера журналов «Новый мир»: № 11 за 1962 год (в нём был опубликован рассказ «Один день Ивана Денисовича»), № 1 за 1963 год (с рассказами «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кречетовка»), № 7 за 1963 год (с рассказом «Для пользы дела») и № 1 за 1966 год (с рассказом «Захар-Калита»); «Роман-газета» № 1 за 1963 год и отдельные издания. Издания уничтожались «разрезанием на мелкие части», о чём составлялся соответствующий акт, подписанный заведующим библиотекой и её сотрудниками, уничтожавшими журналы. 29 марта семья Солженицына также покинула СССР. Архив и военные награды писателя помог тайно вывезти за рубеж помощник военного атташе США Вильям Одом. После высылки Солженицын совершил путешествие по Северной Европе, в результате которого решил поселиться в Цюрихе, Швейцария. Летом 1974 года на гонорары от публикации «Архипелага ГУЛАГ» Солженицын создал «Русский общественный Фонд помощи преследуемым и их семьям» для помощи политическим заключённым в СССР. На средства фонда отправлялись посылки и денежные переводы в места заключения, легальная и нелегальная материальная помощь семьям заключённых. В 1974—1975 годах в Цюрихе собирал материалы о жизни Ленина в эмиграции для эпопеи «Красное Колесо), окончил и издал мемуары «Бодался телёнок с дубом». Летом 1975 года Солженицын посетил Вашингтон и Нью-Йорк, выступил с речами на съезде профсоюзов и в Конгрессе США. В своих выступлениях Солженицын резко критиковал коммунистический режим и идеологию, призывал США отказаться от сотрудничества с СССР и политики разрядки. В апреле 1976 года Солженицын оставил Швейцарию и переехал с семьёй в США. Поселился в городке Кавендиш (штат Вермонт), где продолжил работу над «Красным Колесом», для чего провёл два месяца в русском эмигрантском архиве в Институте Гувера. С представителями прессы и общественности общался редко, из-за чего прослыл «вермонтским затворником». С началом Перестройки официальное отношение в СССР к творчеству и деятельности Солженицына стало меняться. Начали публиковаться его произведения. 18 сентября 1990 года одновременно в «Литературной газете» и «Комсомольской правде» была опубликована статья Солженицына о путях возрождения страны «Как нам обустроить Россию». Статья развивала давние мысли писателя, высказанные им ранее в «Письме вождям Советского Союза» и публицистических работах. Авторский гонорар за эту статью Солженицын перечислил в пользу жертв аварии на Чернобыльской АЭС. Статья вызвала огромное количество откликов. В том же 1990 году Солженицыну было восстановлено советское гражданство, а в конце года он уже был удостоен Государственной премии РСФСР за «Архипелаг ГУЛАГ». 27 мая 1994 года Солженицын вместе с семьёй вернулся на родину, прилетев из США в Магадан. Он проехал на поезде через всю страну и закончил путешествие в столице, где поселился в Козицком переулке. В 1997 году был избран действительным членом Российской академии наук. В 1998 году был награждён орденом Святого апостола Андрея Первозванного, однако от награды отказался: «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я принять награду не могу». В том же году издал объёмное историко-публицистическое сочинение «Россия в обвале», содержащее размышления об изменениях, произошедших в России в 1990-х годах, и о положении страны, в котором резко осудил реформы, проведённые правительством Ельцина — Гайдара — Чубайса, и действия российских властей в Чечне. В конце 2002 года писатель перенёс гипертонический криз, тяжело болел, но продолжал писать. Вместе с женой Наталией — президентом Фонда Александра Солженицына — работал над подготовкой и изданием своего 30-томного собрания сочинений. Последние годы жизни писатель провёл в Москве и на подмосковной даче. В 2007 году был награждён Государственной премией Российской Федерации за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности. Поздравить писателя с вручением премии приехал лично президент России В.В. Путин с супругой. Александр Солженицын умер 3 августа 2008 года на 90-м году жизни в своём доме в Троице-Лыкове от острой сердечной недостаточности. Похоронен в некрополе Донского монастыря.   Чем знаменит   Александр Солженицын. 1974 © Nationaal Archief 2010-2016 Лауреат Нобелевской премии по литературе Александр Солженицын – одна из наиболее ярких и значимых фигур диссидентского движения в СССР. В течение двух десятилетий он  активно выступал против коммунистических идей, политического строя СССР и политики его властей. Отличительной особенностью произведений Солженицына, затрагивающих, как правило, острые общественно-политические вопросы,  является документальность: у большинства его персонажей есть реальные прототипы, с которыми писатель был лично знаком. Творчество и взгляды Александра Солженицына неоднократно подвергались критике, в том числе и со стороны представителей диссидентского движения. В частности, его критиковали за идеализацию царской России, «религиозно-патриархальный романтизм», оправдание сотрудничества советских военнопленных с немцами во время Великой Отечественной войны, обвиняли в духовном расколе эмиграции и нетерпимости к инакомыслию.   О чем надо знать Знаменитое письмо Александра Солженицына IV Съезду Союза писателей СССР 16 мая 1967 года считается  переломным для истории послесталинского советского литературного процесса. «Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем Главлита тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно-неграмотных людей над писателями… За нашими писателями не предполагается, не признается права высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества, по-своему изъяснять социальные проблемы или исторический опыт, так глубоко выстраданный в нашей стране. Литература не может развиваться в категориях «пропустят — не пропустят», «об этом можно — об этом нельзя». Литература, которая не есть воздух современного ей общества, которая не смеет передать обществу свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже названия литературы, а всего лишь — косметики», - говорилось в письме. Солженицын предложил Съезду «чётко сформулировать в пункте 22-м устава ССП все те гарантии защиты, которые предоставляет союз членам своим, подвергшимся клевете и несправедливым преследованиям, — с тем чтобы невозможно стало повторение беззаконий». Письмо было разослано Солженицыным по почте в 250 адресов. Один экземпляр был принесен автором лично в технический секретариат съезда и сдан под расписку. Оно  спровоцировало то, что сам Солженицын позже назвал «писательским бунтом» — дискуссию о свободе слова, равной которой по открытости и смелости в СССР не было ни до, ни после. «Письмо А. И. Солженицына ставит перед съездом писателей и перед каждым из нас вопросы чрезвычайной важности. Мы считаем, что невозможно делать вид, будто этого письма нет, и просто отмолчаться. Позиция умолчания неизбежно нанесла бы серьезный ущерб авторитету нашей литературы и достоинству нашего общества», - отозвались коллективным письмом К. Паустовский, В. Каверин, Б. Балтер, В. Тендряков, Ф. Искандер, Ю. Трифонов, Б. Сарнов, Ф. Светов, А. Галич и многие другие писатели - всего около 90 подписей. «Письмо, которое должно было стать на съезде одним из программных,— скрыли. Чего этим добились? Письмо за две недели уже распространено в тысячах экземпляров Еще через две недели не будет ни одного человека в России, и не только в России, кто его не прочитал бы. В мощной организации, состоящей из шести тысяч членов, мы, члены, не имеем даже права публично заявить о своем мнении», - написал в том же мае 67-го в поддержку письма Солженицына Виктор Соснора. В свою очередь Корней Чуковский записал у себя в дневнике: «Сегодня приехал Солженицын, румяный, бородатый, счастливый. Оказывается, он написал письмо Съезду писателей, начинающемуся 22 мая,— предъявляя ему безумные требования — полной свободы печати (отмена цензуры).   Я горячо ему сочувствовал — замечателен его героизм, талантливость его видна в каждом слове, но — ведь государство не всегда имеет шансы просуществовать, если его писатели станут говорить народу правду...». Письмо Солженицына многократно публиковалось на Западе. На родине же писателя впервые было напечатано лишь спустя 22 года — в 1989 году.   Прямая речь А. А. Ахматова о рассказе  «Матрёнин двор»: «Это пострашнее „Ивана Денисовича“… Там можно всё на культ личности спихнуть, а тут… Ведь это у него не Матрёна, а вся русская деревня под паровоз попала и вдребезги…» Из письма Михаила Шолохова в секретариат Союза писателей (8.09.1967): «У меня одно время сложилось впечатление о Солженицыне (в частности после его письма съезду писателей в мае этого года), что он — душевнобольной человек, страдающий манией величия. Но если это так, то человеку нельзя доверять перо: злобный сумасшедший, потерявший контроль над разумом, помешавшийся на трагических событиях 37-го года и последующих лет, принесет огромную опасность всем читателям и молодым особенно. Если же Солженицын психически нормальный, то тогда он по существу открытый и злобный антисоветский человек. И в том и в другом случае Солженицыну не место в рядах ССП. Я безоговорочно за то, чтобы Солженицына из Союза советских писателей исключить». В. В. Путин о  Солженицыне: «Солженицын — органичный и убеждённый государственник. Он мог выступать против существующего режима, быть несогласным с властью, но государство было для него константой».   8 фактов об Александре Солженицыне Во время учебы в Ростовском университете, Солженицын сильно увлекся театром, и даже летом 1938 года пытался поступить в театральную школу Ю. А. Завадского, но неудачно. В августе 1939 года Солженицын совершил с друзьями путешествие на байдарке по Волге. Жизнь писателя с этого времени и до апреля 1945 года описана им в автобиографической поэме «Дороженька» (1947—1952). В конце 1963 года редакция журнала «Новый мир» и Центральный государственный архив литературы и искусства выдвинули рассказ «Один день Ивана Денисовича» на соискание Ленинской премии за 1964 год. Однако в результате голосования Комитета по премиям предложение было отклонено. От первой публикации произведения Солженицына до присуждения ему Нобелевской премии прошло всего восемь лет — такого в истории Нобелевских премий по литературе не случалось ни до, ни после. В конце 1960-х — начале 1970-х годов в КГБ было создано специальное подразделение, занимавшееся исключительно оперативной разработкой Солженицына,— 9-й отдел 5-го управления. В августе 1971 года КГБ провёл операцию по физическому устранению Солженицына — во время поездки в Новочеркасск ему скрытно был сделан укол неизвестного ядовитого вещества (предположительно, рицинина). Писатель после этого выжил, но долго и тяжело болел. В апреле 1992 года кинорежиссёр Станислав Говорухин посетил Солженицына в его доме в Вермонте, где снял телевизионный фильм «Александр Солженицын» в двух частях. В марте 1993 года личным распоряжением президента Б. Ельцина писателю  была подарена  государственная дача «Сосновка-2» в Троице-Лыкове (площадь участка 4,35га) на правах пожизненного наследуемого владения. Солженицыны спроектировали и построили там двухэтажный кирпичный дом с большим холлом, застеклённой галереей, гостиной с камином, концертным роялем и библиотекой. В сентябре 2009 года приказом министра образования и науки России обязательный минимум содержания основных образовательных программ по русской литературе ХХ века был дополнен изучением фрагментов произведения  Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Сокращённую в четыре раза «школьную» версию с полным сохранением структуры произведения подготовила к печати вдова писателя. Ранее в школьную программу уже вошли повесть «Один день Ивана Денисовича» и рассказ «Матрёнин двор».   Материалы об Александре Солженицыне Сараскина Л. И. Александр Солженицын. «Вам мало того позора?». Письмо Александра Солженицына съезду писателей Биография Александра Солженицына  в Лентапедии Вайль П., Генис А. Поиски жанра. Александр Солженицын Статья об Александре Солженицыне в русской Википедии    

06 декабря 2016, 17:00

Премьера. "Александр Солженицын"

11 декабря исполняется 98 лет со дня рождения писателя, публициста, общественного и политического деятеля Александра Солженицына. 13 и 14 декабря в 21:15 телеканал «Россия К» представляет премьеру документального фильма «Александр Солженицын».

03 декабря 2016, 12:52

Политики рассказали, как будут отмечать столетие революции

В своем Послании парламенту президент отметил, что наступающий 2017 год - год столетия Февральской и Октябрьской революций.

03 декабря 2016, 12:52

Политики рассказали, как будут отмечать столетие революции

В своем Послании парламенту президент отметил, что наступающий 2017 год - год столетия Февральской и Октябрьской революций.

03 декабря 2016, 07:23

О национальной и глобальной идее. (хамелеон)

Путин: "Мне очень часто задают этот вопрос, и я позволю себе повториться и процитировать Александра Солженицына, который однажды назвал нашей национальной идеей "сбережение народа". Соловьёв: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Патриарх Кирилл: национальная идея русского народа заключается в достижении святости.163 комментария

02 декабря 2016, 16:48

Платон Беседин: Мы наконец-то всерьёз и надолго обратились к внутренней политике

В. ШЕСТАКОВ: Каковы ваши впечатления от послания президента Федеральному собранию? П. БЕСЕДИН: Впечатления самые позитивные. Я отметил два важных момента: то, что Владимир Владимирович лишний раз напомнил о том, что он говорит на языке простых людей и понимает проблемы, и то, что было мало разговоров о внешней политике, которая у народа вызывала наименьшие нарекания. Мы наконец-то всерьёз и надолго обратились к внутренней политике, и то, что президент начал послание с этого вопроса, — это ключевой момент. Полную версию программы "Позиция" читайте ниже и слушайте в аудиофайле. В. ШЕСТАКОВ: У нас в гостях Платон Беседин, писатель, публицист. Здравствуйте! П. БЕСЕДИН: Здравствуйте! В.Ш.: Каковы ваши впечатления от послания президента Федеральному собранию? П.Б.: Впечатления самые позитивные. Я отметил два важных момента: то, что Владимир Владимирович лишний раз напомнил о том, что он говорит на языке простых людей и понимает проблемы, и то, что было мало разговоров о внешней политике, которая у народа вызывала наименьшие нарекания. Мы наконец-то всерьёз и надолго обратились к внутренней политике, и то, что президент начал послание с этого вопроса, это ключевой момент. В.Ш.: Действительно была такая гуманистическая направленность, получилось слишком много места для человека. П.Б.: Слишком много места для человека не бывает. Я всегда вспоминаю начало мюнхенской речи 2007 года, когда Владимир Владимирович сказал, что формат конференции позволяет нам избегать округлых формулировок. Ведь речь послания была адресована не депутатам, не премьерам, не членам правительства, а простым людям. Слова президента вновь вселили уверенность в людей, ведь он начал речь с того, что наше гражданское общество стало крепче, несмотря на все испытания. Раньше Путин цитировал философа Ильина, сейчас обратился к словам историка Алексея Лосева, и я рад, что многие чиновники наконец узнают, кто такой Лосев. В.Ш.: А почему он решил вспомнить именно про это? П.Б.: Потому что мы действительно стали сильнее, это не какие-то общие слова. Исторически так сложилось в России, что, несмотря на все испытания, мы становились сильнее. Чем больше нас давят, тем мы становимся крепче. У нас очень парадоксальная, дуалистическая натура. Дай нам благоприятное развитие — и мы ляжем на диван. А вот когда на нас давят, мы действительно становимся крепче Платон Беседин Владимир Владимирович обратился к простому человеку. Помимо слов Лосева прозвучала важная мысль о сбережении народа. Путин не обозначил это в речи, но эта идея принадлежит Александру Исаевичу Солженицыну. В середине 90-х Ельцин искал национальную идею, а Солженицын выдвинул идею сбережения народа. И буквально в самом начале Путин к этой идее обратился, что лично меня очень порадовало. Он говорил, прежде всего, о проблемах медицины и педагогики, потому что за наших людей отвечают учителя и медики. Учителя отвечают за дух, интеллект, сознание, а медики — за тело. Поэтому очень важно, что Владимир Владимирович говорил и о достижениях медицины и педагогики, и об их проблемах. Какой это тонкий момент! У меня была встреча с педагогами и врачами, они жаловались в первую очередь на то, что приходится заполнять немыслимое количество бумаг. И ведь Путин об этом заявил — что нужно ослабить бюрократический аппарат. Это очень важный момент. Это, казалось бы, маленький момент на фоне разговоров о сотрудничестве с новой администрацией США, о том, что у нас крепнут отношения с Индией, но этот момент — ключевой. Потому что наша сила познаётся не во внешней политике, где всё нормально, а в деталях, во внимании к простым людям. Это было действительно очень гуманистическое послание. Мы снова говорим о том, что человек находится в основе российского общества. Идея справедливости уже в который раз прозвучала в словах Путина. Он говорил о том, что нельзя допускать никакой несправедливости. В том году в интервью агентства Bloomberg его спросили, что является национальной идеей России, он ответил, что идея справедливости. Так что послание Владимира Владимировича — это в том числе послание о торжестве справедливости и о том, что нельзя мешать людям жить. У нас ведь очень часто, даже руководствуясь благими намерениями, неразумные чиновники мешают жить людям. Наш президент сказал о благоустройстве домов и площадок: "Спросите людей". Это же было явное послание Сергею Семёновичу. В.Ш.: А что, вы думаете, они скажут что-то хорошее? П.Б.: Вообще всё лучшее в нашей жизни делали простые люди. У нас спасение, как и беда, шло изнутри. Стоит напомнить, что главная угроза России — внутренняя. Когда нас атакуют извне — шведы, немцы, американцы, — мы их отбиваем. А вот изнутри наша страна, к сожалению, может расколоться. Но в то же время и спасение к нам приходит изнутри. Кем были Ломоносов, Менделеев, Кулибин? Разве люди, искусственно созданные и воспитанные? Они разве рождались в каких-то спецшколах? Нет, это люди из народа. Не надо недооценивать мнение народа. Я лишний раз убеждаюсь в том, что Владимир Владимирович действительно говорит с людьми на их языке об их проблемах и ценностях.  У нас народ гораздо умнее тех, кто, отделяя себя от народа, пытается возвыситься Платон Беседин Я вчера читал Бердяева, он очень правильно говорит о том, что наша псевдоинтеллигенция себя всё время отделяет от народа, она говорит, что "государство — это мы, а не они". А надо, чтобы народ у нас был связан и с интеллигенцией, и с чиновниками. Поэтому должен быть один закон и одна правда для всех. Когда простые люди увидят, что в этой стране есть справедливость для каждого человека, поверьте, у нас будет больше оптимизма. В.Ш.: Вопрос в том, когда это произойдёт. П.Б.: Не всё сразу. Я был на послании 2014 года, и я вспоминаю, какое у людей было волнение, как тогда все боялись. Так вот, мы за эти два года подверглись такому воздействию, что не дай боже. Нас постоянно давят на протяжении 20 с лишним лет, но тем не менее мы становимся крепче. Я не хочу заниматься агитацией или пропагандой. Проблем хватает, но стремление — это уже немаловажно. В.Ш.: Слушатели с вами спорят: "Президент говорит одно, чиновники на местах делают по-своему". П.Б.: У нас демократия. Владимир Владимирович сказал, что необходимо больше свобод, поэтому, слава богу, что моё мнение опровергают. Другой вопрос, что у нас, конечно, существует серьёзная проблема. Что нужно сделать для того, чтобы её решить? Во-первых, признать её, во-вторых, проанализировать, в-третьих, наметить пути её решения. Путин в своём послании всё это сделал, теперь вопрос в том, чтобы реализовать это на практике. У нас огромная страна, и в то же время у нас есть серьёзный недостаток кадров. У нас вообще странная система — люди, принимающие решения, очень интересным образом туда попадают. Туда попадают далеко не лучшие. Если не стал учителем, космонавтом или врачом, иди в депутаты — у нас такая система, это не очень хорошо. Но, слава богу, что наш президент понимает, что у нас в стране происходит. То, что я прочитал и услышал в послании, для меня очень правильно. Теперь очень важно данные инициативы реализовать. В конце концов, у нас надежда разве только на чиновников? Бердяев очень хорошо пишет о том, что у нас вообще одна надежда на то, что Господь нашу жизнь устроит. А Господь — это часто человек в форме, наделённый властью. Но давайте всё-таки не только апеллировать к таким людям, но и сами будем заниматься своей жизнью и нести за неё ответственность. У нас такие огромные территории, что пока мы не будем нести личную ответственность за происходящее, ничего не устроится и чиновники лучше не станут. Я сказал о том, что у нас дурная система отбора, но львиная доля чиновников ведь не из космоса прилетела. Это ведь такие же люди.  Я всегда вспоминаю людей, которые работают на заводе и говорят, что "эти воруют, другие воруют", а сами потихоньку тоже болты и гайки выносят Платон Беседин В.Ш.: "Вы говорите "не всё сразу", так вы сами не хотите жить справедливо сегодня. Почему же нас всё время призывают подождать? Может, и ветеранам подождать, не умирать, пока правительство не раскачается?" — спрашивает слушатель. П.Б.: А что слушатель предлагает? Пусть он не ждёт, пусть идёт выметать мусор. Никто не предлагает ждать, есть конкретная идея — не сопротивление внешним угрозам, а план долгосрочного развития. Но в исторической перспективе у нас 20—30 лет — это ничего. В.Ш.: У нас какая-то перманентная эпоха перемен. П.Б.: Да. Но ещё раз говорю, что это связано и с русским характером, и с русским состоянием души, и вообще с нашей жизнью. Но это не значит, что светлое будущее будет потом. Нет, светлое будущее часто здесь и сейчас. Мы же должны говорить о реальных позитивных вещах, а не только искать негатив, всё время пытаться оперировать этим и ждать светлого будущего. Я не предлагаю ждать, я предлагаю действовать уже сейчас. Я предлагаю реально оценивать то, что происходит в стране. Нужно говорить и о плюсах, и о минусах. В.Ш.: "Но мы же не говорим о том, что смертность увеличивается, что больных СПИДом и бедных всё больше. Нам говорят о том, что Запад злой", — пишет слушатель. П.Б.: Я оценивал послание президента Федеральному собранию. Путин об этом не говорил. У него вообще нет дурацкой традиции выставить Запад причиной всех бед. Да, у нас в системе информационного пространства действительно есть этот бич. Мы очень часто закрываем глаза на реальные проблемы, мы часто пытаемся во всём обвинить "прогнивший капиталистический Запад". Но в то же время мы же не можем, как некоторые псевдолиберальные издания, уходить исключительно в негативный пафос, выискивать проблемы и упиваться ими. В.Ш.: Если мы не будем говорить о проблемах, мы их никогда не решим. П.Б.: А у нас что, не говорят о проблемах? Я читаю разные газеты: там проблема, тут проблема — везде проблемы. У нас разве кто-то их замалчивает? Если государство будет говорить исключительно о проблемах, то тогда это не государство, а самоубийца. Если первое лицо в государстве выйдет и начнёт говорить только о проблемах, мы с ума сойдём. Я сам на примере родного Крыма очень много пишу о проблемах, но если мы будем выискивать только проблемы, мазать себя чёрной краской и посыпать голову пеплом, на что нам рассчитывать вообще? В.Ш.: Но если будем говорить про хорошие удои, тоже, наверное, не заживём? П.Б.: А в чём вопрос-то? В.Ш.: В том, что все стали жить объективно хуже. П.Б.: Все? Вы стали жить хуже? В.Ш.: Все стали. П.Б.: Это надо говорить людям, которые реально живут плохо. Я был в деревне в Брянской области, там люди действительно живут плохо последние 20 лет. Но у них нет такого нытья, такого нигилистического и воинственного подхода, как в Москве. В Москве постоянно ноют: "Мы стали жить хуже, у нас хамона нет". Вы не нойте, а работайте Платон Беседин Люди, которые реально стали жить хуже, пытаются что-то изменить. А где лучше-то жить стали? Покажите мне эту страну. В Ирландии, что ли, всем малину раздали? Или в США лучше стали жить? Во всём мире печальная ситуация. Что, надо пойти сдать страну и сказать, что мы тут жили плохо? Мы в 1917 году тоже все плохо жили, а потом всю страну кровью залили. В 1991 году мы тоже плохо жили, в 1993 году мы из танков палили по своим домам. В.Ш.: У вас есть предложения? П.Б.: Да. Поступательное развитие — внятное и без истерик. Должен быть анализ ситуации и личное желание изменить что-то. Идите во власть, идите в культуру, работайте, занимайтесь делами. Нормальная прозрачная система — это уже задача чиновников. В.Ш.: Ещё бы пойти дали. П.Б.: Я провожу мастер-классы для молодых писателей. Туда идёт куча молодых ребят! Их разве кто-то отбросил? Нет, слушают, внимают, сами стараются писать. Вот это — конкретное дело. А непрерывно ныть, ничего не делая, — это 1985 год, Горбачёв, перестройка и трупы, когда мы потеряли всё что можно. В.Ш.: Примем звонок. Здравствуйте. СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Я не согласен с вашим гостем. Нужно, чтобы все подчинялись закону — не только простые люди, но и чиновники, и олигархи. А в данный момент такого нет. П.Б.: Когда я сказал о том, что всё хорошо и замечательно? Я этого не говорил. Наоборот, я начал своё выступление с того, что закон и справедливость должны быть одинаковыми для всех, что чиновники и депутаты должны пахать больше простых людей. В этом есть роль избранности. Россия хороша не тем, что она лучше всех, а тем, что с нас спросится больше всех, и мы можем сделать больше всех. Я ни в коем случае не разбиваю людей на касты. Один закон, одна справедливость — для всех. У нас огромная страна, и не может президент спросить с каждого. Если он будет вызывать всех чиновников к себе, у него не хватит времени ни на что Платон Беседин А мы вообще помним, когда в истории России было такое количество громких судебных процессов над губернаторами, мэрами, федеральными министрами? Не было у нас такого никогда. Это говорит о том, что чаша терпения переполнилась, о том, что спрашивать будут в том числе и с тех, кто ещё недавно считал себя неприкасаемыми. Это касается и золотой молодёжи, которая тут устраивала гонки. Процессы сдвинулись. Но если вы хотите, чтобы было как при Сталине, то тогда не только чиновники сядут, но и вы. И тогда мясорубка закрутится. Лосева вспомнили не случайно — он говорит о том, что нужно помнить нашу историю, но извлекать из этого правильные уроки, а не говорить, что давайте всех разгоним, накажем и порешим. В.Ш.: Спасибо! В студии был Платон Беседин, публицист, писатель.

30 ноября 2016, 23:01

Наталья Солженицына зовет на "Покаяние"

Когда в информационное пространство вбрасывается призыв к покаянию, сразу же вспоминается фильм с одноименным названием - "Покаяние". Об этом фильме рекомендую прочитать статью А.Е. Кудиновой "Разрывание могил"."Разрывание могил" - оно же "Актуализация исторического времени" - подразумевает под собой расковыривание старых ран. При этом, речь идет не о том, чтобы прошлое предстало перед гражданами страны пусть в страшной и трагической, но правдивой полноте. Травма должна быть гиперболизирована, должна приобрести почти что инфернальный характер (соответствие исторической действительности тут не обязательно) и при этом получить статус жгучей актуальности.Именно к этому и призывает Наталья Солженицына:Российское общество не сможет достичь примирения без увековечения памяти о репрессиях и без их осуждения, заявила вдова писателя Александра Солженицына Наталья Солженицына в среду, 30 ноября, на брифинге перед журналистами в рамках обсуждения вопроса создания монумента жертвам политических репрессий в Москве, передает ИА «Красная Весна».Солженицына подчеркнула, что общество в России не является монолитным, оно расколото из-за разницы в оценках российской истории.По мнению вдовы известного писателя, памятник может сыграть положительную роль в преодолении разногласий в оценке общего прошлого. Солженицына призвала граждан давать пожертвования на монумент в память о репрессиях.Напомним, что в октябре 2015 года был выбран проект монумента под названием «Стена скорби». Монумент будет официально открыт 30 октября 2017 года, за 8 дней до 100-летней годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.Поясним, что примирение на основе памяти о репрессиях невозможно, пока не будет сказана правда о количестве репрессий и о том, кого считать репрессированными. Дело в том, что муж Натальи Солженицыной писатель Александр Солженицын, не будучи историком, высказывал версию о 66 с лишним миллионах жертв репрессий. Эта цифра уже не раз фигурировала в официальных письмах в адрес властей Российской Федерации как неопровержимый факт.Так весной 2013 года, так называемый, «Круглый стол» «Российского дворянского собрания» опубликовал открытое письмо, известное как «письмо 66» или «Ультиматум Путину», в котором на основе цифр, озвученных Солженицыным, фактически в ультимативной форме в обмен на некие инвестиции в развитие нашей власти было предложено «...освободить Красную площадь от кладбища, на котором находятся Сталин и другие соучастники Ленина. Урны с прахом боевых генералов захоронить на мемориальном кладбище под Мытищами..».Напомню, о профессиональном историке Викторе Николаевиче Земскове, который с 1989 года входил в комиссию по определению потерь населения Отделения истории АН СССР. На основе статистической отчётности ОГПУ-НКВД-МВД-МГБ, хранившейся в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, Земсков подсчитал точное количество осужденных к высшей мере по политическим мотивам. Их число, по всем источникам, не превышало 815 579 человек.        Действительно, госпожа Солженицына видимо не понимает, что для примирения на основе памяти о репрессиях, нужно прежде всего признать, что Александр Солженицын никак не является «совестью нации» то, что человек призывавший «жить не по лжи» всю свою жизнь посвятил этой созданию гигантского пузыря антисоветской лжи.Для начала процесса примирения, должны раскаяться все те, кто откликнулся на негласный призыв Солженицына со страниц «Архипелага ГУЛАГа» и начал громить Советский Союз изнутри.Но ложь не скроешь, и мыльные пузыри, созданные антисоветскими псевдоисториками и псевдоисследователями лопаются даже в рамках «тепличных» условий конференций, проводимых «Мемориалом».Так, в ноябре 2013 года, на исторической конференции проводимой краснодарским филиалом общества «Мемориал», которой противодействовали активисты движения «Суть Времени» молодой тамбовский «промемориальный» аспирант Косенков А. Н. сделал интересное заявление.Он сказал, что при приложении, разработанной методики по анализу баз данных репрессированных к общероссийской базе данных общества «Мемориал» они со своим научным руководителем Дьячковым В.Л. обнаружили до 20% повторов.Также он признал, что за тридцать пять лет (1918-1953) в Тамбовской области, которая была в центре внимания его научной работы было репрессировано около 30 тыс. чел., что составляет около 1% от всех живших там жителей, что никак не соответствует данным тиражируемых «совестью нации».    И таких случаев, когда на научных конференциях лопаются «пузыри вранья» много, однако никто из «антисоветских» ценителей правды официально так и не признали ужасного вымысла Солженицына и продолжают тиражировать про «десятки миллионов».Так, что уважаемая Наталья Дмитриевна, хотите мириться – для начала признайте, что ваш покойный муж виновен в сотворении гнусного и позорного вымысла под названием «Архипелаг ГУЛАГ»!Источник новости здесь.

26 февраля 2016, 23:58

ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНА

Originally posted by alexandr3 at ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАOriginally posted by pbs990 at ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАОригинал взят у aloban75 в ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАЯ бы не хотел так жить, потому что мне было бы очень стыдно. Мало того, - я бы презирал самого себя.Итак, как сидел в лагере «пролетарий» Солженицын.Воспоминания самого Солженицына, его жены и друзей показывают, что послевоенный ГУЛАГ был относительно либеральным: зеки (во всяком случае, сам будущий писатель) имели регулярные свидания, посылки, читали книги. Их хорошо кормили. В нынешнем ФСИНе условия – куда строже.Писатель Владимир Бушин в 2005 году в своей книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» собрал множество фактов о жизни этого русского писателя, нобелевского лауреата. В своей работе Бушин опирался только на факты – воспоминания самого Солженицына и его близких. Несколько глав книги посвящены пребыванию Александра Исаевича в ГУЛАГе, точнее в тюрьмах и «спецобъектах». Мы опускаем в этих отрывках из книги рассуждения Бушина о моральном облике Солженицына, и приводим только сухие факты:«О жизни в неволе очень много говорит работа, которую приходится выполнять, её условия. В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета он писал о своих лагерных годах: «Работал чернорабочим, каменщиком, литейшиком». А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: «Братья! Братья по труду!» И опять представился как пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Американцы слушали пролетария, затаив дыхание.Приобщение Александра Исаевича к физическому труду произошло в самом конце июля 1945 года, когда, находясь в Краснопресненском пересыльном пункте, он начал ходить на одну из пристаней Москвы-реки разгружать лес. Солженицына никто здесь не вынуждал, он признаёт: «Мы ходили на работу добровольно». Более того, «с удовольствием ходили».Но у будущего нобелиата при первой же встрече с физическим трудом проявилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения: жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от физической работы. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, сердце Александра Исаевича, по его признанию, «рвалось из-под гимнастерки: меня! меня! меня назначить!..». Но пребывание на пересылке дает возможность зачислить в его трудовой стаж пролетария лишь две недели.Затем – Ново-Иерусалимский лагерь. Это кирпичный завод.Застегнув на все пуговицы гимнастерку и выпятив грудь, рассказывает герой, явился он в директорский кабинет. «Офицер? – сразу заметил директор. – Чем командовали?» – «Артиллерийским дивизионом!» (соврал на ходу, батареи мне показалось мало). – «Хорошо. Будете сменным мастером глиняного карьера».Так добыта первая должностишка. Солженицын признаётся, что, когда все работали, он «тихо отходил от своих подчиненных за высокие кручи отваленного грунта, садился на землю и замирал».Как пишет Решетовская, цитируя его письма, на кирпичном заводе муж работал на разных работах, но метил опять попасть «на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если бы удалось».Мечту сумел осуществить в новом лагере на Большой Калужской (в Москве), куда его перевели 4 сентября 1945 года. Здесь ещё на вахте он заявил, что по профессии нормировщик. Ему опять поверили, и благодаря выражению его лица «с прямодышашей готовностью тянуть службу» назначили, как пишет, «не нормировщиком, нет, хватай выше! – заведующим производством, т.е. старше нарядчика и всех бригадиров!»Увы, на этой высокой должности энергичный соискатель продержался недолго. Но дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров». Однако вскоре освободилось место помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился помощником нормировщика, так и не научившись малярному делу». Трудна ли была новая работа? Читаем:«Нормированию я не учился, а только умножал и делил в своё удовольствие. У меня бывал и повод пойти бродить по строительству, и время посидеть».В лагере на Калужской он находился до середины июля 1946 года, а потом – Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где пробыл до июля 1947 года. За этот годовой срок, с точки зрения наращивания пролетарского стажа, он уже совсем ничего не набрал. Почти всё время работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», – с удовлетворением писал он жене.С той же легкостью, с какой раньше он говорил, что командовал дивизионом, а потом назвался нормировщиком, вскоре герой объявил себя физиком-ядерщиком. Ему и на этот раз поверили!В июле 1947 года перевели из Загорска опять в Москву, чтобы использовать как физика. Его направили в Марфинскую спецтюрьму – в научно-исследовательский институт связи. Это в Останкине.В институте кем он только не был — то математиком, то библиотекарем, то переводчиком с немецкого (который знал не лучше ядерной физики), а то и вообще полным бездельником: опять проснулась жажда писательства, и вот признается: «Этой страсти я отдавал теперь все время, а казённую работу нагло перестал тянуть».Условия для писательства были неплохие. Решетовская рисует их по его письмам так: «Комната, где он работает, – высокая, сводом, в ней много воздуха. Письменный стол со множеством ящиков. Рядом со столом окно, открытое круглые сутки…»Касаясь такой важной стороны своей жизни в Марфинской спецтюрьме, как распорядок дня, Солженицын пишет, что там от него требовались, в сущности, лишь две вещи: «12 часов сидеть за письменным столом и угождать начальству». Вообще же за весь срок нигде, кроме этого места, рабочий день у него не превышал восьми часов.Картину дополняет Н. Решетовская: «В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол».Недурно устроено и место в общежитии — в просторной комнате с высоким потолком, с большим окном. Отдельная кровать (не нары), рядом — тумбочка с лампой. «До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт». Оперу Глюка «Орфей в аду»…Кроме того, Марфинская спецтюрьма — это, по словам самого Солженицына, ещё и «четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах», сахар и даже сливочное масло, одним двадцать граммов, другим сорок ежедневно. Л. Копелев уточняет: за завтраком можно было получить добавку, например, пшённой каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, густая каша и компот или кисель; на ужин какая-нибудь запеканка. А время-то стояло самое трудное — голодные послевоенные годы…Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом – ежемесячные посылки. Кое-что ему даже надоедало, и он порой привередничал в письмах: «Сухофруктов больше не надо… Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете, – объедение». Жена послала сладкого, и вот он сообщает: «Посасываю потихоньку третий том «Войны и мира» и вместе с ним твою шоколадку…»Страстью Солженицына в заключении стали книги. В Лубянке, например, он читает таких авторов, которых тогда, в 1945 году, и на свободе достать было почти невозможно: Мережковского, Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова:«Библиотека Лубянки – её украшение. Книг приносят столько, сколько людей в камере. Иногда библиотекарша на чудо исполняет наши заказы!»А в Марфинской спецтюрьме Солженицын имел возможность делать заказы даже в главной библиотеке страны — в Ленинке.В заключении Солженицын приохотился и писать. «Тюрьма разрешила во мне способность писать, – рассказывает он о пребывании в Марфинском научно-исследовательском институте, – и этой страсти я отдавал теперь всё время, а казённую работу нагло перестал тянуть».Свидания с родственниками проходили на Таганке, в клубе служащих тюрьмы, куда арестантов доставляли из других мест заключения. Н. Решетовская так описывает одно из них: «Подъехала никакая не «страшная машина», а небольшой автобус, из которого вышли наши мужья, вполне прилично одетые и совсем не похожие на заключенных. Тут же, ещё не войдя в клуб, каждый из них подошел к своей жене. Мы с Саней, как и все, обнялись и поцеловались и быстренько передали друг другу из рук в руки свои письма, которые таким образом избежали цензуры».И ещё один отрывок из книги Бушина, уже не относящийся к заключению писателя, но хорошо показывающий восприятие Солженицына самого себя как мессии:«Такой случай, имевший место под новый 1962 год. Поехал с женой из Рязани в Москву, чтобы там у Теуша спрятать свои рукописи. В праздничной электричке какой-то пьяный хулиган стал глумиться над пассажирами. Никто из мужчин не противодействовал ему: кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне — недалеко я сидел, и ряшка у меня была изрядная. Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию… Вполне была бы русская история, чтоб вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь».Источник