• Теги
    • избранные теги
    • Страны / Регионы2479
      • Показать ещё
      Разное474
      • Показать ещё
      Международные организации136
      • Показать ещё
      Издания40
      • Показать ещё
      Компании153
      • Показать ещё
      Формат40
      Показатели24
      • Показать ещё
      Люди145
      • Показать ещё
      Сферы2
Выбор редакции
19 июля, 08:00

VIDEO: UNICEF Goodwill Ambassadors sing to ban child marriage

Singer Angélique Kidjo and eight of Benin's other music artists are urging parents to not marry off their young daughters in a new music video created by the United Nations Children's Fund (UNICEF).

16 июля, 05:54

Российские металлурги отмечают профессиональный праздник

Сегодня в России - День металлурга. На территории нашей страны люди начали обрабатывать металлы около 3 тысяч лет назад. Сейчас эта промышленность - одна из ведущих в российской экономике. Кто в прямом и переносном смысле золотит нашу страну?

15 июля, 18:31

Аэропорт Бенгази возобновил работу после победы над игиловцами

В Ливии после трехлетнего перерыва открылся международный аэропорт около Бенгази. Аэропорт "Бенина" не работал из-за угрозы безопасности пассажиров, пишет РИА Новости.

14 июля, 15:50

Виталий Мутко: «Нет неудобных вопросов, солнышко мое»

В столице Татарстана проходит международный форум МИНЕПС, на котором собрались более 200 министров спорта со всего мира. Об обращении директора ЮНЕСКО Ирины Боковой, встрече Рустама Минниханова со старым знакомым и очередном казанском бенефисе президента РФС — в репортаже «БИЗНЕС Online».

13 июля, 14:23

Африканец Стевес Какпо – исполняет песни о русской зиме, любви к борщу и «Мурке»

Елонн Стевес Какпо из маленькой страны Бенин в Западной Африке приехал в Воронеж, чтобы стать известным музыкантом. Россию он считает своей второй родиной. Недавно Стевес женился, он привез девушку из своей страны в Воронеж, где они и сыграли еще одну - русскую свадьбу Подпишитесь на канал Life | Новости - https://goo.gl/7MElrH Смотрите также: Проишествия - https://www.youtube.com/playlist?list=PLTtSQdzf0736n6yAh4o9AC2i-A4HmBZji События - https://www.youtube.com/playlist?list=PLTtSQdzf07354hEStP2Lt3am9-Kp6nl7V Шоу-новости - https://www.youtube.com/playlist?list=PLTtSQdzf0736wxShXjr1X2nOTcwCZahg7 Санкции - https://www.youtube.com/playlist?list=PLTtSQdzf07346NxcLm7SFKcueRuEbTWrx Россия и Евросоюз https://www.youtube.com/playlist?list=PLTtSQdzf0736eTZ_Y82vEy0gsXjECmVqf Официальный сайт http://Life.ru/ ➤Life в Vk - https://vk.com/life ➤Life в Twitter - https://twitter.com/lifenews_ru ➤Life в OK.ru - https://ok.ru/lifenews ➤Life в Facebook - https://www.facebook.com/lifenews.ru Life – первый по срочным новостям! Эксклюзивные видео по самым главным темам дня, прямые включения с мест событий, топовые ньюсмейкеры в студии – главные особенности Life. Вещание идет в формате 24 часа в сутки 7 дней в неделю

11 июля, 13:00

Benin’s Sèmè City to become West Africa’s newest business hub

VentureBurn reports: The presidential office of Benin has launched an international call for all innovators earlier this week (28 June), to help in the development of Sèmè City. Sèmè City aims to become a unique hub for education, research and business incubation in West Africa and will be situated in the coastal city of Cotonou, Benin. One of the main attractions regarding Sèmè City would be its ability to generate and house educational establishments, and research and development centres which include a business incubator supporting up to 250 startups...[more]

07 июля, 18:05

Я украинец!

-=Подготовлено совместно с Momondo и в его интересах=-Наконец-то пришли результаты моего ДНК-теста! Это тот самый тест, который должен был определить мою этническую принадлежность. Друзья, это просто невероятно… Виявляється, я українець! Ви вже кілька років пишете мені гидоти в коментарях, а весь цей час я був вашим братом! Ми стільки сперечалися і лаялися, а тут з'ясувалося, що ми з вами повинні бути на одному боці барикад! І що ж це виходить... що мені тепер доведеться ненавидіти москалів і писати пости про те, що Крим — це Україна?!А теперь давайте серьезно! Результаты и вправду оказались очень интересными. Они представляют из себя процентное соотношение всех национальностей, которые намешаны в моей крови. Самая большая доля — 18,07% — приходится на этническую группу Украины и Белоруссии. Затем идет арабская этническая группа — ее в моей крови 12,93%! Доля русской крови составляет 11,80%, английской (!) — 9,87%, итальянской (!!) — 8,55%. Еще я на 4,07% финн, на 4,03% аравиец, на 3,89% португалец и на 2,93% чеченец! Ну а дальше по мелочи идут Балканы, Армения, Пакистан, Испания, Шотландия и Венгрия. Смотрите сами!Еще результаты теста показывают, как именно мигрировали мои доисторические предки. Вот, например, путь предков по материнской линии. Они вышли с территории нынешней республики Конго, а потом, поднимаясь вверх по Африке, через Чад, Судан, Средиземноморские острова и Турцию попали на европейский континент. Все это стало возможным отследить благодаря мутациям, найденным в моей ДНК. Такие же мутации есть у Мэрил Стрип и Евы Лангории, а в прошлом были у Николая II, Марии Медичи, королевы Виктории и Наполеона Бонапарта. Это значит, что у меня с этими людьми были общие предки!А что там с предками по отцовской линии? Они вышли с территории нынешнего Бенина и отправились в Азию через Камерун, Саудовскую Аравию, Иран и Туркменистан. По отцовской линии у меня общие предки с Томом Хэнксом, Чарльзом Дарвином, Николаем Коперником, Авраамом Линкольном и Тутанхомоном!Вот так, друзья!Вы тоже можете пройти генеалогический тест! Прямо сейчас мы с сервисом по поиску авиабилетов Momondo разыгрываем три комплекта таких ДНК-тестов от компании Genotek. Чтобы поучаствовать в конкурсе, вам нужно написать небольшой рассказ (не больше 500 знаков) о том, как путешествия помогают бороться с предрассудками и расширять кругозор. Отправьте его через специальную форму на этом сайте не позднее 10 июля. Не забудьте поставить хэштег #V! По нему я выберу трех победителей, которые получат ДНК-тесты.Поторопитесь, осталось всего три дня! Кстати, чуть позже те, кто выиграют тесты, смогут поучаствовать во втором туре конкурса. Там будут разыгрываться 300 и 70 тысяч рублей на путешествие по странам своих предков.А если вы захотите купить себе ДНК-тест без всяких конкурсов, то вот вам промокод varlamovdna на скидку 10%.Удачи ;)

05 июля, 12:45

Wolves closing in on club record £15.8m signing of Rúben Neves from Porto

• Nuno confirms he expects signing of Portugal midfielder to go ahead• Huddersfield sign Benin striker Steve Mounié for club record £11.5mWolves are set to seal the £15.8m club record signing of Portugal midfielder Rúben Neves from Porto, manager Nuno has confirmed.Neves, who became the youngest captain in Champions League history when he captained his boyhood club at the age of 18 years and 221 days in October 2015, played for Nuno during his spell at the club last season and is already believed to have agreed personal terms. Continue reading...

05 июля, 12:22

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (47)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.И когда рядом рухнет израненный друг...Ситуация была сложна, но далека от безнадежности. Конечно, маневр бразильцев через Чако открывал им дверь в линии укреплений, а замкнуть кольцо дополнительными траншеями времени уже не было. Но можно было, пользуясь спецификой местности, закрыть «течь» мясом, мужеством и свинцом: уж что-что, а держать оборону парагвайцы умели. Исходя из чего, в штабе и разработали диспозицию. Решено было, учтя прежние ошибки, не атаковать, а защищаться, и Бернардино Кабальеро, получив 5000 солдат и право, если нужно, отступать, укрепился на берегу реки Итороро, в районе единственного моста, обойти который вброд враг (13 тысяч штыков и сабель) никак не мог, не делая огромный, с ночевкой марш бросок.Подготовку провели на «отлично»: хотя пушек было совсем немного, мост простреливался со всех сторон, и даже если противнику удалось бы пройти под огнем, он попадал под фланговую атаку парагвайцев в самых наихудших для себя условиях. Что и произошло. В итоге боя, начавшегося на рассвете 6 декабря и длившегося более шести часов, имперская пехота четырежды врывалась на мост и четырежды откатывалась, неся серьезные потери, в первую очередь, офицерами, изо всех сил воодушевлявшими живую силу. Найти обходной путь никак не получалось, а когда все же получилось, битва уже окончилась.С пятой попытки, положив немало служивых,  бразильцы все же прорвались, но отбить батареи не получилось: картечь летела в упор, а конница Кабальеро, оказавшегося в привычной роли кавалерийского командира, вновь опрокинула их, сумев даже сходить по мосту на чужой берег и вернуться благополучно. В конце концов, правда, наступающие передавили числом, однако парагвайцы отступили в полном порядке, в соответствии с предварительным планом, исполнив намеченное по полной программе. Их общие потери составили около 1200 человек, но убитых и покалеченных не более четверти от этой цифры, бразильцы же по итогам насчитали (только по официальной статистике) более 1800 душ павшими и неспособными вернуться в строй, и это не считая просто  раненных.Несмотря на отступление, это было победой. Именно так расценили случившееся и маркиз, и Лопес. «Еще два-три таких дела, - написал Марискаль своему «кентавру», - и мы сможем сражаться на равных», приложив к письму подкрепление: тысячу осужденных из «колонны смерти», получивших шанс искупить кровью, и поставив задачу: сделать все, чтобы отстоять Вийетту, через которую основные силы получали припасы.С 7 по 9 декабря войска маневрировали, стараясь занять лучшие позиции для неизбежного сражения. Летучие отряды Кабальеро то и дело атаковали бразильцев, отбивая маленькие обозы с позарез необходимыми армии боеприпасами, и все складывалось так, что сойтись придется на берегу реки Абай, между двумя холмами, где армия дона Бернардино могла попробовать повторить Итороро, уже названный «парагвайскими Фермопилами».Позиция эта, однако, была гораздо хуже: в отличие от Итороро местность была совсем плоской, почти безлесной, и холмы – не болота, их можно быстро обойти. В связи с чем, Кабальеро сообщил в Ставку, что должен быть честным: как кавалерист, он знает, что на этой позиции должна делать конница, и полковнику Морено, командиру артиллеристов, полностью доверяет, но не доверяет себе, потому что не умеет командовать крупными пехотными соединениями.А потому просит или разрешения отойти к центральным позициям в Ломас Валентинас и прикрыть их, или прислать квалифицированного пехотного командира, который мог бы разработать план боя. В ответ из Ставки прибыл полковник Эрман Серрано, выдвиженец генерала Рескина, и приказ: командование остается за доном Бернардино, держаться, как можно дольше, нанести врагу урон как можно тяжелее, а как только станет невмоготу, уходить без   Vencer o morir.Задача непростая, - у Кабальеро даже с пополнением под ружьем стояло менее 6000 бойцов, в основном, пожилых (и много подростков), было мало патронов («штрафники» и вовсе имели только дубинки, ножи и копья), а силы бразильцев, успевших подтянуть резервы, насчитывали почти 19 тысяч человек. Так что, дону Бернардино предстояло повторить то, что он сделал в соотношении 1:2, но уже в соотношении 1:3 и в куда худшей позиции. С другой стороны, полковник Серрано свое дело знал, и как полагают все специалисты, выжал из возможного maximum maximorum.Некоторые шансы были. Не опрокинуть, конечно, - на это никто и не рассчитывал, но нанести потери, притормозить и отойти в порядке – вполне. Тем паче, что противник действовал в одиночку: оскорбленные пренебрежительным отношением бразильского маршала, аргентинцы действовали отдельно, не подчиняясь его приказам, и в бою участвовать вроде бы не собирались, - что, к слову, в частности, и привело к проблемам у Итороро. На сей раз, однако, получилось иначе: перешагнув через условности, бразильский аристократ написал очень дружеское письмо аргентинским разночинцам, прося простить за невольную неучтивость и оказать помощь, - и естественно, при таком подходе аргентинцы отказом не ответили.Это означало, что численное преимущество становится уже не втрое, а в три с половиной раза, и к тому же, с дополнительной кавалерией, - а значит, шансы умещались на порядок. На берегу Абай об этом ничего не знали, но у Ставке стало известно быстро, - и заговорили барабаны: Марискаль извещал о новой угрозе и разрешал войскам отступление. Однако отступать было уже поздно, и после короткого совещания было решено действовать по изначальному плану, потому что отступление означало гибель – изобилие кавалерии у противника с гарантией сулило уничтожение уходящей пехоты.Мясокрутка святого МикиИ грянул бой. Тяжкий. Под проливным дождем, мешавшим всем, но парагвайцам больше, потому что у имперцев имелись новейшие орудия, дождя не боявшиеся. Хотя и немного, но были. И поначалу все шло почти как при Итороро: бразильцы атаковали, пытаясь форсировать реку, откатывались, снова атаковали, в какой-то момент, после контратаки даже побежали, Кабальеро, поведя конницу в бой, опять оказался в своей стихии, даром, что в меньшинстве, и даже сумел не зарваться, а отвести войска на удобные позиции. Однако уже подходили аргентинцы, и в какой-то момент серия хитрых маневров маркиза завершилась окружением оборонявшихся с отсечением конницы от пехоты.Тем не менее, даже в такой ситуации полковник Серрано доказал, что не лыком шит. Около 4000 человек, образовав каре, более трех часов отбивали атаки, огрызаясь сперва огнем, а потом, когда патроны и заряды кончились (пороховые заводы и комбинат в Ибикуе не справлялись с обеспечением войск, и запасы были скудны), - пиками и мачете. Однако кольцо сжималось, и хотя Кабальеро бил и бил извне, пытаясь его разорвать, сил у него было слишком мало, чтобы решить эту задачу, одновременно отбиваясь и от превосходящей вдвое кавалерии противника.А теперь слово Хосе Игнасио Гармендиа: «В отличие от Итороро, где отвага была растрачена впустую, здесь маршал блистал. Пять тысяч отважных людей нарушили основную заповедь войны, встав в открытом поле против 17 тысяч, четверть которых великолепная конница. Никакое чудо не могло изменить того, что было неизбежно. Видя себя в окружении сплошной стены яростных людей, парагвайцы растерялись. Трудно быть храбрым, когда против тебя пятеро, а ты почти безоружен. Кто-то, похрабрее, становился плечом к плечу, и сСмыми храбрыми оказались дети. Они кидались на нас с ножами, кусались, царапались. Кто-то просил милости, но не получал ее. Пощада в этой свалке была невозможна, даже тех, кого солдат готов был не убивать, убивали копыта, и под ногами чавкала отвратительная масса из раздавленных трупов. Три с половиной тысячи трупов, всех возрастов, и конница вновь и вновь мнет их, дотаптывая живых! Это был не бой, а ужасная резня…».И это так. Позже сам маршал в письме брату напишет: «эта битва никогда не станет славой Альянса, и ордена за нее раздадут ошибочно», и в сенате Империи, после аплодисментов при известии о победе, с трибуны прозвучит: «Победа всегда хороша, но гордиться нечем. Они были под открытым небом, на ровном месте, у нас был 4000 кавалеристов Рио-Гранде, были почти 20000 солдат против 5000 оборванцев. Мы не победили их, а раздавили».А лучше и не скажешь: при общих союзных потерях менее 800 душ на поле боя осталось почти 3,5 тысячи парагвайцев, еще с полтысячи раненых союзники, не подбирая, бросили умирать, врагу достались все пушки, все знамена и шестьсот пленных, в том числе тяжело раненный Эрман Серрано и главный артиллерист Морено. Вырваться из кольца удалось нескольким сотням самых везучих, успевших среагировать, когда очередной удар ополовиненных эскадронов Кабальеро на 10-15 минут все же открыл проход.Скорее всего, им тоже не дали бы уйти далеко, но удача одна не ходит. Слыша канонаду, Ставка бросила на подмогу сражающимся более тысячи штыков во главе с майором Патрисио Эскобаром, спокойным и надежным офицером, которого никто и никогда ни в чем не подозревал, но было поздно: когда подмога приблизилась к Абай, все уже закончилось. Так что, Эскобару осталось только отходить, прикрыв огнем вырвавшихся из огня солдат, и преследовать его, опасаясь засады, бразильцы не стали. У них и без того были дела: среди пленных оказалось три сотни женщин, и победители, награждая себя, изнасиловали каждую, около половины – насмерть, и остановить насильников не было никакой возможности.Да в общем, никто и не пытался. Разве что Хосе Игнасио Гамерсиндо, пусть сто раз военный, но художник, писатель, педагог, - словом, инженер человеческих душ, - написал дневнике, позже прекратившемся в прекрасную книгу: «Эти женщины не были дамами, но они были храбрыми солдатами и заслуживали уважения, но звериная жажда крови породила звериную похоть, и бразильские негодяи не щадили тех, с кем скрестили оружие. Эти бразильцы! Но и наши проявили себя немногим лучше. Я не знаю, как не умереть! Я не знаю, как теперь гордиться тем, что я аргентинец!».Что до дона Бернардино, то он ушел с поля боя одним из последних, бросив преследователям серебряные шпоры и шитый золотом пончо, из-за которых гаучо передрались, и спустя пару дней привел три десятка уцелевших «кентавров» в Ставку. А еще через день, на основные позиции прибрели с полторы сотни пленных, сумевших сбежать, воспользовавшись небрежностью охраны, - и всех их Лопес принял, как родных, повысив в звании: рядовые стали сержантами, подполковник Морено – полковником, а некто Сирило Риварола, просто сержант, взлетел аж в майоры. На что были особые причины, о которых позже, - но фамилию это прошу запомнить.Теперь, заняв Вийетту и  подтянув новые войска, - всего 20 тысяч , - маркиз вновь решил  обойтись без помощи аргентинцев (чтобы они, как указывал император, потом не завышали претензий). Согласно плану, предполагалось атаковать центральные позиции Ита-Ибате (Ломас Валентинас)  с севера и с юга, чтобы изолировать Ангостуру, мешающую подвозить по реке припас. Кое-какие подкрепления подтянулись и к парагвайцам: места в неглубоких траншеях заняли почти десяти тысяч бойцов, но не менее половины составляли необученные подростки, старики и женщины. 17 и 18 декабря союзники пощупали позиции обороняющихся, и поняли, что легко не будет. Так что генеральный штурм, назначенный  на 19 декабря, ради лучшей подготовки и в связи с плохой погодой  перенесли на два дня, а поздно вечером 20 декабря, накануне сражения, когда все вопросы  уже обсудили и народ отдыхал, маршал Лопес повторно созвал военный совет.Маркизова лужаДетали хорошо известны: как минимум трое из участников оставили мемуары, отрывистые, цветастые, но подробные. Пришло время, сказал Марискаль, решать, что делать с изменниками. Я, как главнокомандующий, президент и старший мужчина в семье Лопес-Каррильо, подтверждаю приговоры, вынесенные моему брату Бениньо, моему шурину, генералу Барриосу, моей кузине Хулиане Инсфран де Мартинес и министру иностранных дел Хосе Бергесу, но дарую жизнь моему брату Венансио. Который, который, однако, для меня мертв, и каждый, кто упомянет при мне его имя, будет наказан. Что касается остальных, их судьбу решаем вместе, и мой голос один из ваших. Говорите спокойно, завтра бой, многие из еас погибнут, и бояться нечего.«Все замерли», - вспоминает Хуан Хризостомо Центурион, и его нетрудно понять. Когда решает Марискаль, все просто, а тут груз решения вдруг оказался на плечах присутствующих, - а ведь решалась судьба, в том числе, и тех, с кем и росли, и служили, и дрались плечом к плечу. Поэтому начали с чего полегче, с иностранцев. Большинством (сам Марискаль голосовал чаще «за», но иногда и «против», подполковник м-ль Линч чаще «против», чем  «за», 14-летний майор Панчито Лопес заступался за каждого, кого знал) постановили:Симоне Фиданца, Пио Поццоли, Лейте Перейра, еще несколько несомненных заговорщиков, - к стенке. Туда же, списком, членов семей эмигрантов, имеющих какое угодно отношение к «легиону». А также полковник Паулино Ален, герой Умайты, несколько заслуженных, но не сочтенных заслужившими помилования старших офицеров и знаковых эмигрантов из Аргентины и Уругвая, к заговору отношения не имевших, однако, раз уж голосовали большинством, видимо, дым был не без огня.Особым пунктом оказалась судьба епископа Паласиоса, следствие по делу которого тянулось месяцы и приговор был вынесен за день до совета. Тут возникла заминка: насколько можно понять, мотивы осуждения были очень зыбкие. Большинство исследователей полагает, что преподобного подвел под вышку падре Маис, мстя ему за то, что когда-то тот его посадил, избавляясь от конкурента. Сам преподобный утверждал именно так (его последние слова: «Всемогущий Боже, я умираю невинным по вине клеветника»), и падре Маис в «Этапах моей жизни», касаясь этого эпизода, пишет: «Уже скоро нас с ним рассудит Господь». Но как бы то ни было, оспаривать решение суда военные не стали, и друга детства Марискаля внесли в смертный список.Далее за три часа голоснули остальных, - знаковых поименно, мелочь списком, - кого-то (около сотни) помиловали штрафбатом, но большинство, под две сотни, осудили. Затем бросили жребий, - добровольцев не нашлось, и с первыми лучами рассвета 21 декабря взвод по команде полковника Иларио Марко Монгелоса, вытянувшего короткую соломинку, поставил точку в затянувшейся трагедии Сан-Фернандо.По воспоминаниям очевидцев, все прошло по Стендалю, очень просто, достойно и без малейшей напыщенности. Дамы, естественно, плакали, мужчины сказали по несколько слов (епископ о клевете,  Бениньо, если помните, «Если бы не обстоятельства...», генерал Барриос что-то о теще), а затем приступили. Заговорщиков убили залпами в спину, остальных расстреляли лицом к строю, с правом отказаться от повязки на глаза, - а через полчаса началась Первая битва при Ита Ибате. «Первая» - потому что, вопреки планам маркиза Кашиас, в этот день ничего не кончилось, да и сам день кончился совсем не так, как предполагал лучший стратег Южной Америки.Впрочем, описывать не стану. Движение войск, имена командиров и частей, маневры и прочее много где и много кем описаны, да и скучно это, а нерв дня лучше всего чувствуется в описании американского посла Мартина МакМэхона, весь день бывшего рядом с Марискалем. Генерал, прошедший огненный вихрь Шайло и мясорубку Геттисберга, знал цену слову.«Шесть тысяч раненых мужчин и неопытные мальчики пришли на поле боя 21 декабря, и дрались, как никто другой когда-либо. Они боролись не за маршала Лопеса, но чтобы сохранить свою страну от вторжения и завоевания. Некоторые из подростков пришли с родителями, другие сами, вопреки родительской воле, некоторые, нарушив приказ маршала, бежали в траншеи из свинарников и лазарета, на костылях. Перевязанные, окровавленные, они умоляли президента не отсылать их в тыл, и стояли против бравых имперских войск, как немцы и ирландцы во второй день битвы у Геттисберга. Даже малые дети, получив смертельные раны, ползли из траншей, чтобы в последний свой миг порезать ноги вражеским солдатам и лошадям. Бог мне свидетель, они умирали, улыбаясь, с криком “Win or die!”».Вот так. А если совсем сухо, без эмоций, в итоге боя, длившегося почти весь день, в три приема, отличавшихся все большим и большим ожесточением, линия парагвайских укреплений так и не была взломана, даже притом, что маршалу вновь запросил помощи союзников. Потеряв множество офицеров и пару генералов, бразильцы отошли на исходные, и нельзя сказать, что все с достоинством, отошли и добившиеся успеха, но не удержавшие его немногочисленные аргентинцы.Правда, на ключевом участке союзникам удалось вклиниться в оборону парагвайцев, отрезав и полностью окружив Ангостуру, но ее орудия продолжали палить, и цена за эту удачу была неприемлемо высока: только в бразильских частях почти четыре тысячи выбывших, четверть из которых безвозвратно, и несколько сотен аргентинцев. О парагвайских потерях точных данных нет, но и они были очень велики, - хотя с потерями Альянса несравнимы.«Количество убитых сосчитать не удалось, - пишет Хризостомо Центурион, - но, думаю, не менее шестисот, и столько же тяжело раненных. Однако, когда тьма прекратила побоище, едва ли можно было найти хотя бы сотню таких, кому посчастливилось избежать ранений. Если считать всех раненых, общее число наших потерь можно смело определить, как более 8000 человек, включая штрафников, и тем не менее, на рассвете 22 декабря мы нашли в себе силы отбить большую часть потерянных траншей».Это был успех покруче Итороро. Хотя, конечно, вряд ли прав Хуан О”Лири, писавший, что «над армией агрессоров нависла тень Курупайти», - не те уже были солдаты, и не было столько орудий, и боеприпасов оставалось в обрез, и линия обороны была последней, но в тот день многим показалось, что в войне наступил перелом, даже маркизу Кашиас, по свидетельству Хосе Игнасио Гармендиа, ночью тоже несколько раз поминавшему Курупайти.Утром, однако, эйфория прошла, и все вспомнили, что первый блин часто бывает комом, но цыплят по осени считают. Правда, в звезду Парагвая свято верил Марискаль, заявивший на следующий день поредевшему на треть военному совету: «Вероятно, мы  поспешили, расстреляв изменников. Большинство  можно было бы помиловать после  победы, которая неизбежна», а если Марискаль во что-то верил, его вера заражала всех. Такой уж был дар у этого человека...Продолжение следует.

04 июля, 03:01

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (46)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.ЛиквидацияНачнем, видимо, с того, что Грегорио Бенитес, «политический агент» Лопеса в Европе, посланный туда еще папой Карлосом, был гением. Мало того, что он организовал пиар-кампанию с привлечением таких звезд, как Хуан Баутиста Альберди, «совесть Аргентины», и Элизе Реклю, ему (единственный в истории случай!) удалось добиться полного совпадения взглядов Наполеона III и Виктора Гюго. И еще больше того: неведомо как, но ему удалось добыть строго секретную информацию о том, что посол Баррейро, выдвиженец самого канцлера Хосе Бергеса, предал и подписал акт о передаче мониторов, сообщив о беде в Асунсьон.Вот у него-то дома, будучи в гостях, замминистра иностранных дел Франции в середине декабря «случайно забыл» копию доклада посла Кубьервилля, где тот сообщал шефам с Кэ д”Орсэ, что в элитах Асунсьона созрел заговор, очень разветвленный, с участием «некоторых иностранцев». Естественно, «забытая» копия тотчас двинулась в путь, - а пока она ехала на перекладных, в конце февраля 1868 года, к Асунсьону, как мы знаем, прошли мониторы.В принципе, с учетом измены Баррейро, это учитывалось. Но никак не учитывалось, что орудия столичных батарей, по идее, простреливавших всю реку, окажутся направлены куда-то не туда, а канонерки, вполне способные повредить мониторы, окажутся затоплены. Это, естественно, взбесило Марискаля, и в штаб для объяснений были вызваны ответственные: старый вице-президент Санчес, государственный секретарь Бениньо Лопес и еще один Лопес, Венансио, - министр флота и военный комендант столицы.Притом, что приказ был однозначен: «Тотчас по получении сего», собирались вызванные дня три-четыре, а пока они собирались, в ставке, где все было наэлектизовано до предела и м-ль Линч старалась не оставлять мужа, чтобы тот не сорвался, во время одного из обедов случилась ссора. Сатурнино Бедойя, министр финансов и муж Рафаэлы, сестры Марискаля, попрекнул Хосе Бергеса, канцлера, изменой посла Баррейро: мол, из-за Вашей оплошности с подбором кадров, враг получил броненосцы. Бергес отреагировал мгновенно, типа, а Вы бы, сеньор хороший, лучше бы в столице не в политику играли, а оборону налаживали, - в ответ на что последовала истерика и драка.Дерущихся растащили. Марискаль спросил: в чем дело, какая политика? Да вот, ответил канцлер, там в кулуарах рассуждают, что поражение неизбежно и что делать, если Вы погибнете. Лично со мной на эту тему заговаривали, но я жестко закрыл тему, и лучше будет, если Вы спросите у шурина, потому что вопрос деликатный. Бедойя, в чем дело? – уже с интересом спросил Марискаль, и шурин заюлил: дескать, ничего особенного, семейные разговоры, волновались, наговорили всякого, можете у матушки спросить.На этом конфликт как бы угас, - но через день или два французский посол прислал в ставку полученный накануне пакет от Грегорио Суареса, - и началось. Бедойя взяли под арест. Под арестом оказались и прибывшие из столицы братья президента, и вице-президент Суарес. Марискаль, пригласив к себе падре Фиделя Маиса и вызванного из глубинки отца Хусто Романа, опытного судью, считавшегося образцом честности, поручил им и своему адъютанту Сильвестре Арайо разобраться по правилам Siete Partidos (что это такое, объяснено в предыдущей главе).Началось следствие. Практически сразу же, после «доброго разговора» отпустили старика Санчеса, полностью его обелив (к проблеме отношения не имеет, занимался только эвакуацией, но не обороной). Зато братьев объявили «под сильным подозрением», а Бедойю начали пытать, получив в итоге признание: да, обсуждали, рассматривали варианты жизни без Марискаля, - но по инициативе тещи.Дополнительным свидетельством правдивости показаний стала рекомендуемая Siete Partidos провокация: от казначея потребовали признания в казнокрадстве (что, как точно знали следователи, истине не соответствовало), и это обвинение он отрицал под всеми пытками, несмотря на обещание прекратить, как только признается. А параллельно из столицы пришло письмо от доны Хуаны Паблы: дескать, Панчо, если с Бенно что-то случится, прокляну.«Панчо», однако, уже завелся, и требовал разматывать дальше. Бедойю, чтобы не умер, перестали бить, поручив главному врачу армии поставить министра финансов на ноги, однако в середине апреля его нашли мертвым: большинство исследователей пишет «скончался от последствий побоев», но (пишет Хуан Хрисостомо Центурион, главный очевидец), «мученическое выражение лица и искусанная подушка дали основание предполагать удушение», и Лопес, ни на минуту не сомневаясь, что таки придушили, приказал пытать братьев.Тем временем, в Асунсьоне тоже творились дела. В тот же день, когда стало известно, что министры задержаны в Ставке, а Бедойя арестован, Чарльз Эймс Уошберн, посол США, - назначенец Линкольна, весьма в столичном бомонде уважаемый, отослал в Монтевидео тревожное письмо (сохранилось и опубликовано): крайне срочно! угроза жизни! иммунитет не спасет, ухожу в отставку, срочно присылайте канонерку. В свете дальнейших событий, крайне интересный оборот, - и это притом, что его имя еще нигде не фигурировало.А затем, в последних числах мая, из столица приходит простая парагвайская женщина, метиска Долорес Экускиза, прислуживавшая Симоне Фиданце, итальянскому капитану на парагвайской службе, и рассказывает о случайно подслушанном ею ночном разговоре хозяина с итальянским консулом Пио Поццоли. Дескать, война проиграна, Семья решила, что «Панчо» стал неадекватен и его нужно менять, а уж поменять дело нехитрое. Может, какой-то псих ножом пырнет, может, сам съест чего не то, а может, змея какая в палатке заползет, в сельве всякое бывает.Через двое суток в Ставке допрашивали уже Фиданцу и Поццоли, а в Асунсьоне запросили убежища в посольстве США португальский консул Лейте Перейра, американский негоциант Питер Блисс, британский «политический агент» Джордж Мастерман, имена которых уже прозвучали в ходе допросов (пока еще довольно мягких) Бениньо и Венансио. В ответ на требование выдать м-р Уошберн отвечает отказом.Это уже скандал, который не замнешь и не утаишь, да и не собирались. 9 июля уволен и взят под арест Хосе Бергес, помимо иностранных дел отвечавший  за контрразведку, а 10 июля происходит знаменитое заседание «ближнего круга». Очень коротко и четко Марискаль объявляет о раскрытии заговора и показаниях десятков арестованных, взятых по итогам допросов и содержащихся в тайной тюрьме, - сразу после чего, попросив разрешения на минуточку выйти, стреляет себе в грудь генерал Висенте Барриос,  герой  Туйюти и муж второй сестры Марискаля, доны Инносенсии.Попытка не удалась, второго президентского шурина подлечили и взяли под стражу, а жернова Tribunal de la sangre закрутились вовсю. Брали всех, кого поминали допрашиваемые, по ходу арестовали епископа Паласиоса, первым потребовавшего учредить «Суд крови», в Ставку свезли десятки чиновников всех рангов, как мелких аппаратчиков, близких к арестованным министрами, так и «столпов общества», вхожих в круг доны Хуаны Паблы.Асунсьон и Луке, «вторую столицу», наводнили «красный мундиры». Подчистую забирали и увозили  всю родню «легионеров», активистов «Парагвайской Ассоциации» в Байресе и подозреваемых. Шерстили и глубинку. Бараков и даже ям не хватало, арестованных держали на голой земле, под открытым небом, в кандалах. Под угрозой штурма посольства и расстрела, м-р Уошберн выдал консула Перейра Лейте, без всяких пыток подтвердившего, что разговор с Фиданца был, а к концу июня в Ставку доставили мать и сестер президента.Лес рубятПонемногу прояснялось. Действительно, складывалось так, что заговор был, и действительно, идея родилась в Семье. Чтобы не растекаться - свидетельство падре Аревало, исповедовавшего Бениньо и Венансио. «Не нарушая тайну исповеди... Нечто, кем-то именуемое изменой, другими оценивается,  как средство выжить и сохранить свое положение. Это уже игра краплеными картами, где ставка больше жизни, а рассудок исключает эмоции. Сеньора Хуана Пабла была холодна и расчетлива, она считала, что спасти семью и ее положение, пожертвовав одним сыном, разумно».Учитывая, что свидетельство это прозвучало аж в 1882 году, когда удобнее и выгоднее было говорить обратное, верить можно. Правда, про убийство никто не сознался, только Фиданца и Поццоли подтвердили, что разговор был, и что Перейре сообщали, но, по их версии, чтобы подшутить над португальцем. По мнению Сильвестре Авейро, однако, идея убийства была выдвинута именно двумя итальянцами, а Мать, услышав о такой мысли, «не пожелала ничего подобного слышать, потому что это разрывает материнское сердце», но и не сообщила, куда следует.Зато стало понятно, что у покойного Бедойя имелись связи с кузеном-эмигрантом, руководившим «Легионом» (позже на короткий срок этот кузен стал президентом страны), что Мать не возражала против контакта с эмигрантами, и что в Асунсьоне готовились поднять мятеж при первой же серьезной неудаче парагвайских войск. В реализации рассчитывали на войска Висенте Барриоса, который, правда, первый разговор жестко прервал, но, будучи подкаблучником и очень боясь тещи, куда следует тоже ничего не сообщил. Как и Венансио, который с «Панчо» дружил, но побоялся Бенно и Мамы.По ходу дела пошли казни. По приказу Марискаля, - «Очистить армию от скверны», - расстреливали всякую мелочь в мундирах: дезертиров, мародеров, воришек, злостных нарушителей и так далее, ранее отделывавшихся «искупит в бою». Расстреливали и «отработанный материал», давший показания и, по мнению Трибунала, ничего больше не знавший.Этих, согласно закону, могло спасти  президентское помилование, однако Марискаль отказался от всякого вмешательства в «Суды крови»,  - во всяком случае, если речь не идет о членах Семьи, людях, ему лично близких, и высшем командном составе. О таковых велено было сообщать.Затем, однако, случился сбой. 26-27 августа расстреляли первую группу осужденных из «высшего эшелона», причем если гражданские лица были известны, как креатуры Семьи, а конкретно Матери, и она прощупывала их на предмет поддержки, то гибель генерала Хосе Мария Бругеса и офицеров его штаба, как признают даже поклонники Марискаля, «трудно чем-либо объяснить». Действительно, выходец из низов, конно-артиллерийский полк которого бразильцы прозвали «ночным кошмаром», успешно сражавшийся во всех крупных битвах, очень близкий к Франсиско Солано со времен поездки в Европу, - и вдруг, ко всеобщему изумлению. Причем, даже без следствия, на следующий день после первого допроса, без всяких пыток.Понятно, что о Бругесе обязаны были доложить. Не могли не доложить. И тем не менее, не доложили, причем, не только Марискалю, но и генералу Исидоро Рескину, коменданту Ставки, на три дня уехавшему инспектировать ход работ по созданию нового укрепрайона Пикисири. Если по всем остальным фигурантам что-то можно додумывать (точных данных все равно нет), то вменяемых объяснений казни блестящего, никакого отношения к Семье не имевшего военачальника, очень нужного Марискалю, повторяю, нет никаких. Разве что в воспоминаниях Хуана Хризостомо Центуриона:«Всего за два месяца жизнь стала кошмаром. Никто не чувствовал себя в безопасности, любое проявление сострадания могло быть расценено, как акт предательства или слабости, достойный наказания. В понимании маршала признаком государственной измены могло быть все, включая недостаток энергии в выполнении приказа. Вызов в суд означал лотерею, мое освобождение и полное оправдание после мягкой беседы было выигрышем, а генерал Бругес вытянул скверный билет».Не исключено, так оно и есть: в конце концов, под колесо в те дни много кто попал, и тем не менее, после «мягкой беседы»  были полностью очищены от подозрений и генерал Кабальеро, и сам генерал Рескин, и многие другие, а кое-кого оправдывали и после «суровой беседы», и  после пыток. Впрочем, возможно, намек  содержится в мемуарах Сильвестра Авейру: «пылкий характер генерала не позволил ему спокойно ответить на несколько вопросов, он  проявил неуважение к суду и даже прибег к угрозе оружием». Если так, - то есть, если предположить, что оскорбленный подозрениями воин схватился за саблю, - кое-что проясняется.По законам, о которых мы говорили выше, это не могло быть расценено иначе, как попытка мятежа в военное время, то есть, преступление само по себе, и  подразумевало только казнь, а поскольку расстрелян был генерал не в спину, стало быть, измену ему не инкриминировали. Возможно, какую-то роль сыграло и то, что проводить «мягкий разговор» по жребию выпало некоему падре Эбискуа, а этот падре через пару недель отличился тем, что выписал ордера на арест Марискаля, м-ль Линч и себя самого. После чего был отстранен, освидетельствован, признан душевнобольным, а затем, когда полегчало, все же приговорен к смерти, - предположительно, как виновник казни Бругеса, потому что больше не за что.Как бы то ни было, эта казнь, определяемая «умеренными» antilopistas, признающими, что заговор имел место, как «начало необратимой душевной болезни тирана», по сей день абсолютная «черная дыра», и сам Марискаль, узнав о случившемся, приказал отстранить падре Эбискуа, а расстрелы прекратить и принести ему список тех, с кем все уже ясно. В тот же день список лег на стол президенту, и честно говоря, я плохо представляю, что должен был чувствовать человек, читая этот реестр.Активное участие в заговоре: Хуана Пабла Каррильо де Лопес; Бениньо Лопес; Венансио Лопес; Рафаэла Лопес де Бедойя; Инносенсия Лопес де Барриос. Причастность к заговору в форме недонесения: генерал Висенте Барриос; майор Франсиска Гармендиа (помните Панчу, первую любовь будущего президента?); Хулиана Инсфран Каррильо де Мартинес (жена героя и «предателя» Умайты, но главное, кузина Марискаля, очень близкая к Матери).Это как безусловное. А до кучи Хосе Бергес (к заговору непричастен, но покровительствовал предателю Баррейро, сдавшему бразильцам мониторы, и как шеф разведки, проморгал враждебную деятельность Уошберна и прочих, за кем должен был следить). Плюс епископ Мануэль Антонио Паласиос, один из ближайших друзей детства, всеми уважаемый (именно его просил о последнем напутствии умирающий Эдувихис Диас) и вообще-то имевший алиби, поскольку с начала войны, будучи капелланом армии, в столицу почти не наезжал: «вина очевидна, но степень причастности не определена».На таком фоне, согласитесь, все остальные имена, - префекты департаментов, мэры, военные коменданты и прочие, с кем приватно беседовала Мать, а также несколько священников, близких к епископу, не говоря уж об иностранцах, включая аргентинских и уругвайских эмигрантов, тем паче, о членах семей изменников Родины, - уже пробегаешь вскользь, не обращая внимания. Ибо и без них есть над чем думать.Казнить нельзя помиловатьВ итоге, по делу епископа было указано следствие продолжать, «не применяя пыток». Мать и сестры: «смертную казнь не применять, под арест», Панча Гармендиа: «учитывая ходатайство м-ль Линч, смертную казнь не применять, под арест». Как пишет Алсибиадес Делвалле: «Позже он неоднократно упрекал себя в слабости, но послать на казнь мать, сестру и свою первую любовь не смог. Но в отношении братьев и обоих шуринов у него никаких сомнений не было». И тем не менее, утвердив приговоры всем остальным, Марискаль приказал отложить исполнение «вплоть до особых обстоятельств или до амнистии по случаю победы». Видимо, все же дрогнуло – ведь это фактически были все, с кем он рос, все, кого знал с детства, все, кому полностью доверял.Иное дело, что теперь доверять в тылу было некому, а вести войну,  не доверяя тылу, сложно. Поэтому в середине второй декады сентября, - войска как раз перебазировались из Сан-Фернандо в обустроенный укрепрайон Пикисири, - в крохотном Матакуари де Сан-Себастьян состоялась что-то вроде вече, на которое пришли примерно двести солдат и младших командиров, - один от каждой полусотни, - по приказу Лопеса избранными бойцами для встречи.Об этом коротком (по мнению генерала Рескина, «менее двух часов») «конгрессе» никто в точности ничего не знает, потому что из присутствовавших не выжил никто, а самого дона Исидоро Марискаль попросил подождать в местной таверне. Однако, как полагает Мария Эстела Лус, следствием именно этой встречи стало обращение 18 сентября Para el pueblo y el ejército de Paraguay («К народу и армии Парагвая»), и если она права, смысл речи Лопеса можно угадать.Примерно так. Всем известно, что идет война. Всем известно, какая она тяжелая. В том, что мы победим, я не сомневаюсь: врагов много, у них оружие куда лучше, но когда народ един, он непобедим. Вы должны знать, что господа из Асунсьона готовы сдаться. Но они не народ. Народ – это вы. Если мы проиграем, я потеряю только жизнь, а вы потеряете свои участки и право детей быть грамотными. Поэтому прошу отвечать честно. Если вы готовы воевать, война будет продолжаться. Если нет, можете расходиться, я не смогу остановить вас. Нет для этого сил. Тогда я один пойду в бой.Еще раз: о чем шла речь никто не знает, это тезисы обращения,  но, судя по всем, что-то в этом роде прозвучало на сходе, и собравшиеся сказали своему президенту si. Во всяком случае, после этой встречи и этого манифеста старая система набора новобранцев перестала работать: вместо комиссий, ездящих по населенным пункта и собирающих рекрутов по разнарядке, впредь информация о призыве передавалась с помощью индейских барабанов, - и что интересно, на зов откликались. Хотя во многих селениях оставались уже только старики, женщины и дети, - но они и шли. И никто не сказал: хватит.Между тем, в Асунсьон пришел праздник на street м-ра Уошберна, сидящего в окруженном войсками доме, защищенном иммунитетом. Долгожданная канонерка «Оса», наконец, прибыла, и Марискаль, подчеркивая уважение к  США, выразил готовность выпустить посла, но не м-ра Блисса и м-ра Мастермана, - и как только Уошберн пинками выгнал бедняг из дому, ему обеспечили спокойную посадку на борт. Спустя шесть дней он уже стучал по столу адмиральской каюты, требуя от командующего эскадрой США немедляо двигаться в Парагвай, свергать «мелкого тирана, деспота, труса, вырожденеца, недочеловека, умственного выродка, худшего деспота в мировой истории».Адмирал сочувственно слушал, понимающе кивал, но не спешил. Мнение м-ра Уошберна, уже частного лица, его ни к чему не обязывало, он ждал нового посла, и когда в сентябре новый посол прибыл, выяснилось, что праздник пришел и на calle сеньора Лопеса. Впрочем, о генерале Мартине МакМэхоне есть смысл рассказать подробнее. Он того заслуживает, - и по сыгранной роли, и сам по себе: больно уж личность красивая.Ирландец, мальчишкой приехал в Штаты, работал на стройке, выучился на учителя. Фанатичный противник рабства и монархий во всех видах. Уйдя на Гражданскую добровольцем, отличился уникальной храбростью и закончил ее генерал-майором, одни из самых популярных в США. Причем не «временным», а кадровым, к слову, личным другом Улисса Гранта. При этом, идеалист, всерьез считавший, что бился за освобождение рабов. Настолько, что после войны, получив вкусную должность коменданта на оккупированном Юге, гнал прочь «саквояжников», потерял должность, получив (чтобы армия не злилась) предложение стать послом, где захочет. И захотел в воюющий Парагвай.Естественно, неспроста. Газеты тогда значили очень много, а бои в СМИ гремели не тише, чем под Умайтой. Редакции, проплаченный кредиторами Рио и Байреса, раскручивали тему «крестового похода прогресса и цивилизации против варварского тирана в отсталой стране». Но и редакции, с которыми работал Грегорио Бенитес, - особенно, французские, - тоже не молчали, живописуя «борьбу маленькой прогрессивной республики с рабовладельческой монархией и кровожадными либералами из Аргентины».Для МакМэхона, - да и для многих, еще не остывших от Гражданской, - выбора не было. Общественное мнение США и значительная часть тогда еще «левого», стентоновского Госдепа встали на сторону Парагвая. Ибо республика против монархии и против рабства, и опять же, почему в этот самый Парагвай должен вползать Сити, а не смело, по-дружески входить Уолл-стрит?Кстати отмечу, на этом и погорел Хосе Бергес. Выстроив прочнейшее лобби в Вашингтоне, он исходил из того, что посол США, да еще назначенец Линкольна, будет отстаивать интересы Парагвая, и был с ним полностью откровенен, - но не подумал, что у мощного клана Уошбернов, разбросанного по всей Новой Англии, есть серьезные бизнес-интересы в Рио. Впрочем, это просто для информации, а важно для нас, что МакМэхон переписывался с Бенитесом, заочно с ним подружился, и решил, что его личная война с рабовладением еще не завершена. Ну и…Res ad triarios rediit Сразу по прибытии в Байрес, новый посол столкнулся с проблемой. М-р Уошберн и м-р Джеймс Вебб, посол США в Бразилии, кушавший с рук Империи, и позже за это отозванный, объясняли ему, что в Асунсьн ехать не надо, - ибо съедят, - а нужно поддержать их обращение к президенту о вторжении в Парагвай, где обидели американского посла и, видимо, уже расстреляли американского гражданина.Мистеры очень старались, ибо в Рио их об этом крепко попросили: к этому времени опасную страну покинул даже посол Франции, и отсутствие в стране дипкорпуса резко снижало легитимность правительства, - а присутствие посла столь важной державы, как Штаты, наоборот, повышало. Тем не менее, пугать генерала, прошедшего Геттисберг, войной было бессмысленно. Для него все было ясно: в Бразилии рабство есть, в Парагвае нет, значит, наши в Парагвае, - и он поехал, а в ноябре и добрался, сразу же легко добившись освобождения м-ра Блисса и м-ра Мастермана.После чего верительные грамоты были вручены, и м-р МакМэхон приступил к работе, что крайне взбесило союзников, но пошло очень на пользу Марискалю, ибо новый посол оказался другом. Он прошел с парагвайцам часть их крестного пути, разделил их судьбу, видел все и обо всем рассказывал. О детях-солдатах, которых никто не гнал в армию насильно. О женщинах-солдатах. О зверствах союзников. О бегстве парагвайских пленных из «Легиона» в войска «тирана». В конце концов, он даже подружился с м-ль Линч и (невероятно, но факт) самим Марискалем, которые поручили ему своих младших детей, - и так уж сложилось, что именно генералу МакМэхону предстояло держать последний плацдарм войны, - далеко на севере, когда в Парагвае все уже кончилось.Но все это было потом. А пока что война только разгоралась. Еще 24 июля бразильский флот, пройдя вверх по реке, впервые обстрелял Сан-Фернандо, но отошел. А 19 августа, отдохнув после штурма Умайты, союзники, как всегда, очень медленно двинулись на север, и после серии боев местного значения (приказа Vencer o morir на сей раз не было, и парагвайцы, покусав врага, отходили), 29 августа заняв городок, до земли разрушенный войсками Лопеса, ушедшими в новый укрепрайон Пикисири.Там, в местности, не менее удобной для обороны, нежели Туйюти, - холмы, леса, реки, болота, - военный инженер Джордж Томпсон, «автор» укреплений Умайты, создал первоклассную цепь траншей и редутов, - 86 прекрасных пушек, - увенчанный мощной крепостью на высотах Ангостура с батареями, простреливавшими всю местность, и огромной пушкой «Criollo», самой большой в Южной Америке.Готовились на совесть. Поскольку от позиций до Асунсьона было всего 35 километров, и падение укрепрайона означало падение столицы, старенький вице-президент Санчес, которому Марискаль после оправдания того «Кровавым судом» доверял абсолютно, за месяц за несколько месяцев до того приказал эвакуировать Асунсьон, определив «временной ставкой» городок Луке. А затем, 8 декабря, в связи с его очевидной уязвимостью, основные государственные учреждения, архивы и желающие обыватели (приказа не было) перебазировались дальше на восток, в большую деревню Перибебуй.Однако падение столицы было бы огромным ударом, и защищать её собирались всерьез, благо, на стук барабанов подтягивались подкрепления, и в начале декабря под знаменами Марискаля была уже более или менее солидная армия, - около 12 тысяч бойцов, правда, в основном, пожилые, давно в запасе,  изрядно подростков и очень мало конницы. Зато укрепрайон обустроили превыше всяких похвал, - сам маркиз Кашиас, получив данные разведки, оценил местность, как «очень тяжелую, а учитывая орудия Ангостуры, едва ли проходимую», и сообщил императору, что на его взгляд, война закончена. Ибо Парагвай в тяжелейшем положении, и Лопес примет любые условия мира.Дом Педру, однако, ответил, что «без победы полной и подавляющей» (то есть, без ареста, - хотя можно и смерти, - «тирана» и привоза марионеток в Асунсьон) «стабильность моей короны, учитывая острые противоречия либеральной и консервативной партий, находится под угрозой, и Вам, милый маркиз, следует из этого исходить». Пришлось рассмотреть варианты, и по всем выходило, что самый лучший путь – через сельву Чако, самый трудный, зато прямо к городку Вийета, через который в укрепрайон поступало продовольствие.А поскольку веяния прогресса веяли вовсю, в середине октября начали тянуть железнодорожную ветку, и работали примерно месяцы, потеряв в ходе стройки несколько сотен единиц живой силы, - зато в итоге этого неординарного хода, известного как «маневр Пикисири», 5 декабря 17000 солдат Альянса из 27 тысяч, имевшихся в распоряжении маркиза, высадились чуть севернее Вийеты. Теперь у Лопеса не оставалось иного выхода, как разделить силы, и пять тысяч бойцов во главе с Бернардино Кабальеро двинулись во вчера еще безопасный тыл останавливать врага.Так стартовало то, что в парагвайской истории принято называть Batalla de Yta Ytaru, а в бразильской Dezembrada, - «Декабриада», - многодневное сражение, последняя операция, которую еще можно назвать военной в строго военном смысле. Собственно, маркиз Кашиас и его аргентинские коллеги полагали, что это будет финалом всей баталии, и были правы. Но и не правы. Война, как таковая, действительно, кончалась, - начинался эпос.Продолжение следует.

03 июля, 07:30

Всемирный банк подсчитает голодных россиян

Всемирный банк объявил конкурс грантов по программе модернизации статистического учёта в России — банк собирается найти независимых консультантов, которые будут внедрять новые модели оценки уровня бедности. Так, в частности, предполагается, что по уровню бедности будут оценены группы населения исходя из их возраста, пола, занятости и сельского либо городского места жительства. Также консультанты ВБ должны будут оценить эти же показатели, но уже применительно к национальной шкале уровня бедности. Вторым блоком пойдут исследования уровня социальной защищённости — и также в разрезе пола, наличия детей, безработных граждан, пожилых, инвалидов, беременных, семей с новорождёнными, а также теми, кто получил увечья на производстве. Также предполагается исследовать уровень недоедания российских детей и проанализировать, в каких условиях живут российские семьи в контексте наличия электричества, нормальных санитарных условий (причём особо упоминается наличие мыла) и чистой питьевой воды. Следует отметить, что все эти замеры в первую очередь имеют целью создание неких новых алгоритмов оценок уровня бедности и реализуются, как сказано в тендерной заявке, в интересах Росстата и в рамках соответствующего Второго проекта модернизации службы госстатистики. Причём в дальнейшем материалы должны будут направляться собственно в Росстат, для последующего использования в докладах Комиссии по статистике Организации Объёдиненных Наций. Оператором тендера, отвечающим за подбор и оценку заявок участников в России, непосредственно будет Бюро экономического анализа, которое является некоммерческой организацией, причём, по данным ЕГРЮЛ, учредителями бюро являются два ведущих российских экономических вуза — Высшая школа экономики и РАНХиГС. Вместе с тем анализ аналогичных статистических проектов Всемирного банка в отношении других стран демонстрирует странную закономерность: замеры уровня бедности, а также наличия мыла в домохозяйствах вполне можно объяснить целями развития ряда стран третьего мира, которым действительно нужно содействие в укреплении государственных и социальных структур. Так, проекты по модернизации статистического учёта Всемирный банк реализует в Бенине, Джибути, Афганистане, Эфиопии и Сьерра-Леоне. И теперь в России. Эксперты отмечают, что именно на национальном статистическом учёте строятся все макроэкономические прогнозы правительства и оценки того, как функционирует экономика страны в глазах иностранных инвесторов. Столь пристальное внимание к проблемам национальной статистики и уровня бедности может объясняться, с одной стороны, желанием поддержать определённые силы в российском экономическом сообществе, ответственном за экспертную поддержку решений правительства по социальным вопросам. А с другой — Всемирный банк, будучи одним из олицетворений западной системы финансового контроля в глобальном масштабе, в данном случае получает данные о состоянии российского общества, которые затем могут быть использованы в том числе и в процессе принятия решений американским политическим истеблишментом о рисках и способах влияния на российскую экономику в санкционной парадигме. Самое интересное, что в одном из своих последних докладов Всемирный банк прогнозирует замедление темпов роста ВВП, сохраняя при этом оптимистический прогноз по инфляции. Проблема бедности в России интересует не только международные финансовые институты, но и правительственные структуры. Так, в выступлении главы Счётной палаты РФ в Совете Федерации было отмечено, что количество бедных в России выросло за последние два года на два миллиона человек, достигнув отметки в 22 миллиона. Неравенство в распределении доходов в России, а также плохие социальные условия, безусловно, заслуживают внимания, однако столь пристальный интерес к России наряду с африканскими странами демонстрирует желание западных финансовых структур оценить устойчивость российского общества и его способность поддерживать стабильность — особенно в условиях негативной внешнеполитической конъюнктуры и перманентного кризиса на сырьевых рынках.

02 июля, 18:03

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (45)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Там разберутся«10 июля 1868 года Лопес, собрав ближний круг, сообщил о раскрытии заговора “против правительства и народа”, в котором замешан ряд высших чиновников и военных, а также члены его семьи. По словам диктатора, заговорщики, связавшись с бразильцами через американского посла Чарльза Уошберна. Об этом маршалу якобы рассказала так и оставшаяя неизвестно служанка одного из негодяев, подслушавшая тайную ночную беседу… Все присутствующие высказались за немедленный арест и суровое наказание "изменников". Никто не усомнился в правдивости навета, хотя все лично знали обвиняемых, некоторых – с детства. Очевидно, ими руководил страх попасть в тот же “черный список”».Так или примерно так, но, в общем, в одних и тех же словах излагают сюжет десятки исследователей, поддерживающих «черную легенду». А далее идут обстоятельные описания «кровавых трибуналов», «арестов по лживым наветам», «жутких пыток по личному распоряжению тирана», «упрощенном судопроизводстве», «обвинительном уклоне» и прочих страшных вещах. С обязательным дополнением о «паранойе диктатора» etc. И коль скоро обвинения, действительно, тяжки, давайте, прежде чем перейти к прояснению цели, поговорим о средствах.Казни и пытки были.Это факт. Но далее начинаются детали.О том, что сеньора Эскускиза, служанка, вовсе не «осталась неизвестной», мы уже знаем. Но это частность. Общее же заключается в том, что тема репрессий 1868-1869 годов начала активно раскручиваться еще во время войны, а уж после раскалилась до синего звона,  и понятно, почему. Для союзников, в первую очередь, имперцев, показать миру «звериное лицо диктатуры» означало оправдать все собственные скотства и зверства, для новых же властей Парагвая, в первую очередь, из эмигрантов, – снять с себя обвинения в измене, а заодно (поскольку все они потеряли в ходе расстрелов близких родственников) и отомстить.Именно поэтому с доставленных в Рио падре Фиделя Маиса (главного судьи «кровавого трибунала») и полковника Сильвестра Авейро (прокурора процессов), - они были с Марискалем до конца, - были взяты письменные показания о «личных распоряжениях Лопеса» и его «маниакальном наслаждении мучениями арестованных», и поэтому же, вернувшись домой (получив нужные показания, их немедленно отпустили, предложив остаться в Империи, но оба отказались), они получили повестки в суд по делу о репрессиях, возбужденному по заявлению некоего Хуана Сильвано Годоя.И тут начинается интересное. Казалось бы, чего проще? – достаточно было всего лишь подтвердить «бразильскую» версию, свалив все на уже не страшного «тирана», которого боялись, а потому слушались, и всё. В послевоенном Парагвае было очень удобно валить все на покойника, объяснение «Боялся за себя» принималось с пониманием. Ан нет. Оба, и падре, и полковник, спокойно пошли в суд и первым делом заявили, что показания, данные в Бразилии, даны под давлением и под угрозой каторги, и Марискаль в ход следствия не вмешивался. То есть, выходит, вопреки всякой логике, взяли всю вину на себя?Ага. Взяли. Вот только логика здесь была, и железобетонная. По той простой причине, что все их деяния осуществлялись строго в рамках закона. Как писал в своей «El Mariscal Francisco Solano López» Хуан О´Лири, «Жестокость судов обусловлена жестокостью законодательства о преступлениях в период иностранного вторжения, основанных на "Código Alfonsino" и "Siete Partidas", унаследованных Парагваем, как и соседями, от колониальной эпохи. Ими же руководствовались и мексиканцы в период французской интервенции. В соответствии с этим, прокуратура ни на йоту не отступила от действовавшего законодательства».Это, заметьте, написано в 1929-м, когда эпоха Лопеса, в соответствии с «договором элит», считалась «позорным пятном», а публикация «Этапов моей жизни» падре Маиса и  «Военных мемуаров» полковника Авейро, шатавших генеральную линию, была запрещена цензурой, да и мемуары генерала Рескина печатали с купюрами. И написано это, обратите внимание, человеком из семьи, пострадавшей от репрессий, ненависть к Марискалю впитавшим с молоком матери, потерявшей в те дни первого мужа, отца и брата. Любые сомнительные моменты в этой книге при самой малой возможности толкуются так, чтобы максимально очернить «героя», - но в ситуациях, когда прицепиться не к чему, даже сеньор О´Лири не позволяет себе грубо фальшивить, а в этом вопросе прицепиться, при всем желании, не к чему.Прежде всего, работали два суда. Один – военный, к которому ни падре, ни полковник отношения не имели, там заседали офицеры, и разбирались там дела, относящиеся исключительно к военной сфере. Под эти законы, очень тщательно проработанные, подходили даже герои Умайты. Франсиско  Мартинес? Безусловно, герой, но вопреки приказу передал в распоряжение врага своих подчиненных, не нанеся противнику максимального ущерба. Паулино Ален? Дважды герой: и стоял до конца, и Мартинесу не . подчинился. То есть, не изменник. Но обязан был не уходить, а арестовать командира и принять командование на себя, и следовательно, дезертир. Через этот военный трибунал прошло четыре сотни солдат и офицеров, проявивших халатность или трусость, и хотя к стенке встала примерно половина,  однако все же не все, и чем ниже чином, тем мягче выносили приговор. Понятно, почему.А вот Tribunal de la sangre («Кровавый Трибунал») – иное дело. Это ведь не красное словцо, а официальное, зафиксированное в законе, название суда, имеющего полномочия приговаривать к смертной казни за государственную измену во время войны, без адвокатов, но с правом подсудимых требовать вызова любых свидетелей защиты. Включая короля (или, в данном случае, президента), - и это право реализовалось:например, генерал Кабальеро попросил взять показания под присягой с самого Марискаля, и тот показания дал, после чего дона Бернардино оправдали, а Хуан Хризостомо Центурион воспользовался этим правом, чтобы пригласить м-ль Линч, и это тоже пошло ему в плюс.Равным образом, хотя бы слегка нырнув в тему, не получается всерьез говорить об «упрощенном судопроизводстве». Напротив. Шесть судей, обязательно духовного звания и обязательно с дипломами лисенсиатов права, и скрупулезно разработанная, многоступенчатая процедура дознания, прописанная до мелочей типа точного времени начала и окончания допросов и длины бича.Прежде всего: арест возможен только при наличии трех показаний. Если таковые есть, первый этап: «мягкий разговор», типа «вас подозревают в том-то и том-то, что можете сказать в свою защиту и кого хотели бы пригласить?». Если пояснения большинство  судей  не удовлетворили, тогда второй этап: «суровый разговор» - перекрестный допрос «от заката до второго заката» с предъявлением улик и очными ставками. Если и после этого ответы не удовлетворяют, - но это уже при единогласном решении, - тогда пытки.Но и пытки строжайше регламентированные: сперва – бич («не менее 3, не более 19 ударов»), затем (опять при полном единогласии) «растягивание» («не более шести раз») и наконец, - тоже при полном единогласии, - «испытание металлическими предметами». После чего, если признания нет, даже при «весьма сильных подозрениях», полное оправдание и обнуление всех показаний против подследственного. Такое тоже бывало.В общем, тезис Альсибиадеса Делвалле, - «Неясно, чем руководствовался Лопес – буквой закона, садизмом или политическим терроризмом», - вдребезги разбивается о тот факт, что буква закона была именно такова, а все остальное уже не в счет. И другой его тезис, - «Что бы ни было, даже если какой-то заговор был, вызывает возмущение коллективная ответственность, свойственная средним векам, но не новому времени», - вдребезги разбивается об этот же факт.  Потому что в правовом государстве закон, пока он не изменен, должен соблюдаться.К слову, стенания союзников насчет «чудовищной жестокости парагвайского изверга» выглядят не очень убедительно. Особенно, если вспомнить, что бразильцы (не говоря уж о Холокосте в Перибебуе, о чем позже), бойко продавали пленных в рабство, да и Канудус (если кто помнит) вырезали дочиста, а офицеры Митре в собственных провинциях без всякого суда вскрывали глотки тысячам гаучо, просто впрок, чтобы те не ушли в montoneros. Но это, повторяю, к слову, а слово, оно слово и есть. Лучше обратимся к цифрам.Орудия гибридной войныСогласно спискам, опубликованным бразильской прессой, всего с 17 июня до 27 августа, 17 сентября и 21 декабря 1868 года было расстреляно и заколото 711 человек, причем все пытали. Если верить газетам Байреса, за тот же период казнено 605 человек, причем опять же, всех пытали, - и с этим согласен уже известный нам Эктор Декоуд, «легионер», потерявший в те дни мать. Оно и понятно. Но вот Джордж Томпсон пишет: «Ходили слухи о поголовных пытках, но подтвердить не могу…». И Хуан Хризостомо Центурион, тоже попавший под каток, но выскочивший, пишет: «Пытали ли всех, я не знаю, но думаю, что нет человека, который признался бы не под пытками. Поэтому, судя по себе, полагаю, что всех», - однако это было написано 20 годами позже, когда бывший ординарец Лопеса уже вписался в новую власть, сделал карьеру и стеснялся прошлого.А вот согласно «поименному расписанию», дошедшему до наших дней (этот документ в числе тех, которые Бразилия спустя век вернула), заверенному падре Маисом, полковником Авейро и генералом Рескиным, «для исполнения переданы» 213 приговоренных (плюс еще около 200 исполнены по приговору военного суда). Если же кому-то интересна статистика в целом, то Tribunal de la sangre после «мягкого разговора» освободил 37 подозреваемых (в том числе, таких знаковых, как Бернардино Кабальеро), после «сурового разговора» - 29, а после пыток – 17 («без градации степеней»).Как видим, расхождения изрядны. Более того, уже тогда возникли сомнения в добросовестности «союзнических» подсчетов. Не в Бразилии, конечно, где с этим поныне строго, а в Аргентине. Например, знаменитый ученый Поль Груссак, француз, ставший гордостью аргентинского просвещения, спустя год после окончания войны, тщательно изучив архивы, публично обвинил сеньора правительство Митре в «искажении и фальсификации документов, а также переводов с реальных документов», а когда экс- президент подал в суд, ему в итоге пришлось уплатить ответчику крупную компенсацию.Равным образом, и генерал Мартин МакМэхон, сменивший посла Уошберна, - очень интересный, кстати, человек, о котором позже расскажу подробнее, в 1870 году под присягой показал сенатской комиссии, что «при выходе из Асунсьона, лично я общался с несколькими знакомыми, числившимися в списках союзников, как казненные, но они даже не предполагали, что казнены».Следует отметить, примерно так это понимали и многие современники. Когда информация о заговоре и всем остальном долетела до Европы, - понятно, с подачи бразильских и аргентинских газет, живописующих «варварские зверства варварского зверя», респектабельная парижская Le Temps 22 октября 1868 года в редакционном комментарии отмечала: «Однако мы должны помнить о том, что эти подробности поступают от противников маршала Лопеса. Поэтому их следует воспринимать с определенными оговорками».Разумеется, все это вовсе не значит, что в водоворот «летних» расправ (с расправами «осенними», а тем более, «декабрьскими» вопросов куда меньше) попали, как полагает венесуэльский историк Руфино Бланко Фомбона, «только лица, несомненно причастные к заговору». Такая точка зрения естественна, как обратный ход маятника, но истине не соответствует: жернова крутились, сминая все, - и тем не менее, когда падре Маис в «Этапах моей жизни» указывает, что«Ни разу президент не вмешивался в ход следствия и не пытался повлиять на решение суда в сторону ужесточения. Напротив, в нескольких случаях, как, например, с сеньором Венансио и сеньорой Гармендиа, он воспользовался своим правом на помилование. Вместе с тем, как воплощение высшей власти, он неоднократно пользовался и правом на экстраординарный приговор; в этом случае, ни о каком судебном разбирательстве речи не было».Иными словами, среди казненных были и погибшие по личному указанию Марискаля, - и тут, видимо, можно искать некие оттенки «параноидальной подозрительности», причины которой можно объяснять по разному. В том числе, и так, как делает это уже не раз помянутый Альсибиадес Делвалле: «Поведение Лопеса не может быть понято в строго рациональных терминах, потому что этот человек слишком болезненно, слишком маниакально воспринимал угрозу независимости, ставя некие отвлеченные этические ценности выше прав личности и ее благополучия». Однако можно прислушаться и к мнению Мартина МакМэхона, прозвучавшему 22 февраля 1870 года на встрече с ветеранами 69-го нью-йоркского полка:«Да, жестокости были. Маршала Лопеса приводил в бешенство контраст между солдатом, который отдает все, и жизнь, и семью, и имущество во имя Родины, и аристократами, готовыми всем пожертвовать, лишь бы сохранить свое благополучие. В тот период, когда я его близко знал, он мог пощадить  фермера, солдата, индейца, если проступок был мал,  но ни плантатор, ни офицер, ни лисенсиат, ни вообще кто-то из образованной публики на пощаду не мог рассчитывать ни при каких смягчающих обстоятельствах. Помнится, я сказал ему: “Эта война превращает Вас в Марата”, на что он, пожав плечами, ответил: “Лично я предпочел бы быть Наполеоном”».На этом, полагаю, рассказ о «привходящих обстоятельствах» можно завершать, - и надеюсь, ни lopistas, ни antilopistas, в каком бы полушарии они ни жили, не упрекнут меня в предвзятости. А завершив, прежде всего, чтобы потом называть кошку только кошкой, четко определиться с главным: так был ли заговор? Полагаю, на этот вопрос никто не ответит лучше профессора Сесара Кристальдо, автора монографии «Франсиско Солано Лопес», выпущенной в 2011 году по итогам более чем 20 лет исследований.«Что же это было, - спрашивает корреспондент ABC в интервью, посвященном выходу книги, которую общественность очень ждала, - узкий заговор в Семье, или внешние происки, или, в самом деле, эмоциональный взрыв?». Ответ: «Все сразу. Заговор был. Инициаторы, видимо, Бедойя и Мать, а также сестры. Уошберн, несомненно, осведомлен. Что касается Бениньо, то он, видимо, оказался во главе не по своей воле, а по воле сеньоры Хуаны Паблы».Мгновенная реакция корреспондента: «Так говорят многие, но есть ли убедительные доказательства?». Ответ: «Да. Я  не полагался на известные аргументы, а искал новое, и с гордостью сообщаю, что нашел. Во-первых, доклад французского посла в Асунсьоне, месье Couverville, от 2 декабря 1867 года, за два с половиной месяца до атаки мониторов, где он пишет о возможном перевороте, копию которого Лопес получил от Бенитеса не позже начала марта; во-вторых, воспоминания отца Акоста, духовника женщин семьи Лопес-Каррильо. В 1918 году, в разгар antilopizmo, он при нотариусе подтвердил, что conspiracia в кругу Семьи была; в третьих, письмо Уошберна с просьбой об отзыве, в самых панических тонах, отправленное еще в марте, тогда как его имя впервые прозвучало в июле».И вот тут, поскольку самым резким критическим отзывом на мнение человека, сумевшего пробиться даже в спецхран Рио, стало нечто типа «Ну ладно, пусть так, но ведь Лопес нарушал права человека!», полагая все виды преамбул завершенными, ставлю жирную точку и  перехожу, как весело писали Братья, к амбуле...Продолжение следует.

01 июля, 14:35

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (44)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Нет таких крепостей...Неурядицы в Уругвае и Аргентине, задержав прибытие кавалерийских пополнений, способных прикрыть войска от летучих отрядов Кабальеро, дали защитникам Умайты, сидящим на голодном пайке, но с некоторым количеством боеприпасов, возможность простоять под огнем не неделю-другую, как рассчитывал маркиз, и даже не месяц, как он предполагал по максимуму, но гораздо больше. Почти три месяца. И притом, больно огрызаясь.Но всему приходит конец. В середине июня эскадроны прибыли, а в ночь на 9 июля флотилия каноэ, попытавшись доставить осажденным продовольствие, была сожжена и утоплена мониторами, стоявшими на якоре в Тайе. В такой ситуации, справедливо опасаясь за судьбу отборной конницы, Марискаль приказал дону Бернардино не позже конца месяца покинуть обреченный укрепрайон, - но еще раньше, 16 июля 6000 бразильцев двинулись на штурм, запланированный, как последний и решительный. Однако, наткнувшись на хорошо замаскированные батареи, - 46 орудий, - и две тысячи стрелков полковника Педро Эрмосы, после тяжелой штыковой схватки откатились, потеряв, в общей сложности, более тысячи единиц живой силы, - примерно в десять раз больше, чем парагвайцы.Спустя двое суток, 18 июля, союзникам не повезло еще раз. Получив информацию о передвижениях конницы Кабальеро, их командование решило захватить небольшой, но важный форпост Акайюаса, мимо которого драгуны пройти не могли, но большой отряд во главе с полковником Мигелем Мартинесом де Ос, надеявшийся перехватить дон Бернардино, сам попал в засаду. Полковник погиб вместе с половиной бойцов, остальные попали в плен, среди них полковник Гаспар Кампос, заместитель Мартинеса, успевший перед захватом сломать саблю и выбросить в реку полковое знамя.В скобках, и для дальнейшего повествования очень важно. Из взятых в плен под Акайюаса домой вернулись единицы, большинство, в том числе и сеньор Кампос, умерли от недоедания и дизентерии, что позже стало одним из пунктов «черной легенды» о Марискале, созданной победителями: дескать, «варвары» убивали беззащитных пленников голодом и лишениями.Однако этот пункт, в отличие от многих других, не прижился сразу. Сотни свидетелей подтвердили, что получали обычный солдатский паек, - очень скудный, но и у парагвайцев был не лучше, - а Бернардино Кабальеро, присутствовавший при его смерти, переслал семье дона Гаспара медальон покойного и его кошелек с несколькими десятками песо. А также прощальную записку, в частности, с теплыми словами в адрес парагвайского генерала, делившего с пленником свой паек. Тогда же семья полковника Мартинеса получила от дон Бернардино посылку с часами погибшего и письмо с рассказом о героической гибели их сына, мужа и отца.Но как бы там ни было, Умайта, несмотря на частные успехи, держалась уже на последнем издыхании. Сразу после гибели флотилии с припасами, полковник Мартинес направил Марискалю рапорт, сообщая, что скоро оборона рухнет сама собой, из-за истощения защитников, и попросил разрешить идти на прорыв, обозначив идеальным временем 18-19 июля. Ответ из Сан-Фернандо не замедлил: Лопес дозволение дал, но строго-настрого приказал простоять на пять дней дольше, чтобы драгуны успели уйти, а основная часть армии - начать переход в укрепрайон Пикисири. И только потом, но: vencer o morir!Приказ был исполнен досконально. Ровно в полночь с 24 на 25, в полном порядке и глубочайшей тишине, 1300 истощенных солдат на каноэ и плотиках переправились на правый берег, в джунгли Чако. Остальные, около тысячи, остались в крепости прикрывать отход, и почти все, включая полковника Педро Эрмосу, погибли под огнем бразильской судовой артиллерии, после чего союзники вошли в Умайту, обнаружив сотни трупов, два десятка раненых и более двухсот орудий, приведенных в абсолютную непригодность.Так закончилась сага «парагвайского Севастополя», длившаяся два с половиной года и стоившая всем участникам огромных потерь. С этого момента путь на Асунсьон был открыт, но, естественно, маршал Кашиас не считал успех полным, пока часть гарнизона не была обезврежена, и три отборных батальона, отправленные в погоню, 28 июля, догнав отступающую колонну у Лагуна Вера, с ходу пошли в атаку.Однако сбить полуживых парагвайцев с позиций, где они закрепились, не смогли, и ограничились блокадой. 2 августа Франсиско Мартинес попытался пойти на прорыв, но очень неудачно. 3 и 4 августа парагвайцы каким-то чудом, видимо, клыками и когтями, отбили еще две атаки, но 5 августа, когда бразильский дивизионный капеллан падре Эсмерата предложил осажденным сдаться на почетных условиях, полковник Мартинес согласился. Правда, его решению не подчинился полковник Паулино Ален, сумевший с полусотней солдат вырваться из окружения и раствориться в сельве.По условиям капитуляции, офицеров отправляли в Бразилию до конца войны, нижним же чинам гарантировали, что в рабство не продадут и давали выбор: записаться в имперскую армию или стать при ней носильщиками. А как оно было дальше, не знаю, и судьбу Мартинеса проследить тоже не удалось. Однако в Сан-Фернандо, сразу по получении известий о случившемся, Марискаль объявил бывшего коменданта Умайты предателем и приказал взять под арест его жену. Спустя пару дней, когда в лагере появился полковник Ален, потерявший в сельве половину отряда, его, допросив и освободив от обвинений в измене, разжаловали в рядовые за «дезертирство».И вот теперь, - никуда не денешься, - пришло время рассказа  о делах тяжелых, неприятных, страшных, таких, о которых и рассказывать неохота, но и не рассказать нельзя, потому что правда важнее всего. А если уж совсем точно, не столько рассказать, сколько разобраться в этом тяжелом, страшно и неприятном, чтобы попытаться отделить зерна от плевел. Разобраться сообща, всем миром. Так что, мое дело – изложить факты, а думать давайте вместе.Семья в интерьере огорченийСледует понимать: в истории Парагвайской войны значительнейшее место занимает «черная легенда» об «изверге Лопесе». Эта легенда берет начало в событиях более ранних, - аргентинская пресса при активном участии беглых диссидентов выстраивала образ Парагвая, как «империи Зла», еще при El Supremo, а затем и при доне Карлосе, - однако после войны деготь вообще полился потоком. Что и понятно. Вернувшимся эмигрантам, «легионерам» и прочим, необходимо было обосновать благородство своего поведения, а о союзниках и говорить не приходится: когда стало понятно, что они натворили, возникла необходимость оправдываться, а ведь нападение – лучший способ защиты, особенно, если победителей не судят.Иными словами, противостояние перешло в область высокой идеологии, на уровень национально-мифологический, и в этом смысле, можно сказать, война по сей день не закончилась. В Бразилии, скажем, отступление от генеральной линии и сейчас табу. «Ревизионизм», - то есть, желание разобраться, как оно было на самом деле, - конечно, историкам не запрещен, но они сами стараются на сей тонкий лед не ступать. Потому что в этом вопросе имеет место полный, так сказать, «национальный консенсус» типа «мы правы, а они нет, потому что если мы неправы, то мы плохие, а поскольку мы хорошие, значит, они не правы».В Аргентине, где войну изначально одобряли не все, а многие и вовсе сочувствовали Парагваю, конечно, полегче, однако и там существует черта, для многих «ярко-красная». Даже в 2007-м, когда Кристина Фернандес де Киршнер, публично назвав Марискаля «великим патриотом», а «Войну тройственного Альянса» - «тройственной изменой интересам Латинской Америки», присвоила имя «Франсиско Солано Лопес» одной из танковых дивизий аргентинской армии, скандал вспыхнул нешуточный: газета La Nacia, - та самая,  по сей день принадлежащая потомкам Митре, устроила форменную истерику, ее редактор, правнук дона Бартоломе, заявил, что «тиран Лопес – Гитлер своего времени, и сеньора президент, похвалив его, расписалась в собственном фашизме».Далее пошла бурная дискуссия, левые интеллектуалы встали против правых интеллектуалов, страсти накалились добела, и в итоге глава государства вынуждена была сделать официальное заявление, по форме учтивое, но по сути предельно жесткое: «Некоторые средства массовой информации, основанные, возможно, одним из автором “тройственного предательства” переходят в своей критики все пределы. Их можно понять, но, независимо от чего угодно, правду нельзя скрывать в угоду редакциям тех или иных газет. А правда заключается в том, что пролитая кровь взывает по сей день и жжет сердце не только парагвайского народа, но и аргентинцев, помнящих, как осуждали “тройное предательство” их прадеды и деды».…Так вот, одной из важнейших опор «черной легенды», ее, можно сказать, краеугольным камнем, является так называемая «кровь Сан-Фернандо», - волна репрессий против «предателей и их соучастников». По тамошним меркам, даже не волна, а цунами, - и поскольку репрессии, в самом деле, были, именно на эту информацию опирается уже пятое поколение antilopistas, обосновывающих справедливость борьбы союзников против «душевнобольного тирана, садиста и параноика, выдумывавшего несуществующие заговоры». И чтобы разобраться с этим, - а разобраться необходимо, - прошу прочитать материал Вячеслава Кондратьева.В книжном варианте я дам эту статью полностью, в приложении, а тут можно и ссылкой. Это избавляет меня от лишних трудов, - фактическая сторона вопроса освещена очень подробно, - но, что особо важно, автор, демократ и либерал, являясь абсолютным antilopista, по факту, просто пересказывает содержание работ Эктора Декоуда, одного из творцов «черной легенды», ненавидевшего Лопеса и по политическим, и по личным мотивам.Иными словами, перед нами концентрат ненависти. Этакая «жатва скорби», и в этой жатве, именно потому что она кристально некритична, достаточно легко искать изъяны. Разумеется, привлекая труды других современников, свидетелей и участников событий, как подтверждающих «черную» версию, так и дающих основания в ней усомниться. А для начала, коль скоро уж «обвинительное заключение» г-на Кондратьева, - дайджест трудов сеньора Декоуда, - вами прочитано, давайте начнем с экспозиции бесспорного.В общем, получается следующее. Война в Асунсьоне обрадовала не всех, во всяком случае, «чистую публику» не обрадовала. Ей и так жилось совсем неплохо: «Праздники, - пишет Хризостомо Центурион, видевший сей праздник жизни изнутри, - длились по четыре месяца. Балы, серенады, любовные интрижки, сплетни, роскошь. Аристократия к этому привыкла. Она, вместе с иностранными послами, наемниками и торговцами, была как бы одной семьей под властным управлением доны Хуаны Паблы, чье слово возносило и ниспровергало».Суровой матери беспрекословно подчинялись не менее властные дочери, их прочно загнанные под каблук мужья трепетали перед женами и тещей, а сыновья и вовсе тянулись перед маменькой в струнку, -  кроме старшего, «папиного» Панчо, из-за чего матушка и пыталась протолкнуть в наследники своего любимца, мягкого и послушного Бениньо, при котором сама она стала бы не «княгиней Марьей Алексевной», но некоронованной повелительницей страны. Или, на худой конец, Хосе Бергеса, одного из самых образованных людей страны, сына покойной подружки, которого вырастила и считала «своим четвертым сынишкой». Но, как известно, не срослось.К войне этот «избранный круг», политикой, в основном, вообще не интересовавшийся, поначалу отнесся, как к чему-то, не очень нужному, такой себе прихоти «Панчито», решившему «сделать свою ирландку королевой всей Америки», всем приличным людям абсолютно чуждому и непонятному. Потом, после расстрела «душки Роблеса», писавшего сеньоре Хуане Пабле возвышенные комплименты в стихах, возникла тревога, продиктованная непониманием. В конце концов, даже если такой красавец в чем-то провинился, зачем его убивать? -  можно же просто выразить неудовольствие, в крайнем случае, прогнать, чтобы скучал у себя на ранчо.И чем более суровые вести шли с фронтов, чем яснее становилось, что все всерьез, тем большее беспокойство возникало в салонах. До «знати» начало доходить, что есть риск потерять все нажитое, и когда такие мысль оформились, естественным их продолжением стали обсуждения проблемы с неизбежным выводом: пока «глупый Панчо» играет в солдатики, ничего не поделаешь.До какого-то момента все эти светские беседы оставались все же в рамках приличия, однако появление бразильских мониторов на рейде Асунсьона, временная эвакуация (прямо в разгар балов) и обстрел столицы обострили тревогу, а следовательно, и разговорчики. На смену вздохам и охам пришла конкретика, правда, в очень обтекаемой форме, типа, «вот Панчо в окружении, там все время стреляют, вполне может что-то случиться, и что делать тогда?», а затем и очередной неизбежный вывод:слава Богу, у нас есть Бенно, умный, спокойный, никому ничего плохого не сделавший, и уж он-то, если с Панчо, не дай, конечно, Бог, случится что-то плохое, со всем сможет договориться. В конце концов, союзники же воюют «не против Парагвая, а против “тирана Лопес”», а Бенно кто угодно, но не тиран, и вообще, если сеньора Хуана Пабла возьмет дело в свои руки, эти противные бразильцы и портеньос быстро поймут, что с Лопесами можно ладить.Нет, конечно, без уступок не обойтись, но пусть они себе берут, что хотят, главное, чтобы приличные люди не страдали из-за этой никому не нужной авантюры.Тем паче, что вот и м-р Уошберн, посол США, давеча намекал, что  у него есть возможность выйти на маркиза Кашиаса, с которым он неплохо знаком, а маркиз порядочный человек, где-то даже пацифист, а потому будет только рад, если в Асунсьоне возобладает здравый смысл. И многие иностранцы, привыкшие к раздольной жизни и не покинувшие страну в декабре 1865 года, когда Марискаль предложил всем желающим уехать, предупредив, что «оставшиеся разделят всю славу и все лишения народа», мистера поддерживали.ТрещинкиВсе это, безусловно, факты. Этого не отрицает никто, даже самые крайние antilopistas. И большего они тоже не отрицают. Скажем, Алсибиадес Гонзалес Делвалле ненавидит Марискаля люто. На уровне физиологии. И тем не менее, стараясь быть интеллектуально честным, в интервью изданию АВС по случаю издания его монографии (1 декабря 2013 года) на прямой вопрос: «Так все-таки, был ли заговор?» он отвечает очень интересно: «Возможно, кто-то скажет, что пытки и казни - справедливое наказание за измену. Но давайте допустим, что нечто в таком роде было, и встанем на место тех людей. Они ведь просто хотели вывести страну из войны и обсуждали, как это сделать». Уже интересно, согласитесь.И далее тоже вкусно: «Ясно, что при живом Лопесе война не прекратилась бы. Но ведь с ним вполне могло что-то случиться, и тогда новое правительство могло бы многое изменить. В мирных рассуждениях на эту тему невозможно усмотреть что-либо хоть сколько-то предосудительное. Так думало большинство революционеров, и конечно, подавляющее их большинство ни в коей мере не было посвящено в вопросы, которые обсуждались в узком кругу».Бинго! Остается лишь понять, что за вопросы обсуждались в узком кругу, - а по этому поводу сеньор Гонсалес Делвалле очень уклончив. «К сожалению, - сетует он, - известное “письмо Salinares” на который постоянно ссылаются обвинители, не сохранилось. Мы даже не знаем, было ли оно на самом деле». Это, поясню, о документе, по версии следствия, типа программы возможной «революции» и декларации о перемирии, подписанном 11 «столпами общества», включая Бениньо, - и оно, в самом деле, не сохранилось, однако в описи архивов, увезенных в Рио, а через сто лет возвращенных, такой документ числится. Но, правда, числится он и в другой описи – реестре бумаг, незадолго до возвращения якобы погибших при пожаре.И наконец, послушаем свидетельство человека, который знал все, - главного фигуранта процесса. В интереснейшей книге Роберто Паредеса «Братья тирана» приведено свидетельское показание падре Аревало, духовника, сопровождавшего осужденного до последней минуты. 20 декабря 1868 года, узнав, что брат окончательно определил его участь, - «Нужно заколоть. Жизнь негодяя, имевшего все, и предавшего народ, не стоит пули, но он мой брат, поэтому расстреляйте», -дон Бенно «попросил лейтенанта Альфредо Кандиа передать Марискалю, что он хотел бы поговорить. В ответ офицер с печалью сообщил, что трижды передавал его просьбу, и президент дважды не ответил, а на третий раз сказал: “Говорить не о чем. Увы, все слишком ясно”. Тогда… министр помолился и последовал за лейтенантом. Последние слова его, сказанные за минуту до роковых выстрелов, были: “Отец, правда, ничего, кроме правды. Пусть брат знает: если бы не особые обстоятельства, я бы никогда не сделал того, что сделал».В общем, делайте выводы. А чтобы делать выводы было легче, вот еще один пассаж, из книги Эктора Декоуда: «С июня по август, до переезда в Пикисири, изверг послал на смерть не менее 105 мужчин, в том числе, и невинных, не имевших никакой вины, кроме осведомленности». То есть, среди казненных были невинные, но были и виновные, - иначе не истолкуешь. А между тем, этот автор, как уже было сказано, фанатичный враг Марискаля, сын основателя Легиона, сам легионер, и ко всему еще потерял в ходе репрессий мать. Неудивительно, что его книга – не исследование, но памфлет на заданную тему, наилучшим образом сравнимый, скажем, с «Архипелагом ГУЛАГ». Так что, доверяющие этому источнику без критического анализа, мягко говоря, рискуют.Вот, например, Вячеслав Кондратьев доверяет. И? И: «Все это выглядело полным бредом - Уошберн, безвыездно живший в Асунсьоне под постоянным надзором полиции, просто физически не мог поддерживать связь с Кашиасом, находившимся в 300 километрах, по ту сторону линии фронта… Неизвестно, поверил ли сам Лопес в рассказ служанки илиему просто был нужен повод... Возможно также, что служанка, которую никто не видел и чье имя осталось тайной, была лишь порождением больной психики диктатора, демонстрировавшего всё более явные симптомы паранойи».Жуть? Жуть. Вот только проблема в том, что имя служанки вовсе не «осталось тайной». Сеньора Мария Долорес Экускиза (Egusquiza), сообщение которой, по словам Сильвестро Авейру, «повлекло за собой арест и гибель более ста человек, в том числе и иностранцев, пострадавших за свободу слова», отнюдь не была «порождением больной психики». Она, в самом деле, прислуживала Симоне Фиданца, итальянскому моряку на парагвайской службе,  и после войны (ей посчастливилось выжить) выступала свидетелем на процессе, затеянном новыми властями против «кровавых судей», но в итоге закончившемся провалом, подтвердив, что, действительно, случайно подслушав разговор хозяина с португальским консулом Лейте Перейрой, пешком пошла в ставку Марискаля.Да и м-ру Уошберну вовсе не было нужды покидать Асунсьон, чтобы связаться с маркизом: как пишет он сам в мемуарах, «не менее чем раз в  месяц я посылал отчеты правительству, и бразильцы, принимая их на линии фронта, пересылали письма по назначению. Как ни отвратителен был диктатор, приказа о перлюстрации дипломатической почты он отдать не посмел, и я мог быть вполне откровенен, поверяя бумаге свои мысли». Исходя из чего, уж не знаю, как кто, но я полагаю, что в вализах вполне могли быть бумаги, адресованные не только м-ру Эндрю Джонсону, президенту США.История костюмаА между тем, Вячеслав Кондратьев продолжает наступать на грабли, услужливо подложенные ему Эктором Декоудом. Вот, например, пассаж о главном судье «кровавых процессов», отсидевшем перед тем пять лет за диссидентские разговорчики, но помилованном:«Маис “перевоспитался” и обратился к Лопесу с покаянным письмом, поклявшись, что, если будет помилован, то сделает все возможное, чтобы искупить свою ужасную вину перед родиной и ее любимым вождем. Прочитав письмо, Лопес распорядился доставить к нему священника и со свойственным ему дьявольским цинизмом сказал, что помилует Маиса, если тот сумеет разоблачить всех заговорщиков и любыми способами добьется от них признаний. Получив согласие, маршал тут же назначил священника прокурором, наделив его полномочиями вести дознание и арестовывать тех, кого он сочтет нужным, невзирая на чины и звания».Опять жуть? Опять. Но и проблема тоже опять. Потому как абсолютно не секрет, что падре Фидель Маис (документальный факт!) был освобожден Лопесом не «под процессы», а задолго до того, в честь победы при Курупайти, в ходе большой амнистии, когда на волю были выпущены всякие безобидные говоруны (в том числе, кстати, и некий Риварола, о котором речь впереди). В то время ни о какой измене в Ставке еще и речи не было. и армвоенюристом назначили его исключительно в связи с наличием профильного образования, а возглавлять следствие по делу о заговоре поручили именно ему только потому, что он один, просидев на нарах пять лет, не входил ни в одну из асунсьонских «обойм».В общем, не буду говорить, что черное бело, но при этом отмечу: при всем уважении, Вячеслава Кондратьев, как и все безоглядные критики «диктатора и палача», излагающие версию Эктора Декоуда в чистом виде, доверия едва ли достоин. А если кто-то в этом усомнится (или он сам сочтет за обиду), так давайте поступим по принципу «лучше один раз увидеть». Вот: картинка в начале главки. Автор – Хосе Игнасио Гармендиа, очень известный аргентинский военный и художник. Прошел всю войну, оставив воспоминания и альбом акварелей «Лики войны», написанных с натуры или со слов очевидцев.Эта картинка, - якобы «марш смерти политзаключенных», - в черно-белом варианте уже более ста лет бродит из книги в книгу, как подтверждение лютых зверств Лопеса, и Вячеслав Кондратьев смело размещает ее у себя с соответствующим пояснением. И простецы верят. Те же, кто хотя бы слегка в теме, верить не спешат, потому что сразу бросаются в глаза очень специфические головные уборы – колпаки гаучо, которых никто и никогда не носил в Парагвае, зато сплошь и рядом носили в Аргентине. И если сделать еще шажок, разыскав акварель в цвете, то выясняется, что и одеты «жертвы репрессий» в аргентинские мундиры, и подпись вполне однозначная: «Соnduccion de prisioneros aliados», то есть, «Транспортировка военнопленных».Пояснять нужно? Не спешите отказываться. Видите на картинке женщину с тюком на голове? Вот она теоретически как раз может быть «жертвой», а почему, нам пояснит Гвидо Родригес Алкала, очень уважаемый в Парагвае поэт, либерал и, конечно, antilopista, в книге «Обыватели, осужденные и изменники», взявшийся исследовать судьбы женщин, арестованных, как члены семей изменников.Перечислив 9 бедняжек, которых пытали и расстреляли, «мстя мужьям и братьям», об остальных, - а это более двух сотен, - он пишет следующее: «Бедных леди, привыкших к учтивости, грубо вынудили быть прислугами при армии, стирать, носить тюки, прясть, готовить и выполнять всякие тяжелые работы, как обычных крестьянок, сопровождавших войска, и эти крестьянки жестоко глумились над ними, называя “проклятыми изменницами”. По злой воле Лопеса, они должны были помогать армии, которую их мужчины предали». Согласитесь, вот оно, Лицо Зверя...Хотя нет, дама с картинки, скорее всего, все же не «жертва». Потому что, - видите? – при колонне бежит ребенок, очевидно, ее. И давайте вновь позовем сеньора Алкала. Ужасаясь судьбе дам, «вынужденных терпеть военные тяготы», он делает порой очень полезные выводы. Вот, допустим, анализирует отрывок из мемуаров Джорджа Томпсона (уж кто-кто, а комендант укрепрайона Ангостура доверия достоин): «Женщины жили в отдельных хижинах, одна на двоих (или одна с детьми), сами избирая себе сержантов. У них была полная свобода передвижения, за исключением периодов вспышек холеры, их задачей был уход за больными и стирка одежды своих мужей, причем набор незамужних был категорически запрещен. Каждой выделялся солдатский паек на нее саму и на детей, если они были с нею, но отлучаться из лагеря они могли только с увольнительной от генерала Рескина».Возмутительно, да. Хотя, если по уму,  в том, что крестьянка сопровождает мобилизованного мужа, заботясь о нем, да еще и получаят военные пайки на себя и детей в стране, где уже реальный голод, какую-то крамолу усмотреть трудно. Однако у сеньора Алкала получается. «Конечно, - рассуждает он, - все это можно рассматривать и как самоотверженность парагвайских женщин, их преданность семье и Родине. Но ведь можно и пожалеть их, как жертв эксплуатации Лопеса (я выбираю второй вариант)». Опять ага: он выбирает второй, который ему комфортнее, - и точка.И вот теперь, отметив все эти несуразности, странности и несовпадения, - причем (я делал это вполне намеренно) в том же хаотичном стиле, в каком валит все в одну куче Эктор Декоуд и его последователи, давайте смотреть в корень. Для чего придется вернутся к тому моменту, когда в недовольных «глупостями Панчо» салонах Асунсьона только-только начались разговорчики…Продолжение следует.

29 июня, 05:16

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (42)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.МониторингЛюбая оборона, сколь бы мощна и упорна ни была, как эффективно ее ни организуй и будь защитники хоть титанами, если она не составная часть подготовки к наступлению, рано или поздно дает трещину. Тем паче, если противник упорен и методичен, - а маркизу Кашиасу ни в упорстве, ни в методичности отказать невозможно. Так что, 18 февраля 1868 года, сразу после подхода пополнения эскадры, бразильцы в ходе тяжелейшего (600 единиц живой силы, вчетверо больше, чем у оборонявшихся, только убитыми) штурма взяли редут Ла Сьерва, ключевой форпост в 5 километрах от Умайты.На следующий день три монитора двинулись вверх по течению, по ходу легко отбив попытку парагвайских каноэ этому помешать. Задача минимум состояла в том, чтобы проверить способность «новичков» на равных дуэлировать с орудиями фортов на изгибе реки, но результат оказался куда круче: броня и вооружение, как выяснилось, позволили обновкам не только успешно бодаться с крепостными батареями, но и, пробив цепь, перегораживающую реку, идти к Асунсьону.Подобного не ожидал никто, - ни парагвайцы, за два года привыкшие к неуязвимости, ни даже сами бразильцы, - но в штабе Марискаля имелся план и на такой случай. В столицу, вице-президенту Санчесу и братьям президента, - Бениньо, государственному министру, и Вененсио, военному коменданту города, - немедленно полетел приказ: десанта не будет, сил у врага мало, поэтому - обеспечить безопасность населения, выведя гражданских за город, и сделать все, чтобы мониторы, как минимум, вернулись на базу максимально потрепанными.Однако приказ был исполнен весьма частично: 24 февраля, достигнув цели, бразильцы выяснили, что город пуст (сеньор Санчес вывел всех, кроме солдат), а вот новейшие канонерки "Paraguary" и "Rios Branco", - самые тяжелые суда, еще остававшиеся в составе ВРФ Парагвая, - атаки которых они опасались, почему-то затоплены. Да и береговые орудия стояли так, что могли воспрепятствовать десанту, но не способны нанести мониторам сколько-то серьезного ущерба. Так что, обстреляв город, сильно попортив дворец Лопеса, крепко покалечив верфи и практически не понеся потерь, эскадра вернулась в Тайю, а последняя попытка   парагвайских «пираний» в ночь с 1 на 2 марта атаковать мониторы кончилась плачевно: храбрость элементарно разбилась о технику.С этого момента укрепрайон Умайта перестал быть решающим фактором, хотя и оставался очень важным: пока крепость держалась, транспорты с войсками пройти вверх по течению не могли, и обойти её тоже возможности не было: сельва на обеих берегах реки без всяких боев уменьшила бы наступающие отряды, как минимум, наполовину. В связи с чем, Марискаль 3 марта переправился на правый берег и повел армию на север, в укрепрайон Сан-Фернандо, приказав покинуть героический Курупайти, когда защищать его станет бессмысленно. Что до самой Умайты, полковники Франсиско Мартинес  и Паулино Ален, выдвиженцы покойного Диаса, получили три тысячи солдат, 200 орудий и приказ «Vencer о morir!». Или, если уж совсем тяжко будет, покинуть крепость, но только, если он позволит, однако и тогда: прорваться или умереть.По мнению некоторых историков, в этот момент маркиз Кашиас упустил неповторимый случай, перехватив Марискаля на переправе или при отходе, завершить войну, но это вряд ли. Старый маршал никогда и ничего не упускал, он просто предпочитал поспешать медленно и действовать наверняка. Поэтому, ставя только на надежную лошадку, он атаковал форпосты вокруг по-прежнему неприступного «парагвайского Севастополя», куда 22 марта вместе с орудиями ушли защитники Курупайти. С этого момента Умайта оказалась в кольце, и хотя изгиб реки ее батареи контролировал по-прежнему надежно, на получение продовольствия и боеприпасов можно было не надеяться.А вот к бразильцам подкрепления шли. Правда, в основном, черные, которым маркиз не доверял («Освобожденный раб не может быть воином, - писал он, - потому что не имеет Родины и чести. Печать рабства не стереть, и не в цвете кожи дело»). Они были плохо обучены, и новобранцев приходилось переобучать на месте. Но главное: возникла острейшая нужда в кавалерии: «кентавров» из Риу-Гранди, вытянувших на себе первый период войны, война уже съела, пополнений провинция дать не могла, - а летучие эскадроны Бернардино Кабальеро осами вились вокруг огромного лагеря союзников, кусая мелко, но очень часто и крайне болезненно, а бороться с ним было некому.Разумеется, трагедии не было. Вопрос денег, - коготок увяз, так чего уж там, - решался очередными британскими займами, из Европы ехали за длинным эскудо обученные кавалеристы, дон Хусто Уркиса по сходной цене продавал объезженных лошадей… Однако все это требовало времени, а времени катастрофически не хватало: по плану маркиза, сразу после падения Умайты, которое, как он полагал, было делом двух-трех недель, следовало переходить в генеральное наступление, без конницы не имевшее шансов на успех.Поэтому, начиная с января маршал бомбил письмами союзников в Байресе и Монтевидео, сеньору Митре уважительно намекая на то, что от масштаба вклада в войну зависит доля добычи, а сеньору Флоресу безо всяких обиняков давая понять, что Империя со своими клиентами не шутит, так что, если конницу не пришлет дон Венансио, ее пришлет другой, более ответственный президент, скажем, генерал Грегорио Суарес или генерал Франсиско Карабаль. Однако же, несмотря на уговоры и угрозы, союзники не спешили: у Митре, в принципе, не возражавшего, домашние дела вновь складывались совсем худо, а у Флореса и вовсе 19 февраля появилась причина, уважительнее которой не придумаешь.И вот тут, пока на фронтах затишье, пока маркиз Кашиас собирает силы под Умайтой, а Марискаль, разбив лагерь в Сан-Фернандо, подтягивает очередные подкрепления в укрепрайон Пикисири, последний оборонительный рубеж перед Асеньсоном, давайте, временно оставив поле брани, заглянем в Уругвай и Аргентину, - но сперва в Уругвай.Танцы с волкамиСкажу сразу: Венансио Флоресу трудно симпатизировать. Даже такие биографы, как Вашингтон Локхарт, автор очень подробного, но  почти агиографического исследования «Трагический каудильо», признают, что человек был болен властью и ради власти готов был жертвовать многим, причем независимость и достоинство страны в списке «многого» стояли отнюдь не на первых местах. И тем не менее, просто «гориллой», каких в истории Латинской Америки и раньше, и позже появлялось немало, дон Венансио не был. Он просто полагал, что Уругвай слишком мал, чтобы позволять себе ни от кого не зависеть, и надеялся, балансируя между Рио и Байресом, со временем ослабить ошейник, - а пока, до удобного случая, старался как-то поднимать экономику.Кто угодно, но не дурак, он считал нужным следовать примеру Митре: развивать иммиграцию, привлекать инвестиции, переориентировать пампу с говядины на овцеводство, - потому что в плане говядины конкурировать с Аргентиной не получалось, а вот овцы были золотым дном. Ибо в ситуации, когда поток хлопка с разоренного Юга США крепко обмелел, шерсть нужна всей Европе, и на шерсти, вводя огораживания и продавая землю, можно было подняться, как за 300 лет до того поднялась Англия. А поскольку, интуитивно многое понимая, по-настоящему хорошо Флорес умел только воевать, он по необходимости привлекал к сотрудничеству «докторов», и по сути, будучи до мозга костей «красным», объективно гнул линию им же свергнутых «белых».Впрочем, следует отметить, в отличие от Аргентины, борьба «партий» в Уругвае к этому моменту практически утратила политическую составляющую; и если у «белых» все же имелась какая-никакая программа (инстинктивно разделяемая «красным» президентом), то «красные» по факту превратились в клан генералов и полковников, связанных личными отношениями, и желавших только рулить, а как и во имя чего, уже не суть важно. И к тому же, совсем не однозначно относящихся к собственному лидеру. По самым разным причинам. Как потому, что многие, вроде помянутых Суареса (палача Пайсанду, даже в кругу друзей считавшегося «мясником») и Карабаля, полагавших себя ничуть не хуже «крикуна Венансио», так и  в связи с подозрениями, что в 1858-м он отказался участвовать в подавленной «красной революции», чтобы потом самому выйти на первый план. А возможно, даже как-то помог «белым» ее подавить.В общем, диктатура диктатурой, а лодочка качалась, и тот факт, что Парагвай стал могилой для двух третей «красных», преданных Флоресу, президентское кресло никак не укреплял. В 1867-м пришлось отозвать с фронта Грегорио Суареса, оставленного там, чтобы не интриговал в Монтевидео, но начавшего плести интриги с маркизом Кашиасом, а потом в столице раскрыли «минный заговор», и хотя взорвать Флореса не получилось, а концов не нашли, дона Грегорио от греха подальше упрятали за решетку.Так что, хотя жестокий, харизматичный и волевой Флорес оставался лидером, оппозиция в «красных» рядах крепла. «Белые» же, которых просто хватали и отправляли на фронт в кандалах, дона Венансио, мягко говоря, вообще не любили. А между тем, в ноябре 1867 года стартовала подготовка к выборам, и учитывая озлобление населения, получившего от войны только похоронки и холеру, все шло к тому, что именно «белые» победят. Поэтому дон Венансио решил играть на упреждение.Пригласив к себе авторитетных оппозиционеров, он поговорил с ними абсолютно откровенно. Дескать, мы признаем, что натворили всякого. Но именно поэтому не можем себе позволить, чтобы вы победили. Кормушка наша. Точка. Так что, кто пожелает выставлять свою кандидатуру в парламент, - то есть, в коллегию выборщиков президента, - возражений нет, но пусть потом не жалуется, если с ним самим, его домом или семьей что случится. Времена тяжкие, всякое бывает.«Белые» намек поняли, кандидатуры не выставляли, но стабильности это не добавило, и население, сытое войной по горло, ворчало, что в пампе, что в городах. Однако всем было ясно: новый парламент, который соберется в феврале, будет «краснее некуда», и проголосует за второй срок «национального лидера», которому нет альтернативы, потому что, если не он, то кто? И большинство, - кроме самых отъявленных идеалистов вроде бывшего президента Бернардо Берро, - просто тупо ждало 15 февраля.А февраль выдался жарким. В полном смысле слова. И без того в тех местах теплая, эта зима выдалась иссушающе жарков, и жара подстегнула «парагвайское проклятие», - холеру, косившую людей десятками. Это не радовало. Добавляло озлобления и банкротство нескольких лондонских банков, больно ударившее по большинству элиты. В воздухе носились нехорошие предчувствия, сеньор Берро, плюнув на предупреждения, собирал митинги, обвиняя «красных» во всем, в чем их можно было обвинить, а заодно и себя, слишком им верившего и «безрассудно допустившего негодяев к власти».Послушать его собирались толпы, ему аплодировала даже «красная» мелочь, - каждая семья носила «парагвайский» траур, - и это не то, чтобы очень мешало, но нервировало. Поэтому 10 февраля дон Венансио, уже не президент (по закону он сдал пост своему назначенцу, спикеру Ассамблеи) и еще не президент, пригласив дона Бернардо на разговор, дружески предупредил: пусть сеньор Берро сколько угодно лазит на решетки вокруг здания кабильдо, но если 15 февраля случатся беспорядки, первой жертвой станет именно он.Однако дон Бернардо, аристократ-народник с двумя дипломами, был, - повторяю, -  из породы идеалистов. Причем, что называется, упертых, - и главное, он имел план, а когда идеалисты имеют план, остановить их можно только штыком. Особенно, если план разумный, а план, говоря по чести, был совсем не глуп. Даже притом, что кружок готовых действовать, не глядя на обстоятельства, был совсем мал. Судите сами. Флорес рвется к власти, причем, незаконно, и он не очень популярен. Это раз. Провинция в курсе, что сразу после выборов в Парагвай будут посланы новые контингенты, и даже самые «красные» гаучо, ежели что, в седла не сядут. Это два. Ну и три…Главная опора «горилл» - не пампа, свою часть пампы они уже выкачали и погубили, - а Монтевидео, куда навезли сотни личных клиентов, что могло бы стать проблемой. Однако если гарнизон города («Конституционный батальон» европейских наемников полковника Густава Олава) и драгуны полковника Бастаррика, стоящие в лагере неподалеку от столицы, поддержат, проблема исчезнет. А что поддержат, сомнений не было: обоих вояк уже прощупали, и оба сказали «да».Правда, по разным причинам. Швед – потому что наемнику все равно, кому служить, если платят золотом (а золото было: сеньор Бризуэда, экс-посол Парагвая, а ныне преуспевающий коммерсант, державший деньги не в лопнувших лондонских банках, а в надежном «Лионском кредите», снял со счетов очень большую сумму). Уругваец же, ранее очень «красный», потеряв на войне двух сыновей и опасаясь за третьего, внутренне давно «побелел».Вот так. И коль скоро так, стало быть, прочее – дело техники. В один из дней до выборов президента  взять «Форт» (Дом правительства), арестовать Педро Варела, спикера, исполняющего обязанности главы государства, а затем, опираясь на бойцов Олава, объявить о выходе Уругвая из войны, после чего ширнармассы сбегутся поддерживать. И никакие pistolleros «горилл» с ними не сладят, тем паче, что максимум через два часа подойдут драгуны. Ну и, ежели вдруг, паче чаяния, что-то пойдет не так, в укромном месте на побережье чалятся два баркаса, до которых от «Форта» рукой подать. Кто за? Хорошо. Против есть? Воздержавшиеся есть? Принято единогласно.День длинных ножейСказано – сделано. 15 февраля, когда улицы города заполонили головорезы в красных банданах, ничего не случилось. Первая сессия прошла нормально, вторую, на которой предстояло избрать законного главу государства, назначили на 1 марта, и город стал намного спокойнее, а 19 февраля, в очень, очень жаркий день, в начале сиесты, когда улицы опустели, Бернардино Берро с отрядом из 25 романтиков, захватил Форт, провозгласив: «Долой Бразилию! Штыки в землю! Viva независимый Уругвай! viva героический Парагвай!».Начало было положено строго по плану, - но сразу же начались сбои. Прежде всего, Педро Варела и бразильский прокуратор сбежали через задний ход, и это было безусловным промахом группы захвата. А вот в казармах constitucionales случилось нежданное: полковник Олав, согласно договоренности, впустив «друзей», далее, вопреки договоренности, застрелил их командира, приказал солдатам открыть огонь по остальным и послал гонца с донесением о событиях сеньору Флоресу, обедавшему с друзьями. И уж вовсе рука Господня вмешалась в «драгунскую» часть сюжета: полковник Бастаррика просто не получил сигнал о старте, потому что гонец, человек тучный, не вынеся жары, умер по дороге от инсульта.Тем временем, Берро, видя, что подмога не идет, зато приближаются наемники Олава, в свою очередь, бежал через черный ход, после чего его люди разбежались кто куда: кто-то в посольства, искать убежища, кто-то по домам, а несколько человек, вместе с бывшим президентом, к пристани, намереваясь сесть в баркасы. Однако, - очередная неожиданность! – баркасов, наличие которых на рассвете дон Бернардо проверил лично, на месте не оказалось. Оставалось только возвращаться в город и прятаться, если повезет, в посольствах, а если не повезет, где получится. И всем повезло, кроме него самого: почти на пороге представительства США сеньора Берро опознали и схватили, после чего поволокли в кабильдо. То есть, в тюрьму, располагавшуюся аккурат в подвалах мэрии.Между тем, Венансио Флорес, получив записку полковника Олава, спешно сворачивал обед. О том, что в городе не исключены некие события, он, как стало известно позже, узнал еще утром, от генерала Карабаля, не сказавшего ничего конретного, но советовавшего быть начеку, однако ответил: «Не бойтесь белых, они импотенты». Теперь же, когда некие события все же случились, сделал то, что с его характером только и мог сделать: вместе с соратниками по застолью, взял оружие (нашлась даже пушка), сел в карету и поехал на место событий.Но не доехал: на полпути улицу перегородила телега с сеном, и несколько человек в масках, выскочив невесть откуда, открыли по карете огонь. Кучер погиб сразу, пассажиров поранило, сам Флорес, пуль избежавший, выскочил и, отстреливаясь, попытался бежать, - но на него бросились со всех сторон, никем больше не интересуясь, и зарезали. После чего расточились, и над мертвецом преклонил колена случайный священники, а через минут двадцать появились родственники, друзья, солдаты, и погибшего понесли в кабильдо, где как раз в эти минуты сеньор Берро активно переругивался с Педро Варела, выясняя, кто предатель, а кто патриот.Появление трупа, укутанного в национальное знамя, взорвало ситуацию. Берро перестали слушать, его оскорбляли, оплевывали, и наконец убили выстрелом через решетку, а тело, расчленив, повезли по улицам, скандируя: «Вот идет убийца генерала Флореса, грязный дикарь Бернадо Берро!». Параллельно хлопцы в красных банданах кинулись по адресам, вытаскивая из домой и убивая на месте всех сколько-то заметных «белых», по списку, видимо, заранее приготовленному - ведь неоткуда сельским парубкам было знать, кто есть кто и кого где искать.Странным образом возник «Мясник» Суарес, по идее, сидящий в тюрьме. Невесть как возник и пошел по толпе слух, что «белые» заражают город холерой, подбрасывая отраву в колодцы, и погром превратился в резню, усугубленную телеграммой спикера Ассамблеи «красным» периферии: «Они убили нашего любимого генерал Венансио Флореса, делайте, что должны!». В итоге погибло более пятисот человек, в основном, не понимавших, что вообще происходит, даже ни в чем не виноватый хозяин лавки, около которой убили Флореса. Даже лавку, около которой убили Флореса, разгромили.В итоге, из городских «белых» спаслись лишь добежавшие до посольств, куда, в отличие от церквей, все же не врывались, и события приобрели такой размах, что испугались даже «гориллы»: «Власти сделали все, чтобы погасить ситуацию, - пишет Вашингтон Локхарт. - Таможни и посольства взяли под охрану, ввели осадное положение, чтобы остановить охоту на «белых», которых хватали и убивали беспощадно, а похороны отложили на месяц, объявив, что тело будет забальзамировано, чтобы великого человека могли увидеть потомки». Однако вышло еще хуже: в следующие пару дней от холеры умерли несколько авторитетных «красных» депутатов, и началась новая охота, на сей раз, на «мстящих исподтишка». Заодно, «эвакуировали зараженный Cabildo, бросив в тамошних подземельях заключенных, умерших от голода».Вместе с тем, если на низах никто ни в чем не сомневался, то в верхах очень скоро, уже  в феврале, возникла иная версия событий. Кто-то из свидетелей убийства Берро (если точно, Эмилио Конти) вспомнил, как тот, узнав о смерти Флореса, закричал: «Все ясно, меня предали!», консулы США,  Великобритании и Франции почти сразу написали своим правительствам, что дон Бернардо «стал жертвой комбинаций, которые не сумел просчитать», а жена Флореса и вовсе публично обвинила в гибели супруга Грегорио Суареса, странным образом и очень ко времени оказавшегося на свободе.Значительно позже Хосе Мария Фернандес Салданья, крупнейший уругвайский историк, посвятивший жизнь изучению истории «красных», изучив все доступные источники, пришел к выводу, что так оно и есть, причем целью заговора были оба лидера, и Берро, и Флорес, - однако это позже, а пока, как бы то ни было, к концу февраля волна убийств сошла на нет (в столице почти всех «белых» перебили, а «белые» каудильо вместе со своими гаучо бежали за кордон), и 1 марта, как и предполагалось, избрали президента. Но не сеньора Суареса, предъявившего претензии на пост, а другого генерала, Лоренсо Батлье, слывшего разумным и взвешенным, к тому же, входившего в «ближний круг» дона Венансио.Голосовали пугливо, утвердили большинством всего лишь в один голос (Суареса страшно боялись), но у Батлье тоже была группа поддержки, а главное, избрание Суареса (известного, как «человек маркиза») означало отправку новых рекрутов в Парагвай. Причем (поскольку «белые» разбежались), под призыв неизбежно попали бы «красные», и в результате, дону Грегорио, как он ни бесился, пришлось довольствоваться постом военного министра.Вопрос же о войне решился сам собой. Новый президент не имел никаких обязательств перед Империей, но если бы и имел, и если бы хотел (а он вовсе не хотел) страна была не в том состоянии. «Гориллы», расхватав министерства и губернаторства, жили своей причудливой жизнью, запамятовав о наличии центральной власти, и доходило это подчас до полной дичи. Скажем, когда генерал Карабаль, обиженный на то, что стал всего лишь губернатором, а не министром финансов, начал «революцию», военный министр Суарес, посланный на подавление, вместо подавления обнял «брата Панчо» и вместе с ним пришел в Монтевидео, потребовав удовлетворить «законные требования заслуженного патриота». Который с финансами, знамо дело, разберется лучше, чем какой-то штатский барыга, невесть за какие заслуги назначенный на этот пост.Короче говоря, главной задачей сеньора Батлье, в главы государства не рвавшегося, но, раз уж попал, стремившегося, как человек ответственный, хотя бы удержать страну от падения в кровавый хаос, было установить хоть какой-то баланс сил. При таком раскладе, не приходится удивляться, что из Уругвая маркиз Кашиас не получил ни эскадрона, ни взвода, ни даже одно всадника. Какое-то время он еще чего-то требовал и чем-то стращал, но потом, разобравшись в происходящем, махнул рукой, доложив императору, что прибытие на фронт имперской конницы крайне необходимо, а пока ее нет, Его Величеству стоило бы лично поторопить аргентинского союзника.И дом Педру, разумеется, сразу по получении реляции своего маршала лично написал дону Бартоломе, который подтвердил, что конницу пришлет, не очень много, тысячи две, но обязательно. Однако слова не сдержал. Не потому, что не хотел: помешали обстоятельства непреодолимой силы. Ибо Аргентина тоже была не в том состоянии. Не до такой степени, как Уругвай, но ведь каждая несчастная семья несчастлива по-своему…Продолжение следует.

Выбор редакции
15 июня, 08:00

Зверства в Бурунди подпитывались враждебной риторикой со стороны политиков

В Бурунди совершались грубейшие нарушения прав человека, в том числе внесудебные убийства, пытки и произвольные аресты. В стране зарегистрировано несколько случаев сексуального насилия и похищений людей с целью получения выкупа у родственников. Ко многим из этих преступлений причастны сотрудники национальной службы разведки и полицейские, которых поддерживала группировка «Имбонеракуре» - молодежное крыло правящей партии.

Выбор редакции
14 июня, 17:40

Several people killed in crash on Bollore-run railway in Benin

COTONOU (Reuters) - Several people were killed in a crash of a train operated by a subsidiary of French industrial group Bollore in Benin, authorities said on Wednesday.

14 июня, 13:29

Тысячу лет назад в африканском городе умели изготовлять стекло

При раскопках в древнем городе Ифе на юго-западе Нигерии было обнаружено более десяти тысяч стеклянных бусин, свидетельствующих, что его обитатели одними из первых в Западной Африке овладели искусством производства цветного стекла. Город Ифе, населенный народом йоруба, достиг расцвета между XII и XIV веками. Мастера из Ифе были известны скульптурами из терракоты и бронзы. Ифе был религиозным центром конфедерации из нескольких укрепленных городов йоруба. С XV века значение Ифе стало падать и ведущая роль в регионе перешла к государству Бенин, созданному народом эдо. Ведущий автор исследования, специалист по археологии Африки Абидеми Бабалола (Abidemi Babalola) из Гарвардского университета говорит, что стекло изготавливалось в культуре йоруба, как теперь стало известно, с XI века. Разноцветные стеклянные бусины неоднократно находили на многих скульптурах Ифе, они украшали их головные уборы, ожерелья и браслеты на руках и ногах. Также археологи обнаружили керамические тигли, где плавили стекло. Обычно ученые полагали, что стеклянный бисер доставлялся в Ифе из Средиземноморья, а йоруба лишь переплавляли иногда экспортное стекло, чтобы получить нужные им изделия. Но Абедими Бабалола и его коллеги в ходе раскопок нашли доказательства местного стекольного производства. Они обнаружили почти 13 000 бусин, 812 фрагментов плавильных тиглей, 403 фрагмента керамических цилиндров (они, вероятно, использовались для снятия крышек тиглей), почти три килограмма отходов производства стекла и около 14 000 черепков. Пока не найдены остатки плавильных печей, но, по словам исследователей, следы расплавленного стекла на глине указывают, что они располагались где-то рядом с местом раскопок. Фото: Babalola, A.B. Исследователи отмечают, что многие из бусинок, в первую очередь синие, были изготовлены почти исключительно из местных материалов. На это, в частности, указывает высокое содержание оксида алюминия в стекле. Местные добавки, такие как полевой шпат, использовались и для снижения температуры плавления стекла в тиглях. Мастера из Ифе применяли технику, при которой пузырек воздуха используется для создания отверстия в бусине. Такой метод был известен индийским стеклоделам еще в IV веке до н. э., но, учитывая расстояние между Индией и Западной Африкой, археологи полагают, что в Ифе его изобрели независимо. Исследование опубликовано в июньском номере журнала Antiquity.

09 июня, 08:00

Трансграничный биосферный резерват «Большой Алтай» - в числе кандидатов на включение во Всемирную сеть ЮНЕСКО

С 12 по 15 июня в штаб-квартире ЮНЕСКО в Париже пройдет очередная сессия Международного координационного совета программы «Человек и биосфера». На ней будут рассмотрены предложения 22 стран о включении во Всемирную сеть ЮНЕСКО новых биосферных заповедников. В их числе - заявки Казахстана и России.

09 января 2013, 00:46

Африканский союз призвал НАТО к наземной операции в Мали

Воинский контингент НАТО как можно скорее должен быть направлен в Мали для проведения там санкционированной ООН военной операции с целью помощи властям страны в борьбе с исламистами, занявшими север страны, заявил глава Африканского союза президент Бенина Бони Яйи, сообщает Reuters. «Это... проблема не только Африки. Это мировая, международная проблема... НАТО следует принять участие в операции», - заявил во вторник Яйи, передает РИА «Новости». В то же время премьер-министр Канады, одного из членов альянса, Стивен Харпер заявил во вторник, что правительство его страны не намерено направлять канадских военнослужащих в Мали. Совет безопасности ООН санкционировал в декабре 2012 года ввод 3,3 тыс. военнослужащих африканских стран (AFISMA) в Мали. Согласно резолюции СБ ООН, задачами AFISMA, которые пока направлены в Мали на год, станет помощь в перестройке системы обороны и сил безопасности, восстановлении нормальной жизни в северных районах страны, находящихся под контролем террористов, экстремистов и вооруженных групп, выполнении властями задачи защиты населения и оказании гуманитарной помощи нуждающимся. Закладки: