• Теги
    • избранные теги
    • Люди626
      • Показать ещё
      Страны / Регионы836
      • Показать ещё
      Формат46
      Разное900
      • Показать ещё
      Компании222
      • Показать ещё
      Издания51
      • Показать ещё
      Международные организации48
      • Показать ещё
      Показатели12
      • Показать ещё
      Сферы3
Александр Солженицын
19 марта, 23:00

Великая русская революция: как начиналась, во что вылилась и сколько ее в нас сейчас

Дата, которую невозможно обойти, - 100-летие падения монархии в России. 2 марта 1917 года. По нашему календарному стилю 15 марта последний русский император Николай Второй вынужденно отрекся от престола. Так закончилось самодержавие.

19 марта, 23:00

Великая русская революция: как начиналась, во что вылилась и сколько ее в нас сейчас

Дата, которую невозможно обойти, - 100-летие падения монархии в России. 2 марта 1917 года. По нашему календарному стилю 15 марта последний русский император Николай Второй вынужденно отрекся от престола. Так закончилось самодержавие.

19 марта, 13:07

Чуковский дом. Музей писателя в Переделкине пережил "народный ремонт"

Чем уникален дом Чуковского и какими историями овеян каждый его квадратный метр, рассказывает Sobesednik.ru

19 марта, 00:22

"Вести в субботу" от 18 марта 2017 года

Крым три года спустя: какие там настроения? Пустят ли Самойлову в Киев на "Евровидение" после того, как она посетила Крым? Что с новым референдумом в Шотландии? Почему там если и хотят отделиться от Англии, то больше не хотят в Европу? И как поживает "индекс несчастья", который в Bloomberg составили в отношении России? Наталья Солженицына - о грядущем 100-летии Александра Исаевича Солженицына.

18 марта, 14:21

Солженицына: национальная идея до сих пор не выработана

Подпишитесь на канал Россия24: https://www.youtube.com/c/russia24tv?sub_confirmation=1 Сто лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. Он был единственным, кто точно доказал, что и один в поле - воин: к власти не стремился, но показал порочность системы и победил систему, которая пыталась его изжить, а рухнула сама. Последние новости России и мира, политика, экономика, бизнес, курсы валют, культура, технологии, спорт, интервью, специальные репортажи, происшествия и многое другое. Официальный YouTube канал ВГТРК. Россия 24 - это единственный российский информационный канал, вещающий 24 часа в сутки. Мировые новости и новости регионов России. Экономическая аналитика и интервью с влиятельнейшими персонами. Смотрите также: Новости в прямом эфире - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaQ73BA1ECZR916u5EI6DnEE Международное обозрение - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaSEmz_g88P4pjTgoDzVwfP7 Специальный репортаж - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaQLdG0uLyM27FhyBi6J0Ikf Интервью - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaReDfS4-5gJqluKn-BGo3Js Реплика - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaQHbPaRzLi35yWWs5EUnvOs Факты - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaR4eBu2aWmjknIzXn2hPX4c Мнение - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaST71OImm-f_kc-4G9pJtSG Агитпроп - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaTDGsEdC72F1lI1twaLfu9c Россия и мир в цифрах - https://www.youtube.com/playlist?list=PLLHjKKyQ4OaRx4uhDdyX5NhSy5aeTMcc4 Вести в субботу с Брилевым - https://www.youtube.com/playlist?list=PL6MnxjOjSRsQAPpOhH0l_GTegWckbTIB4 Вести недели с Киселевым - https://www.youtube.com/playlist?list=PL6MnxjOjSRsRzsISAlU-JcbTi7_a5wB_v Специальный корреспондент - https://www.youtube.com/playlist?list=PLDsFlvSBdSWfD19Ygi5fQADrrc4ICefyG Воскресный вечер с Соловьевым - https://www.youtube.com/playlist?list=PLwJvP0lZee7zYMGBmzUqNn16P71vHzgkU

Выбор редакции
18 марта, 12:41

Солженицына: национальная идея до сих пор не выработана

Сто лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. Он был единственным, кто точно доказал, что и один в поле - воин: к власти не стремился, но показал порочность системы и победил систему, которая пыталась его изжить, а рухнула сама.

18 марта, 12:31

Солженицына: национальная идея до сих пор не выработана

Сто лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. Он был единственным, кто точно доказал, что и один в поле - воин: к власти не стремился, но показал порочность системы и победил систему, которая пыталась его изжить, а рухнула сама.

18 марта, 12:31

Солженицына: национальная идея до сих пор не выработана

Сто лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. Он был единственным, кто точно доказал, что и один в поле - воин: к власти не стремился, но показал порочность системы и победил систему, которая пыталась его изжить, а рухнула сама.

16 марта, 19:35

Выставка "Солженицын - фотограф" представляет снимки писателя 1950 - 1960-х годов

Среди русских писателей многие были неравнодушны к фотографии, а некоторые увлекались фотосъемкой даже профессионально. Одним из таких увлеченных фотографов был и Александр Солженицын. В Москве проходит международная научная конференция «Личность и творчество Солженицына в современном искусстве и литературе». Второй день конференции начался с открытия выставки «Солженицын - фотограф». В экспозиции – снимки, сделанные в конце 1950-х – начале 1960-х годов.

16 марта, 07:05

Империю надо поместить под надзор с целью предотвращения самоубийства?

В политической драме, происходящей в Соединённых Штатах в результате попытки цветной революции против Трампа, иногда забывается более широкая картина. И всё же эта полная картина просто удивительна, поскольку если посмотреть на неё, мы увидим неоспоримые признаки того, что Империя занимается каким-то странным медленным сеппуку, и единственная остающаяся тайна — кто или что послужит Империи кайсякунином, сиречь помощником при совершении этого обряда (допускаю, что это что-то одно). Я бы даже сказал, что Империя следует политике саморазрушения по всему политическому спектру и на нескольких явных уровнях, причём каждый уровень вносит свой вклад в общее полное самоубийство. И когда я говорю о саморазрушительном поведении, я не имею в виду долгосрочные проблемы, вроде нежизнеспособности капиталистической экономической модели или социальных последствий общества, не только неспособного отличить правильное от неверного, но ныне объявляющего отклоняющееся от нормы поведение здоровым и нормальным. Это то, что я называю «долгосрочными стенами», в которые мы неизбежно врежемся, но которые дальше, чем некоторые «ближайшие стены». Позвольте перечислить некоторые из них

15 марта, 21:22

Сергей Бочаров об Александре Михайлове. "Огненный меч на границах культур"

Сергей Георгиевич Бочаров (1929-2017) — советский и российский литературовед. Кандидат филологических наук (1956). Ученик М.М. Бахтина. С 1956 года — ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН. Лауреат Новой Пушкинской премии (2006), Литературной премии Александра Солженицына (2007).Александр Викторович Михайлов (1938-1995) — российский филолог-германист и культуролог, литературовед, музыковед, переводчик. Занимался также проблемами философии и социологии искусства (в том числе музыкального). Кандидат искусствоведения, доктор филологических наук, профессор. С 1981 г. работал в ИМЛИ, с ноября 1988 заведующий Отделом комплексных теоретических проблем.Ниже размещен текст предисловия С.Г. Бочарова к книге Михайлов А.В. Обратный перевод. - М.: Языки русской культуры, 1999Сергей Георгиевич Бочаров / FacebookОГНЕННЫЙ МЕЧ НА ГРАНИЦАХ КУЛЬТУР. ИДЕЯ ОБРАТНОГО ПЕРЕВОДАКниги Александра Викторовича Михайлова начинают выходить уже без него. У него при жизни была всего одна книга и много-много статей. Несравненный по изобилию умственный труд его охотнее и естественнее укладывался в продолжающие одна другую статьи, чем в законченную форму книги. Так было, по-видимому, именно по причине этого беспримерного изобилия, которое требовало полифонии статей, скорее, нежели организованного единства книги. Внутри же самих статей это свойство мыслительного избытка сказывалось как чувствуемые при чтении сверхнапряженность и перегруженность смыслом и материалом, которые не удерживаются в границах этого текста, и он выходит из берегов и нуждается в продолжении, дополнении и развитии в виде новых текстов. И хотя филологическая статья — это самая общая форма научной работы, михайловская статья в ее уникальности была его личным жанром.И вот посмертные книги, собираемые за автора уже составителями, слагаются из статей, этюдов, очерков, лекций, частью рассеянных по публикациям, в немалой же части своей (в настоящем томе — более трети его объема) не появлявшихся в свет: изобилие творчества не успевало быть опубликованным. Может быть, это внешнее — формы, в которых работал автор? Но нет: вот и сам он в кратком тексте, написанном за год до смерти и озаглавленном не как-нибудь, а «Послесловие — к самому себе» (послесловие!), говорил о структурных особенностях своего ветвящегося контекста как о самом важном для себя: ему бы нужно было, чтобы от каждой фразы на линии мысли ответвлялись новые линии и чтобы можно было (вводя в своем духе — своего михайловского юмора — уподобление схеме линий метро) делать пересадки, что, понятно, невозможно — с одной линии сразу на две или три другие. Но что-то в этом роде мы и наблюдаем, читая работы одну за другой в настоящем томе: автор делает пересадки из немецкой культуры в русскую, из реализма в барокко, из нашего Гончарова в знакомого нам (во всяком случае, мне) лишь по прежним работам автора Иоганна Веера, из словесности в живопись и философию, из древнегреческой лирики в современную музыку. Только так и осуществляется мысль — совокупляя и связывая все в необъятном для одного ума пространстве европейской культуры.«Послесловие — к самому себе» (оно опубликовано в недавнем сборнике робот А. В. Михайлова «Музыка в истории культуры». М., 1998. С. 221–222) представляет собой размышление автора над расшифрованными магнитофонными записями его устных лекций в Московской консерватории. Текст этих лекций в обширном объеме составляет последний раздел в настоящей книге, и замечательно, что он публикуется здесь так полно и с сохранением особенностей устной речи говорившего, потому что устная речь Александра Викторовича — это то, чего нам больше не услышать, а она была не просто индивидуальной манерой, но культурным явлением, причастным, кстати будет это сказать, в наше время той старой риторической традиции, которую сам он так много исследовал, с любовью к сложному, непрямому, кружащему, нелинейному ходу мысли и речи, к словесному изобилию и игре. Эта культура красивого устного слова — исчезающая ценность; так сейчас говорят немногие.То, что устное слово присутствует в этой книге вместе с письменными текстами автора и даже венчает книгу, — верное решение составителя, потому что в устных беседах широта михайловского контекста чувствовала себя еще свободнее; он здесь, как замечает сам за собой в «Послесловии», импровизировал «на все свои темы», в том числе и на злободневно-общественные, которые у него увязываются и с тем, что происходило с музыкой в нашем веке. Есть в «Послесловии» и горькая нота: он говорит о себе (еще одно самоуподобление и еще один михайловский горьковатый юмор) как о раскаленной печи, поставленной на семи ветрах, отдающей тепло в атмосферу — но кого оно греет? Тем, кто знал живого автора, понятна эта горечь: он не чувствовал даже в своей профессиональной среде соразмерного своему интеллектуальному излучению отклика; как бы даже и разбросанное богатство мысли само тут было не без причины — оно не было собрано автором экономно и прагматично — и хотя, конечно, было понятно, кто он по гамбургскому счету, тем не менее это тот случай, когда настоящие размеры сделанного открываются вдруг после смерти. В не очень громком признании проступало при этом особое благородство: он был чист от славы, так часто мешающей человеку творческому.В этой книге ее составителем выдвинут на заглавное место совсем небольшой текст, реплика в философской дискуссии, на тему об обратном переводе как главном методе истории культуры. Предыдущий, можно сказать, что первый, том посмертного собрания сочинений А. В. Михайлова (пусть так прямо и не объявленного) имел название «Языки культуры», это — предмет изучения; настоящий том, второй, своим названием говорит о методе. Да, но почему обратный перевод? Это слово определяет как бы пространственно-временную позицию теоретика культуры по отношению к своему необъятному предмету. Вся история культуры лежит во времени позади него, и он из своей исторической точки всемирных итогов в конце второго тысячелетия по Р. Х. — он обращен назад, лицом к своему предмету. Не напоминает ли эта позиция автора что-то из тех его вдохновений, что впечатляют нас в одной из его последних консерваторских лекций (лекция 12. II. 94)? Да, конечно, напоминает того «ангела истории» с рисунка Пауля Клее в истолковании Вальтера Беньямина, в свою очередь истолкованном Александром Михайловым: последовательность творческих вдохновений, зажигающихся одно от другого.Ангел истории обращен ликом ко всему, что было, к началу времен, и его спиной вперед уносит ветром истории в будущее, которого он не видит; а в прошлом видит историю как катастрофу и ее результаты как груду развалин. А что наблюдает историк культуры в этой книге? Он, например, без конца возвращаясь к центральному месту» своей картины культурной истории — к рубежу XVIII–XIX столетий, особенно к этому месту в родной ему не менее, чем родная русская, германской духовной истории, — говорит, что это была эпоха, полная поэзии и мысли, и между тем эпоха, «когда вековое монументальное здание риторической литературы лежало в развалинах» («Стиль и интонация / в немецкой романтической лирике»). Что значит — в развалинах? Это, значит, что для этого векового был в дальнейшем утрачен ключ к пошь манию.Но и к роману XIX столетия, который пришел потом, надо тоже уже искать этот ключ. Да и даже во внутренних границах этого будто бы более нам понятного века, — здесь можно от себя добавить такой пример к тем, что находим мы на страницах книги; князь Вяземский, бывший на Бородинском поле своего рода прототипом Пьера Безухова, не принял «Войну и мир» психологически и эстетически. Нам сегодня претензии Вяземского непросто понять: для нас уже выровнены различия двух отдаленных эпох, что «сошлись» в этой книге, — эпохи изображенной и, так сказать, изображающей, 60-х годов, и их «веяний», по Константину Леонтьеву, писавшему о том же; т. е. различия художественных языков двух эпох — а прошло между ними всего полвека. Но для Вяземского эти различия были живы, и не что-то еще, а художественный язык романа Толстого его отвращает: например, обилие ненужных и принижающих величие тех событий подробностей, — и, к нашему удивлению, Вяземский воспринимает «Войну и мир» как «протест против 1812 года». Что делать историку литературы с этим сегодня? Очевидно, надо понять и Толстого, и Вяземского, понять неслучайные основания ~ раздражения последнего на великий роман. А для этого представить нечто вроде обратного перевода реакции Вяземского на родной ему язык его прежней эпохи, на полвека назад.Обратный перевод с языка нашего понимания на иные языки иных эпох — возможен ли он, возможно ли проникновение в иные культуры через границы эпох? У А. В. Михайлова в книге есть еще один ангел, которого он нашел у Йозефа Герреса, как ангела истории нашел у Клее сквозь Беньямина. В статье «Судьба классического наследия на рубеже XVIII–XIX веков» дана цитата из Герреса: «Не только у входа в Рай поставлен пламенеющий херувим, но и на всякой границе, где одна эпоха V переходит в другую, грозит нам огненный меч». На всякой вообще границе — огненный меч. Образ, опять уводящий мысль в этой книге к началу времен, когда, например, в одной из последних тоже лекций (26.11. 94) возникает безотрадное размышление о непоправимости как существе истории, об истории как без конца возобновляющемся повторении и разворачивании первородного греха. Такова одна сторона истории — монотонная непоправимость, но другая ее сторона — это взрывчатая катастрофичность, пересеченность границами и огненный меч на границах. Огненный меч разделяет и превращает задачу обратного перевода в подвиг. Но так задача эта и выглядит в книге. В другой работе, кажется, самой ранней (1969) из вошедших в том, приведены слова Фридриха Шлегеля о романтизме, что сущность его недоступна никакой теории, а доступна лишь ясновидящей критике.И эти слова комментируются: да, сущность эта для последующей теории потускнела, потому что «ясно видеть» ее можно было лишь «в условиях той исторической напряженности, той приподнятости и возбужденности», что одушевляла создателей романтизма. Но автор этой книги имеет задачей ясновидящую теорию, в которую входит и такая ненаучная эмоциональная составляющая, как подключение исследователя к той бывшей у тех творцов напряженности, приподнятости и возбужденности. Мы чувствуем эту эмоциональную составляющую в исследованиях, образующих книгу. Ясно видеть — значит понять, а это значит — проникнуть в иную культуру, как в другого человека; ведь на границе, разделяющей двух людей, тоже огненный меч (не случайно, видимо, самое понятие обратного перевода сформулировано у автора при обсуждении вопроса о человеке, личности в истории). На вопрос о принципиальной возможности такого проникновения всегда есть два ответа, и оба верны: что оно невозможно и все же оно возможно. Катастрофическое размышление на тему ангела истории неожиданно, но и как-то естественно у автора оптимистически разрешается: коль скоро художник и философ XX века вновь поняли о времени то, что знал о нем древний вавилонянин (но в XIX веке этого не знали), то значит, небезнадежны попытки понять друг друга на историческом расстоянии, небезнадежны такие раскопки в развалинах прошлого, какие способны в нашем знании их восстанавливать и даже в них открывать недоступные тем современникам смыслы. «И ветхие кости ослицы встают, И телом оделись, и рев издают».На чудо способна не только поэзия, но и по-своему ясновидящая теория — о внутреннем их родстве в понимании А. В. Михайлова надо будет еще сказать. В настроении этой книги — а можно и о таком говорить, о постоянно чувствуемом переживании и истории, и современности — объединяются эсхатологический почти что катастрофизм и исследовательский оптимизм. В самом деле: вот проблема границы, как она в особенности встает в этюдах о вещи в искусстве и о Флоренском как философе границы. Граница разделяет и соединяет. Если икона есть «русско-право-славная граница с инобытием» и она с ним соединяет, то в европейской живописи это иначе, потому что там присутствует иллюзорная видимость, которой совсем нет в иконе, но и видимая поверхность картины — это тоже граница миров, она и препятствие (для очень многих воспринимающих) к проникновению за нее, во внутреннее пространство картины, и путь для такого проникновения.В книге не раз говорится о ключевых словах культуры, есть и у автора собственные, необщепринятые ключевые слова: самоосмысление литературы и науки о ней (теория литературы как самоосмысление самой литературы), опосредование — это последнее понятие часто встречается на страницах книги. Вся она — выражение недоверия достаточно привычному представлению о непосредственности искусства, как и его восприятия, и утверждение трудности в этом деле как нормы. Силы опосредования и суть языки культуры, преломляющие в литературе «саму действительность» и препятствующие слишком легкому, непосредственному проникновению в свои произведения; если угодно, это и есть тот самый нас отсекающий пламенный меч. Непосредственного образа мира, утверждается в книге, не существовало на протяжении почти всей художественной истории; его стал завоевывать реализм XIX столетия.Но с удивлением мы обнаруживаем, обозревая вслед за автором его теоретический план всемирной литературы (а такой именно план представляют работы его в совокупности, наиболее же дельно и собранно он изложен в большом труде о методах и стилях литературы, до сих пор не увидевшем света, к чему еще надо будет вернуться), что в этих масштабах, на этой универсальной карте самый понятный нам реалистический XIX век — относительно кратковременный эпизод. XIX век — «великое исключение» — с силой утверждается в самом последнем из прижизненных текстов А. В. Михайлова, записанном им на пленку перед кончиной и напечатанном в упоминавшемся сборнике музыкальных его работ («Поэтические тексты в сочинениях Антона Веберна»); в нашем же веке европейская культура «производит поворот к традиционным своим основаниям», к вековым основаниям, т. е. к «трудному состоянию текстов», которое есть, считает автор, нормальное их состояние; а трудное состояние текстов одновременно есть их сакральное состояние, «предполагающее известную неприступность текстов».Все это нам пока не очень привычно слышать — так радикальна михайловская «переоценка ценностей» в теории литературы и истории культуры (радикальна, но и как-то мягка). Несомненно, историей гуманитарной науки она еще будет изучена и будут раскрыты ее истоки в филологической традиции европейской (центральные труды Э. Ауэрбаха, переведенного нам Михайловым, и Э. Р. Курциуса) и русской (идея исторической поэтики: именно она оказалась на наших отечественных путях самым естественным и плодотворным выходом из краха нормативно-школьной марксистско-советской теории литературы; и в то время как в западной теории последних десятилетий сменяли друг друга одна методологическая революция за другой, наше новое теоретическое знание выращивалось изнутри исторических изучений, при этом история античной и западных европейских, а также восточных литератур оказалась более активным полем такого выращивания, чем история русской литературы).Об упомянутом только что большом труде А. В. Михайлова «Методы и стили литературы» надо еще сказать. Он был написан пятнадцать лет назад и из-за академических проволочек, продолжающихся и поныне, до сих пор не может увидеть свет. Вероятно, это самый систематический труд Александра Викторовича, в котором развернута совершенно новая для нас картина всей европейской культуры от античной архаики до нашего века и обоснована новая ее периодизация. Общую по своим основаниям и по главной идее концепцию развивал в те же годы С. С. Аверинцев, и его работа («Древнегреческая поэтика и мировая литература») была представлена нам в печати в 1981 году. Труд Михайлова остается неизвестным, и те, кто знаком с ним в машинописном виде, могут свидетельствовать о том ущербе, о той задержке в нашей филологической и философской мысли, какая от этого неприглядного обстоятельства происходит.Александр Викторович Михайлов писал научные труды, в этом нет сомнений. Но он обладал способностью, изучая вещи как ученый, видеть их как художник. Все помнят, как говорил Чехов: люди просто обедают, а в это время ломаются их судьбы и рушится жизнь. Это запомнившееся всем проникновение писателя в вечное и как бы вечностатическое состояние человека, без исторического горизонта. А. В. Михайлов в большой статье, впервые публикуемой в настоящем томе, говорит о стихии комического, захватившей родное ему немецкое общество на его излюбленном историческом пятачке рубежа веков, в формах в том числе безобидно и беспроблемно смешного: «Люди начала XIX века, садясь по вечерам за ломберный столик и развлекаясь в обществе шарадами и логогрифами, играя в фанты и всякими иными способами проявляя свою невинную ребячливость, соприкасаясь со смешным в его такой беспроблемной незатейливости, конечно же, не замечали, как в такие минуты уносит их своим вихрем история, вовлекая — и притом самым суровым манером — в свою неповторимость, в безвозвратность совершающегося». То же проникновение в вечное состояние человека, но увиденное в историческом вихре.Настоящему, призванному филологу надлежит быть тоже писателем, литературоведение — это тоже литература. А. В. Михайлов не только лично-стихийно был таким филологом-писателем, работающим со словом не только чужим, в изучаемой литературе, но и собственным (недаром он предъявляет упрек в недостаточной работе со словом — кому? — Гофману, на любви к которому мы выросли с детства, и парадоксально объясняет нам, что Гофман по-русски выигрывает у Гофмана по-немецки: видимо, редкий пример в литературе, возможный только в случае художника не самого лучшего), — он теоретически обосновал родство этих двух фигур.Вопреки, как представляется, строгим установкам, исходящим от семиотического движения последних десятилетий и состоящим в том, что язык исследователя («язык описания») принципиально отличается как научный от исследуемого языка художественного (конечно, трудно при этом донять теорию как продолжение-самоосмысление самой литературы изнутри), он склонен был два эти языка сближать и роднить, показывая в замечательной статье «Диалектика литературной эпохи» (см. предыдущую книгу автора — «Языки культуры»), как ведущие термины теории и поэтики, и прежде всего названия литературных направлений, происходили из художественной стихии на поворотах литературной истории, и всякое несет на себе печать своего происхождения из этой истории и этого поворота, В той же работе сказано, что «слово теории оказывается в глубоком родстве со словом самой поэзии». Как и насколько это у автора в его собственном слове теории подтверждается — тому свидетельство настоящая книга.Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

15 марта, 15:41

Мариэтта Чудакова о Сергее Бочарове (1929-2017): "Как долго он был молод и красив!"

Мариэтта Чудакова, член Европейской академии, профессор Литературного института вспоминает о филологе Сергее Георгиевиче Бочарове (1929-2017). Текст приводится по изданию: "Троицкий вариант. Наука. №5 (224), 14 марта 2017 г. Читать весь номер здесь.Ю.Н. Чумаков (1922-2015), С.Г. Бочаров (1929-2017), А.П. Чудаков (1938-2005), М.О. Чудакова (род. 1937) / Facebook...Как долго он был молод и красив!.. И двигался необычно. В далекие годы шла по Поварской с коллегой из Риги — по той стороне к ИМЛИ быстро шел Сергей. Я показала его приятелю. «Да Вы сами посмотрите — посмотрите же, как он идет! — воскликнул коллега. — Это же Андрей Белый!..» Я взглянула — и увидела: да, Сергей не шел, а летел над тротуаром, удаляясь с необычной скоростью...Еще два личных воспоминания. 1978 год, мы отмечаем дома 40-летие А.П. Чудакова. Леонид Баткин говорит:— Вот мы все, здесь собравшиеся, — мы сделали свой тяжелый выбор — мы остались...— Почему «остались»?— Конечно! — энергично говорит Лёня. — Все мы приняли свое решение!— За столом нашим, — говорю, — я знаю точно двух людей, которые не принимали никакого решения — они просто живут в России.В удивлении воззрился на наш стол Лёня, и над тарелками тут же поднялись две головы и невыразительно кивнули в знак очевидного согласия со мной — это были Бочаров и Чудаков.И более раннее воспоминание. С осени 1964 года Чудаков работал в ИМЛИ — начиналось издание академического Чехова... Он быстро познакомился с Сергеем и очень полюбил его; да его и нельзя было не полюбить. Он стал у нас бывать. И однажды в небольшом застолье случайно возникла в разговоре моя девичья фамилия.— Позволь! — воскликнул Серёжа. — Ты участвовала в десятом классе в олимпиаде на филфаке?— Ну да! Получила даже вторую премию (вместе с будущим однокурсником; первую не присудили)... Это еще помогло мне на собеседовании медалистов при поступлении...— Так я проверял работы (он был в аспирантуре филфака)! И написал очень похвальную рецензию на твое сочинение о «Медном всаднике»! Помню, ты интересно писала, что Пушкин не встает ни на сторону Петра, ни на сторону Евгения...— Так, значит, это ты «поступил» меня на филфак?!И мы выпили за это дело.* * *...Был очень увлечен рождением дочери Ани и озабочен в связи с этим событием своим возрастом... Саша приводил примеры, среди них — возраст отца Сергея Аверинцева, когда тот родился. Из дневника Чудакова: « — Твои примеры — 60 лет или меньше. Но не — 65 лет, когда у меня она родилась... Помнишь, мы с тобой делали доклады в Музее изобразительных искусств?.. Ира (Ирина Сурат. — М. Ч.) еще не родила, но уже была в роддоме. И ты мне написал записку — я ее храню, — где написал в конце: „Живи долго!“».* * *...Те, кто хотят узнать нечто тонкое, глубокое и бесспорное о Пушкине, Гоголе, Достоевском, Тютчеве, о поэтах Серебряного века, — им к работам С.Г. Бочарова. Например, к его сборнику «Филологические сюжеты» (М., 2007). Еще в 1990-е годы он, человек глубинно православный (не чета многим прозелитам), выступил в «Новом мире» с большой статьей «О чтении Пушкина» против набиравшего силу благочестивого пушкиноведения (именно этому возразить было для Сергея очень и очень важно: никто, кроме него, за щекотливую тему не решился взяться) — против известного и уважаемого им пушкиниста (тоже с нашего же, конечно, факультета). Цитировал его работы: «„Пока не требует поэта...“ — странно, чтобы замечательный, в самом деле, наш пушкинист мог говорить такое об этом стихотворении: „...слышится в нем что-то двусмысленное, похожее на неуверенность, прикрываемую гордостью, на попытку оправдания того, что он не совсем пророк, не всегда пророк...“ Так и хочется обратить против автора слово, которое он позволяет себе иногда сказать по адресу Пушкина, — „невыносимо“. Как ему „невыносимо“ стихотворение „Дар напрасный...“, так, признаться, невыносимо читать цитированные строки. Все слова здесь психологически, нравственно, эстетически неточны, неверны. Что значит — „двусмысленное“, если мы помним стихотворение? Двойственность человека-поэта — недвусмысленная его тема.Но в глазах пушкиниста на фоне „Пророка“ это уже как бы недостойная тема, за которую Пушкину надо перед самим собою (и, видимо, перед нами тоже) оправдываться. Невыдержанное написал он стихотворение после „Пророка“.. Невозможно здесь включаться в давний спор о пророке в прямом смысле или же о поэте в некоем абсолютном значении... Мне близко понимание Вячеслава Иванова, который в 1937 году писал: „Нет ничего менее согласного со всем строем пушкинской мысли, чем это смешение двух в корне различествующих понятий и типов... Между посвящением пророка и высшим духовным пробуждением поэта, несомненно, есть черты общие; но преобладает различие двух разных путей и двух разных видов божественного посланничества“».Сергей Бочаров напоминает эпиграф к первой главе «Евгения Онегина» (остался в беловой рукописи): «Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение. — И продолжает: — Всегда бы нам помнить эти золотые слова, говоря о Пушкине. Ведь должны же мы всерьез принять во внимание, что Пушкин одно стихотворение назвал „Пророк“, а другое — „Поэт“». Он брался за самые сложные филологические темы — и высказывал важнейшие суждения.В литературе немало случаев совпадений двух разных текстов разных авторов, и более поздний автор не отдает себе отчета в том, что использует текст предшествующий... Так детская повесть «Тимур и его команда» эпизод за эпизодом идет за «Капитанской дочкой» (это показано в нашей статье «Дочь командира и капитанская дочка» в сборнике в честь С.Г. Бочарова в 2004 году), а в основе двусмысленной атмосферы сцены Воланда и Маргариты, завершающейся появлением Мастера, незримо участвует сон Татьяны в «Евгении Онегине»...С. Г. Бочаров назвал подобные случаи проявлением «таинственной силы генетической литературной памяти». Он описывает «три метели, в которые напряженно вглядываются» и наконец «различают черную точку» Гринёв и Голядкин, а затем и сам Блок, пишущий «Двенадцать»... (Генетическая память литературы. Феномен «литературного припоминания», 2004.)«...Какой светильник разума угас!..» Вот и всё.________________Сергей Георгиевич Бочаров (10 мая 1929 года, Москва — 6 марта 2017 года, Москва). В 1951 году окончил филологический факультет МГУ, кандидат филологических наук (1956, диссертация «Психологический анализ в сатире»). Ученик М.М. Бахтина. С 1956 года — научный сотрудник Института мировой литературы РАН. Автор книг: «Роман Л. Толстого „Война и мир“» (1963, 1971, 1978, 1987), «Поэтика Пушкина» (1974), «О художественных мирах» (1985), «Сюжеты русской литературы» (1999), «Пушкин. Краткий очерк жизни и творчества» (в соавторстве с И.З. Сурат, 2002), «Филологические сюжеты» (2007), «Генетическая память литературы» (2012), «Вещество существования» (2014). В фокусе внимания исследователя были А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Е.А. Баратынский, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев, А.П. Платонов, В.Ф. Ходасевич, М.М. Бахтин. Входил в редколлегии Академического полного собрания сочинений А.С. Пушкина (Пушкинский Дом, Санкт-Петербург), Н.В. Гоголя (ИМЛИ, Москва), словаря «Русские писатели 1800–1917» (издательство «Большая Российская энциклопедия»), член редколлегии журнала «Вопросы литературы» и общественного совета журнала «Новый мир». Лауреат премии фонда «Литературная мысль» (1995), премии журнала «Новый мир» (1999), Новой Пушкинской премии (2006), Литературной премии Александра Солженицына (2007).Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

15 марта, 14:40

Александр Проханов // «Завтра», №11, 16 марта 2017 года

От автора. События, приведённые в публикуемом тексте, являются вымыслом и не имеют ничего общего с действительностью. У персонажей, фигурирующих в повествовании, нет реальных прототипов. Совпадение имён тех, кто фигурирует в тексте, с реально существующими персонами является результатом эстетических ухищрений и ни в коей степени не должно побуждать читателя искать в героях романа реальных людей.Невзороф.Liveглавы из нового романаГлава 32. БесприданницаАлександр Глебович Невзороф решил усыновить памятники. Он усыновил памятник Пушкину, памятник Лермонтову, памятник Маяковскому, памятник Достоевскому, памятник Толстому и памятник Карлу Марксу. Он собрал своих детей в одном месте и говорит: "Дети мои, пора вам жениться".Нашёл для них невест и выдал их всех за своих сыновей. А невесты были работники и дикторы редакции "Эха Москвы" — Ольга Бычкова, Ольга Журавлёва, Оксана Чиж, Нателла Болтянская, Ксения Ларина, Наргиз Асадова и Майя Пешкова. Сначала он устроил смотрины и пригласил всех невест к памятникам. Памятникам они приглянулись, и те взяли их в жёны. Семьи у них были дружные, особенно семья Карла Маркса и Майи Пешковой. Скоро у них родились дети. Причём мальчики — вылитые отцы. Сын Оксаны Чиж и Льва Толстого был с бородой, но только не окладистой и ростом невелик. Сын Маяковского и Ольги Журавлёвой был такой же, как отец, — хулиганистый. Сын Майи Пешковой и Карла Маркса (по отчеству Карлович, но не путать со Сванидзе) был волосатенький и тоже росточком невелик.Александр Глебович Невзороф любил своих внуков. Он дал им экономическое образование и направил в бизнес. Все они стали предпринимателями и создали организацию "Опора России". Они занимались инновациями. Инновация состояла в том, чтобы в сочинениях их отцов к слову "любовь" прибавить частичку "не", и это меняло смысл всех произведений. Тогда они могли предпринять переиздание отцовских сочинений и на этом разбогатеть. Например, одно из стихотворений Пушкина в новом издании звучало так: "Я вас не любил, нелюбовь ещё, быть может, в груди моей угасла не совсем". В переиздании Лермонтова один из стихов начинался так: "Не люблю отчизну я, но странною нелюбовью".И все они разбогатели. Только внук Карла Маркса остался не при деле, потому что в сочинениях Карла Маркса не было слова "любовь". Тогда маленький Карлович — его звали Коленька — пошёл на хитрость. Он решил в сочинениях отца к главным словам приписать окончание "-с". Тогда появились такие слова, как капиталс, деньгис, товарс. Он издал сочинения отца огромным тиражом и разбогател больше, чем остальные.Те обзавидовались и решили его погубить. Хотели нанять киллера, чтобы тот подстерёг Николая Карловича и бросил его в Патриарший пруд. Но об этом узнал Александр Глебович Невзороф и не дал совершиться злодейству. Он созвал своих сыновей, которые были отцами его внуков, и просил обуздать отпрысков. Но отцы отказались от своих сыновей и прокляли их. Тогда Александр Глебович Невзороф созвал матерей и просил их поговорить по-хорошему с сыновьями, чтобы те не делали зла Николаю Карловичу. Однако дети надсмеялись над своими матерями и решили причинить зло Николаю Карловичу.Тогда Александр Глебович Невзороф прислал к ним проповедника, знаменитого старца Варсонофия, который в миру звался Дондуреем. Проповедник увещевал непутёвых и обратил их. И направил в приют в один из монастырей, потому что все они были трудные подростки из неблагополучных семей. В монастыре они пекли хлеба и окормлялись. Потом все приняли постриг. Имена их были: Феофан, Климент, Аввакум, Иезекиль, Соломон и отец Порфирий — так звался теперь внук Карла Маркса. Став монахами, они зажили честной жизнью и просияли.К ним в монастырь приезжала Леся Рябцева писать их житие. Она стала было проказничать, но была отлучена и отправлена из монастыря в дальний скит, где сделалась послушницей Феодорой.Матери этих монахов, супруги памятников, любили своих мужей и пристрастили их к памятнику Столыпина, включая и его реформу. Они решили порвать с общиной, осесть на землю и жить хуторами. Но у них не было подъёмных и не было лошадей, чтобы пахать землю. Тогда они решили пахать на своих мужьях, и в степях Забайкалья, долгое время пустовавших и не знавших плуга, можно было увидеть запряжённые в сохи памятники, на которых редакторы и дикторши "Эха Москвы" возделывали землю. Памятники не выдержали такой работы и все поумирали. И их жёны стали вдовами. Овдовев, они покинули степь и вернулись в столицу, где основали общество имперских вдов. Сначала они жили дружно, а потом стали ссориться: кто из них самый главный и кто должен руководить обществом вдов.Александр Глебович Невзороф, наблюдая непрерывные ссоры, очень горевал, потому что когда дикторы и редакторы "Эха Москвы" ссорились, от этого страдало дело. Он решил направить к ним в общество вдов вдову Александра Исаевича Солженицына Наталью Солженицыну, чтобы она возглавила это общество, и та согласилась. Но Наталью Солженицыну внезапно полюбил памятник Гоголю и сделал ей предложение. Свадьба их скоро состоялась и была шумной, проходила она ресторане "Прага", что на Арбатской площади, потому что Гоголю там было близко. Когда гости подвыпили и стали кричать "горько", в ресторанную залу сунулся памятник Горькому, который спросил: "Кто меня звал?" — при этом он сильно окал.Ему всё объяснили, он извинился и, сославшись на глухоту, удалился. Молодые стали целоваться. Памятник Гоголю не умел целоваться. Он целовался не размыкая губ и с зубовным скрежетом. Так вся свадьба проходила под зубовный скрежет, пока молодые не удалились.Но счастье их было недолгим. Когда памятник Гоголю показал Наталье Солженицыной рукопись второго тома "Мёртвых душ", та обвинили его в плагиате. Она заявила, что памятник Гоголю украл эту рукопись у одного убитого казака. И началось расследование. Расследование обнаружило, что этим казаком был памятник Высоцкому. А надо сказать, что у памятника Высоцкому была одна привычка: он очень любил рубить лозу. Где увидит лозу, сразу мчится и начинает её рубить. А памятник Есенину любил шутить, и шутки его были деревенские. Он подставлял казаку Высоцкому депутатов Государственной думы и говорил, что это лоза. Казак Высоцкий мчался, кричал "любо!", рубил шашкой и отсекал депутатам головы. Памятник Есенину собирал эти головы и сдавал в Музей мозга, где их нумеровали. Таким образом в Думе появилось много вакантных мест, и Александр Глебович Невзороф решил устроить в Думу тех вдов, которые работали на "Эхе Москвы". Он их пристроил, и они писали законопроекты. А когда писательница Алексиевич приехала в Москву, то написала книгу "У Думы женское лицо". Таким образом все были пристроены.Мёртвые памятники лежали в степях Забайкалья, а на освободившемся месте в Москве устроили платные стоянки. Вдовы работали в Думе и написали много хороших законов про интернет и про антибиотики. Внуки Александра Невзорофа стали архиепископами и разъехались по епархиям. Одна Наталья Солженицына, которую бросил раздосадованный памятник Гоголю, оставалась не при деле. Немного подумав, Александр Глебович Невзороф решил оставить её при себе, потому что Наталья Солженицына пекла очень вкусные пирожки.продолжение следует

15 марта, 04:01

Екибастуз – дважды воскресший город

Екибастуз – город со сложной судьбой, после национализации объявленной Лениным в 1918 году угольные разрезы и горняцкий поселок вымерли. В середине 20 века коммунисты объявили Екибастуз Всесоюзной ударной стройкой. После развала СССР город снова пришел в упадок. Сегодня город вновь процветает. Роторный экскаватор - символ Екибастуза История города начинается с того, как 1886 году геолог-самоучка Косум Пшембаев обнаружил в степи каменный уголь и обозначил это место двумя кусками соли размером с лошадиные головы. Слово Екибастуз так и переводится с казахского языка – две головы соли. Разработку угольных залежей начал павлодарский купец Деров, он открыл акционерное общество и в 1898 году там появился шахтерский поселок. Фото времен середины 20 века. Памятник шахтеру перенесен из центра в городской парк После Октябрьской революции 1917 года Ленин подписал декрет о национализации екибастузских угольных разрезов. Но коммунисты не смогли поддерживать добычу угля и в 1925 году экибастузские копи законсервировали, заводы демонтировали, рельсы, оборудование и подвижной состав продали. Люди разъехались, шахты и здания разрушались. С конца 40-х годов прошлого столетия правительство СССР начало восстановление Екибастуза. В 1948 году прибыл первый отряд из 50 специалистов, а в 1954 году был отгружен первый эшелон екибастузского угля. В 1957 году Екибастуз получил статус города. Это город шахтерской славы и Всесоюзной ударной стройки – в 1970 году была введена в эксплуатацию первая очередь разреза «Богатырь», который в 1985 году попал в «Книгу рекордов Гиннеса», как крупнейший в мире. В 1980 и 1990 годах были запущены екибастузские ГРЭС-1 и ГРЭС-2 – крупнейшие электростанции Казахстана. Лауреат Нобелевской премии по литературе Александр Солженицын С советских времен Екибастуз пользовался дурной славой криминального города. Екибастуз был одним из островов «Архипелага ГУЛАГ». Диссидент Александр Солженицын задумал здесь свой первый антикоммунистический рассказ «Один день Ивана Денисовича». Екибастуз также известен первым массовым восстанием заключенных среди лагерей ГУЛАГа в 1952 году. Восстание заключенных описано Соженицыным в сценарии к кинофильму «Знают истину танки». Персонаж криминального боевика часто упоминал Екибастуз Первыми Екибастуз отстраивали 5000 заключенных ГУЛАГа, они открывали шахты, возводили городские здания, ТЭЦ и остальную инфраструктуру города. После «хрущевской оттепели», когда была объявлена масштабная амнистия, «строители» остались жить в Екибастузе. Что непосредственно сказалось на менталитете местных жителей. До конца 80-х годов в черте города находилась колония усиленного режима. Криминогенная обстановка была плачевной и отчасти порядок поддерживался за счет "воровских понятий", которые для "джентельменов удачи" выполняли роль неписанного кодекса чести. Но в середине 2000-х всех полиция завершила длительный процесс по очищению города от организованной преступности. Теперь там нет «блатных» и «смотрящих». Памятник Доценту напротив кафе После развала СССР торгово-промышленные отношения отношения между республиками были нарушены и с начала 90-х до середины 2000-х градообразующие предприятия снизили производственные мощности, в связи с чем упал уровень жизни. Когда разрезы и электростанции Екибастуза восстановились, появились рабочие места, вырос уровень заработной платы, и люди вновь стали приезжать в Екибастуз за сытной жизнью. Один из завершенных долгостроев Знаменитый долгострой – кирпичная многоэтажка улучшенной планировки, она стояла недостроенной около 20 лет. Ходили разные слухи о том, почему ее не стали достраивать, основной версией были грунтовые воды, находящиеся в опасной близости к фундаменту. Таких недостроенных многоэтажных домов в центре Екибастуза было не менее 10. Все они были запущены в эксплуатацию. Кроме недостроенных домов в городе были заброшенные здания общежитий, которые выглядели как после войны. Все бывшие общежития были восстановлены, перепланированы и сданы по очереди на социальное жилье. Очередная новая поликлиника В городе были построены новые поликлиники, детские сады и торговые центры. Также были созданы новые промышленные и коммерческие предприятия, самые известные из них вагоностроительный завод и питомник голландских роз. Местные предприниматели построили два торгово-развлекательных центра, по уровню не уступающих алматинским и астанинским ТРЦ. Общественный транспорт Екибастуза отличается комфортом и пунктуальностью. На всех маршрутах работают большие автобусы европейских марок. Дороги в хорошем состоянии, уровень обслуживания ЖКХ и медицинской сферы удовлетворительны. ТРЦ Maxi mall О привлекательности для проживания Екибастуза можно судить по динамике прироста населения. В поздний советский период максимальное количество жителей не превышало 140 000 человек. После развала Советского союза был большой отток населения и число жителей упало до 100 000 человек. По статистике 2016 года в Екибастузе проживало 152 000 горожан, при этом рост населения продолжается, в том числе за счет приезжих специалистов. Во многом облик города остался советским Процветание города Екибастуз объясняется тем, что он является одним из столпов промышленности Казахстана. Екибастузские ГРЭС питают энергией железные дороги Казахстана, космодром «Байконур», канал Иртыш — Караганда, северные области нашей страны, а также многие российские промышленные гиганты. Также в Екибастузе расположены две крупные железнодорожные станции. Экибастузская ГРЭС В советский период название города было изменено на Экибастуз, после обретения Казахстаном независимости было возвращено историческое название Екибастуз. Улицы Екибастуза переименованы с имен коммунистических на национальные. Так улица Карла Маркса стала улицей Мухтара Ауэзова, улицу Ленина назвали именем Машхур Жусупа – баянаульского мецената-просветителя, известного своей набожностью. Озеро Жасыбай. Баянаульский национальный парк Баянаульский Национальный парк находится в 60 километрах от Екибастуза и является любимым местом отдыха для горожан летом и зимой. В баянаульских горах особенный микроклимат, отличающийся от сурового резко континентального, обычного для Екибастуза. Кстати, при переходе на экологически чистые виды энергии Екибастуз снова может стать энергетическим центром – ветер здесь дует 325 дней в году. Местные жители в шутку называют свой город аэродинамической трубой. В этом году исполняется 60 лет со дня  получения Екибастузом статуса города. Читайте также:  Green Bus об инциденте в Алматы: В данном случае во всем виноват водитель Декан ЖенПУ: Баян Есентаева и Нуртас Адамбай не примеры для нации Алматинец: Водитель автобуса ударил по тормозам, чтобы стряхнуть людей (фото, видео) Как маленький мальчик заводил фанатов алматинского "Кайрата" Русские девушки рассказали, как на них повлияла учеба в казахском университете (фото)

15 марта, 00:01

«Он стеснялся своей славы». Координаты и измерения Валентина Распутина

15 марта писателю Валентину Распутину исполнилось бы 80 лет.

13 марта, 12:34

Смотрите, как американская Империя себя убивает

Кто выступит в роли кайсякунин* на церемонии харакири?

12 марта, 10:48

Спусковым крючком Революции стало обрушение тыла из-за ошибки военных

Ровно сто лет назад в России началась Февральская революция, а с чего она началась, известно каждому – с дефицита хлеба в Петрограде и с бунтов рабочих по этому поводу. Между тем многие историки настаивают на том, что это была «революция сытых» и хлеба в стране было даже больше, чем нужно. Чем же объяснить это противоречие, если отложить в сторону «теории заговоров»?

11 марта, 09:44

Текст: об уроках февраля и октября 1917 ( Anatoly Apostolov )

 ОБ УРОКАХ ФЕВРАЛЯ  И  ОКТЯБРЯ   (ПЕРЕЧИТЫВАЯ ЗАНОВО  «РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ» АЛЕКСАНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА)                                                                    Воспоминание безмолвно предо мной                               &...

10 марта, 16:49

Пророчество тоталитарных ужасов: любовь и ненависть к роману Замятина "Мы"

У Евгения Замятина не было причин восхищаться современным ему политическим режимом. В 1906 году он был арестован царским правительством, а в 1922 году, уже при большевиках, писатель снова оказался в той же тюрьме. И его роман-антиутопия "Мы" стал своеобразным исследованием сущности тоталитарного режима, появление которого в России он предугадал. Замятин написал роман в 1920 году, а вдохновила его поездка в Англию, где писатель прожил два года — с 1916 по 1917 год. Он увидел в Англии боязнь свободы и отсутствие энергии: "Все улицы, все жилые дома — одинаковые", "Город большой, но скучный непроходимо... Глупейшие театры… Тоска". И по возвращении на родину писатель решил перенести увиденное на бумагу. Так и появился роман о жёстком контроле государства над обществом, в котором никто не имеет права на индивидуальность и даже фантазию. В романе Замятина у жителей Утопии нет имён, они носят одинаковую униформу, живут в стеклянных домах, а политическая полиция без труда наблюдает за ними. Что такое брак, им неизвестно, зато у них есть "сексуальный час", когда на 60 минут можно опустить шторы своих стеклянных квартир и предаться любовным утехам.Государством управляет Благодетель, который ежегодно и единогласно переизбирается всеми жителями. Главный принцип, проповедуемый Благодетелем, состоит в том, что счастье и свобода несовместимы. Поэтому Государство обещает всем счастье, только вот о свободе стоит забыть. Современники восприняли фантастический роман как злую карикатуру на коммунистическое общество, которое они строят. Естественно, цензура не могла допустить к публикации подобное произведение. Это очень странно, потому что, как верно подметил Джордж Оруэлл в рецензии на "Мы", "в 20-е годы в стране ещё не было тех проявлений тоталитарного государства, которые позволили бы цензуре провести некие параллели". Но Замятину всё же повезло: его роману не было суждено пролежать в столе. В 1921-м рукопись была отправлена заказной бандеролью через Петроградский почтамт в Берлин. Через два года роман был издан на английском, французском и чешском языках. А вот на русском соотечественники Замятина смогли прочесть произведение только через 60 лет после написания. Издание романа за рубежом было воспринято советской властью как противодействие, и началась травля Замятина. В 1929 году союз писателей принуждал писателя отказаться от романа, на что он ответил: "Таких нелепых требований никто не пытался предъявлять к писателю даже в царское время. То, что сделано, что существует, — объявить несуществующим я не могу". Вдобавок "Литературная газета" написала довольно-таки доходчиво: "Е. Замятин должен понять ту простую мысль, что страна строящегося социализма может обойтись без такого писателя". В то время с большим успехом в московских и ленинградских театрах шла пьеса Замятина "Блоха" — правительство незамедлительно решило снять её с репертуара. Пьесу "Атилла", которая дошла до генеральной репетиции на сцене Большого драматического театра в Петербурге, постигла такая же участь.Многие рассказы и повести Замятина не были допущены к печати, причём мотивы запретов часто звучали более чем нелепо. Одно произведение не прошло цензуру из-за первой вступительной фразы: "На углу Блинной улицы и улицы Розы Люксембург…" Цензор посчитал, что подобное сопоставление названий звучит уничижительно, и убрал фразу. Потом в повести нашлось много подобных "издевательств", поэтому она так и не была опубликована. Роман высоко оценили за границей. Джордж Оруэлл мечтал прочитать "Мы" Замятина несколько лет и называл произведение литературным феноменом "книгосжигательского века". Несмотря на положительные отзывы зарубежных критиков, известные писатели-соотечественники не посчитали произведение Замятина выдающимся. Например, Максим Горький говорил: "Мы" — отчаянно плохая, неоплодотворённая вещь, гнев её холоден и сух". А Корней Чуковский сравнил "Мы" с "Бесами" Достоевского и заявил: "В одной строке Достоевского больше ума и гнева, чем во всём романе Замятина". Зато через несколько лет Александр Солженицын назвал роман сверкающей талантом вещью. "...Среди фантастической литературы редкость тем, что люди — живые и судьба их очень волнует", — говорил он о романе. Травля писателя, запрет публиковаться, снятие пьес из репертуара в театрах вынудили Замятина в 1931 году написать письмо Сталину, в котором он просил разрешения выехать с женой из страны. Ещё долгое время копия этого письма переходила из рук в руки в писательских кругах Петербурга. Все понимали, что Замятина фактически вынудили уехать из Советского Союза. "Уважаемый Иосиф Виссарионович… моё имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году всё усиливающейся травли. Я ни в какой мере не хочу изображать из себя оскорблённую невинность. Я знаю, что в первые три-четыре года после революции среди прочего, написанного мною, были вещи, которые могли дать повод для нападок. Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал — и продолжаю считать, — что это одинаково унижает как писателя, так и революцию". Супругам Замятиным повезло: с февраля 1932 года они начали жить в Париже, откуда оказывали помощь Анне Ахматовой и Михаилу Булгакову. При этом у них сохранилось советское гражданство. Через два года после эмиграции Замятин прислал из Парижа в ленинградский оргкомитет телеграмму с просьбой принять его в члены Союза писателей СССР. Но поскольку этот вопрос выходил за пределы компетенции союза, то просьба была направлена самому Сталину. Он ответил коротко: "Предлагаю удовлетворить просьбу Замятина". На родину писатель не вернулся — не позволила продолжительная болезнь, но он скучал по России до самой смерти.

10 марта, 10:23

Концерт-размышление, посвященный 100-летию февральской революции

Автор: ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ. 15 марта 2017 года в рамках Акции национального покаяния состоится концерт-размышление «Февраль 1917», посвященный столетию февральской революции и отречению императора Николая II от трона. Приглашаем вас к совместному размышлению о событиях Февраля 1917 года и их последствиях для жизни России. Свидетелями и историками эпохи на нашем вечере станут русские художники, композиторы, литераторы: Марина Цветаева и Сергей Рахманинов, Борис Пастернак и Валентин Серов, Александр Солженицын и Дмитрий Шостакович в исполнении заслуженных и народных артистов РФ.

26 февраля 2016, 23:58

ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНА

Originally posted by alexandr3 at ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАOriginally posted by pbs990 at ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАОригинал взят у aloban75 в ПОЗОРНЫЕ ПОСТУПКИ СОЛЖЕНИЦИНАЯ бы не хотел так жить, потому что мне было бы очень стыдно. Мало того, - я бы презирал самого себя.Итак, как сидел в лагере «пролетарий» Солженицын.Воспоминания самого Солженицына, его жены и друзей показывают, что послевоенный ГУЛАГ был относительно либеральным: зеки (во всяком случае, сам будущий писатель) имели регулярные свидания, посылки, читали книги. Их хорошо кормили. В нынешнем ФСИНе условия – куда строже.Писатель Владимир Бушин в 2005 году в своей книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» собрал множество фактов о жизни этого русского писателя, нобелевского лауреата. В своей работе Бушин опирался только на факты – воспоминания самого Солженицына и его близких. Несколько глав книги посвящены пребыванию Александра Исаевича в ГУЛАГе, точнее в тюрьмах и «спецобъектах». Мы опускаем в этих отрывках из книги рассуждения Бушина о моральном облике Солженицына, и приводим только сухие факты:«О жизни в неволе очень много говорит работа, которую приходится выполнять, её условия. В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета он писал о своих лагерных годах: «Работал чернорабочим, каменщиком, литейшиком». А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: «Братья! Братья по труду!» И опять представился как пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Американцы слушали пролетария, затаив дыхание.Приобщение Александра Исаевича к физическому труду произошло в самом конце июля 1945 года, когда, находясь в Краснопресненском пересыльном пункте, он начал ходить на одну из пристаней Москвы-реки разгружать лес. Солженицына никто здесь не вынуждал, он признаёт: «Мы ходили на работу добровольно». Более того, «с удовольствием ходили».Но у будущего нобелиата при первой же встрече с физическим трудом проявилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения: жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от физической работы. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, сердце Александра Исаевича, по его признанию, «рвалось из-под гимнастерки: меня! меня! меня назначить!..». Но пребывание на пересылке дает возможность зачислить в его трудовой стаж пролетария лишь две недели.Затем – Ново-Иерусалимский лагерь. Это кирпичный завод.Застегнув на все пуговицы гимнастерку и выпятив грудь, рассказывает герой, явился он в директорский кабинет. «Офицер? – сразу заметил директор. – Чем командовали?» – «Артиллерийским дивизионом!» (соврал на ходу, батареи мне показалось мало). – «Хорошо. Будете сменным мастером глиняного карьера».Так добыта первая должностишка. Солженицын признаётся, что, когда все работали, он «тихо отходил от своих подчиненных за высокие кручи отваленного грунта, садился на землю и замирал».Как пишет Решетовская, цитируя его письма, на кирпичном заводе муж работал на разных работах, но метил опять попасть «на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если бы удалось».Мечту сумел осуществить в новом лагере на Большой Калужской (в Москве), куда его перевели 4 сентября 1945 года. Здесь ещё на вахте он заявил, что по профессии нормировщик. Ему опять поверили, и благодаря выражению его лица «с прямодышашей готовностью тянуть службу» назначили, как пишет, «не нормировщиком, нет, хватай выше! – заведующим производством, т.е. старше нарядчика и всех бригадиров!»Увы, на этой высокой должности энергичный соискатель продержался недолго. Но дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров». Однако вскоре освободилось место помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился помощником нормировщика, так и не научившись малярному делу». Трудна ли была новая работа? Читаем:«Нормированию я не учился, а только умножал и делил в своё удовольствие. У меня бывал и повод пойти бродить по строительству, и время посидеть».В лагере на Калужской он находился до середины июля 1946 года, а потом – Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где пробыл до июля 1947 года. За этот годовой срок, с точки зрения наращивания пролетарского стажа, он уже совсем ничего не набрал. Почти всё время работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», – с удовлетворением писал он жене.С той же легкостью, с какой раньше он говорил, что командовал дивизионом, а потом назвался нормировщиком, вскоре герой объявил себя физиком-ядерщиком. Ему и на этот раз поверили!В июле 1947 года перевели из Загорска опять в Москву, чтобы использовать как физика. Его направили в Марфинскую спецтюрьму – в научно-исследовательский институт связи. Это в Останкине.В институте кем он только не был — то математиком, то библиотекарем, то переводчиком с немецкого (который знал не лучше ядерной физики), а то и вообще полным бездельником: опять проснулась жажда писательства, и вот признается: «Этой страсти я отдавал теперь все время, а казённую работу нагло перестал тянуть».Условия для писательства были неплохие. Решетовская рисует их по его письмам так: «Комната, где он работает, – высокая, сводом, в ней много воздуха. Письменный стол со множеством ящиков. Рядом со столом окно, открытое круглые сутки…»Касаясь такой важной стороны своей жизни в Марфинской спецтюрьме, как распорядок дня, Солженицын пишет, что там от него требовались, в сущности, лишь две вещи: «12 часов сидеть за письменным столом и угождать начальству». Вообще же за весь срок нигде, кроме этого места, рабочий день у него не превышал восьми часов.Картину дополняет Н. Решетовская: «В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол».Недурно устроено и место в общежитии — в просторной комнате с высоким потолком, с большим окном. Отдельная кровать (не нары), рядом — тумбочка с лампой. «До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт». Оперу Глюка «Орфей в аду»…Кроме того, Марфинская спецтюрьма — это, по словам самого Солженицына, ещё и «четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах», сахар и даже сливочное масло, одним двадцать граммов, другим сорок ежедневно. Л. Копелев уточняет: за завтраком можно было получить добавку, например, пшённой каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, густая каша и компот или кисель; на ужин какая-нибудь запеканка. А время-то стояло самое трудное — голодные послевоенные годы…Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом – ежемесячные посылки. Кое-что ему даже надоедало, и он порой привередничал в письмах: «Сухофруктов больше не надо… Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете, – объедение». Жена послала сладкого, и вот он сообщает: «Посасываю потихоньку третий том «Войны и мира» и вместе с ним твою шоколадку…»Страстью Солженицына в заключении стали книги. В Лубянке, например, он читает таких авторов, которых тогда, в 1945 году, и на свободе достать было почти невозможно: Мережковского, Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова:«Библиотека Лубянки – её украшение. Книг приносят столько, сколько людей в камере. Иногда библиотекарша на чудо исполняет наши заказы!»А в Марфинской спецтюрьме Солженицын имел возможность делать заказы даже в главной библиотеке страны — в Ленинке.В заключении Солженицын приохотился и писать. «Тюрьма разрешила во мне способность писать, – рассказывает он о пребывании в Марфинском научно-исследовательском институте, – и этой страсти я отдавал теперь всё время, а казённую работу нагло перестал тянуть».Свидания с родственниками проходили на Таганке, в клубе служащих тюрьмы, куда арестантов доставляли из других мест заключения. Н. Решетовская так описывает одно из них: «Подъехала никакая не «страшная машина», а небольшой автобус, из которого вышли наши мужья, вполне прилично одетые и совсем не похожие на заключенных. Тут же, ещё не войдя в клуб, каждый из них подошел к своей жене. Мы с Саней, как и все, обнялись и поцеловались и быстренько передали друг другу из рук в руки свои письма, которые таким образом избежали цензуры».И ещё один отрывок из книги Бушина, уже не относящийся к заключению писателя, но хорошо показывающий восприятие Солженицына самого себя как мессии:«Такой случай, имевший место под новый 1962 год. Поехал с женой из Рязани в Москву, чтобы там у Теуша спрятать свои рукописи. В праздничной электричке какой-то пьяный хулиган стал глумиться над пассажирами. Никто из мужчин не противодействовал ему: кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне — недалеко я сидел, и ряшка у меня была изрядная. Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию… Вполне была бы русская история, чтоб вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь».Источник