• Теги
    • избранные теги
    • Люди41
      • Показать ещё
      Страны / Регионы78
      • Показать ещё
      Разное44
      • Показать ещё
      Издания6
      • Показать ещё
      Показатели3
      Международные организации19
      • Показать ещё
      Компании15
      • Показать ещё
      Формат2
      Сферы1
Бернард Льюис
Бернард Льюис
Бернард Льюис (англ. Bernard Lewis; род. 31 мая 1916, Сток Ньюнгтон) — британский и американский историк, востоковед. Бернард Льюис специализируется на истории ислама, взаимоотношениях между исламом и Западом, а также известен как автором работам по истории Османской империи. Во время Второй миров ...
Бернард Льюис (англ. Bernard Lewis; род. 31 мая 1916, Сток Ньюнгтон) — британский и американский историк, востоковед. Бернард Льюис специализируется на истории ислама, взаимоотношениях между исламом и Западом, а также известен как автором работам по истории Османской империи. Во время Второй мировой войны Льюис служил в британской армии в Королевском бронетанковом корпусе и в Министерстве иностранных дел Великобритании. После войны он вернулся в Школу исследования Востока и Африки при Лондонском университете и был назначен на новую кафедру истории Ближнего и Среднего Востока. Льюис считается экспертом по Ближнему Востоку. Он неоднократно консультировал известных политиков, в том числе администрацию Джорджа Буша. Мартин Крамер, автор книги Encyclopedia of Historians & Historical Writing, считает, что за 60-летнюю карьеру Бернард Льюис стал «самым влиятельным послевоенным историком ислама и Ближнего Востока». Льюис известен своей спорной точкой зрения на геноцид армян.
Развернуть описание Свернуть описание
24 мая, 23:58

Does Trump Care About Human Rights?

The president says his foreign policy is based on “principled realism.” Where’s the principle?

26 марта, 00:00

Islam and the Jihad in London

Andrew McCarthy, National Review OnlineIt was a careful choice of words, Bernard Lewis being nothing if not careful. In 2004, the West audibly gasped when its preeminent scholar of Islam famously told the German newspaper Die Welt,Europe will be Islamic by the end of the century, if not sooner.Listen carefully. He did not say that Muslims will be the majority population in what is still recognizably Europe. No, Professor Lewis said Europe will be Islamic.We are not talking about Muslims here. We are talking about Islam. Lots of individual Muslims desire peaceful coexistence, even assimilation. But Islam's aim is to prevail. So,...

29 ноября 2016, 15:00

The Coming War on ‘Radical Islam’

How Trump’s government could change America’s approach to terrorism

29 ноября 2016, 15:00

The Coming War on ‘Radical Islam’

How Trump’s government could change America’s approach to terrorism

20 ноября 2016, 15:18

Team Trump’s Message: The Clash of Civilizations Is Back

From Bannon’s defense of the “Judeo-Christian West” to Flynn’s attacks on Muslims, some nat sec experts fear the incoming Trump administration believes America is at war with Islam—and that it won’t end well.

26 октября 2016, 13:01

Ислам, модерн, национализм. Интервью с Клиффордом Гирцем

Перевод интервью Сергея Глебова для журнала Ab Imperio. (Islam, Modernity, Nationalism: Interview with Clifford Geertz // Ab Imperio 3 (2004), c. 91-111.) Печатается с любезного разрешения автора и редакции журнала.Редакция «Ab Imperio»: В этом номере, посвящённом памяти и нациестроительству, мы публикуем интервью с Клиффордом Гирцем. Интервью посвящено проблеме национальной идентичности, религиозной мобилизации и культурному брожению в мире ислама. Такой диалог будет особенно плодотворен рядом с продуктивной дискуссией о проблемах ислама и модерна в контексте бывшей Российской Империи и СССР. Он позволяет увидеть исламские общества и их взаимодействия с национализмом во всем мире в более широкой перспективе, и притом с совершенно иной точки зрения.Мы решили побеседовать с Клиффордом Гирцем, исходя из предположения, что проблема национализма и памяти в исламских обществах очевидным образом обостряется. В этих обществах национальные идентичности сформировались в религиозной и супранациональной культурной среде и во взаимодействии с ней, в то время как успешная попытка Запада «контролировать рамки дискуссии» зачастую затемняла и проблематизировала возникновение исламской историографии – одной из главных предпосылок для национализма модерна.Более того, интеллектуальная биография Гирца ясно показывает, что многие предположения относительно мощи и универсальности национализма, разделяемые многими крупными теоретиками национализма, такими как Эрнест Геллнер и Бенедикт Андерсон, в последнее время были поставлены под сомнение, поскольку во многих странах Третьего мира национальные идентичности не сложились или оказались слабее ожидаемого. Клиффорд Гирц, в прошлом – один из ведущих теоретиков универсальности национализма как пути отхода от традиционализма при становлении постколониальных государств Третьего мира, ныне ставит под вопрос мощь и успешность националистических проектов. Интеллектуальная биография Гирца отражает поиск методологических инструментов, которые могли бы выйти за рамки нациецентричного нарратива социальных и гуманитарных наук, и тем самым представляет особый интерес с точки зрения интеллектуальной программы журнала «Ab Imperio». Идеи Гирца о локальном уровне исследований и первичности локальных ситуаций представляют собой многообещающую альтернативу нациецентричному подходу или большим теориям «столкновения цивилизаций», давая возможность проблематизировать понятия единства или гомогенности ислама как цивилизации.Нижеследующее интервью с профессором Гирцем было взято Сергеем Глебовым в Институте углублённых исследований (Institute of Advanced Studies) в Принстоне 10 июня 2004 г.Клиффорд Гирц — один из ведущих американских теоретиков,основатель интерпретативной антропологии,его работы рассматривали возникновение национализма в культурной среде,определявшейся в наднациональных терминах как “исламская”.Сергей Глебов: Как бы Вы оценили тот факт, что многие теоретики национализма, такие как Эрнест Геллнер, Бенедикт Андерсон, Эли Кедури и даже сам Ханс Кон, начинали как востоковеды, специалисты по колониальному миру и исламским обществом? Можно ли говорить, что ислам сегодня, как и пятьсот лет назад, остаётся абсолютным Другим для западных гуманитариев и социологов, а не только для общественного мнения, и, таким образом, позволяет учёным дистанцироваться от их собственного контекста и создавать метанарративы нации и национализма?Клиффорд Гирц: Мне кажется, что если изучать Третий мир – изучать не как Кон, а как Эли Кедури и Эрнест Геллнер – то исламской темы не избежать. Исламский мир в значительной части совпадает с Третьим миром, и это в основном простое историческое совпадение, что Геллнер, Андерсон и другие теоретики изучали именно исламские общества. Ни Андерсон, ни Геллнер не занимались специально исламоведением (хотя Геллнер всё-таки кое-что написал по исламским обществам). А Кедури – особый случай благодаря его происхождению и его ностальгии по Османской империи. Не думаю, что из этого списка имён стоит выводить какие-то обобщения. Разве только тот факт, что ислам есть повсюду, что его встречаешь во всём незападном мире, что встречи с ним трудно избежать, в отличие, скажем, от Японии. Не думаю, что отсюда следует делать вывод об исламе как о вечном Другом. Мне кажется более важной в трудах этих учёных параллель между исламом и христианством. Христианство совсем непохоже на ислам, но оно тоже мировая религия, и так же повсюду адаптируется к местным условиям. С этим сталкивается почти каждый, кто изучал ислам, будь то Андерсон и я сам в Индонезии или Геллнер в Марокко. Это не парадокс, скорее можно говорить о некоем напряжении между высокой универсальностью религии и её же национальной локальностью. Ислам в Марокко – это марокканский ислам, ислам в Индонезии – это индонезийский ислам. Я повторял это много раз, но множество людей до сих пор постулируют некое единство ислама. Даже Пакистан и Центральная Азия – это совсем не одно и то же. Отчасти это относится и к христианству, но в другом смысле. Не хочу вдаваться в детали, но что касается ислама, то в нём есть эта «непарадоксальная» сложность – быть одновременно радикально универсалистским (пять столпов веры везде одни и те же) и в то же время крайне локализованным, будь то в Северной Нигерии или где-то ещё. Отчасти это из-за отсутствия священства с его объединяющим влиянием, такого как в католицизме. И специалист, изучающий любую исламскую страну, сталкивается с этой проблемой. Недавно я написал статью, опубликованную в сборнике в чью-то честь, о Ближнем и Дальнем Востоке. Она о том, как ислам адаптировался к этим регионам. Итак, в данном смысле это и есть причина того, что многие исследователи Третьего мира сталкиваются с проблемой ислама или, точнее говоря, с явлением ислама. Другая причина – то, что ислам распространился позже, чем другие великие религии. Он возник в VII веке на задворках Ближнего Востока, и уже через несколько десятилетий дошёл до Марокко, да и позже распространялся очень быстро. Христианство возникло раньше, но распространялось медленнее, труднее и иным образом. Итак, я считаю, что важнее принимать во внимание все эти факторы, нежели понятие абсолютного Другого. Моё собственное правило мышления – отвергать понятие ислама как единого целого. Да, очевидно, у него единая догматическая база, Коран, шариат, пять столпов веры. Но с ним связано и некое почти внутреннее стремление – понять, каким образом столь радикально универсалистская, в чём-то даже упрощённая религия была способна адаптироваться к такому разнообразию контекстов и стала такой разнородной. Итак, когда Бен Андерсон изучал Индонезию, а Эрнест Геллнер – Марокко, а Эли Кедури – Османскую империю, все они сталкивались с весьма различными феноменами, объединёнными формально корректным термином «ислам».С. Г.: Можно ли сегодня говорить (и можно ли было говорить в прошлом) об исламе как о едином и относительно гомогенном «тексте» (если оставить в стороне суннитско-шиитскую конфронтацию)? Какова степень региональных вариаций, каков предел допустимой дифференциации в исламе? Существовал ли когда-либо (и возможен ли вообще) проект «исламской глобализации», который, как утверждают, противостоит западному проекту глобализации? Существует ли ислам, который проникает через национальные границы и препятствует формированию национальной идентичности внутри иранского и арабского (но не тюркско-татарского) мира?К. Г.: Отвечая на первый вопрос: меня потому и увлёк феномен ислама, что он крайне дифференцирован. Это имеет прямое отношение к американскому контексту. Здесь существует некое глобальное понятие «Ислама» с большой буквы – единой огромной цивилизации, единого Другого. И я, конечно, стал спорить с этим. Я не пытаюсь отрицать единства ислама, я просто не вижу этого единства эмпирически. Когда я писал «Наблюдаемый ислам» – работу главным образом об этом, об эмпирическом наблюдении ислама, я ставил целью рассказать американцам (как раз в тот момент, когда это было необходимо), что не существует холистического понятия ислама. Сейчас это до многих дошло, но доходит всё ещё трудно. Я хотел показать, что есть разные варианты этой мировой религии, так же как есть итальянский католицизм, латиноамериканский, американский, немецкий… Далее, препятствует ли ислам национализму? Я этого не вижу. Есть регионы типа Магриба, где культурные различия между Марокко, Тунисом, Алжиром очень невелики, и единственное, что их разделяет – это границы, проведённые колонизаторами. Есть почти противоположный случай Индонезии – её границы тоже провели колонизаторы, но страна внутри них очень гетерогенна, культурная дифференциация крайне велика. Что препятствует национализму, так это степень культурной дифференциации. Не ислам, а то, гомогенна ли территория внутри государственных границ или поверх них. Индонезия, Индия, Нигерия отличаются большим внутренним разнообразием. Отношение между исламом и национализмом зависит от того, где проведены границы. В Северной Африке, нарезанной на государства от Ливии до Марокко, культурное разнообразие невелико. Оно есть, но малозаметно. Алжирский национализм был порождён скорее гражданской войной, чем алжирской культурой, а в Марокко настоящей гражданской войны не было, и националистический импульс был гораздо слабее. Вот главное различие, и я не думаю, что какие-либо внутренние признаки ислама влияют на торможение национализма. Недавно такое влияние слегка проявилось из-за роста панисламизма, но, на мой взгляд, оно ещё слабое. Я полагаю, что при выборе между религией и страной большинство людей до сих пор выберет страну, и мусульмане вполне способны сражаться друг с другом. Не думаю, что ислам как-то препятствует национализму. Да, вопрос о причинах провала национализма в Третьем мире, где он вначале был большой силой – это интересный вопрос, но сомневаюсь, что ответом будет ислам.С. Г.: Я спрашивал также о потенциальном исторически современном проекте «исламской глобализации». Что Вы можете об этом сказать?К. Г.: Если это проект, то чей? Конечно, существует и импульс к глобализации, и импульс к глобальному распространению ислама, как видно , повторюсь, из скорости его экспансии. Думаю, что это связано с природой этой религии. Я однажды заметил, что ислам – это религия для экспорта. Её можно принять по частям. Выучить молитвы, затем делать ещё что-нибудь (и неважно, делаете ли вы что-либо сверх того), и постепенно ваш ислам будет становиться всё полнее. Многие страны постепенно исламизировались в течение столетий. Сначала люди учат молитвы и столпы веры, и иногда на этом останавливаются. В Индонезии не читают по-арабски, не понимают Корана или понимают неправильно, и не всегда обращают внимание на детали. Итак, ислам был сделан на экспорт. Не нужен опыт обращения, как обычно в случае христианства. Не нужна и бюрократия, потому что нет священства. Ислам – религия, которая и раньше, и теперь распространялась очень легко; она такой сделана. Часто говорят о его арабском базисе, и, конечно, ислам глубоко укоренён в арабском языке. Но он очень легко распространяется поверх культурных границ, и даже поверх лингвистических границ , и так было всегда. Существовал ли когда-либо исламский проект? Да, время от времени появлялись панисламские движения, хотя в ретроспективе видно, что панарабские движения были сильнее. Но исламский проект глобализации? Не думаю, что он существовал, если говорить об определённой структуре. Нет церковной организации, нет центра, и если это проект, то чей? Но ислам, несомненно, легко распространяется и распространялся. И это связано, на мой взгляд, с тем, что он разложим на качественные элементы и захватывает новые территории постепенно. Процесс экспансии не включает в себя миграции бюрократий, больших капиталов и т. д., в противоположность христианству, которое должно нести с собой школы, проповедников, церковную бюрократию. Это относится в первую очередь к католицизму, но не только. В исламе ничего этого не нужно. Чтобы стать мусульманином, достаточно исповедовать веру. Если вы называете себя мусульманином, никто не вправе это оспорить. Стать мусульманином очень просто, и, на мой взгляд, это главная причина быстрого распространения ислама, которое началось с самого его рождения и продолжается до сих пор, например, в Чёрной Африке. Для него не нужна такая социальная инфраструктура, как для христианства. Такова моя точка зрения. Я не считаю, что существует «проект», хотя иногда ислам распространялся очень быстро – например, в VII веке. Даже в наше время невозможно, на мой взгляд, говорить о «проекте». Я не хочу касаться темы терроризма, но здесь замечу, что его структура весьма рыхлая. Мало кто знает, что представляет собой «Аль Каеда», поскольку это не иерархия, не церковь, она гораздо более диффузна. Именно эта характеристика исламских движений придаёт им «глобальность».С. Г.: В современных дискуссиях о «факторе ислама» участники обращаются к некоторым фундаментальным качествам ислама, предположительно возникшими ещё в VII веке. Означает ли это, что исламские общества ещё не преодолели синкретическую природу древних религий и не обладают «идеологией», «политикой» и «литературой»? Если принять тезис о разнообразии модернов, то в чём специфика исламского модерна?К. Г.: Вы, видимо, говорите об отношении между исламом и политикой. Ислам всегда был вовлечён в мирскую жизнь, не меньше чем христианство. С другой стороны, вовлечение ислама в политику – в политику модерна – началось недавно, не раньше ХХ века. И даже в ХХ веке оно развивалось медленно, и существует определённое предубеждение против него. Ислам как религия в ходе своей истории, как правило, уклонялся от политизации. Традиционные исламские учёные держали дистанцию по отношению к государству, и политика была радикальнее отделена от религии, чем на Западе того времени. Что касается литературы, не вижу, чтобы ислам был меньше связан с ней, чем, например, христианство…С. Г.: То есть можно утверждать, что в исламских обществах литература имела тот же статус важного инструмента социальной критики, как, например, в европейской литературе XIX века?К. Г.: Нет, вряд ли она когда-либо имела столь независимый статус… Но я вернусь к исламской политике. Вовлечение ислама в какие-либо формы политической деятельности, в партийные организации, вообще в политическую жизнь – феномен совсем недавний. Даже после деколонизации это началось не сразу. В начале эпохи независимости исламский национализм проиграл и в Марокко, и в Индонезии, и повсюду. Политизация ислама началась только в 1920-30-х годах. Утверждение о традиционной синкретичности ислама относительно политики, на мой взгляд, неверно. Конечно, здесь трудно обобщать, ведь мы говорим о более чем тысячелетнем периоде и тысячах разных регионов, но я считаю, что с этим утверждением нужно спорить.Что касается литературы, мне кажется, что Вы имели в виду развитие романа – специфический феномен эпохи модерна, и, конечно, в исламе его не было. Этот антитрадиционный жанр в исламском мире почти не существовал. Существовала поэзия, в том числе сатирическая, и все виды риторических приёмов. Полагаю, что понимание религии в узком смысле – европейское новшество, и оно порождено тем секуляризационным тезисом, что религия ныне свелась к сфере частной жизни (разумеется, на Западе). В 1950-х, когда я начал изучать религии, я думал, что это правда. Широко распространено убеждение, что религия повсюду на Западе исчезает и ужимается до сферы частной жизни. Но оказалось, что даже о Западе говорить так преждевременно. Так что контраст не так велик, как может показаться. Полагаю, что в некотором смысле ислам можно считать сильно влияющим на культуру по крайней мере Ближнего Востока, чего нет во Франции или Англии. Но секуляризация европейских стран – недавний феномен, и вряд ли можно с уверенностью утверждать, что она пришла навсегда. В США, например, религия всё ещё серьёзный фактор политики, и то же можно сказать о многих католических странах.Но как ислам адаптируется к модерну? Эрнест Геллнер выдвинул теорию, что ислам и был первой религией модерна, потому что он очищен от всего лишнего. Я никогда не был сторонником этой теории, но определённая правота за ней есть, потому что ислам способен встраивать себя в самые разнообразные социальные организации и структуры. И если существует локальная модерность – а модерн действительно по-разному понимают в разных местах – то ислам к ней хорошо подготовлен. Итак, если использовать дифференцированное понятие модерна, а не унифицированное – то есть, по сути, западное понятие прогресса – то ислам окажется достаточно эффективно адаптированным к нему. Посмотрим. Всё зависит от того, какие тенденции возобладают в исламе. А это, конечно, не детерминировано.С. Г.: Как можно оценить роль ислама в контексте кризиса национального государства, поиска различных форм постнациональной политии и адаптации ислама к нуждам национализма? Насколько креативна или «реакционна» активизация ислама? Можно ли говорить о коренном исламском национализме, или это иностранная (западная) политическая и социальная практика, перенятая исламскими обществами? Каковы шансы национализма в исламском мире?К. Г.: Одна из самых удивительных для меня вещей – это то, что националистический проект как таковой не одержал оглушительной победы. Возьмём Индонезию. Там был весьма значительный националистический импульс, особенно сильный при Сукарно. Потом он явно притормозил. Не то чтобы исчез национализм или националистические чувства, но они перешли в оборону, стали реакцией на угрозы. Но национализм как творческая и позитивная сила, как мне кажется, уже не так важен и значителен, как раньше считали теоретики Третьего мира. Он больше не движет события. С другой стороны, ислам ещё остаётся движущей силой. Отчасти причина этого – крах панарабизма, панарабского национализма, из-за чего ислам выдвинулся на первый план. Но в общем я считаю, что прежние исследователи, включая Эрнеста Геллнера, Бена Андерсона и меня самого, переоценивали национализм, приписывали ему более важное место, чем он занимал или занял позже. Мы проглядели другие возможные варианты интеграции, скорее интеграции государств, чем наций. Некогда я подверг критике само понятие «нации». В одной из публичных лекций я постарался показать, что в таких странах как Нигерия, Индонезия и другие сложно найти национальную единицу, которая идентифицировала бы себя с государством – оно слишком разнородно и дифференцировано. Возможно, что идея нации, национализма, национальности не столь центральна для развития политий Третьего мира, как мы обычно предполагаем. Она, очевидно, важна, и при некоторых режимах становится жизненно важной. Но в прежние времена все мы слегка переоценивали мощь национализма. Я скорее согласен с тем, что это западная идея. Так считал Эрнест Геллнер, и ту же мысль проводит Бен Андерсон в своей теории масляного пятна (как я её называю) – что национализм возник в Южной Америке и оттуда расползся по миру. Это кажется мне некоторым упрощением. У национализма было много корней, и нельзя сказать, что это было чисто западное явление. Но мы хотим интерпретировать подъём национализма, его социальные корни, его природу. Думаю, что его место в развитии Третьего мира не настолько центральное, как мы некогда считали. Что же занимает центральное место? Трудно сказать. Необязательно ислам или вообще религия. Весьма неясно, какая форма политии, какая политическая система, какой тип государства разовьётся в Нигерии, Индии, Индонезии и других подобных странах. Этничность, язык, религия, национальные чувства, территория – всё сыграло свою роль в эволюции этих стран. Но неизвестно, существует ли центральная точка фокусировки всех факторов. В последнее время меня интересует не столько национализм как таковой, сколько тип политической системы, развивающийся в странах без чёткой национальной идентификации. Не в таких странах, как Франция или Дания, где есть чёткая идентичность. Конечно, эти идентичности всегда развиваются со временем, но во многих странах Третьего мира этого не происходит, или по крайней мере я этого не вижу. С самого начала в странах Третьего мира существовало мнение, что они естественным образом развиваются в сторону национальной интеграции, национальности, индонезийскости, марокканскости или алжирскости. На самом деле такого развития не было, или оно было слабее, чем нам казалось. Во времена Сукарно и Неру казалось, что секулярный национализм станет в этих странах центральным культурным и политическим стержнем. Этого не случилось, и я не думаю, что это случится. Ислам, конечно, сыграл свою роль. В Индонезии при Сукарно пытались укрепить национальную идентичность страны, но попытка провалилась. Были также попытки использовать идею исламского единства, они до сих пор тоже проваливались. Страна слишком дифференцирована в религиозном и этническом отношении. Марокко гораздо более гомогенно в культурном отношении, но там тоже ничего не вышло. Итак, национализм мало где достиг успеха. Я бы не сказал, что национализм идёт на убыль, напротив, мне кажется, что он никогда не был сильнее, чем сегодня. Конечно, во время антиколониальных революций он был важен, потому что колонии самоопределялись в противостоянии метрополиям. Затем импульс национализма несколько ослаб, и не совсем ясно, что удерживает едиными Индонезию или Марокко. Но явно не только обобщённый национализм по Эрнесту Геллнеру. Такого рода модернизированная гомогенность не развивается.С. Г.: Есть ли такие эпохи или географические регионы, которые могут, на Ваш взгляд, прояснить динамику взаимодействия между исламскими и неисламскими обществами? Может ли история кросс-культурных взаимодействий и сосуществования разных конфессий внутри одной политии предоставить модели для интерпретации ислама и его роли в сегодняшнем мире?К. Г.: Я над этим особо не думал, я не специалист по Европе. Думаю, это нечто из той же серии, что бредовое представление о двух великих культурных блоках, противостоящих друг другу и неизменных. Есть одна интересная и недостаточно разработанная проблема – арабское христианство в Сирии и других странах, и его судьба. Оно было ранее серьёзной силой и остаётся таковой, хотя и в меньшей степени. И оно всегда было тесно связано с исламским миром. Оно не чужеродно этому миру – среди арабов всегда были христиане. Есть знаменитая книга «Странная смерть либеральной Англии», и кто-то должен написать нечто подобное об арабском христианстве: почему оно пришло в упадок? В конце XIX века арабские христиане возглавляли националистическое движение, потому что были в основном панарабистами, и они существуют ещё в наше время – знак того, что нужно различать ислам и арабский национализм. Христиане играли большую роль в эпоху национализма, и всё ещё не написана история того, почему у них не получилось, что произошло, и что происходит. Арабское христианство задаёт контекст, в котором Ближний Восток уже не выглядит как большое исламское пространство. Эту тему нужно исследовать – внутренние трения между арабизмом и исламизмом на Ближнем Востоке, роль арабских христиан в этом конфликте и их попытки посредничества. Я не изучал основательно эту тему, но на поверхностный взгляд представляется, что упадок ближневосточного христианского «проекта» очень важен для понимания динамики ислама и Ближнего Востока. Я не специалист по Европе, так что мне сложно вспомнить другие примеры. Конечно, приходит в голову Испания и вообще средиземноморская граничная зона, которую люди всегда пересекали. Марокканцы очень близки к иберийцам, они почти такие же. Средиземноморье – это особый мир, и оно всегда было полем взаимодействий.С. Г.: Основная тема нашего журнала – имперский опыт России и бывшего Советского Союза. Нашим читателям интересны такие вопросы как государственное вмешательство, направленное на сдерживание или администрирование ислама. Какие казусы подобного рода Вы изучали? Насколько настойчиво и/или эффективно было воздействие на ислам в различных государствах?К. Г.: В «моих» регионах государственная политика всегда была направлена на деполитизацию ислама. Ему не позволяли играть общественную роль, но он и сам не пытался включиться в общественную дискуссию. Иногда назначали каких-то чиновников, но они по большей части не пытались организовать ислам или систематически администрировать его. Колониальные режимы изучали ислам и были особенно внимательны к милленаристским и антиколониальным движениям. Итак, на мой взгляд, колониальное государство не слишком повлияло на форму, которую принял ислам в Индонезии. Конечно, индонезийская бюрократия при колониальном режиме старалась быть не столько исламской, сколько яванской. Нельзя сказать, чтобы колониальное государство пыталось модернизировать ислам.В независимой Индонезии, естественно, усилился национализм и сепаратизм, стали раздаваться призывы к отделению исламского государства. Но это движение раздавили. В начале периода независимости, в 1950-60-х гг., когда я приехал в Индонезию, ислам находился под плотным контролем. Сукарно запретил главную исламскую политическую партию. При Сухарто политический ислам тоже плотно контролировался. Не знаю, ответил ли я на вопрос, но считаю, что попыток администрировать ислам практически не было.С. Г.: В изученных Вами регионах пытались бюрократически регулировать исламские практики?К. Г.: Не особенно. Попытки были, но очень слабые. В Индонезии есть Министерство религий, возможно, государственное вмешательство усиливается, особенно в правовой системе, но, на мой взгляд, государство не особенно глубоко вторгалось в жизнь мусульман. Как я сказал, в Индонезии есть Министерство религий, есть исламские партии, но они в основном сотрудничают с государством. Да, есть крупные организации, но по большей части государство не вмешивается в религиозную жизнь. Даже в Марокко, где вмешательство сильнее, государство не особо заметно в исламской жизни.С. Г.: Индонезийский режим стремился представить себя модернизирующей силой, а рациональная регуляция религии – одна из целей модернизирующего режима. Вам не кажется, что это любопытное противоречие?К. Г.: Это верно, но в Индонезии не бросались на ислам в лобовую атаку. Сукарно – лучший пример. Он старался растворить ислам. У него была большая синкретическая идеология, где совмещался секулярный национализм, коммунизм и религия. Всё было интегрировано в один расплывчатый идеологический комплекс. Религия виделась частью великого синтеза, который должен был превзойти её. Конечно, ничего не сбылось, но благодаря такому подходу религия не стала центром всего проекта. Сам Сукарно никогда не вмешивался во внутриисламские дела. К концу правления, возможно, исламские учёные стали принимать больше участия в проекте, но по большей части они сами не знали, что делать (то есть как регулировать религию), а кроме того, у них было гораздо более расплывчатое и обобщённое представление об отношениях между секулярными проектами и религией. Итак, даже если иноденезийцы в душе были рационализаторами, они не работали напрямую с религиозными организациями. Все исламские институты, школы, медресе оставались и остаются практически полностью независимыми. Да, режим хотел их модернизировать, но мало что сделал, потому что мусульмане всегда сопротивлялись. Даже в Марокко, где государство гораздо сильнее вмешивается в эти дела, бюрократы в основном оставляют ислам в покое, и король поддерживает эту политику. В этих странах идея реформирования исламских организаций и исламской жизни никогда не была центральной, возможно, за исключением попытки Сукарно растворить их в некоем расплывчатом яванизме.С. Г.: Вероятно, тут можно привести очередной пример разнообразия ислама: в Российской империи «хорошо организованное полицейское государство» стремилось регулировать даже архитектуру мечетей…К. Г.: В Индонезии такого никогда не было, в том числе при голландцах. Я бы даже сказал, что власти боялись так себя вести. Я, конечно, не знаю, как обстояли дела в России, но в Индонезии власти никогда не контролировали страну до такой степени – ни голландцы, ни даже Сукарно. Он никогда не пытался напрямую вмешиваться в исламскую жизнь и не знал, как это вообще делать. У него не было технических средств для этого. Да, была армия – и Сукарно, и Сухарто использовали армию как инструмент – но с исламскими общинами мало что сделаешь посредством армии. Голландцы вообще почти не интересовались организацией жизни мусульман.С. Г.: Возможно, голландцы скорее стремились обращать людей в католицизм или другие формы христианства?К. Г.: Да, верно. Мечети, кстати, никогда не были объектом регуляции. В Марокко есть один замечательный феномен – сейчас там много сквоттеров, люди строят для себя так называемые «нелегальные поселения», и первым делом строят там мечеть. И власти не могут снести поселение, потому что нельзя снести мечеть бульдозером, общественное негодование будет слишком сильным. Так и легализуются нелегальные поселения. Государство, конечно, не контролирует эту структуру. И даже система церковного землевладения, выражаясь западным языком, имеет чисто локальную природу. В правительстве есть верховный уполномоченный по этому вопросу, но он не контролирует то, что происходит на местах.С. Г.: Тогда похоже на то, что линия разделения в исламском мире проходит между сильными и слабыми государствами.К. Г.: До некоторой степени. Зависит от того, какого типа государство и что оно пытается делать. Несомненно, индонезийское государство было очень активно, но оно скорее старалось обойти ислам стороной, чем модернизировать его или всерьёз регулировать.С. Г.: Для многих наблюдателей активизация «исламского фактора» в мировой политике оказалась неожиданным «прорывом прошлого» и воскресила в памяти конфликты средневековья и раннего модерна (риторика крестовых походов в СМИ и у мировых лидеров, дискуссии журналистов и социологов о фундаментальных различиях между «западным» и «исламским» мирами и т. д.). «Память» о конфликтах IX-XII веков становится фактором современной политики и общественного мнения, движимая конфликтом форма памяти становится моделью для осмысления и упорядочивания реальности. В то же время понятие «христианства» как оппонента ислама заменяют на «западный мир» и подавляют память о других моделях взаимодействия с исламской цивилизацией. Возможна ли сегодня другая «память», которая могла бы послужить базисом для диалога с исламом? С другой стороны, можно ли построить более нюансированную модель современного исламского движения на базе его собственной селективной генеалогии (не сводимую к пугалу «фундаментализма» и основанную на таких элементах современного научного дискурса как «идеология», «идентичность» и т. д.)?К. Г.: Это очень сложный вопрос. Я бы начал с того, что наша память об исламском мире основана на западных текстах. Это трудноразрешимый парадокс. Из-за низкой грамотности, недостатка публикаций и переводов, история ислама в основном написаны западными авторами и мусульманами на Западе. Даже в наши дни Бернард Льюис влиятельнее любого мусульманского историка. Даже у мусульман, ненавидящих США, он формирует их представления о собственном прошлом. Да, существует внутриисламская традиция, но она доступна немногим интеллектуалам, но по большей части концепция памяти и прошлого имеет западное происхождение. Никто особо не старается написать объективную историю ислама, никто этим не озабочен. Можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько по-настоящему важных исторических трудов написали мусульмане ранее, чем за последние 25 лет. У мусульман не было своего Гиббона, своего Ранке. У них был Ибн Халдун, один из величайших историков в мире, но это единственное исключение. И много ли у него читателей в исламском мире? Наверное, Эрнест Геллнер более известен, чем Ибн Халдун. Итак, память, о которой вы говорите – это продукт модерна, западный продукт XIX-XX веков. И что касается модели ислама и памяти о нем, то изменить их могут мусульмане – афганцы, инднезийцы, марокканцы, пакистанцы. Пусть они начнут писать реальную историю, пусть попытаются понять, что происходило на самом деле и привлекут пока ещё неизвестные нам источники (а они, несомненно, это могут). Если они это сделают и поставят под вопрос некоторые западные доктрины, полагаю, история ислама станет иной, и память о прошлом станет доступнее для мусульман. Конечно, сохраняется языковой барьер между местными языками и языками науки. Но в последние 25 лет или около того действительно появились признаки подобного поворота в науке. Появились историки, чьи работы я мог бы считать частью моего поля исследований. Если это произойдёт, вероятно, понимание исламского прошлого изменится радикально – и с нашей, и с их стороны. Сейчас оно в основном определяется Западом, хотя и появились мусульманские авторы масштаба Ибн Халдуна (пусть и пишущие в ином стиле). Но пока исламское прошлое определяется западной исторической традицией, всё останется как есть. Конечно, всё меняется, но здесь пока ничего не изменилось.С. Г.: Но как Вы считаете, возможен ли диалог – научный диалог – с исламским миром, основанный на нашем понимании исламского прошлого?К. Г.: Да, конечно. Я всегда без проблем общался с мусульманами. Проблема в том, что мы мало что знаем, помимо общеизвестных фактов. Но они открыты для диалога, они открыты даже для критики, и у них всё больше саморефлексии. Но нужно пройти долгий путь, прежде чем компетентности сравняются и дискуссия станет возможна. Не вижу особой разницы – говорить с мусульманином или с представителем любой другой культуры, отличной от нашей. Диалог возможен. Я жил в Марокко и постоянно участвовал в беседах об исламе. Я был очень откровенен, я говорил то же, что говорю сейчас, и никто не приходил в ярость. Нет, некоторые приходили, но не большинство. Не думаю, что мусульмане настолько «Другие», что с ними и говорить невозможно. Проблема в том, что нужно найти тему для разговора, не слишком отягощённую разницей исторических традиций. Но я уверен, что общение возможно, и я общался, стараясь быть открытым и двигаться вперёд. Я говорил, мне отвечали, и надо сказать, что меня принимали хорошо. Это не значит, что они со всем соглашались, но они воспринимали мои тезисы. Мои работы издавались в Индонезии, их обсуждали и в Индонезии, и в Марокко, и никто не говорил: «Он проклятый кафир, не общайтесь с ним». Нет, кое-кто говорил, но это люди такого типа, которые ни с кем не стали бы общаться. Большинство скажет: что-то верно, что-то неверно, вот как я об этом думаю. Диалог с мусульманами, на мой взгляд, не сложнее, чем с моими соотечественниками.(...) Окончание здесь: http://islamoved.ru/2016/islam-modern-natsionalizm-intervyu-s-kliffordom-girtsem/«Исламовед.ру»

11 октября 2016, 13:00

The Conversation

Readers respond to our September 2016 cover story and more

10 октября 2016, 10:29

Саудовскую Аравию ждет раздел на три части

Саудовскую Аравию может постичь раздел на три части. А виной тому – политика Эр-Рияда в в отношении арабов и мусульман во всем мире.

18 апреля 2016, 03:50

Flipping the Script on ISIS

Jacob Olidort Society, Middle East Ideas are ISIS's fuel; they can also be its downfall. While the attacks in Brussels are a tragic reminder of the ambitions of ISIS, we have yet to understand the inner workings of its ideology. Just days prior to the tragedy, Belgian authorities raided the home of Algerian Mohamed Belkaid, who was linked to the Paris attacks. Among the items they found were a Kalashnikov, an ISIS flag and a book on Salafism. The event, and the combination of these items, put into stark relief the ongoing debate in Europe and the United States about the precise nature of how these three items—or, more precisely, the physical, symbolic and intellectual weapons in Belkaid’s arsenal—led him and others to conduct violent activities. While the first two items were tools of war, the third is much harder to classify. Here we arrive at the basic problem of analyzing ideas and their influence, especially ideas that may be highly sectarian, intolerant, even extreme by liberal standards, but not themselves violent. However, Salafism—a Sunni theological and legal worldview that draws on concepts and texts articulated in the early years of Islam—has been in circulation for centuries. Many of its adepts live fully integrated and nonviolent lives around the world, meaning that it alone does not necessarily inspire violence. Moreover, as Bernard Lewis aptly wrote in The Jews of Islam, “For Christians and Muslims alike, tolerance is a new virtue, intolerance a new crime. For the greater part of the history of both communities, tolerance was not valued nor was intolerance condemned.” As far as religious dogma goes, he writes: “How could one accord the same treatment to those who follow the true faith and those who willfully reject it? This would be a theological as well as logical absurdity.” This analytical conundrum lies at the heart of the public debate on the roots of ISIS’s ideology, and the policy discussions on how to fight violent extremism and undermine ISIS’s appeal. In contrast to earlier confrontations with hostile ideologies, here we encounter a theological tradition that is hostile by very virtue of being theological. And yet it lies at the very core of ISIS’s claim to historical and textual authenticity, and is therefore a leading driver of its appeal. Read full article

28 марта 2016, 17:30

TUNKU VARADARAJAN: Reverse Swing: After the horror in Brussels. 1. This isn’t the latest “ch…

TUNKU VARADARAJAN: Reverse Swing: After the horror in Brussels. 1. This isn’t the latest “chapter” of terrorist violence against a Western city by the Islamist death-cults that began a transnational jihad on September 11, 2001. It is the latest paragraph. Attacks are getting ever more frequent. It is ghoulish, I know, but I predict another […]

14 марта 2016, 22:03

"Джебхат ан-Нусра" – инструмент американских планов раздела Сирии и Ирака

Призрак «мирных протестующих» вновь вытаскивают из пыльного сундука пропаганды 13 марта боевики террористической группировки «Джебхат ан-Нусра» (запрещена в РФ) напали на позиции оппозиционной официальным властям «Сирийской свободной армии» (ССА) и захватили оружие, в том числе противотанковые ракеты. Об этом сообщают западные источники со ссылкой на так называемую «Сирийскую обсерваторию по правам человека». Экстремисты из «Джебхат ан-Нусра» якобы взяли штурмом укрепления некоего 13-го подразделения (division) ССА в населённом пункте Маарет аль-Нуман близ северо-западного города Идлиб. Сообщается, что в результате атаки боевики захватили «несколько десятков пленных, а также большое количество вооружения». Отмечается, что у ССА, которая вооружается и оснащается западными странами, на вооружении находятся американские противотанковые управляемые ракеты. И, разумеется, они были захвачены террористами «Джебхат ан-Нусра». Комментируя произошедшее агентству AFP из соседней Турции, командир этого самого «13-го соединения», некто Ахмад аль-Сауд, правда,отрицал захват ракет TOW, однако сути дела это не меняет. Заметим, что подобного рода сюжеты периодически появлялись на страницах западных СМИ в предшествующие годы, предваряя собой очередные волны террористической экспансии. В сентябре 2015 г. сразу по возвращении в Сирию обученные и вооружённые на турецкой территории «умеренные» боевики «Тридцатой дивизии» незамедлительно сдали всё полученное оружие и технику боевикам «Джабхат ан-Нусры». Учитывая мифический характер как самой ССА, так и её «полков», «дивизий» и «бригад», можно предположить, что речь идёт об очередном усилении террористических банд «Джебхат ан-Нусра», неумело камуфлируемом вбросами о неких нападениях «неумеренных» террористов на их более «умеренных» соратников. Не говоря уж о принципиальной невозможности отличить одних от других, что, однако, не мешает террористам прикидываться, когда надо, «светскими оппозиционерами» в стремлении отдохнуть и накопить силы под прикрытием объявленного перемирия, устойчивый характер которого отнюдь не гарантирован. Вовсе не случайно, что попытки реанимировать «сирийскую свободную армию» имеют не только военное, но и политическое измерение. На прошлой неделе западные СМИ запестрели сообщениями о неких «про-демократических» демонстрантах, высыпавших, по причине отсутствия в небе российских самолётов, на улицы Идлиба помитинговать за уход Башара Асада и отпраздновать пятилетие «сирийской революции», но якобы разогнанных отрядами «Джебхат ан-Нусры». Сложно избавиться от впечатления, что речь идёт о поиске предлога для начала очередной медиа-компании, в ходе которой «мирные сирийские протестующие» будут представлены в качестве жертв в равной мере как Асада с русскими, так и «неумеренных» боевиков. Разумеется, роли «хороших» и «плохих» парней в очередном сомнительном спектакле расписаны заранее. Заодно появляется хороший повод переодеть боевиков радикальных организаций в «мирных демонстрантов» под зелёно-бело-черным флагом со звёздочками, с последующим десантированием их представителей в Женеву для участия в начинающихся там непрямых консультациях… В течение последней недели боевые действия Сирийской арабской армии против террористов из запрещённых в России группировок «Исламское государство» и «Джебхат ан-Нусра» разворачивались в провинциях Хомс, Алеппо, Дераа, Дейр эз-Зор, Идлиб, Дамаск, Хама. Успех правительственным силам сопутствовал около города Абу ад-Духур, где боевики понесли значительные потери и оставили ряд позиций; кроме того, здесь был уничтожен большой склад оружия и боеприпасов группировки «Джебхат ан-Нусра». Сообщается, что в провинции Идлиб сирийская армия находится на расстоянии 15 километров от удерживаемого террористами города Джиср аш-Шугур. В этой же провинции неоднократно обстреливался населенный пункт Фуа, а при обстреле населенного пункта Кинсибба (северная Латакия) террористы использовали реактивные системы залпового огня. По оценке члена комитета Совета Федерации по обороне и безопасности Дмитрия Саблина, после начала операции российских военно-космических сил в Сирии на территории этой страны оказались более 1000 ПТУР TOW, ПЗРК «Стингер» и, по-видимому, отнюдь не только они. 12 марта в районе населенного пункта Кафер-Нбуда (провинция Хама) из ПЗРК был сбит самолет-истребитель ВВС Сирии Миг-21, сообщает Минобороны России. Боевики делают всё, чтобы максимально осложнить положение в Алеппо: именно вероятность полного освобождения этого ключевого центра северной Сирии стала важной причиной разговоров о необходимости перемирия. По сведениям информационного агентства anna-news, боевики террористических «Исламского государства», «Джебхат ан-Нусры», а также «сирийской свободной армии», тесно связанной с сирийским филиалом «аль-Каиды», активно используют режим одностороннего перемирия для целей перегруппировки живой силы и тяжелых вооружений, ускоренного возведения фортификационных сооружений, подвоза из Турции боеприпасов, оружия, ГСМ и продовольствия. Не прекращаются обстрелы жилых кварталов населенных пунктов провинции Алеппо из различных типов вооружений, в результате которых гибнут десятки людей. Результатом разборок между боевиками, по всей видимости, станет усиление «Джебхат ан-Нусры» за счёт части бывших боевиков «свободной сирийской армии». Видные командиры «Джебхат ан-Нусры» и «ИГ», в частности, Тархан Батирашвили, более известный как Умар аш-Шишани, проходили подготовку под руководством американских инструкторов. Согласно показаниям пленных террористов, боевую подготовку они проходили в учебных лагерях на территории Турции и Катара. У России есть информация о попытках турецких войск укрепиться в нескольких сотнях метров от границы на сирийской территории, что трудно расценивать иначе, нежели как ползучую экспансию, заявил российский министр иностранных дел Сергей Лавров. Кроме того, турецкая артиллерия продолжает обстреливать позиции отрядов курдской самообороны кантона Африн. По мере того, как сирийские войска, хотя и медленно, но всё-таки прижимают террористов к турецкой границе, то тут, то там вновьначали появляться некие «повстанцы» ССА, якобы перекрывающие каналы поставок оружия из Турции. Однако реалии, как мы писали ранее, свидетельствуют о продолжающемся снабжении террористов всем необходимым из Турции. При этом под Алеппо, так же, как и в Идлибе, символика ССА активно используется в пропагандистских целях. Боевые действия в провинции Алеппо, по-видимому, носят достаточно упорный характер. Так, 6 марта боевики «Джебхат ан-Нусры» на некоторое время захватили одну из высот к югу от провинциального центра в районе Аль-Аис, однако сирийская армия выбила их оттуда, восстановив контроль над автодорогой Алеппо-Дамаск. На следующий день правительственные силы под давлением поддержанных турецкой артиллерией боевиков «Джейш аль-фатх» покинули высоту Ан-Навара. Бойцы сирийской армии и отряды народного ополчения отразили попытки террористов группировки «Джебхат ан-Нусра» проникнуть в северо-западные районы провинции Хама. Боевики пытались захватить ряд населённых пунктов, но получили отпор. Несомненно, усилиями российской стороны и сирийских властей процесс замирения отдельных селений и общин набирает силу. Согласно данным российского Минобороны, уже около 50 вооруженных формирований подтвердили приверженность выполнению и принятию условий прекращения боевых действий. По итогам встречи на российской базе Хмеймим была сформирована новая группа сирийской оппозиции, которая может приехать в Женеву, сообщил российский дипломат Алексей Бородавкин. Важно, что данная группа представляет собой оппозиционеров, живущих и работающих в Сирии. Речь идёт об инженерах, врачах, юристах, журналистах и общественных деятелях из сирийских организаций «Национальное действие», Фронт «Демократическое действие в Сирии», «Светская демократия», Международного комитета красного полумесяца, партий «Национальная молодежь» и «Сирийское отечество» и других. По словам Бородавкина, участники группы консолидировано заявили о своей поддержке режима прекращения огня и условий его соблюдения. В свою очередь, западные дипломаты, включая господина Керри, заговорили о соблюдении перемирия в целом, однако это вряд ли должно кого-либо вводить в заблуждение, скорее – наоборот. Как показал весь ход сирийской войны, относительно небольшого количества экстремистов, располагающих финансовой и материально-технической поддержкой извне, оказывается вполне достаточно для того, чтобы опрокинуть весьма благополучную, по меркам региона, страну, в пучину кровавого противостояния. И эти планы никуда не делись, они имеют чёткую экономическую (вспомним проект по строительству газопровода из Катара в Европу через Саудовскую Аравию, Иорданию, Сирию и Турцию) и геополитическую логику, и соответствующее практическое оформление. «Креативная» идея территориального передела многих государств Ближнего Востока возникла задолго до появления нашумевших карт Ральфа Петерса, восходя к патриарху американского востоковедения (и одному из мастеров «Большой Игры») Бернарду Льюису, многолетнему члену и консультанту американского Совета по внешней политике (Council of foreign relations, CFR). «Балканизация» очередного региона предполагает появление авторитетного арбитра, к которому обращаются со своими бесконечными и нерешаемыми тяжбами образованные по этноконфессиональному признаку, предельно ослабленные и враждующие между собой мини-квази-государства. И радикальные террористические группировки объективно являются союзниками тех на Западе, кто выступает за геополитический передел региона, иначе не текли бы им деньги и оружие, и не имели бы публичной поддержки со стороны некоторых неслучайных отставников. Известным адвокатом «Джебхат ан-Нусры» является, например, бывший командующий американскими войсками в Ираке, бывший директор ЦРУДэвид Петреус. Бывший посол США в Сирии Роберт Форд в июле 2015 г., когда победа террористов казалась практически неизбежной, призвал к диалогу с группировкой «Ахрар аль-Шам», которой он явно уделял особое внимание. Бывший представитель США при ООН Джон Болтон выступал с идеей образования на месте нынешнего «ИГ» нового суннитского государства, предназначенного сдерживать своих ближних и дальних соседей в интересах Америки. Соответствующие идеи высказывались впубликации Барака Мендельсона на сайте вышеупомянутого CFR, звучали они и в публичных выступлениях Генри Киссенджера, желающего видеть Сирию раздробленной на ряд более или менее автономных районов по балканскому образцу. Нашумевшую статью бывшего командующего войсками блока НАТО Джеймса Ставридиса «Время серьезно задуматься над разделом Сирии» также вряд ли стоит рассматривать как отсебятину ни на что не влияющего пенсионера. Кроме того, эту нереализуемую (уже хотя бы потому, что война и этнические чистки значительно изменили этноконфессиональную мозаику региона) идею пытаются вбросить и в российское информационное пространство. Оптимисты робко пытаются разглядеть «признаки склонения Вашингтона к более тесным форматам сотрудничества с Москвой по Сирии на дипломатическом и гуманитарном треках», признавая при этом, к примеру, что «обмена разведданными между ВКС РФ и ВВС США в компоненте ведения воздушных операций в Сирии как не было, так и нет. И вряд ли появится в ближайшее время». При этом принципиальные расхождения касаются отнюдь не только сугубо технических вопросов по координации усилий в военной сфере. Информация о якобы имеющих место переговорах между Россией и Западом о федерализации Сирии не соответствует действительности, сообщил спецпредставитель президента РФ по Ближнему Востоку и Северу Африки Михаил Богданов. «Мы такие идеи не озвучиваем. Вопрос государственного устройства должны решать сами сирийцы, они должны составить конституцию для своей собственной страны и там определить, какая будет система власти. Мы исходим из того, что лучше всего сохранить единство территории и народа», – заявилзаместитель главы внешнеполитического ведомства России. «Любая форма, как бы она ни называлась – федерализация, децентрализация, унитарное государство – должна быть предметом согласия всех сирийцев», – подчеркнул министр иностранных дел России Сергей Лавров. Ранее спецпредставитель ООН по Сирии Стефан де Мистура также не исключил федерализацию Сирии, что встретило категорическое неприятие официального Дамаска. В свою очередь, делегация так называемого оппозиционного «Высокого комитета по переговорам» вновь затянула старую песню о необходимости ухода Башара Асада. Всё это делает саму идею конструктивных переговоров крайне зыбкой, а разговоры о некоем «переходном периоде» явно преждевременными. Во всяком случае, если западные и региональные игроки понимают переговорный процесс исключительно как средство легализации временно перелицованных террористов, он рискует в очередной раз закончиться, не начавшись. PS. Когда статья была подготовлена к публикации, стало известно о приказе Президента России начать вывод основной части группировки российских ВКС из Сирии.  При этом, как особо отметил Владимир Путин, «Наши пункты базирования – морской в Тартусе и авиационный на аэродроме Хмеймим – будут функционировать в прежнем режиме. Они должны быть надежно защищены с суши, с моря и с воздуха». Автор: Андрей Арешев, Источник: Кавказский геополитический клуб 14.03.2016 Tweet март 2016

14 марта 2016, 03:48

How to ISIS-Proof a Muslim-Majority State

Geoffrey Macdonald Society, Asia Overall, Indonesia has been uniquely resilient against jihadi terror. In January, a small group of ISIS-affiliated terrorists killed four people in a suicide bombing and gun attack in Jakarta, Indonesia. After the assault, Jakarta’s police chief explained why ISIS fighters hate Indonesia: “they perceive Indonesia as not Dawla Islamiya, not an Islamic country.” Indonesia’s striking success as a broadly secular, Muslim-majority democracy not only riles Islamic extremists but contradicts the persistent conventional wisdom that democracy and Islam are incompatible. How has Indonesia’s democracy flourished, and what can we learn from it? Prominent historian Bernard Lewis has famously argued the Muslim world’s democratic deficiency is inherent to Islam, which lacks Christianity’s call to "render. . . unto Caesar the things which are Caesar's and unto God the things which are God's." In short, Christians have a scriptural foundation for secular governance that Muslims lack. Yet Indonesia challenges this simplistic and deterministic claim. In 2014, the world’s most populous Muslim country, with nearly 90 percent of its 250 million citizens practicing Islam, held its fourth free and fair presidential election in the post-authoritarian era. While international leaders have extolled Indonesia’s success, few have examined exactly why Islamist politics have failed there. This is an important omission, as Indonesia’s election laws and constitutional structure present important lessons for how to design democracy in a diverse, conflict-prone Muslim-majority society. Read full article

13 марта 2016, 08:15

Раздел Сирии и Ирака

В статье предлагается разделить Сирию на территории, населенные алавитами (включая в них почему-то Дамаск), и суннитские районы. Проект предлагается осуществить либо в форме полного раздела государства, либо в форме создания рыхлой конфедерации по типу Боснии и Герцеговины. Автор статьи Джеймс Ставридис, четырехзвездочный адмирал и бывший командующий войсками НАТО, - не последняя фигура в американском военно-политическом истеблишменте.

13 марта 2016, 00:00

Раздел Сирии и Ирака

Статья «Время серьезно задуматься над разделом Сирии», появившаяся на днях в журнале Foreign Policy, действительно наводит на серьёзные размышления. Автор статьи сетует на то, что после войны, которая привела к гибели 470 тысяч человек (впрочем, точную статистику жертв никто не вел), разрушению целых городов и потоку в 6 миллионов беженцев, совместное проживание различных религиозных общин на территории Сирии более невозможно.  В...

22 января 2016, 03:38

Israel and Turkey's Awkward Tango

Benjamin Weinthal Politics, Middle East The two estranged powers take one step forward, and two steps back. Relations between Jerusalem and Ankara resemble a sort of clumsy tango, alternating forward steps with backward stumbling. First, the progress: President Recep Tayyip Erdoğan said in early January, “Israel is in need of a country like Turkey in the region. We have to admit that we also need Israel.” This is precisely the type of rhetoric that reflects the core principle of Mustafa Kemal Atatürk’s goal: “Peace at home and peace in the world.” Media reports suggest that Turkey and Israel are inching toward an agreement to restore full diplomatic relations, which have been on the rocks since Israel intercepted the Mavi Marmara vessel in 2010. The seizure of the Turkish ship, which sought to break Israel’s legal blockade of the Hamas-ruled Gaza Strip, resulted in the death of ten Turks. The Israeli commando raid aboard the ship triggered a collapse of Israeli-Turkish relations. On Wednesday, the daily Sözcü reported that the Turkish government is slated to appoint Can Dizdar, the Foreign Ministry’s Director General for the Middle East, as the new ambassador to Israel. Dizdar’s appointment hinges on the conclusion of the Mavi Marmara package agreement. In an effort to comprehend the backward tango steps, a reading from Bernard Lewis—widely considered the greatest living historian of the Middle East—can perhaps prove helpful. Lewis wrote in his book Notes on a Century: Reflections of a Middle East Historian that someone asked a Turkish general about his country joining NATO. The Turkish general responded, “The real problem with having the Americans as your allies is you never know when they will turn around and stab themselves in the back.” Read full article

10 января 2016, 11:00

Миграция как средство глобализации

Сегодня наиболее глубокие исследователи «европейской интеграции» указывают, что она ведёт к такой серьезной перекройке европейского пространства, которую можно назвать настоящей геополитической революцией. Истинной целью её является демонтаж национально-государственных образований и устранение политических границ Наиболее глубокие исследователи «европейской интеграции» указывают, что она ведёт к такой серьезной перекройке европейского пространства, которую можно назвать настоящей геополитической революцией. Истинной […]

15 декабря 2015, 04:51

Граждане дальнобойщики: как борьба за групповые интересы работает на благо общества

Те, кто не понимает свои интересы, вряд ли справятся и с общенациональными задачами

08 ноября 2015, 06:47

«Вооруженный голубь» республиканцев

  Резюме: 29 октября Конгресс выбрал 54-го спикера Палаты представителей: им стал председатель бюджетного комитета республиканец Пол Райан. После оглашения результатов голосования он не стал делать традиционных заявлений благодарности, призвав «республиканцев и демократов молиться друг о друге».

18 сентября 2015, 11:40

Ольга Четверикова. Демографическая революция в Европе: миграция как орудие глобализации

Сегодня наиболее глубокие исследователи «европейской интеграции» указывают, что она ведёт к такой серьезной перекройке европейского пространства, которую можно назвать настоящей геополитической революцией. Истинной целью её является демонтаж национально-государственных образований и устранение политических границ.Наиболее глубокие исследователи «европейской интеграции» указывают, что она ведёт к такой серьезной перекройке европейского пространства, которую можно назвать настоящей геополитической революцией. Истинной целью её является демонтаж национально-государственных образований и устранение политических границ для обеспечения свободного перемещения транснационального капитала и закрепления контроля с его стороны за ключевыми зонами континента. Однако эта геополитическая революция сопровождается не менее глубокой революцией в сфере демографии, которую учёные называют «демографической катастрофой».В последнее время относительное падение демографического веса Европы в мире стало превращаться уже в абсолютное. Регион прекратил воспроизведение своего населения вследствие крайне низкого уровня рождаемости. Его средний показатель составляет в настоящее время 1,5, тогда как для сохранения текущей численности населения требуется уровень как минимум 2,1. Как указывают демографы, это не просто нулевой прирост населения (НПН), это уже нулевое население (НН). А. Рар, директор отдела России и СНГ Германского совета внешней политики, высказался по этому поводу совершенно определённо:«Мы на перепутье, и трудно сказать, куда это приведёт… Да, можно сказать, что «белая раса» вымирает…В открытую вести такие обсуждения пока сложно, потому что есть электорат».По данным Комиссии по демографии Совета Европы, если в 1960 г. люди европейского происхождения составляли 25% мирового населения, в 2000 г. – 17%, то через 40 лет они будут составлять не более 10%. В 2000 г. население Европы насчитывало 728 млн., к 2050 г., при сохранении текущего уровня рождаемости и без учёта иммиграции, оно будет насчитывать 600 млн. Европа потеряет к этому времени столько жителей, сколько населяет Германию, Польшу, Данию, Норвегию, Швецию и Финляндию вместе взятые. В последний раз столь значительное сокращение европейского населения наблюдалось только во время эпидемии чумы в 1347-1352 гг. Особенно серьёзная ситуация в Германии, где к 2050 г. население может сократиться с 82 до 59 млн. человек.Соответственно, меняется и возрастная структура населения. С 2003 по 2011 г. произошло значительное ускорение старения населения. Через 40 лет число детей до 15 лет сократится на 40%, а треть населения будут составлять люди старше 60 лет (в наиболее развитых странах каждому десятому будет за 80). Соотношение молодых людей и людей среднего возраста к пожилым будет 2:1.Происходящие перемены уже сейчас бросают серьёзный вызов способности ЕС сохранить сложившуюся социальную цельность. Поскольку число детей сокращается быстрее, чем число трудоспособного населения, рабочих рук будет катастрофически не хватать, что поставит под вопрос само сохранение системы социального обеспечения. Пока в Европе ещё работают те многочисленные поколения, которые были рождены на демографическом буме после второй мировой войны, и это делает возможным поддержание высоких социальных стандартов. Но когда они уйдут на пенсию, ситуация коренным образом изменится, так как сокращение работоспособного населения станет катастрофическим. Поэтому судорожные действия европейских политиков, направленные на повышение пенсионного возраста и пересмотр схем поддержки инвалидов и пенсионеров, связаны с попыткой задержать на максимально возможный срок падение высокого уровня стандартов и потребления, за которым неизбежно последует его быстрый обвал.Демографические показатели по оценкам ЦРУ, 2011. http://rusmir.in.ua/rus/2476-vymiranie-evropy.htmlВ этих условиях важнейшим фактором предупреждения такого обвала становится постоянный приток иммигрантов. Как указывал пресс-секретарь Международной организации по миграции Жан-Филипп Шози, «без легальных иммигрантов европейцам придётся удлинить свой рабочий день, уходить на пенсию в более солидном возрасте и, возможно, лишиться части государственной пенсии и оплаченных медицинских услуг, а всё потому, что меньшее число работников будет платить налоги и поддерживать социальную систему». В одном из секретных докладов французского правительства ещё в начале 2000-х гг., например, указывалось, что у Европейского союза нет альтернативы призванию 75 млн. мигрантов. При этом французские эксперты признавали, какие это породит проблемы в создаваемом расовом обществе-гибриде.Миграционная ситуация в Европе приняла крайне острый характер в силу того, что на неё наложился религиозный фактор. В итоге миграция и ислам слились здесь в единую проблему, которая назревала подспудно.Наиболее мощный поток мигрантов хлынул в Европу в конце 80-х – начале 90-х гг. , будучи обусловлен общемировыми геополитическими переменами, дестабилизацией мирового рынка труда и переходом бизнеса к нео-либеральной стратегии. Миграционные потоки приобрели стихийный характер, а самих мигрантов стали рассматривать как беженцев. В настоящее время на европейском континенте ежегодно официально ищут убежище около 400 тыс. человек, а через различные нелегальные каналы сюда выезжает более 500 тыс. мигрантов. Общая численность нелегальных мигрантов в Европе, по разным оценкам, составляет от 5 до 7 млн. человек. Это приблизительные оценки, так как официальной европейской статистики о численности нелегалов не существует. Наибольшее число незаконных иммигрантов сосредоточено во Франции, Германии, Италии, Испании, в каждой из которых их насчитывается до 1-1,5 млн., а ежегодно число возрастает на 100 тысяч. Основной поток их шёл и продолжает идти из Северной Африки через Марокко и Гибралтар в Испанию, а оттуда – в другие страны вплоть до Нидерландов. Другой поток направляется из Турции и Курдистана через Грецию и Албанию в Италию. Так что Италия и Испания являются главным «перевалочным пунктом». Рекордным для Европейского союза в этом плане стал 2011 год, год «арабских революций», когда только за первые девять месяцев было зафиксировано почти 113 тысяч незаконных пересечений границ ЕС.В итоге общая численность мигрантов-мусульман в Европе уже к 2000 г. резко возросла, и хотя точно определить её невозможно (в официальных опросах во многих европейских странах религиозная принадлежность не учитывается), по данным различных организаций, их от 15 до 25 млн. человек. Наибольшее число их во Франции (до 8 млн. человек, 9% населения), в Германии (от 3 до 3,5 млн., 4%), в Великобритании (3,3 млн., 4%), в Нидерландах (1 млн., 5%).Но как бы ни расходились данные, речь идёт об интенсивном процессе превращения мигрантов-мусульман в важнейший элемент европейского общества, начавшего работать на его дезинтеграцию.Поскольку плодовитость мусульман в два-три раза превышает плодовитость европейцев, численность их через 20-30 лет удвоится, что крайне обострит этнодемографические проблемы. Очень характерна в этом отношении ситуация в Великобритании. Численность мусульман – выходцев из Пакистана, Индии и Бангладеш, оценивается здесь в 2 млн. человек, причём численность родившихся уже в самой Англии составляет не менее 50% этого числа. По данным демографов, средняя семья из Индостана имеет 5 членов против 2,4 у британцев, и в настоящее время азиатское население здесь насчитывает больше людей моложе 16 лет, чем белое население, так что в скором времени оно должно удвоить свою численность.Для любого демографа является аксиомой, что если миграция продолжается в больших масштабах в стране, где коренное население не воспроизводится, это ведёт к глубокой модификации этнической структуры и может поставить под сомнение национальную идентичность страны. Уже сейчас в Европе происходит глубокая этнокультурная перестройка, ведущая к крайнему обострению социальных противоречий и межнациональных проблем, поляризующих общественное мнение. Как указывал ещё в начале 2000 г. уже цитируемый нами А.Рар, Европа «всё больше и больше будет похожа на melting pot, на котёл. Этим процессом управлять невозможно… Полагаю, что европейцам будет достаточно сложно удержать то, что есть. Мы видим, как социальные системы Европы начинают трескаться по швам. Не исключено, что нас ждёт крупная катастрофа, когда в двух-трёх европейских странах рухнут социальные системы, что может привести потом к разрушению каких-то экономических систем… Справится ли Европа как целое с этими проблемами лучше, чем отдельные страны в одиночку, сказать трудно».Однако, несмотря на крайне негативные последствия миграционной политики в странах Запада, их правящие круги никогда не пойдут на какое-либо серьёзное изменение ситуации. Они будут делать красивые и смелые заявления (о «провале политики мультикультурализма»), совершать показательные антииммигрантские акции (изгнание цыган из Франции), вводить определённые ограничения на миграцию, обусловливая легализацию изучением местного языка и культуры, и т.д. Но ключевое направление будет сохранено, так как ставка на мигрантов – это стратегическая линия транснационального класса, отвечающая его коренным интересам. В связи с этим можно выделить следующие «выгоды» этого явления.I. Социально-экономическая Всеобщая либерализация, распространяемая на сферу производства, торговли и финансов привела в крайне подвижное состояние и мировой рынок дешёвой рабочей силы. Общеизвестно, что современную эпоху, начиная с последней четверти ХХ в., называют «эрой миграции». Кардинальные изменения в масштабах и структуре мировых миграционных потоков вследствие глобализации и крайнего обострения неравенства экономических возможностей, привели к формированию принципиально новой миграционной ситуации, при которой можно говорить уже о своеобразной «нации мигрантов» или «новых кочевниках».Характерными чертами этого процесса стали усиление роли диаспор в развитии и отправляющих, и принимающих стран, формирование «миграционных сетей», определяющее значение экономической миграции, внутри которой неуклонно растёт нелегальная, вынужденная миграция, увеличение значимости миграции в демографическом развитии и, наконец, двойственный характер миграционной политики на всех уровнях. В результате мигранты начинают занимать целые экономические ниши и отрасли национальной экономики принимающих стран.Вместе с тем, всё большую роль играет внутренний рынок труда транснациональных компаний, который характеризуется частым перемещением работников между странами. Так, менеджмент компаний превратился уже в чисто транснациональный класс. Т.о. по всему миру рабочая сила движется к местам её наиболее выгодного использования, а капитал – к районам сосредоточения дешевого труда. В итоге миграция в реальности превращается в орудие построения «цивилизации кочевников». По данным Международной организации труда, из 175 млн. мигрантов мира 56 млн. живут в Европе, из них 27,5 млн. осуществляют здесь экономическую деятельность. В некоторых странах Европы, например, в Люксембурге и Швейцарии доля иностранцев в общем количестве рабочей силы достигает 25%. В основном они занимают рабочие места, не пользующиеся спросом местных работников. Это грязная, тяжёлая работа, не требующая квалификации (во Франции 25% их заняты в строительстве, 1/3 – в автомобилестроении на конвейерной сборке, в Бельгии 50% работаю в угольных шахтах), работа низкой и средней квалификации в сфере услуг, работа по уходу и обслуживанию в частной сфере, наконец, сезонные работы в хозяйстве и сфере туризма. При этом они явно дискриминированы по сравнению с местными рабочими (низкая зарплата, более продолжительная рабочая неделя и пр.). И хотя в последние годы во многих странах уже появляется слой достаточно состоятельных образованных мусульман, который называют средним классом, для большинства условия социального развития остаются крайне трудными, что выражается в первую очередь в высоком уровне безработицы и неполной занятости (особенно среди молодёжи), в отсутствии социальной инфраструктуры и т.д. Естественно, общественное положение определяет и политический выбор, и социальную позицию, поэтому так популярны среди молодёжи фундаменталистские течения, придающие проблеме бедности не столько социальный, сколько религиозный характер.Многочисленный и практически неконтролируемый сегмент мирового рынка труда образуют нелегальные мигранты, которые, по данным Международной организации труда, составляют около трети всех международных мигрантов. Они заняты преимущественно в мелком или теневом секторе экономики, масштаб которого растёт во всех странах. Так, по официальным оценкам Еврокомиссии, он достигает в отдельных европейских странах от 8 до 30 % ВВП, а в целом по Европе – 20%. Если не учитывать Восточную Европу, то к странам с наибольшим теневым сектором относятся Греция (30-35%), Италия (27,8%), Испания (23,4%) и Бельгия (23,4%). Среднее положение занимают Ирландия, Канада, Франция и Германия (от 14,9% до 16,3%). Особенно быстро теневой сектор стал расти после кризиса 2008 г.Наиболее значимый сегмент этой нелегальной экономики Европы представляет наркоторговля, главной перевалочной базой которой является «независимое» Косово, где правят марионетки албанской мафии. Уже в начале 90-х гг. албанские преступные структуры, действовавшие под покровительством немецких и американских спецслужб, контролировали около 70% рынка героина в Германии и Швейцарии. Сегодня их позиции крепки как никогда. Наркотики идут из Юго-Восточной Азии (Афганистана и Пакистана), перерабатываются в Турции, а затем через так называемый Балканский маршрут (бывшая Югославия. Косово) и Чехию направляются в другие страны Европы. Через порты канала Ла-Манш, контролируемые албанцами, наркотики поступают в Великобританию. Таким образом, наркоторговля охватывает крайне разветвлённую сеть, в которую вовлечены косовские албанцы, болгарская и турецкая мафии, чешские курьеры, английские дилеры и мафия Италии, включая Соsa Nostra. Но все они являются лишь низшим звеном наркомафии, представляющей собой влиятельную общеевропейскую межгосударственную структуру, имеющую крепкую опору в спецслужбах и выполняющую роль «невидимого менеджера» в правительствах европейских стран, активно воздействующего на их геополитику. И нелегальная миграция представляет в этом отношении для неё незаменимый ресурс, из которой в теневую армию перевозчиков рекрутируются всё новые члены, поставленные фактически в безвыходное положение.II. Цивилизационная «выгода»Дело в том, что хотя ислам и представляют как религию, глубоко противоположную современным западным ценностям, в своих ключевых установках он хорошо согласуется с нормами общества потребления, что делает его удобным союзником транснациональных элит в их борьбе против христианства. По сравнению с последним ислам имеет низкий порог того, что считается грехом, и в нём отсутствует дисциплина покаяния. Это «религия комфорта», которая позволяет, с одной стороны, жить по своим похотям, а с другой — оставаться в мире с Богом. Поэтому, когда мусульманин оказывается в западном мире, в котором потребительские ценности доминируют над всем остальным, он приспосабливается к этой реальности без особых психологических травм. Начиная с конца 90-х гг. подспудно среди широких кругов европеизированных мусульман вырабатываются новые компромиссы с западными моделями. Происходит активное обуржуазивание ислама, в результате которго складывается новая религиозная конфигурация, названная французским исследователем П.Хэнни «рыночным исламом». Наиболее яркими проявлениями его стали следующие.Во-первых, формируется индивидуалистическая религиозность, которая крупным коллективистским проектам предпочитает достижение личных целей. Стремление к возрождению халифата, к применению шариата, к политическим завоеваниям и социальным реформам перестают быть приоритетными ценностями, их заменяет забота об индивидуальном уважении религиозной нормы, которое не противоречит идее материального благополучия. В итоге вместо поиска цивилизационной альтернативы рыночный ислам поощряет установку на достижение личного благополучия, самореализации и экономического успеха. В результате этого формируется «позитивно мыслящий» мусульманин с гедонистическим поведением, открытый новым веяниям модной синкретической духовности (с включением элементов Нью Эйдж и др.).Во-вторых, если раньше процесс исламизации характеризовался тесным взаимодействием религиозного и политического начал, то сегодня религиозное начало всё больше смещается в экономическую сферу. Этот процесс меняет менталитет мусульман, порождая новые категории мышления, позволяющие включать в исламскую этику элементы этики протестантской. Таким образом, закладываются основы своеобразной исламской «теологии процветания», которая обосновывает возможность завоевать западный мир не с помощью оружия или показной набожности, а с помощью эффективности и конкуренции.В-третьих, в результате этого происходит утверждение на религиозной почве предпринимательского духа, в котором доминирующей ценностью становится успех. Для молодого поколения мусульман, «обработанных» современными теориями менеджмента, ислам из воинствующей религии превращается в идеологию денег. Изучаемые этим поколением концепции управления эффективностью производства формируют у него новые идеалы буржуазного индивидуализма и богатства, которые призваны заменить прежние политические идеалы, оказавшиеся неэффективными для победы над западным миром.Наконец, в-четвёртых, происходит уже не радикальная, а неолиберальная политизация ислама, которая крайне выгодна транснациональным элитам. Дело в том, что рыночный ислам подготавливает не установление исламского государства или шариата, а ту самую приватизацию государства, которая полностью демонтирует «государство благосостояния». Целью нового ислама является не восстановление халифата, а создание мощной сети гражданских общин, модель отношений которых с государством очень напоминает проект американских фундаменталистов, предусматривающий передачу полномочий государственных служб частным религиозным институтам.Таким образом, в тени изобретённой англо-американцами концепции «столкновения цивилизаций», позволяющей в геополитических терминах описывать ислам как «ось зла», скрывается совсем другой процесс – поощрение и использование транснациональными элитами рыночного ислама для полного демонтажа социального государства в европейских странах. Если классические исламисты связывали свою судьбу с построением государства-нации (порождения ХIХ в.), то нынешние «новые мусульмане» утверждают ценности «религии денег», работая на дезинтеграцию европейского общества.III. Геополитическая «выгода».Для транснациональных элит крайне важно, чтобы в Европе существовали постоянные очаги напряжённости, которые можно разжигать в любой момент, когда какое-либо из правительств захочет выйти за чётко очерченные им рамки действий и попытаться осуществлять такой политический курс, который согласуется с национальными интересами. Запуская в Европу огромные массы мусульман, корпоратократия получила в свои руки удобное оружие для контроля за политической и социальной ситуацией, которое действует тем эффективнее, что в европейские умы начиная с 90-х гг. последовательно вбивают мысль о неизбежном «столкновении цивилизаций».Идея «столкновения цивилизаций», автором которой считается С.Хантингтон, в действительности была «изобретена» английским востоковедом Бернардом Льюсом (Bernard Lewis). В годы второй мировой войны он служил в военной разведке Великобритании, в 60-е гг. стал экспертом Королевского института международных отношений, а в начале 70-х гг. переехал в США и, став профессором Принстонского университета, сотрудничал с З.Бжезинским, бывшим тогда советником по национальной безопасности в администрации Дж.Картера.Впервые он употребил данное выражение ещё в 1957 г. после Суэцкого кризиса, пытаясь представить ближневосточную проблему как конфликт не между государствами, а между цивилизациями. Затем эта идея была развита в его статье 1990 г. «Корни мусульманской злобы», в которой ислам был описан как реакционная, не поддающаяся модернизации религия, питающая ненависть к Западу, ценности которого выражены иудеохристианством. Таким образом, объединив христианство и иудаизм в единое целое, Льюис дал научное обоснование союзу Запада и Израиля против ислама, хотя за всем этим стояли геостратегические интересы США. Вместе с тем, применив понятие «иудеохристианство», Льюис точно охарактеризовал современный западный мир (и не случайно позже в одной из своих статей, он уточнил, что врагом ислама является не западная цивилизация, но западная демократия). Под «иудеохристианством» надо понимать не традиционное западное христианство, но тот особый путь развития, по которому пошёл Запад, восприняв ценности иудейской денежной цивилизации.С конца 90-х гг. выражение «иудеохристианская традиция» стало всё шире применяться сначала в научных, а затем и политических кругах Европы в качестве лозунга для культурной мобилизации европейцев и для обеспечения их поддержки Израиля. Учитывая мощь еврейского капитала и влияние произраильского лобби на европейскую политику, можно утверждать, что с помощью мигрантов-мусульман здесь фактически воспроизводится модель противостояния сионизм-исламизм, существующая на Ближнем Востоке. Не случайно и национально-патриотическая тематика, присутствующая в Европе, развивается преимущественно в поле противостояния с исламом и исламизмом, как главной «угрозой европейской идентичности». В этих условиях националистический лагерь солидаризируется с европейским сионизмом, что приводит к складываниюнового национализма протестантско-сионистского образца, ярким символом которого стал Брейвик. Понятно, что это способствует значительному обострению противостояния и создаёт благоприятные условия для развязывания столкновения радикального ислама с националистами в любой момент, когда это понадобится истинным хозяевам Европы. Нельзя забывать, что обе стравливаемые силы являются в реальности продуктом западных спецслужб, и жертвой этого столкновения станут все – и евреи, и иммигранты с Востока, и европейцы.via

17 августа 2015, 15:03

Война за османское наследство: США призывают разделить Ирак

Уходящий в отставку начальник штаба Сухопутных войск США, командовавший американскими войсками в Ираке в 2008—2010 годах генерал Реймонд Одиерно на прощальной пресс-конференции заявил, что «раздел Ирака может стать единственным решением для будущего этой страны», поскольку «ожидать примирения между суннитами и шиитами вряд ли возможно».    По его словам, «разделение Ирака зависит от ситуации в регионе, решимости политиков и дипломатов, но сама возможность такого развития событий в Ираке остается весьма вероятной». Это первый тезис генерала Одиерно. Отметим второй. Начатая международной коалицией в сентябре 2014 года «воздушная война» против запрещенного в России «Исламского государства Ирака и Леванта» (ИГИЛ, далее «Исламское государство») ослабила эту группировку, но «вовсе незначительно, поскольку та рассредоточилась по соседним территориям, стала вести более активные действия в Сирии, а теперь и вступила в конфликт с Турцией, о чем свидетельствуют многочисленные террористические акты на востоке последней».   Тем не менее кампания международной коалиции, как считает генерал, «вступила в фазу замораживания». Наконец, третий его тезис: если в течение ближайших месяцев не удастся добиться прогресса, то может потребоваться отправка в Ирак наземных войск США. В настоящее время там уже находятся около 3 тыс. американских военнослужащих, однако они проходят в отчетах Пентагона как военные советники.   Мы обратили внимание на этот тезис специально, потому что турецкий политолог Керем Хас, так прокомментировал ситуацию, в которой оказалась Турция, не имеющая легитимного правительства и вовлеченная войну против ИГ и курдов, испытывает угрозу для своей национальной безопасности. «По-настоящему все будет ясно в течение ближайших трех-четырех месяцев после перевыборов», — подчеркнул Хас.   Является ли случайным совпадение обозначенных американским генералом и турецким политологом сроков в принятии определенных решений? Багдадское правительство болезненно отреагировало на заявление Одиерно. Премьер-министр Хайдер аль-Абади назвал слова генерала «безответственным заявлением, отражающим незнание иракской действительности».   В свою очередь, некоторые российские эксперты считают, что «США растеряны и не знают, что делать с Ираком». Однако точно так же на уровне фантазии и геополитической экзотики многими воспринимались заявления американских специалистов в начале 1990-х о том, что «эра привычного Ближнего Востока подходит к концу». Достаточно вспомнить работы известного исламоведа Бернарда Льюиса, предупреждавшего о необходимости быть готовыми к «процессу дезинтеграции существующих государств в этом регионе мира, поскольку они представляют собой недавно образованные и искусственные конструкции, уязвимые для процесса дробления». К этому сюжету относится и карта, которая появилась в 2006 году в американском Armed Forces Journal под авторством подполковника Ральфа Петерса (в статье «Кровавые границы: как может лучше выглядеть Ближний Восток»).   «Что касается тех, кто отказывается «думать о немыслимом», заявляя, что границы нельзя изменять, то им стоит напомнить, — писал тогда Петерс, — что на протяжении веков границы никогда не переставали изменяться и… меняются даже сейчас (как бы посланники и специальные представители ни отводили глаза, предпочитая изучать блеск своих крыльев). О, и еще один маленький грязный секрет 5000-летней истории: этническая чистка работает». Кстати, по проекту Петерса передел границ Ближнего Востока предусматривает раздел Ирака на три государства и отторжение значительной части территории трех региональных держав — Турции, Ирана и Саудовской Аравии — в пользу ряда «новых независимых стран». При этом подчеркивалось, что могут устоять Египет и Иран как страны с глубокими историческими корнями и давно сложившимися границами на Ближнем Востоке, а потрясения будут происходить в пределах бывших границ Османской империи с переходом на саму Турцию.   Неверие российских экспертов в то, что подобный сценарий является реальным, было порождено «всесилием» страноведческого, локального рассмотрения исторического процесса, недооценкой взаимосвязанной политической жизни государств на Ближнем Востоке, что проявляется и при анализе хода международной жизни этого региона.   Между тем, Ирак уже разделен де-факто, страна существует лишь на карте, и генерал Одиерно всего лишь обозначил существующую ситуацию, «вбросив пробный шар». Ливии нет, она развалена на три анклава — Триполитанию, Киренаику и Аззан. Сирия дестабилизирована. «Разморожена» проблема сепаратизма и в Турецком Курдистане. Йемен на пороге очередного распада на Север и Юг. Турция теряет свое геополитическое значение в регионе. А США не случайно «проглотили» приход к власти в Египте военных и взяли курс на сближение с Ираном, который может заменить собой Саудовскую Аравию в качестве главного стратегического партнера в Персидском заливе с его богатейшими энергоресурсами, так как и Эр-Рияду прочат распад на пять анклавов.   Конечно, американцы на Ближнем Востоке допустили немало ошибок в своей политике, но предполагать провал на глобальном уровне вряд ли есть основания, поскольку все четче просматриваются элементы планирования действий. Загадочными остаются лишь причины, побудившие Запад начать развал Ближнего Востока по линиям, прочерченным в период существования империи османов. Речь о палестинской и курдской проблемах, кипрском конфликте, ситуациях в Ливане и Сирии, боснийской войне и других конфликтах на Балканах и даже факторе ИГИЛ, идеология которого также возникла в первые десятилетия прошлого века.   Что дальше и какой будет логика в новой региональной системе сдержек и противовесов? Ответить на этот вопрос непросто, легче обозначить политическую диагностику ситуации: на Ближнем Востоке распадается созданный после Первой мировой войны институциональный «дизайн». Однако на наш взгляд, феномен ИГ, претендующий на статус новой общественно-политической модели, имеет промежуточный и инструментальный характер. Эта радикальная сила выполняет сейчас роль геополитического тарана, расшатывающего систему отношений в регионе с выводом их на неизвестный уровень. А главные события сейчас происходят в Турции, где намечаются внеочередные парламентские выборы, в ходе которых Партия справедливости и развития намерена раздавить поднявших головы курдов, в частности прокурдскую Народно-демократическую партию.   Президент Турции Реджеп Тайип Эрдогана обозначил это задачей номер один. В ответ головная организация Союза сообществ Курдистана (KCK), объединяющая ряд курдских групп, куда входит и Рабочая партия Курдистана (РПК), не намерена складывать оружие или покидать территорию Турции. Некоторые считают, что страна фактически оказалась отброшенной в начало 1990-х годов, когда противостояние между курдами и турками было в стадии партизанской войны. На сей раз Анкаре приходится воевать сразу на два фронта — против курдов и «Исламского государства», которое пробивается к турецкой границе. Существование практически независимого курдского государства в Ираке, автономной области в Сирии, контроль ИГ над частью территорий в Ираке и Сирии создают чрезвычайно опасную для Турции гремучую смесь. Возможно, именно это обстоятельство стимулировало заявление генерала Одиерно, к которому стоит прислушаться.   Источник:  Военный обозреватель,  Автор:  Станислав Тарасов 17.08.2015 VK.init({apiId: 4591053, onlyWidgets: true}); VK.Widgets.Like("vk_like", {type: "mini", height: 20 }); Tweet август 2015