• Теги
    • избранные теги
    • Люди404
      • Показать ещё
      Страны / Регионы262
      • Показать ещё
      Компании89
      • Показать ещё
      Разное297
      • Показать ещё
      Международные организации36
      • Показать ещё
      Издания30
      • Показать ещё
      Формат12
      Сферы6
      Показатели15
      • Показать ещё
18 сентября, 12:07

North Korea: The Full Transcript

Susan Glasser: I’m Susan Glasser and welcome back to The Global Politico. This week: a deep dive on the North Korea crisis, with Admiral Dennis Blair, who’s spent decades working on this. He is the former Director of National Intelligence and a former admiral whose job as commander of the US Pacific Fleet was to confront the North Koreans. And then we’ll hear from Ambassador Christopher Hill, the last senior US diplomat to negotiate face to face with the North Koreans when he did so during President George W. Bush’s second term. Chris Hill: Look, it is a very frustrating issue to deal with North Korea. I’m still in therapy over dealing with North Korea. But it doesn’t mean that we shouldn’t keep our cool and keep at the task.Glasser: Well, we may all need to be in therapy soon at this rate. Look at what’s happening just about every day: The North Korean missiles are flying. So are the intemperate American tweets. Here we are all wondering: Are Kim Jong Un and Donald Trump once again bringing the Korean Peninsula to the brink of war? Kim just tested his biggest nuclear bomb yet; he’s twice in the last few weeks flown missiles over Japan. Trump appears to have drawn his very own red line: saying North Korea obtaining an ICBM capable of launching a nuclear weapon to hit the US mainland is unacceptable. And of course he’s doing it in very Trumpian, very unpresidential language, taunting Kim as “Rocket Man.” So: is the war scare this time different? How worried should we be? First, Admiral Dennis Blair: Glasser: Admiral Blair, you’ve been a voice of sanity on this to a certain extent. What do you make of the fire and fury and the war panic? Should we really be worried this time? Is it something different?Blair: I don’t think we should be relaxed, Susan, but I don’t think that we are running a very high risk of a nuclear exchange between North Korea and the United States. My experience with North Korea goes back to 1994, I guess, when I was a commander of a battle group in the western Pacific around Korea, and at that time the United States put some sanctions on North Korea in response to some illegal activity, and this same sort of bellicose rhetoric from Pyongyang, I think “sea of fire” was the term that was used back then in ’94, and then that crisis ended by Kim Jong Il, the grandfather of the current leader, dying, actually. And then, when I was director of national intelligence back in 2010, we had the incident when a North Korean submarine sank the Cheonan, the South Korean frigate, and 60 South Korean sailors were killed. At the same time, North Koreans fired artillery at two islands, killing some South Korean citizens, and there was a great uproar with high tension at that time. So, these crises and this brinksmanship from North Korea and confrontations with the United States and extreme bellicose rhetoric have been going on for quite some time, and I think it’s good to be aware of that as you face what we have to deal with right now.Glasser: Well, that’s right. So, let’s talk about what we have to deal with. You saw North Korea under the grandfather; you saw it under the father; and a lot of people believe this current crisis is a result of the fact that the grandson, the current leader of North Korea, Kim Jong Un, is something a little bit different. What is your assessment of North Korea’s leader and how much are we seeing this increase in capacity in the nuclear program a result of his leadership?Blair: His leadership has certainly been more active and he has followed a more consistently confrontative policy; but, if you look at the things that he has done, interestingly, they are all confined to measures within North Korea: tests, nuclear tests, missile launches. When I was in the business, there were special forces teams of North Koreans who would come down and abduct South Korean citizens. I mentioned these ship sinkings and killings.These things really had the potential to light the powder train and put us into a true conflict situation between the combined forces of South Korea and North Korea, but I think that Kim Jong Un has found this formula where he can do things within North Korea, technical things in missiles, and nuclear tests, and then parlay them into the sorts of influence that he wants, and continue to develop this nuclear capability, which he has decided—and he is just finishing a decision which I think was made by his father, and presaged by his grandfather, that North Korea is well served by having its own nuclear capability.So, he wants it to, for what he sees as protection, but, in fact, the degree of tension that these actions cause depends on our reaction to them, not on the incidents themselves. Glasser: Well, that’s a good point, and I guess one of the questions is, have we correctly read the actions of the North Koreans? Did we correctly understand the nature of Kim Jong Un and his determination to pursue this level of nuclear program? You were the head of the national intelligence in exactly this period, right? During the decline of his father, and sort of the—Blair: Right.Glasser: —sudden emergence of him as the unexpected successor to his father. What was our view of him at the time, and how has that changed?Blair: He was kind of a blank slate. We didn’t have a lot of information on him. In fact, we don’t have sort of detailed information on many of North Korea’s leaders. The individuals do make a difference, but the overall consistency of North Korean policy has been pretty remarkable over, I’d say, 50 years or so, and he basically is carrying on that policy, which is to provoke, take outrageous actions below the level of triggering a major conflict with the United States and South Korea.Then he takes the results of those provocations and he tries to turn them into political gains that may be something like an aid program. We responded to some of the North Korean provocations by trying to work out a deal with them to provide them peaceful nuclear power in return for giving up military weapons. Sometimes they turn them into negotiations to get simple recognition that they have achieved a new status. Sometimes they use them to try to divide their adversaries: the United States, Korea, Japan, occasionally Russia. So, this pattern of operating below the level of a major war, but sufficiently alarming to get the attention of other governments, is quite consistent, and he seems to have updated it, pursues it perhaps more vigorously than others, but I don’t see a radical change in the North Korean game as I’ve seen it played out.Glasser: Right. So the big departure, then, is here in Washington, where we have a new president who has engaged in some very unorthodox approaches to this North Korean saber-rattling, including rhetorical—what’s the right word?—heights of his own, when it comes to countering them. So, do you see that as being a changed ingredient? And how will that affect this latest round of recriminations?Blair: I think our rhetoric is scaled up a bit. We used to be the strong, silent type on all of this crazy rhetoric coming out of Pyongyang, and we were the models of restrained, careful statements, and that’s not the style of this president. He’s sort of weighing back at, or firing back at the rhetorical level, which has been his specialty. And so that is unusual. People are used to the United States—you know, it’s like a little dog yapping at you. The general thing has been that the United States sort of marches through and doesn’t talk too much about it; may give a “bad dog” occasionally—and now we have this rhetorical stream going back at North Korea itself. So that is different, and I think that’s what’s throwing off the calculations of people who observe the situation. But, I think in the case of the United States, as well as in the case of North Korea, there is a difference between rhetoric, and even presidential rhetoric, and the underlying interests and policies, which tend to have more durability. So, I think that is a big factor.One other very important thing to keep in mind on this whole point is that the point that the Trump administration seems to be making is that if North Korea achieves an ICBM capability, that is a missile that can reliably reach the United States with a nuclear weapon, that changes everything. Well, it doesn’t. It never has. For, when I was CINCPAC [commander of the U.S. Pacific Fleet], which has gone on 20 years ago now, we thought that North Korea had two or three crude nuclear weapons which could be delivered quite effectively to South Korea; they could be put in a submarine and the submarine goes down the coast, pulls into a harbor and detonates the weapon. It could get to Japan in that fashion.It would be risky, but there would even be ways in which a weapon like that could be smuggled into the United States on a tramp steamer, on another submarine, and North Korea could have said, “There’s a nuclear weapon in Puget Sound, in San Francisco Bay, and we need you to do such-and-such.” We maintain deterrence; we’ve maintained nuclear deterrence against North Korea now for 20 years; despite the threat to South Korea and Japan, certainly, and to a lesser extent, to the United States.And remember, a threat to South Korea and Japan includes the 300,000 Americans that are in South Korea, the about twice that number who live in Japan, so for two decades a North Korean leader has been able to kill a lot of Americans, but he hasn’t. Why? Because he would be destroyed in return. No president would stand for an attack like that on our allies, as they also killed American citizens. He may have 20 weapons; we’ve got 2500; and we would blow him away.So, I think this hyping of the nuclear missile, which is merely one form of delivering a weapon, being able to reach the United States is a self-inflicted policy disadvantage which this administration has placed on itself.Glasser: Self-inflicted because they’ve inflated the threat by talking about it?Blair: Yeah, yeah, yeah. Because they’ve said everything changes, and we won’t allow it to happen. Well, it may be two weeks from now; it may be six months from now that we receive an intelligence estimate that says North Korea has successfully tested an ICBM weapon and successfully tested the re-entry capability of a weapon like that carrying a nuclear device to the range that would reach the United States, and so what’s the United States going to do at that point? It’s something we’ve said is unacceptable. You don’t say something’s unacceptable in my experience unless you can do something about it.Glasser: So this is the red line, basically, that they have created, even if he didn’t call it that name?Blair: Looks like it to me. Doesn’t it to you? It’s pretty—Glasser: You know, if it barks…Blair: Yeah, right, exactly, exactly. And so, I don’t mind—I mean, red lines judiciously used are something a superpower ought to have, but if you put a red line out there, you have to be able to enforce it at acceptable cost, if your enemy miscalculates and the line is crossed.And based on my experience, the only options which would stand any chance of disarming North Korea of its nuclear capability in a short, quick, and effective manner are very high-risk. North Korea are master tunnelers; they’ve been moving stuff around and hiding it for generations, and it would be a very brave director of national Intelligence who could go to the president and say, “Yup, we’ve got them all located. We know where every single weapon is. We have the bunker-buster weapons that can get down deep through these mountains. We can take care of it all in 30 minutes and North Korea won’t have time to pop one off before we get it done.”I mean, that is just a very high-risk option to take care of. So don’t put a red line out there if you don’t have a way to enforce it with acceptable risk, should it be crossed. Glasser: Well, it’s interesting. You know, right now there really is this sort of different schools, different camps if you will, and certainly the ones who are very experienced in this, like you, say, effectively, there is not credible military option for the United States to stop this program. And that seems to be what you’re saying.Blair: Well, I’d say we could give it a shot and we would be able to take out a significant portion of the North Korean nuclear capability. Then the question is, what would be the North Korean response? It’s high risk. You don’t know how a government, how very isolated, power-hungry, megalomaniac leaders like Kim Jong Un would react under those conditions.Now, even if he issued the order, at that point the question is, would more sane North Koreans who have to actually push the buttons carry it out? Glasser: Can I flip that around on you?Blair: Yes.Glasser: What if Donald Trump ordered General Mattis and the Pentagon to pursue a military option?Blair: Conventional or nuclear?Glasser: Well, let’s just go with conventional.Blair: I think if President Trump—and let’s get a little more clear on the circumstances—this would be in response to North Korean development of an ICBM capability, or in response to some provocative action?Glasser: Let’s say it’s in response to an action over the next couple of months. Diplomacy clearly isn’t going anywhere; he continues to fire provocative missiles and threaten the United States and Japan as well as South Korea, and something happens that Trump and others believe requires a response. Perhaps a preemptive strike on a nuclear facility.Blair: Right, right. It’s not an impossible situation. If you look at the history of when we have worked ourselves up to the point that we were, no kidding, going to strike North Korea—the famous one was the cherry tree incident in the DMZ, and we deployed several carrier battle groups, lots of land forces, air forces—we just turned the Republic of Korea into an armed and ready camp; we made it absolutely clear that if North Korea started any action we would finish it. And that’s not an impossible situation. In that incident that I was involved I in ’94, the United States also took a number of actions of which my battle group was part of it, to really reinforce our forces around North Korea. We made it clear that we were prepared to take military action in response to Korean provocations, and North Korea backed down.Glasser: What would your job have been if that had come to military action in ’94?Blair: It would have been to carry out the opening stages of our war plan against the Republic of Korea, which is take down their air defenses, neutralize the artillery threat that faces Seoul, and prepare for a land force invasion of North Korea if things went to that point. So, yeah, if the United States gears up, conventionally deploys a lot of force there, and then takes a military action, which would be anything from a strike against suspected nuclear sites to strikes against these very dangerous artillery emplacements that threaten Seoul, part of that preparation would have to be civil defense for the Republic of Korea, getting citizens out of Seoul into civil defense shelters, underground and so on. That response we have taken to North Korea in the past, and they have backed down on those occasions. So, that is the kind of military option that I would think. But, you know, in military encounters, Susan, what we’ve learned over time is, it matters who starts these things, right? When you get the U.S. public behind an administration, it’s when we’re attacked.Pearl Harbor is a classic example, but 9/11 is a much more recent one—the blood is up, we’re going to punish those who punished us. It’s the same thing in South Korea. When just two South Korean civilians were killed back 2010, public opinion in the Republic of Korea was just at a feverish edge, and there was strong pressure on the South Korean government to do something.So, what you want to do in most of these situations in maneuver the other guy into taking the first step, and then you crush him after he started it. There’s much less support; it’s much more divisive if you are the one who initiated, as we found out to our sorrow in 2003 with the second Iraq war, and so on. Glasser: It’s a really interesting point you make. When you were the DNI, the director of national intelligence, it was this period where South Korea was very eager for more aggressive steps to be taken to contain this threat against them. You mentioned the sinking of the Cheonan and the like. I was talking with another veteran of the Obama administration today from the Pentagon who was making this point to me, and this person said it’s almost as if we’ve changed places. We saw our role as trying to ratchet down the desire of the South Koreans for more aggressive actions at the time, and now you have a situation where arguably it’s the United States that’s demanding more, and it’s almost like a reversal from the situation that you experienced back then.Blair: I think that’s a valid consideration. These things are never 90/10, you know; they/re 60/40 kinds of things. But when I was involved after I left government after the Cheonan and the Pyong Ni incidents, I went over to Republic of Korea to do some advisory planning, and the South Koreans explicitly developed a doctrine that they called “immoderate response,” they were not going to, I don’t—Glasser: That’s very far away from strategic patience.Blair: That’s right. I didn’t know what the Korean word for it was, but—Glasser: Immoderate response?Blair: Immoderate response. They were determined not to play tit for tat with two artillery shells for two artillery shells, and so on, and so—but, the United States was right there in the planning situation, and eventually worked out our different approaches. You know, the last thing that we want out of a crisis with North Korea is to mess up our alliances with Korea and Japan—good God, if we take action that is high risk, and the result of it is that we fracture the alliance with the Republic of Korea, the alliance with Japan, because we haven’t consulted them; we haven’t thought it all the way through; we don’t have a backup plan; then the North Koreans win big time, and frankly, I see a little too little concern for that and talk about that from the administration, when to me that’s right up there with our top objectives.Glasser: It’s interesting you raise that point. I have, in more than a decade in listening to this conversation here in Washington play out, this is the first time—people are, I’ve observed, scratching their heads and saying, “Well, maybe this really is something different.” You have people speculating in informed conversations, “Well, is Trump really willing to risk civilian casualties in Seoul at this point in order to secure the U.S. homeland in a way that we haven’t seen before?” Blair: I think it’s stupid. I mean, the primary advantage we have is our alliances with the forward presence it supports; our goals are all the same. Look at it from a Republic of Korea view. We’ve been living under a nuclear threat for 20 years now, and when you think that you were now under a nuclear threat, the United States, you go crazy. Where were you when we were working on this? And the thing is, we were there. We talked about and practiced extended deterrence, that is an attack on one of our allies, specifically Republic of Korea, would be like an attack on the United States, would be met by a nuclear response, thereby, as I mentioned, deterring it from happening. And the reason we did that was to maintain the advantages of the alliance and our forces that are stationed there, and the overall—both military and geopolitical and economic advantages that the United States has in that part of the world, which rests on our relationships with the Republic of Korea and Japan.To lightly throw those away for some theoretical chance that Kim Jong Un might take a completely uncharacteristic suicidal action seems to me a bad way of analyzing the problem.Glasser: Very understated. Well, I want to ask you about something that hasn’t been so understated, which is President Trump and his views toward the U.S. intelligence community of which you were the head for some period of time.Are there potential consequences now that we are in a geopolitical crisis to that? What have you observed as the fallout from having this extraordinary situation of a president who has so openly and publicly been critical, and very much saying he wants to lay the blame for different conflicts and wars at the intelligence community, right? That’s what he continues to say about Iraq, that that was an intelligence failure. One could imagine a situation where if he’s forced into something with North Korea, he would also blame that as an intelligence failure. Blair: There’s been a tawdry little bargain between the intelligence community and politicians in recent years, and it goes like this: The politicians say, “Okay, intelligence community, you need to warn me against any event that might affect the interests of the United States, and you need to inform me in precise tactical detail so that I can take precise tactical action to forestall it. And if you don’t, then it’s your fault, and I can blame you publicly.”So, that’s the bargain on the political side. Remember 9/11, all of that controversy about was there a president’s daily briefing item about Al Qaeda, or wasn’t there?Glasser: “Bin Laden determined to strike in the U.S.”Blair: Yeah, yeah. Right, right. And the bargain on the intelligence community’s side goes this way: It does the best it can, but it’s a lot more limited than Matt Damon movies would lead you to think, and so a lot of what you do is a combination of really good insights into your adversaries, and assumptions, and assessments, and guesses, based on your knowledge. And every once in a while you’ll screw up, and when you miss one—as 9/11 was clearly missed, that’s the extreme example—then you say, “Oh my God, it was an intelligence failure. We really screwed up, but we’re so busy, we need another x-billion dollars in order to develop the resources to be able to watch that.” And the politicians say, “Okay, it was your fault, but here’s 10 billion more dollars a year, and don’t let it happen again.” Maybe an intelligence leader or two is pushed off the gangplank, and the intelligence budget continues to grow, and the bargain resumes. So, what’s going on? That’s part of it. The politicians want to put the bills in the position in which they should have perfect foresight of bad things that might happen to the United States.The reality is that intelligence can only do so much along that regard. Now, military commanders have understood this for years, and they allow wide margins in their plans for the quality of the intelligence that they have. Politicians don’t allow margins in their policy. I guess this was most vividly brought home to me in the Iranian nuclear debate, when the politicians were putting tremendous pressure on us to give sort of—to know as much about the Iranian nuclear program as the Iranians did. You know, this is stuff that Iranians are trying hard to hide. If they find any leaks, human spies, they kill them. So the chance that we can get it exactly right is low, and you shouldn’t say, “Well, Iran has exactly 172 kilos of highly-enriched uranium this month, and in two months they’ll have 185, and therefore, they are exactly four months away from a weapon, and therefore we should take action.”I mean, I would constantly emphasize in my briefings that here’s our best guess, but here are the error margins that you should put around it. So that’s the other standing tension between the—well, I guess there’s a third. The third is, the intelligence chief so often has to be the bearer of bad tidings. I saw it most poignantly. You know, I’d sit in a National Security Council meeting when one of my fellow secretaries would report a conversation that he or she or one of his or her subordinates had had with an adversary, or even an ally, and they’d say, “Oh, I really put the U.S. point over, and they understood when they walked out what the United States is going to do.”And then, through one means or another, we might get a copy of what that same person reported back to his own government about the same meeting: “God, did I take in that rube of an American. He thinks that we are going to do this stuff he’s asking us; we have no intention of doing that.” And so, so often you’re the teller of truth. And so, I don’t mind a standoff relationship between the DNI, or between the intelligence community and the politicians for all those reasons. You don’t want to get too close; you don’t want to fall under this bargain of intelligence has to be perfect, and you don’t want to sign on for being able to produce tactical perfection when you know that you can’t. And so, there’s always been that sort of a tension, but as we said before, the personality of this president sort of exacerbates and gives new dimensions to these underlying tensions of the role of intelligence in a democracy.Glasser: But I have to ask you, he’s explicitly rejected the findings, the more or less unanimous findings of the intelligence community, that Russia intervened in the elections. How does that kind of standoff get resolved? I mean, doesn’t that mean that he’s going to get less good advice, or less candid advice, or less support when he needs it, whether it’s a nuclear confrontation with North Korea or somewhere else?Blair: Depends on the leadership within the community. Left to themselves, the analysts will trim. I mean, if you put your—if you’ve got a president and high-level White House staffs who are beating directly on intelligence analysts, saying, “How can you come to that conclusion? Where’s your evidence?” and so on and so on, they will bend. I mean, they’re humans.But, if after one of these briefings in which it’s rejected, you bring your guys and gals back to the room and you say, “Okay, looks like what we told them didn’t go down very well but I want you to go out and continue to do as good a job you can…. But if they’re just talking nonsense disregard it and go ahead and continue to do your analysis and we’ll go back the next time with our best estimate.” And so that’s a real leadership job and frankly I had that trouble within the Obama administration and I feel sorry for Senator Coats now, because he’s clearly subject to it. But so what? You’ve got to pass the look-in-the-mirror test. You take an oath to the Constitution, not to some individual. And you do your job and you know that’s the best for the country.Glasser: Well, let’s end on North Korea again. Admiral Dennis Blair is our guest this week on The Global Politico. I have to ask you: Do you think that there was anything that could have been done differently on North Korea? Do you feel it was inevitable that they would end up with this nuclear program? Could it have been stopped?Blair: My observation is that if a country is willing to pay any price, bear any burden, it can develop the technical expertise, the engineering programs, and can either steal or develop the materials you need to develop some form of nuclear weapons. We’ve seen that in Pakistan. We saw it in programs that have been stopped short that were started in places like Syria and South Africa and other places. So I think the cold hard reality is, the shibboleth you hear that you can go on the internet and find the design for a nuclear weapon is true. The hard part is how do you do the engineering, the metallurgy, all of the other very tough engineering feats that are required to make it work. And I have very high regard for North Korean technical capability. They have shown themselves not to have a broad-based capability but they have some smart people who can do some quite innovative and impressive things. We’ve seen some of their hacking opportunities; when there are only – what? -- four internet sites in North Korea and yet they were able to take down Sony. So no I think the answer is if a country is absolutely determined to develop nuclear weapons it’s going to do it. In the peculiar North Korea case, with this philosophy they have of juche, self-reliance, it’s actually an advantage to be isolated by the international community. Then you have a reason for people having no food. Then you have a reason for spending less money on your armed forces, and the nuclear weapon is the apotheosis of that. Then you have a reason: I may be starving but I am defying the great United States. The curious thing about North Korea is that it plays into their narrative, which keeps their grip on government, and that is what matters to them the most. Contrast that with Iran. Iran does not see itself as an international pariah. It sees itself as a powerful, connected part of the world community. Now, it wants to have nuclear weapons too if it could. Now when it made that agreement it decided that being a near-nuclear power and having better economic ties with the rest of the world was the smartest thing it could do. North Korea has taken the other approach completely. Glasser: So Admiral Blair I think I’m coming away from this conversation with two takeaways. Number one: North Korea is not going to give up its nuclear program. And number two: we’re not headed to war, at least not anytime in the next few weeks. So I’m going to sleep better at night. I hope that was your intention. Either way I feel enormously more enlightened about this really long-term policy dilemma for the US and I know that all of our listeners will thank you for sharing your insights with us.Blair: Well, thank you, Susan. *** Glasser: And so now we’re back with Ambassador Chris Hill, who has joined us to talk all things North Korea. And I have to say this is somebody who has something which is a real rarity when it comes to North Korea and American foreign policy; he has actual face-to-face experience with North Koreans. So what can you tell us on the basis of having actually interacted with North Koreans, negotiated with them face-to-face over a period of some months during the second term of the George W. Bush administration? What does that experience tell you about what’s going on right now? Hill: Well, I think first of all to understand North Koreans is to understand Koreans. I mean, these are very intelligent people. You know, we’re not dealing with people who don’t know anything about the world. But they’ve lived their lives over the decades and, frankly, centuries in a way to be very sort of distrustful of foreigners and otherwise very skeptical of anything we say. But as negotiators they did not take out paper and read it to us by any means. They did engage in back and forth. Of course, the problem has been that they didn’t want to denuclearize, so we had to kind of take it one step at a time. When I was working with them we were launching really the six-party process. And I must say they did care what China thought. And so often when I’d reach an impasse or when the North Koreans would go back on something that they had already agreed with I would shut it down and go and talk to my Chinese counterpart. Most of these negotiations—almost all of these negotiations took place at the Diaoyutai, which is a large complex in the center of Beijing. And so I would tell the Chinese, “Look, we agreed to talk to the North Koreans because you wanted us to, but our condition was we would agree to talk to them provided we could make progress. And I’m not seeing that progress right now, so I don’t see any purpose in having any additional sessions with them.”And the Chinese would then kind of swing into action, talk to the North Koreans, and then finally come back to us and say, “Well, I think you’ll find some more flexibility on that position, if you’re prepared to go back.” And, sure enough, the Chinese had some say in issues. They did make progress. I mention all of this because I think there is a sharp contrast between then and now. I mean, I’m talking about negotiations that took place over 2005 to 2008. And I don’t mean to sound nostalgic about Kim Jong Il, but he did seem to care what the Chinese thought, and he might have even cared what we thought. What is pretty clear today and pretty clear in terms of why there is no progress is that Kim Jong Un does not care what the Chinese think or what we think. And frankly he is not prepared, from what I can tell, to restart negotiations on the basis of what the purpose of the negotiations was in the first place, which was denuclearization. So I think we have a very serious problem combined with the fact that I think North Korea has made a lot of progress on their missile and nuclear development.Glasser: Well, there’s certainly a lot to unpack there. But let’s stay for a moment in your own experience of that period of time right before Kim Jong Un came to power. And in many ways, right, it was the decline of his father which spelled the end of the process of negotiations that you took part in with the North Koreans. In hindsight—recognizing it’s 20/20—was that our last best chance to stop them from becoming a nuclear power that could threaten the United States?Hill: It might have been. But let me make very clear we negotiated on a step-by-step basis. First we got them to shut down the reactor. Then we got them to take some disabling steps, including blowing up the cooling tower. These disabling steps were not meant to essentially make the reactor and other facilities unusable for the rest of history, but they were meant to make it difficult to reuse them. And we had estimated it would take about five years, which I think proved to be more or less accurate. So we had done that. Then we got people in to look at how much plutonium was probably developed through the reactor. We got to take a lot of records from the reactor, so we understood its whole development history. So we were able to make progress there. Ultimately the negotiations collapsed because although we were able to make progress there, we were never able to come up with a verification agreement. So North Korea did give us a declaration. We felt it was incomplete and incomplete especially for the fact that they never explained what they had done with all this equipment purchased in various channels, which was equipment that was consistent with a highly enriched uranium facility, that is the other means to attain a bomb. So we were not prepared to go forward without an adequate verification. It’s one thing for them to give us an inaccurate declaration. Frankly, nothing they would have produced would have necessarily been accepted as fully accurate, but in the absence of verification we weren’t able to go forward. So the real question is why weren’t they amenable to verification? And was it because Kim Jong Il was at that point very ill and not able to issue instructions? That was one theory. Another theory was that they felt they wanted to wait for the new U.S. administration in 2009. But still another theory—and this may be proved to be the accurate one—is they never really intended to fulfill the requirements set out in September of 2005 of abandoning all their nuclear programs, and to agree to verification or a standard of verification acceptable to us would have meant they’d have to make progress on that specific issue of abandoning all of their nuclear programs. And by 2008 they were pretty much clear that they were not going to go forward with that.Glasser: Well, so that’s the really interesting question. Were they, in the end, just successfully, as it turned out, buying time for their nuclear program? And if that’s the case—again, recognizing this is all in hindsight—was it a mistake to have engaged in those negotiations?Hill: Well, I don’t see how not engaging would have necessarily helped. I mean, they would have continued to develop their nuclear programs. In fact, there were very few negotiations in the course of the Obama administration, and there is no sign whatsoever that nuclear programs were in any way slowed up during that time. So I don’t quite understand the notion that somehow they were buying time, that we could have otherwise done something else to hasten the denuclearization. I think there is also another absolutely critical point, which is maybe a bit of an elusive concept in the U.S. because we don’t often think about how other countries, specifically how other allies, regarded all of this. In the first Bush term there were many voices within the administration adamantly opposed to any type of negotiation. And with respect to the North Korean negotiations one of the reasons to engage was to make sure your partners and allies who after all live in the shadow of North Korean artillery feel that the U.S. is adequately addressing the problem. It’s very easy to be in Washington and say, “Don’t negotiate.” It’s a little more difficult when you’re some 25 miles away from North Korea. So I don’t think it’s surprising to me that the Trump administration would rather like to get going with some kind of negotiation, provided it’s on the basis that we pursued the negotiation, which was the denuclearization of North Korea. Glasser: Well, you raised this issue, which is a fascinating one, which is that in negotiations often it’s the politics back in Washington and on your own side that influence these things as much as your direct interactions with the others. And the politics of the Bush administration were—what’s the right word—toxic when it came to this issue. As far as I can tell, your enemies from that period of time are still writing about and litigating this war with you over whether we should have negotiated. You have a fabulous memoir, which I recommend to all our listeners, called Outpost: Life on the Front Lines of American Diplomacy, in which you recount what it felt like to have this internal politics of the Bush administration constraining you at times, subjecting you to a lot of second-guessing from what you call the neocon hawks in the Bush administration who pressed for the war in Iraq. That wasn’t going so well. This issue of the North Korea talks came up, with Secretary of State Condoleezza Rice empowering you to go ahead and conduct this diplomacy. There was an awful lot of second-guessing. Vice President Cheney was a very public skeptic of what results you would achieve. And even now The Wall Street Journal just wrote an editorial saying, “a noted appeaser on North Korea, Chris Hill,” right? So tell us a little bit about the politics in Washington and how that might have affected our relationship with North Korea. Hill: Well, I think you have to go back to the extreme skepticism about the so-called Agreed Framework, which was the Clinton-era negotiations. And that too was a negotiation that succeeded in getting the reactor shut down and succeeded in getting people on the ground and had a kind of way forward with respect to eventually somehow supplying North Korea with civilian-use nuclear power that would be, if not bombproof, but certainly more difficult to produce bombs.Now, of course, later, at the end of the Clinton administration and the beginning of the Bush administration, it came to light that low and behold the North Koreans were making purchases consistent with developing a highly enriched uranium facility. In short they were clearly obfuscating that and, frankly, lying about it. And so when the Bush administration came in there was a feeling, you know, “Why are we negotiating with those people when they’re not telling the truth?” So I think in the first Bush administration people kind of held the line, “We’re not going to talk to those people.” And, in fact, I think the creation of the six-party process was an effort by President Bush and the Chinese president Jiang Zemin to say, “Okay, we can talk.” You know, “The U.S. will talk to the North Koreans, but we need to do it in a multilateral context where there will be Chinese there and that therefore the obligations North Korea makes are not just made to the U.S. but rather to all of their neighbors.” So by being advocates of multilateral diplomacy, which by the way is not something the Bush administration is particularly well known for, they were able to kind of get going with the negotiations. But still there were extreme skeptics of this. And certainly as the negotiator out there I was often the brunt of their ire about it. My answer to them then and my answer to them now is that rather than Vice President Cheney speaking to the journalists or worse yet talking about it in his memoirs, if he had problems with what I was doing he should have walked the 10 feet or so to the Oval Office, sat down with the president, and made his case. Because if the president didn’t want a negotiation with North Korea or didn’t want me to conduct the negotiations with North Korea, I wouldn’t be conducting them. This was entirely up to the president and, frankly, the secretary of state. And yet there is this kind of weirdly romantic notion that a diplomat can be out there making up his own foreign policy and doing things on his own without any kind of instruction. So my advice to Dick Cheney is to have talked to his boss. And if President Bush didn’t want us to pursue this he would have shut it down. Glasser: So speaking of advice let’s flash-forward to today. You are the last senior American to negotiate with the North Koreans. Have you given any advice to Secretary of State Rex Tillerson or H.R. McMaster or the Trump administration?Hill: I have not. I’d be happy to, but they seem to have the problem in hand. My own view is that we need a lot of diplomacy on this issue but not necessarily with North Korea. I think we need diplomacy to make sure our allies feel comfortable with how we’re pursuing it, namely South Korea and Japan. But we also need diplomacy to try to sit down with the Chinese and do a very deep dive with them about what exactly are their expectations from all of this, what are our expectations. It’s extraordinary to me, for example, that for years the short form of China’s policy was somehow they didn’t want North Korea to collapse because they’re worried about refugees. I think the first part is correct; they don’t want North Korea to collapse, but I think their concerns have to do with how we could take advantage of that. Would there be a perception that this is an American victory? Because, after all, the American ally, South Korea, would be the successor state, so would there be a perception among the Chinese public that it’s an American victory and a Chinese defeat? How would China look at this? And so I think it’s very important that we try to have these kind of deep dives with the Chinese on this. And so far we sort of communicate with them by the occasional dead-of-the-night tweet or a few phone calls, maybe one or two visits, but we haven’t had the sustained kind of discussions. You know, when Nixon went to Shanghai and pulled that rabbit out of a hat, well, you know, rabbits don’t live in hats. Henry Kissinger spent days on end stuffing that rabbit down the hat. And so I think we need that kind of approach because as difficult—and it is difficult to get the Chinese to take this problem seriously and deal with us as a partner in it as opposed to an adversary. As difficult as that is, I think we’ll see that if we eventually solve this we’ll look back and realize we solved it because we worked with China, not because we worked against China. So that would be my advice to President Trump, and I hope he listens to this podcast. Glasser: Well, me too. But I have to say, you know, there’s a certain circular even Groundhog Day quality to some of this, right? You write in your book that in your own interactions—and this is now a decade ago—with the North Koreans, the Chinese were the key actors. And the key question even then was were they willing to graduate from this legacy problem of being tied to the North Korean regime that they had inherited. And here we are having that same conversation. You wrote in your book when it came to sanctions, for example, “the fact was that North Korea was the most heavily sanctioned country in the world, and it was unclear that any additional imposition of sanctions would yield a different result.” Well, here we are again more than a decade later. The United Nations just the other day has passed another package of sanctions in response to what appears to be one of the biggest North Korean nuclear tests yet. And so why should anything be different this time?Hill: Well, I think the sanctions have moved somewhat from those days 10 years ago. Even though North Korea was the most heavily sanctioned country at the time, it’s even more heavily sanctioned than it was 10 years ago. North Korea does not have refined petroleum. That is, they don’t have gasoline. They don’t have refinery capacity. So I think there is a kind of further effort than ever before. But I think most importantly that China has agreed with this every step of the way. So it hasn’t worked yet, but it’s still the right approach to take. And the question is—it’s not that we’ve been rebuffed and have gotten nowhere; we just haven’t gotten the distance that we need to get to in order to have real pressure. Those who would try to kind of size the problem to fit the solution, that is, say that North Korea is a country interested in a couple of nukes because after all they’re a poor country and they don’t have a lot of prestige in the world or, “North Korea wants a couple of nukes because they think everyone is going to attack them,” I don’t think that is really what we’re dealing with here. I think we’re dealing with a country that has much more ambitious objectives with those nukes, namely to try to decouple the U.S. from South Korea, to force a U.S. president to consider that in helping South Korea he or she would be subjecting the American people to a possible nuclear attack. So I think it’s an extremely serious effort by North Korea. And if we don’t live up to our obligations in those treaties I think that would undermine our alliance systems around the world.So I put this at number one, and I really wonder why people say, “Well, let’s ignore it for a while.” I don’t think strategic patience or strategic neglect is going to help us. Glasser: Well, you know, this is the question that really is why I wanted to do this week’s podcast on North Korea. For many, for a long time this “strategic patience” notion really came into play during the Obama administration. Then it became clear that North Korea was on the verge of this breakthrough. You had President Obama telling President Trump in their first meeting that this was going to be the number-one foreign policy crisis on the agenda. We now seem to have moved into crisis mode, but my question to you and to others who have looked at this is: Are there really any different options than there were before, or is the nature of the threat now revealed to be so much more serious that President Trump and his national security team really might be considering something like a preemptive attack on North Korea or sacrificing citizens in Seoul to protect citizens in California? How alarmed should we be?Hill: I think the problem with a preemptive strike is you have some 20 million South Koreans within range of North Korean artillery. So with a preemptive strike you run the risk, or certainly a risk that’s greater than zero, that North Korea would retaliate against South Korean civilians. And so if we fail to tell our ally that we’re launching this preemptive strike I think that does, to put it mildly, some serious damage to the U.S.-South Korean alliance, which, by the way, the North Koreans would love to see happen. So I think we kind of have to tell the South Koreans. And then if you tell the South Koreans, you face the prospect where they would try to protect some 20 million people in bomb shelters, which of course is not an easy proposition. So I think the preemptive strike idea has a big problem with, frankly, the whole purpose of the whole exercise, which is to defend our alliance with South Korea. Now, the question is, are there other ways to address this? And I think we should be looking at the very small space, albeit small space, between peace and war. We should be looking at things that I think the Obama administration did more than look at, and that is cyber attacks. We should be looking at whether there are other means to sabotage this program such that the risk of an intervention in the form of a retaliation against those South Korean citizens is truly minimal. So I think we should just continue to explore this space, and I think in so doing we need to make clear to China that when a country aims nuclear missiles as us, we cannot be indifferent to it and we cannot be patient about it. We need to deal with it. And I think we can work with the Chinese and get them to understand that, because that was not the situation 10 years ago. So I think there is some scope there for working with China, even though it does appear to be the triumph of hope over experience. Glasser: Okay, but “fire and fury.” Is this rhetoric that we’re hearing? Is it something real that we’re hearing from the Trump administration? Or, to be polite about it, are they just merely trying to restore the credibility of the military deterrent? People widely believe that there is no viable military solution. You just sort of suggested that yourself. If there’s no viable military solution, how can the Trump administration really succeed at diplomacy where others have failed?Hill: I think the Trump administration was very wise to take its most credible spokesman on foreign policy, that is General Mattis, and have him go out in front of the cameras and explain the fact that we will defend our allies and ourselves, that we have the capability to do this, and that what we’re looking for is denuclearization, but if North Korea wants something different, we are certainly prepared to obliterate that country. I think those were much wiser words actually than talking about fire and fury in an impromptu press conference at a golf-course clubhouse. I think it was important. We need to be careful not to start sounding like North Koreans and really not to upset our allies. And, you know, remember, why are we there? We’re there to support an alliance. Why are we supporting an alliance? Because our whole system of national security depends on alliances around the world. We can’t walk away from alliances. So I think talking about fire and fury was not very comforting to the South Koreans and moreover I think when the president also suggested that South Korea is appeasing the North Koreans or that we need to abrogate our trade deal with South Korea that didn’t really help in the game either. Look, it is a very frustrating issue to deal with North Korea. I’m still in therapy over dealing with North Korea. But it doesn’t mean that we shouldn’t keep our cool and keep at the task. And, again, I really feel that just because we’ve had these episodic occasional discussions with the Chinese or the suggestion that somehow if they take care of the North Korea thing we’ll go easy with them on intellectual property rights or something, I don’t think that’s a serious approach to China. Glasser: Okay, so you’re still in therapy, but are the rest of us going to now have to be traumatized by this too? Can you imagine a situation with the president of the United States, President Trump sitting in the Situation Room being briefed on casualties of hundreds of thousands of people in Seoul and in South Korea and still potentially going forward with a military course like that? Is that a conceivable option for the president of the United States?Hill: Again, I am skeptical that the preemptive strike, A, would get all the missiles and nuclear material or be—Glasser: What about a conventional war?Hill: If we are prepared to have a conventional war, if the American people are prepared for that, if the South Koreans who would so to speak host the conventional war, sure, let’s put our helmets on and go for it. But I think war is a very serous means to a serious end, and I’m not hearing in the United States a real conviction that that’s what people want to do. Glasser: I was really struck by the fact that you wrote in your book about taking on this role as the assistant secretary of state for East Asia. You talked about what a pedigree it had, these great diplomats, Averell Harriman, Dean Rusk, and of course your mentor Richard Holbrooke had had the position before you had the position in the Bush administration. There has not been anyone appointed by the Trump administration to that job, to many others. They’re in the middle of drastically cutting back, it looks like, the footprint of American diplomacy in the world. And yet you’re suggesting what amounts to a very complicated diplomatic series of maneuvers as the correct response to North Korea. Is that even a feasible policy option, given the Trump administration’s seeming disdain for diplomacy?Hill: Well, I think sometimes they appear to have disdain or certainly the view that diplomacy is weakness. Actually if you consider diplomacy in the context of keeping your allies close and pushing your adversaries to do something they might not have done if you didn’t push them hard, I think they’ve misunderstood the concept. But to your basic point, if you’re going to conduct diplomacy it would be useful to have a few diplomats around. .Glasser: So recently when I interviewed Tom Donilon on this podcast we talked about North Korea. And I was struck by his willingness to sort of say, “Yeah, we in the Obama administration and in the previous couple of administrations, we didn’t get what we needed out of this.” By any indicators, he said, “all the dimensions of the North Korea situation have gotten worse in the last few years.” Do you agree with that? And as you look back in the rearview mirror—I know you’ve been looking back through some of your records of the interactions with the North Koreans in those negotiations—were there turning points along the way that we missed? Was there anything that we could have done to avoid being where we are today?Hill: I think the quick answer is no. I do not blame the Clinton administration. I don’t blame the Bush administration nor the Obama administration. I try to keep the blame on the North Koreans. I think at times we could have done things better. That is we could have made sure that we stayed closer together with the South Koreans. As I’ve suggested, I think we need to engage China in a way that leads to good results. And it doesn’t mean that we haven’t engaged China. It’s just in my view we haven’t done it very well. And I think one of the problems, and certainly this was a problem that existed during the Obama administration, that every engagement with China was a sort of Christmas tree of issues that suggested that we didn’t have any real priorities in the world. I mean, the one thing I will say for the Trump administration is they seem to understand that North Korea should be the priority and other issues, alas, are going to have to wait. I think some of the sort of anger during the Bush administration from within the Bush administration was frustration, and I don’t think anger from frustration is ever a good way to pursue foreign policy. So I think we need to kind of keep ourselves cool on this. Certainly I would hope that some people in the Obama administration would be asking whether perhaps during those eight years they could have been more engaged on some things and try to push China a little harder or something like that. But, again, I don’t want to blame people. I think there are problems certainly in how we’ve all pursued this. If you want to blame the people, there’s blame to go to the moon and back. But I think what we do need is to be very tough on this, very clear about what we need out of this and really resolute in dealing with it because this problem is not going away. Glasser: Ambassador Chris Hill, thank you so much for joining us in this week’s Global POLITICO, “Making Sense of North Korea.” Thanks again, ambassador.

16 сентября, 19:24

Кучма напомнил о том, что Китай тоже подписал Будапештский меморандум

По его словам, украинские дипломаты должны работать и с китайским направлением, чтобы надавить на Москву.

09 июня, 11:19

Назарбаев особо поприветствовал Мирзиеева на саммите ШОС

Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев рассказал, как появилась идея создания Шанхайской организации сотрудничества, сообщает Sputnik Казахстан. Фото: Nicolas Asfouri / Getty Images Открывая заседание глав государств-членов ШОС в узком составе в Астане, глава Казахстана отметил, что в этом году организации исполняется 16 лет. "В такие моменты вспоминается история, когда после того, как пять государств решили проблему границ с КНР и расставались после подписания, мы вдвоем с тогдашним председателем Китая господином Цзян Цзэминем предложили: давайте не будем расходиться после подписания границ, а организуем экономическое сотрудничество. Так возник ШОС", — сказал Назарбаев. Он отметил, что организация с тех пор получила международное признание, стала эффективной площадкой многопрофильного взаимодействия. Была проделана значительная работа по укреплению безопасности в регионе, углублению экономического сотрудничества, расширению культурно-гуманитарного сотрудничества между странами. Сформирована солидная договорно-правовая база, созданы прочные институциональные основы, усиливается региональное и глобальное значение, добавил президент. "На саммите в Астане начинается, можно сказать, новая история нашей организации. Нынешнее заседание в последний раз проходит в шестистороннем формате, как было до сего. Сегодня мы договорились подписать решение о завершении процедуры приема и предоставления статуса государства-члена ШОС Индии и Пакистану", — напомнил глава Казахстана. По его мнению, прием новых членов придаст новый мощный импульс развитию организации, будет содействовать росту ее международного авторитета. Назарбаев отметил, что сегодня деятельность ШОС учитывает последние тенденции геополитики, базовые тренды мировой экономики. Проводится системная работа по последовательному достижению ключевых целей эффективной реализации всех совместных решений. Особое внимание уделяется вопросам преодоления новых вызовов, угроз, стабильности и безопасности. "В частности, в рамках данного саммита планируется принятие заявления по совместному противодействию международному терроризму, а также подписание конвенции по противодействию экстремизму. Это станет значимым вкладом ШОС в борьбу с этим глобальным злом", — выразил уверенность президент. Читайте также: Семь самых удивительных чудес, представленных на ЭКСПО-2017>> Назарбаев также приветствовал участников заседания и выразил им признательность. "Хочу сегодня особо приветствовать от имени всех присутствующих президента Узбекистана Шавката Миромоновича Мирзиеева – впервые после избрания президентом участвует на нашем совете глав государств, пожелать ему больших успехов в его деятельности и нашей совместной работе", — заключил Назарбаев. ШОС — международная организация, основанная в 2001 году лидерами Казахстана, Китая, Кыргызстана, России, Таджикистана и Узбекистана.

19 мая, 18:53

Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь»

Хотя сих пор Москва не получила значительных преимуществ от китайской инициативы, известной как «Один пояс, один путь» (ОПОП), существует огромный нереализованный потенциал привлечения китайских инвестиций в инфраструктуру и промышленность РоссииThe post Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь» appeared first on MixedNews.

19 мая, 18:53

Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь»

Хотя сих пор Москва не получила значительных преимуществ от китайской инициативы, известной как «Один пояс, один путь» (ОПОП), существует огромный нереализованный потенциал привлечения китайских инвестиций в инфраструктуру и промышленность РоссииThe post Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь» appeared first on MixedNews.

19 мая, 18:53

Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь»

Хотя сих пор Москва не получила значительных преимуществ от китайской инициативы, известной как «Один пояс, один путь» (ОПОП), существует огромный нереализованный потенциал привлечения китайских инвестиций в инфраструктуру и промышленность РоссииThe post Россия и китайская инициатива «Один пояс, один путь» appeared first on MixedNews.

02 мая, 12:50

"Чжицзянский клан" Си Цзиньпина укрепляет свои позиции в руководстве КНР

Правящая в Китае Компартия неоднородна и разделяется на условные фракции. В 2012 г. накануне прихода к власти пятого поколения руководителей (во главе с нынешним председателем КНР Си Цзиньпином) много говорилось о фракциях комсомольцев, популистов, ориентирующихся на малообеспеченные слои населения и шанхайскую группировку – соратников бывшего руководителя страны Цзян Цзэминя, работавших с ним в Шанхае во второй половине 1980-х гг. Можно услышать также, например, о внутрипартийной борьбе "шанхайского" и "южного" кланов. Сейчас, в преддверии XIX съезда КПК, на котором будет решаться вопрос о втором сроке Си Цзиньпина, в гонконгской и западной прессе всё чаще звучит термин Чжицзянская или Чжэцзянская новая армия. Этим термином объединяют людей, трудившихся под началом Си Цзиньпина в то время, когда он возглавлял провинцию Чжэцзян.

23 апреля, 23:23

Декларация справедливости: 20 лет назад Россия и Китай начали создавать многополярный мир

23 апреля 1997 года президент РФ Борис Ельцин и лидер КНР Цзян Цзэминь подписали совместную декларацию о многополярном мире. Москва и Пекин выступили за создание нового миропорядка, где не будет военных блоков и угрозы вооружённого вмешательства. Спустя 20 лет две страны заметно укрепили позиции на международной арене, но многополярный мир по-прежнему не создан. Что мешает России и Китаю реализовать поставленную задачу — в материале RT. Читать далее

10 апреля, 11:00

Как одним махом пять президентов снять

Между журналистом и фотографом всегда есть соперничество на тему: чья профессия важнее, труднее и нужнее? Как, впрочем, и у операторов с корреспондентами, и у пишущей прессы между собой. Охоту рассуждать на тему "кто на свете всех важнее" отбил у меня один случай.  2000 год, Нью-Йорк, Саммит Тысячелетия. Только что закончилось мероприятие в здании ООН, и думаю уже пойти отдыхать, как звонок на мобильный телефон. Из трубки срывающийся голос: "Лёша, у нас просос, через 15 минут в отеле встреча лидеров "пятёрки" постоянных членов Совбеза ООН. От агентства там никого. Давай, Лёша!" Лёше, конечно, дать нетрудно, но отель на другом конце Манхэттена, а в связи с повышенными мерами безопасности "транспорт не ходють, в такси не содють". Так что оставалось одно — бежать. Минут через 25 добежал, рубашка под пиджаком — можно отжимать, да и сам пиджак на спине резко потемнел. Влетаю в зал для аккредитации, боюсь, что всё, уже поздно, но можно выдохнуть. Прессы в зале битком, а значит, мероприятие ещё не начиналось.  Вижу наших, русских, в одном президентском пресс-пуле работаем, — перевожу дух, утираю пот со лба, подхожу к ребятам, а те так ехидненько: "Лёха, а ты чего припёрся-то? На встрече только протокольная съёмка, слов говорить не будут, так что пишущие могут отдыхать". Стало понятно, почему пресс-служба не включила агентство в освещение и почему мы ничего не знали про эту встречу. Зря бежал через пол-Манхэттена.  — Мужики, — говорю, — так дело не пойдёт. Пойду и запишу, что они там скажут, и будет у меня страшный эксклюзив! — Не, Лёха, не пройдёшь, — отвечают мужики. — Нас предупредили, что охрана будет лютовать и пускать будут только фотиков. Даже видиков не пустят и только что вывели китайцев, которые с видеокамерами припёрлись. Те даже толкаться пробовали, ну, типа, их кунг-фу лучше, но америкосы их быстро оприходовали. — Толкаться с секьюрити — не наш метод, — говорю я. — А вот, ребята, сделайте-ка вы из меня фотокора, всё равно вам делать сейчас больше нечего. Идея ребятам понравилась, времени — навалом, заняться нечем, и стали они из меня фотика лепить: кто-то дал камеру, кто-то козырьком назад надел на меня кепку. Но больше всего мне понравилось, что ребята вручили мне лестницу-стремянку. Типа, самим носить тяжело, а тебе и маскировка нужная, и за вещью присмотришь. Глянул я в зеркало, и оттуда посмотрел на меня типичный взмыленный и загнанный фотокор с большим числом разных технических прибабахов. Успокоился я, поняв, что на встречу "пятёрки" всё-таки пройду, и начали мы с ребятами анекдоты травить да байки всякие рассказывать.  И тут-то я и говорю: "Всегда завидовал вам — фотикам. Ничего делать не надо, записывать не надо, диктоваться не надо. Знай себе нажимай на кнопочку, и машинка всю работу сама за тебя делает!"  От такой наглости поперхнулись все стоящие фотики, пригрозили вмиг всё ранее данное отобрать, а потом, себе на беду, и говорят:  — Да ты сам-то попробуй хоть один приличный кадр сделать, писака бессовестный! Мне отступать некуда, и говорю: — Ребята, да не вопрос, вы мне тока покажите, на какую кнопочку нажимать! Через час открылись двери в соседнюю комнату, и фотографов (и меня) стали заводить в зал, где уже сидела вся "пятёрка": Жак Ширак, Владимир Путин, Тони Блэр, Билл Клинтон и Цзян Цзэминь. Организаторы встречи пытались развести фотокоров таким образом, чтобы те могли снимать в лицо именно своего лидера.  Но в это время в толпу врезался китайский видеооператор (которого охрана выводила в самом начале из комнаты прессы в коридор и выпустила там на волю). Китаец отсиделся где-то в закутке часа два, подкопил силы и решил пойти на прорыв. Охреневшие от такой наглости секьюрити упустили момент-другой, у входа в комнату возник человеческо-журналистский водоворот, плавно перешедший в перепалку и лёгкую потасовку локтями в бок. Результат: китайца с камерой не пустили, меня и лестницу неразбериха разлучила с российскими фотокорами и прибила как раз к китайцам.  А время-то уже пошло, уже со всех сторон камеры щёлкают, уже все на разных языках кричат своим, типа, посмотрите на нас, дорогой месье президент-премьер-министр-председатель! А сами-то лидеры молчат, только улыбаются, я понимаю, что никакого эксклюзива у меня не будет, что зря бежал, потел и ждал, но в руках у меня камера, палец на кнопке, и, внезапно захваченный общим ажиотажем вокруг, я кричу: "Владимир Владимирович, посмотрите сюда, пожалуйста!" И сам Путин вдруг поворачивается ко мне и смотрит. Камеры и вспышки вокруг, и я что-то снимаю, прям как настоящий фотограф. Я всё-таки сделал фото! — Какие суки эти китайцы, — слышу голос наших фотокоров. — Как здорово научились по-русски кричать. Прям совсем без акцента. Гады, на себя нашего президента развернули! — Да что вы, ребята, — говорю я гордо, — это я придумал. Это я кричал "Владимир Владимирович!". Но я зато фото сделал и теперь понятно, что с вашей работой — на кнопочку нажимать — любой справится! — Сволочь ты, — сказали мне ребята в ответ, и много ещё разных слов сказали мне они, пока отбирали камеры, вспышки, лестницы. — Мы же ничего из-за тебя снять не успели. И только тут я понял, что натворил и что лучше бы мне не лезть в фотодело.  На первой полосе "Нью-Йорк таймс" на следующий день красовалось фото, которое с моего ракурса сделал стоявший рядом фотограф из агентства АП. А своих коллег-фотиков я всю обратную дорогу угощал виски. К концу перелёта они меня простили, но при одном условии: я больше никогда в жизни не возьму в руки фотоаппарат. Я до сих пор свято выполняю это условие.

04 апреля, 12:10

Trump faces test mixing Mar-a-Lago with difficult diplomacy

Big foreign policy questions will be paired with the spontaneity of the president’s glitzy seaside retreat.

01 апреля, 07:01

Заигравшиеся престолы шатаются_Часть 2

Андрей Фурсов. Мировая борьба. Англосаксы против планеты. Отрывок:«Четвёртая промышленная революция» очень напоминает мифы-фейки типа «глобального потепления» или «постиндустриального общества», якобы восторжествовавшего в современном мире. Если учесть, что локомотивы мировой экономики – Китай и Индия ... то о какой «постиндустриальной экономике» может идти речь? Этим термином можно было бы пользоваться, если бы индустриальная экономика прекратила бы своё существование, уступив место чему-то новому; в реальности, однако, имеет место гипериндустриальный нарост на индустриальной экономике – новый передовой уклад не стал доминирующим.Нынешняя «глобальная» экономика – это три сектора, причём тянет её во многом сектор доиндустриальный за счёт жесточайшей эксплуатации китайских и индийских низов, не только обеспечивающих небедное существование своим господствующим классам, но и продлевающим dolce vita мировой капиталистической верхушке, её обслуге и прихлебателям. К тому, что тащит экономику, следует добавить глобальный криминал – вот такая картина маслом, а нам морочат голову «постиндустриальным обществом» и «четвёртой промышленной революцией», которая якобы решит все или почти все проблемы человечества. Начать с того, что неточен, неадекватен реальности сам термин. То, что разворачивается на наших глазах, – намного круче промышленной революции и по своему значению обладает нишево-эквивалентным сходством с так называемой «неолитической революцией» (Г. Чайлд) – т. е. с переходом к производящему хозяйству, рождением земледельческо-городской цивилизации.Промышленная революция конца XVIII – конца XIX в. означала переход от одной системы вещественного («материального») производства – натуральной, естественной («природные производительные силы, т. е. силы природы, включённые в социальный процесс», – не путать с «географическим фактором») к другой, в основе которой лежали искусственно созданные, т. е. индустриальные производительные силы. Промышленная революция – это сдвиг в рамках, внутри системы производства, в которой решающую роль играют вещественные («материальные») факторы, будь то природные (доиндустриальные) или искусственные (индустриальные).Нынешняя революция, разворачивающаяся в производстве, ставит невещественные («нематериальные») – информационные, духовные – факторы производства над вещественными. Это уже не промышленная, а принципиально иная революция, создающая принципиально иную систему, иной мир, чем те, что возникли в результате «неолитической революции» и в XVIII–XIX вв. претерпели изменения, обусловленные капитализмом. Эту новую революцию можно условно назвать информационно-когнитивной. Определять информационно-когнитивную революцию как очередную промышленную значит не понимать сути процесса, демонстрируя то, что «спецы» из Римского клуба называют «неосознанностью происходящего». Это первое.Второе заключается в том, что информационно-когнитивная революция, которую обозвали «четвёртой промышленностью», не только не решит проблем человечества, но для большей его части создаст серьёзнейшие проблемы, поставив под сомнение саму возможность физического (не говоря уже о метафизически-смысловом) существования. Это индустриально-капиталистической системе нужны были массовый рабочий класс и средний слой. Посткапиталистической системе они не нужны. С одной стороны, компактное наукоёмкое, информационно-когнитивное, завязанное на NBICS-конвергенцию производство не нуждается в массовой рабочей силе. С другой стороны, капитализм в значительной степени исчерпал природные ресурсы планеты. Земля и новый посткапиталистический строй обречён быть внеэкономически-распределительным, для которого 5-6 миллиардов людей – это «лишние едоки», а следовательно…Термин и программа «устойчивое развитие» ещё в 1990-е годы перекочевали из неомальтузианских докладов и документов Римского клуба в программы ООН. «Устойчивое развитие» – это сокращение населения планеты (самыми разными способами), т. е. депопуляция; блокирование развития промышленности (т. е. по сути – научно-технического прогресса) в большей части планеты, обоснование – экология, защита природы от человека (этим же формально обосновывается и сокращение населения).В соответствии с планами Хозяев Мировой Игры информационно-когнитивная революция должна будет принести плоды небольшой части человечества – его нынешней верхушке, которая будет контролировать информацию, ресурсы и поведение людей. Разумеется, эта верхушка постарается установить монополию на науку, прежде всего фундаментальную, закрепив её таким образом, который весьма напоминает кастово-жреческую систему, только в её не досовременном, а постсовременном виде – на основе высоких NBICS-технологий. Именно к такому состоянию ведёт планомерное разрушение массового образования и его социальных институтов на Западе, в РФ и в ряде других регионов мира.Большая часть стремительно архаизирующегося и утрачивающего бело-европейский характер мира будет выброшена за пределы (за Limes, за «периметр») «прекрасного нового» информационно-когнитивного мира, точнее, за пределы его анклавов, поскольку единой à la государство/state территории нового NBICS-мира, скорее всего, не будет – анклавы, вкрапления, окружённые зонами футуро-архаического полукриминального неоварварства («мировое Сомали», «глобальное Ляншаньбо»); возможны некие буферные зоны между анклавами и миром полухаоса типа двухсоткилометровой зоны «варварских королевств» между Римской империей и Барбарикумом в III–IV вв. н. э. Ну а самые богатые господа, реально крутые Хозяева Новой Мировой Игры скорее всего будут вообще жить на плавучих городах.В 2018-2019 гг. планируется спустить на воду у побережья Калифорнии (но в экстерриториальных водах – можно не платить налоги) первый плавучий город на 50 тыс. жителей. В проект вложились серьёзные люди и серьёзные корпорации: Питер Тиль, Элан Маск, Марк Цукерберг, «бригада» Пэй Пэл и многие другие, ну а руководит проектом, что весьма символично, внук Милтона Фридмана. Архипелаг из сотни таких плавучих кораблей-островов (кстати, первые проекты разработаны в СССР в начале 1960-х годов!) – и проблема верха мировой верхушки решена. Ещё одна-две сотни сухопутных анклавов – и решена проблема всей верхушки. Анклавы и плавучие города безопасно сегрегированы от мировой массы «лишних людей», формируя Новый Первый мир, не нуждающийся в государстве как институте. Это будет нечто похожее на средневековую Ганзу или мир корпораций XVI–XVII вв. типа голландской и английской Ост-Индских. Новый Первый Мир включит 1-2 млрд. населения, которое будет находиться под жёстким социотехническим контролем; наказание – выброс во Второй или Третий Миры, отсечение от тех мест, где «чисто и светло», где живут «те, кто почище-с».Новый Второй Мир – это несколько импероподобных образований, которые должны будут играть роль буфера между анклавами Нового Первого Мира и огромными брошенными зонами, чего-то среднего между цивилизационным кладбищем, геополитическим гетто и социодемографической помойкой – Новым Третьим и Четвёртым мирами. Ясно, что у Нового Второго Мира будет большой соблазн захватить Новый первый, как это сделали вожди квазиварварских королевств с Римской империей в V в. или как это неоднократно делали вожди арабских племён, охранявших шикарные арабские города от ещё более дикого люда («циклы ибн Хальдуна»). Тем более, что сам Новый Второй Мир будет ощущать давление Третьего и Четвёртого. В последние попадут не только Африка и огромные просторы Азии и Латинской Америки, но и части Англосферы (Северная Америка, Австралия) и Европы – Европы, которая умирает на глазах, точнее, частично умирает, частично её (особенно немцев) уничтожают – имеется в виду метафизическое и расово-психологическое уничтожение – сознательно. Вот недавно уже и Меркель высказалась: к 2050 г. в Европе не будет никаких немцев (как, впрочем, и других наций), а будут общеевропейцы мигрантского замеса. Это перекликается с высказанным в 2012 г. в Лондоне тезисом Обамы о том, что XXI в., особенно в Европе, станет временем формирования новых наций. А как образуются новые нации? Путём смешения или даже поглощения одними других. И в этом плане судьба европейцев, за исключением, возможно, венгров, хорватов и жителей части Швейцарии, уже вполне ясна: не просто едут с ярмарки – vixerunt. Главным средством формирования новых наций может быть новое переселение народов, которое мы и наблюдаем. Оно, подобно Völkerwanderung’у V–VII вв. н. э., меняет вектор развития цивилизации, однако в отличие от него носит рукотворный спланированный характер многофункциональной и многоцелевой исторической операции.Ещё лет десять назад мне было жаль Европу и европейцев, а потом жалеть перестал. Моментом истины стал следующий эпизод. Мы с сыном сидели в кафе на площади Республики во Флоренции и наблюдали итальянскую (главным образом, хотя и туристов было немало) толпу. И вдруг мне подумалось: итальянцы к историческим памятникам Флоренции, а вообще западноевропейцы («франки») – к своим «чудесам света» имеют такое же отношение, как арабы – к пирамидам Египта. «Франки» едут с ярмарки; точнее, уже почти приехали – так сказать, «ямщик, не гони лошадей», тем более что лошади загнаны, а впереди указатель «конец пути». Т. е. Конец Истории – привет Фукуяме. Нынешний Запад всё больше напоминает старого паралитика, надорвавшегося на погоне за деньгами и разврате с цветной прислугой. А теперь она и «кухаркины дети» предъявляют толстяку счёт.Как заметил С. Хелемендик: «”Наши упитанные европейские братья уже всё просрали!”. Это заключение я повторял много раз, гуляя по главному франкфуртскому бульвару под названием “Цайл”. Они уже закончили своё существование в истории, их уже нет. Пока они сидят в своих банках и считают хрустящие бумажки, их улицами овладели заторможенные от многовекового пещерного инцеста албанцы, счастливые от возможности разбавить наконец свою не в меру густую кровь. […] Вот и всё, вот и обещанный закат Европы. […] Наши упитанные европейские друзья обошлись без своего Горби и даже без перестройки. Вавилонское смешение народов на улицах их городов только начинается. Они не понимают пока, что случилось. И уж совсем не понимают, что никаких демократических или хотя бы мирных решений случившееся не имеет».С. Хелемендик написал это в 1999 г., задолго до нынешней ситуации, задолго до миграционного кризиса, подчёркивая невозможность решить вопрос с закатным потемнением Европы демократическим путём. Сегодня эти возможности ещё меньше, особенно если учесть, что во время так называемого «миграционного кризиса» в Европу зашли несколько тысяч боевиков ИГИЛ – готовый материал для внутриевропейской гражданской войны, способной окончательно поставить «франков» на колени и стать реваншем за Реконкисту, причём реваншем не испанским, а общеевропейским.На прибывших в Европу мусульман работает время. Как отмечает К. Костадинов, сегодня доля мусульман в различных европейских странах колеблется от 5 до 10 % – вроде бы не так много, хотя мир – понятие не количественное, а качественное: сотня волков стоит больше тысячи овец; 5-10 % молодых, агрессивных бедных мусульман круче массы сытых, пожилых духовно (само)кастрированных либерастией, толерастией и мультикультурастией европейцев. Но дело даже не в этом, а в том, что дети мусульман составляют 25-50 % рождающихся в Западной Европе детей, в связи с чем наиболее распространённое имя новорожденных в Лондоне и Брюсселе, как пишет Костадинов, – Магомед. И если сейчас мэр-мусульманин – только в Роттердаме, то через 30 лет, заключает он, мусульмане станут мэрами крупнейших городов и речь пойдёт не об интеграции мусульман в европейское общество, а о сохранении белого христианского меньшинства, перспективы которого могут оказаться весьма печальными. На радикальное решение – депортацию мусульман, как это когда-то сделали в Испании, Сербии, Венгрии, Италии и Греции, а также на закрытие мечетей и секуляризацию имущества муфтиятов – никто в нынешней обезволенной Европе не пойдёт. По сути это цивилизационный смертный приговор.Ну а что же в такой ситуации ждёт Россию, русских как державообразующий народ? Какая судьба ждёт нас в ситуации мусульманской реконкисты Европы (первыми, как в XV в., скорее всего, падут Балканы, впрочем, Германия, Скандинавия, Франция могут «урониться» раньше как более богатые и сытые, а следовательно, менее способны к сопротивлению Чужим и Хищникам)? В ситуации ширящегося сетевого халифата на Юге? Слабого среднеазиатского подбрюшья, которое того гляди начнёт частями уходить под Иран и Китай? Наконец, Китай, нестабильность которого, похоже, будет нарастать и по внутриэлитной и социально-классовой линии, и по регионально-этнической (бедные внутренние провинции против богатых прибрежных, Тибет и особенно Синьцзян-Уйгурский автономный район против ханьцев), и по демографической (давление населения на территорию и ресурсы, многомиллионный избыток мужского населения). Об антирусском плацдарме, наконечник которого – нацистско-бандеровская территория «Украина», я уже и не говорю. Более того, наши заклятые друзья-партнёры постараются расширить этот плацдарм по линии чего-то похожего на новое издание Речи Посполитой («Польша от можа до можа»), в которое могут войти не только нациствующие Латвия и Эстония, но также Литва, «Украина», а при определённом раскладе при активизации Ватикана, иезуитов и западных разведок – Беларусь, в которой всё меньше остаётся от Белоруссии (как конкретно – читай, например, роман А. Афанасьева «Белорусский набат»). Такое новообразование может принести много непокоя, и в отличие от скептиков, я бы не стал сбрасывать возможность развития по такому сценарию – с Беларусью или без. Новая Речь Посполитая под присмотром «западных партнёров» вполне может объединиться с Румынией и Турцией – вот и готовый военный блок на западе и юге России.Повторю вопрос: что в такой ситуации ждёт русских и Россию с её несколькими крупными нерусскими и неправославными, в основном мусульманскими с нарастающей активностью радикального ислама, зонами, неплотно населённую страну с полупустым Зауральем и сокращающимся населением – прежде всего русским, которое, к тому же, утрачивает то, что Л. Гумилёв называл «пассионарностью». Минимум численности населения, необходимого для удержания нашей территории, – 70 млн. жителей, причём, естественно, хорошего физического и морально-волевого качества и укоренённого в своей традиции. Если к этому добавить стагнирующую экономику, рост социального неравенства, пустеющие деревни, рушащиеся здравоохранение, образование, ЖКХ, то картина из печальной превращается в мрачную, впору цитировать Толкина: «Завеса Мрака встаёт над миром» – русским миром. А опасность надо встречать в лоб. Что можно предпринять в развёртывающейся борьбе за жизнь, за будущее?Сегодня ясно, что реинтеграция постсоветского пространства даже экономическая, не говоря о более серьёзных, не просто пробуксовывает, а проваливается. Евразийский экономический союз остаётся на бумаге. Ранее я неоднократно говорил о том, что Евразийский союз – союз народов, но не олигархов – необходим для решения очень важной проблемы, а именно – создания демографической массы в 250-300 млн. человек, необходимой для нормального функционирования нормальной геополитической целостности на основе нынешнего технологического уклада. Однако, во-первых, 250-300 млн. на основе Евразийского союза не получается; во-вторых, нельзя глотать то, что не переваришь, особенно то, что уже сейчас готово распасться на части по периметру российских границ; в-третьих, 250-300 млн. – это исходя из сохранения нынешнего техноуклада. На основе следующего, возможно, и нынешней демомассы хватит. Именно демомассы – биомасса ни на что не способна. Имеет смысл (по сути – это единственный выход) сконцентрироваться на технологическом рывке в следующий уклад, типологически повторив, насколько это возможно, то, что в середине 1960-х годов сделали В. М. Глушков (ОГАС), И. С. Филимоненко (холодный термоядерный синтез) и В. Н. Челомей («Закат»/«Башмак»), – то, что сытая тупая советская номенклатура, поставив ведомственные и клановые интересы выше государственных и системных и вступив в преступную сделку с частью западной верхушки, уничтожила. Уничтожила, разменяв прорыв страны в будущее на личное и ведомственное благополучие и «превращение в акционеров глобализма до глобализации» (О. Маркеев). Уже тогда, в 1970-е годы, началось формирование того поколения будущих руководителей страны, которые не способны не только решать, но даже видеть задачи государственного масштаба, предел которых – краткосрочный, хотя и крупный международный гешефт.Разумеется, сейчас не 1960-е годы, общество не на подъёме, оно, мягко говоря, сильно нездорово, да и повторить в истории ничего нельзя – речь идёт о типологической попытке, в основе которой – воля к жизни, а следовательно – воля к борьбе. Тем более что невелики надежды не только на евразийскую интеграцию (союз с Китаем может быть только тактическим, впрочем, даже тактический военно-политический союз был бы неплох), но и на разрекламированный «новый мировой порядок» БРИКС. Последнее уже почти даже не смешно. БРИКС – это сегодня уже РИК: «Б» упало, «С» пропало, как и можно было предположить; «А» и «Б» сидели на трубе… Да, в 1995 г. БРИКС давали 10 % мирового роста, а в 2015 г. – 30 %. На чей рост работает эта амальгама стран? Что касается «нового мирового порядка», альтернативного глобальному Pax Anglosaxonica, якобы планируемого (Б)РИК(С), то задаю вопрос: где проходят конференции БРИКС? Ответ: в Вашингтоне. Кто разрабатывает планы развития для стран БРИКС? Ответ: МВФ. 19 мая 2015 г. заместитель директора-распорядителя МВФ Минь Чжу заявил, что экономический рост стран БРИКС – это результат сближения показателей развития этих государств и самых развитых стран мира. Он даже назвал это «конвергенцией под эгидой МВФ». Комментарии излишни.Если вспомнить то, как Ротшильды «и их команда», топ-менеджерами которой они выступают, вложились в Китай, прежде всего по линии Гонконгско-Шанхайской Банковской Корпорации (HSBC), то «Китай» в РИК оказывается своеобразным «троянским конём» Ротшильдов в их борьбе за создание невидимо-финансовой версии Британской империи в новых условиях в борьбе с Рокфеллерами и другими конкурентами – реальными и возможными. Не должно вводить в заблуждение, что какое-то время назад две семьи объединили активы – символически, правда, поскольку речь шла о мизерной для них сумме в 40 млрд. долл. У А. А. Зиновьева есть замечательная картина: две крысы правыми лапками ручкуются, а левыми душат друг друга за горло.Правда, Си Цзиньпин взялся за шанхайский клан в КПК, т. е. за главного контрагента Ротшильдов и Кº и за его лидера, бывшего руководителя Китая Цзян Цзэминя, однако вряд ли Си посмеет замахнуться на самих Ротшильдов, тем более, что у него и без этого хватает проблем. Как и у РФ, которая очень похожа на дореволюционную Россию; последнюю Тютчев определил как «Ахилла, у которого пятка – везде». И пятки эти не закрыть никакими преторианскими гвардиями, тем более, что из истории Римской империи мы знаем, что именно преторианцы – чемпионы по убийству императоров.…Маятник русской истории раскачивается всё сильнее. Планировщики мировых процессов отводят России одно из двух будущих – либо Новый Второй мир, буфер-сдерживатель неоварваров и источник ресурсов, либо Третий/Четвёртый мир – театр военных действий с Китаем и мусульманским миром; в ходе этих действий все три «актора» должны взаимно нейтрализовать-уничтожить друг друга. Ведь сказал же в своё время Бжезинский, что XXI в. будет строиться на руинах России, за счёт России и в ущерб России. Впрочем, есть и третий вариант планируемого для нас «партнёрами» будущего, а именно – резервная территория на случай вполне вероятной геоклиматической катастрофы, резкого похолодания климата, которое ударит по североатлантической зоне. На Западе уже давно готовятся к такому варианту развития событий. Несколько лет назад Лондонская школа экономики и Институт Брукингза обнародовали «Проект внутреннего перемещения». Речь в нём шла о переброске больших масс населения из макрорегиона Северной Атлантики, прежде всего англо-американцев, в Северную Евразию. Сегодня, когда к проблеме Гольфстрима добавились таковые Йеллоустонского вулкана и ряд других, включая реальное глобальное похолодание (а не мифологическое «глобальное потепление»), геоисторическая операция «Исход» на резервную территорию приобретает всё более отчётливые черты.Зима близко, и заигравшиеся престолы шатаются. Как и много веков назад, угрозы России, русским исходят со всех сторон света, даже с севера, из Арктики, на которую всерьёз претендуют наши геополитические и цивилизационные противники. Ещё более осложняет ситуацию то, что мир вступает в совершенно новый этап своего развития, похоже – в Новую Мировую Игру за будущее, мест в котором очень немного. Пролог этой борьбы (позднесоветское время) и дебют (1991-2016) мы проиграли. Грядёт миттельшпиль, и ситуация наша не просто «всё бы хорошо, да что-то нехорошо», а много нехорошо: идёт опасность из-за Чёрных Гор, со степей и из-за моря, да и внутренней изменой пахнет – сильно пахнет: густо откушали господа от чужих хлебов, да умом густым не вышли. Их перспектива – «и возвращается пёс на блевотину свою». Ну а нам предстоит, скорее всего, не лёгкий бой, а тяжёлая битва. Мировая борьба вступает в новый этап. На что опереться в этой борьбе? С библейским проектом в прошлое уходят многие религии, способные, однако, отвесить прощальный поклон – смертельный, особенно ислам. Буддизм, конфуцианство, японский культ смерти – это всё не для нас «цветёт». Не возродить советский коммунизм, советскую идеологию, «либерализм» – прибежище предателей, равно как монархизм (здесь вообще опасность попасть под чужие знамёна). Силы нужно черпать в самих себе, в своём традиционном фундаменте, к которому надо прорваться, срывая слои иных напластовавшихся, часто чужих традиций, в пращурах – всех: и тех, что свёртывали шеи неразумным хазарам, и тех, что гнали ляхов из Кремля, и тех, кто водружал знамя над Рейхстагом. Что могли бы они сказать нам сегодня? ...

28 февраля, 12:20

Scofield: Война систем. Гонконг, КНР и Германия

Выборы главы администрации Гонконга состоятся 26 марта 2017 года . В последнее время распространились слухи о том, что законодательный орган КНР Национальный народный конгресс (NPC), который находится под контролем Чжан Дэцзяна, политического конкурента китайского лидера Си Цзиньпина, намерен вмешаться в важный судебный процесс в Гонконге. … Чжан Дэцзян, являющийся также куратором Гонгонга, создал большие проблемы в городе. В 2014 году «Белая книга» о Гонконге, выпущенная NPC под руководством Чжана, вызвала сильные протестные настроения в Гонконге, породившие «зонтичную революцию» . По словам источника, Си «теряет терпение» по отношению к гонконгским богачам и должностным лицам, которые продолжают поддерживать фракцию Цзяна, включая лидера Гонконга Лян Чжэньина. Epoch Times ранее сообщали о том, что Си не допустит, чтобы Лян сохранил свои полномочия ещё на один срок . Обострение ситуации уже началось...

24 января, 19:56

This Could Be Xi Jinping’s Year Of Living Dangerously

Project Syndicate ― It might seem ludicrous to suggest that Chinese President Xi Jinping, the country’s most powerful leader since Mao, will be in danger in 2017. But looks can be deceiving, and his consolidation of power may not be as unassailable as it seems. The test will come this year, when the Chinese Communist Party holds its 19th National Congress to select a new team of leaders to serve under Xi. To be sure, since becoming CCP general secretary in November 2012, Xi has made great strides in establishing his own authority. With a sustained anti-corruption campaign, Xi has jailed more than 200 senior officials and generals ― many of them members of rival factions. Unable to mount an effective counter-offensive, Xi’s rivals have watched him elevate his own supporters to key party posts. But that might change at 2017’s Party Congress. Though Xi is guaranteed a second five-year term, he could struggle to overcome opposition to a series of personnel decisions that he is expected to make ― or refuse to make. Xi has made great strides in establishing his own authority. In the post-Tiananmen era, the CCP has avoided destabilizing power struggles by designating the next president and prime minister years before power is actually handed over. In 1992, Deng Xiaoping picked Hu Jintao to take over in 2002. In 2007, the party’s top leaders agreed to anoint Xi as Hu’s successor, five years before the latter’s term expired. But the system is informal, and thus unenforceable. So while the CCP aims to choose in 2017 who will take over as president and prime minister in 2022, there is no guarantee that Xi will go along. After all, if a successor were not selected, Xi would have enormous flexibility in 2022, either to seek a third term or to appoint a loyalist to follow him. If, by contrast, a successor is selected ― an outcome that would be much better for the CCP’s reliability and legitimacy ― Xi will become a lame duck. Besides the expected showdown over the succession issue, Xi could also encounter resistance over two additional personnel matters. There is no guarantee that Xi will go along with the traditional presidential transition system. The first is the size of the Politburo Standing Committee, the party’s top decision-making body, which currently has seven members, five of whom are expected to retire this year, having reached the informal age limit. If Xi replaced just three, creating a compact five-person committee packed with his own loyalists, he would achieve total dominance at the top. But it will not be an easy maneuver, as Xi’s rivals will fiercely oppose it. The other issue is the fate of Wang Qishan, the head of the CCP’s discipline commission and the leader of Xi’s anti-corruption drive. If Wang retires this year, as party norms demand, Xi will lose his most dependable ally. But if Wang stays on, other members of the committee who have reached retirement age may also refuse to quit, effectively ending the age limit for CCP officials. Given Xi’s record of subduing his foes almost effortlessly in recent years, it is tempting to bet that he will prevail in this year’s showdown. But there is a catch: the CCP Central Committee must sign off on proposed key personnel changes and, despite the arrest of nine members, a substantial share of its 205 members remain loyal to Xi’s rivals. If they can act together and win the support of the CCP’s retired elders ― people like former President Jiang Zemin, who continue to wield substantial influence ― they might be able to sabotage Xi’s best-laid plans. 2017 will be a dangerous year for Xi. One political weapon Xi’s rivals can use is his record of policy failures since 2013, including a persistent economic slowdown, skyrocketing debt, slow progress on economic restructuring and a real-estate bubble. Even the much-touted “one belt, one road” initiative, which aims to connect Asia to Europe through a series of major infrastructure projects, could be a vulnerability for Xi, if CCP leaders decide it is too ambitious. Resistance to Xi’s agenda is all the more likely given that China’s economic woes seem set to intensify in 2017. As the impact of credit-fueled stimulus fades, growth will decelerate further. An external shock, such as a trade war initiated by U.S. President Donald Trump, or even the expected increase in U.S. interest rates, could cause the renminbi to depreciate, potentially precipitating a new round of capital flight. A crash in China’s red-hot real-estate market in first- and second-tier cities would intensify that capital flight by putting immense pressure on a financial system that is already overburdened by bad loans. It is impossible to know who will come out on top in this year’s power struggle in China. At the moment, Xi, who was just crowned the “core leader” of the party, appears to have the edge. But it would be a mistake to write off his adversaries, for whom the stakes could not be higher: the 19th Party Congress is, after all, their last chance to preserve the post-Tiananmen order. That means that 2017 will be a dangerous year for Xi. © Project Syndicate 2017 -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

17 января, 07:36

«Чистка» НОАК: Си Цзиньпин убирает конкурентов

В течение 2017 года планируется сократить численность вооруженных сил Китая на 300 тыс. чел. Увольнению подлежат многие высокопоставленные военные чины.

10 января, 17:27

Образовательная экспансия Китая и неиспользованные возможности России

Авторы: Светлана Кривохиж, доцент департамента востоковедения и африканистики НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург). Мария Лямцева, специалист PR-дирекции Фонда поддержки публичной дипломатии им. А.М. Горчакова.   Целенаправленная деятельность по превращению Китая в мировой образовательный центр началась сравнительно недавно. В 1998 г. председатель Цзян Цзэминь, выступая на 100-летнем юбилее Пекинского университета, поставил амбициозную задачу по реформированию высшего образования и выведению его на мировой уровень. В план входило не только увеличить количество вузов и, соответственно, их выпускников (если в 1998 г. таковых было 8 млн, то в 2005 — уже 30 млн), но и значительно повысить качество образования, а также его привлекательность для иностранных студентов. Это решение привело к запуску ряда государственных программ, призванных поднять китайскую высшую школу до уровня международных стандартов. Самыми значимыми стали «Проект 211» и «Проект 985». Фото: www.timeshighereducation.comПекинский университет (западные ворота)  Ключевой целью этой деятельности стало улучшение показателей университетов за счет увеличения финансирования (в том числе с привлечением средств спонсоров и муниципальных бюджетов), реформирования системы управления, наращивания академической мобильности, расширения международных связей. В рамках «Проекта 211», например, было выделено 112 ключевых китайских университетов, ориентированных на подготовку высококлассных специалистов для дальнейшей реализации национальных проектов развития в экономической и социальной сферах.  Что касается «Проекта 985», на первом этапе предлагалось сконцентрироваться на улучшении качественных показателей девяти китайских вузов, составивших так называемую группу «С9» (по типу «Лиги плюща» в США). Вторую часть программы запустили в 2003 г., именно тогда был разработан План возрождения образования на 2003–2007 гг., и к «Проекту 985» присоединились уже 39 университетов. В 2011 г. было объявлено, что списки университетов больше не будут расширяться, и все усилия направят на те вузы, которые уже попали в проекты.  Руководитель Школы востоковедения Высшей школы экономики, член двусторонней подкомиссии по образованию Российско-китайской комиссии по гуманитарному сотрудничеству Алексей Маслов уверен, что для КНР образование стало одной из крупнейших областей индустрии. По его словам, это чисто коммерческая история, в первую очередь связанная с внешней пропагандой.  Иностранные студенты в процессе обучения постоянно находятся в соответствующей языковой и культурной среде. Эффективность приобретенного таким образом социального капитала проявляется позже по возвращении в родную страну. Политические или экономические рычаги порой не оказывают такого давления, как вернувшиеся студенты, пропагандирующие язык и культуру того государства, где они обучались.  Правительство КНР выделяет колоссальное количество стипендий для иностранных граждан. Первый закон об образовании, в котором защищаются права иностранных студентов в Китае, был принят еще в 1995 г., а в 1997 г. начал работу Совет по грантам под эгидой министерства образования. Поражают темпы роста: если за вторую половину ХХ в. выдали всего 88 тыс. грантов, то уже в 2003 г. — более 6 тыс. за год. В 2006 г. число студентов, обучающихся по гранту, превысило 10 000, в 2012 г. — 28 тысяч.   Заметен и переход к более структурированному набору иностранных студентов. Прежде всего, две трети учащихся-иностранцев представляют государства Азии. Лидирующую позицию в этом списке занимает Южная Корея. За ней идут государства Юго-Восточной Азии: Индонезия, Малайзия, Вьетнам — для этих стран, например, разработана специальная схема получения грантов на обучение — Chinese Government Scholarship — AUN Program. С каждым годом увеличивается количество студентов из Центральной Азии и России. С 2008 г. Казахстан входит в топ-10 рейтинга по количеству выданных КНР грантов и стипендий. Россия занимает в нем четвертое место. Цель Китая к 2020 г. — привлечь 500 тысяч иностранных студентов. Эксперты полагают, что вышеназванные страны входят в основные направления экономической экспансии КНР.   Кроме студенческого направления активно поощряются такие сферы, как сотрудничество с ведущими зарубежными вузами (как двустороннего, так и в рамках организаций), открытие филиалов китайских университетов в других странах и иностранных вузов в КНР, разработка совместных программ обучения, приглашение иностранных специалистов для чтения лекций и проведения исследований. Этим задачам был посвящен раздел 16 принятого ЦК КПК и Госсоветом КНР Государственного плана реформ и развития образования на среднесрочную и долгосрочную перспективу (2010–2020 гг.).  Несмотря на теплый политический климат и перспективность отношений Москвы и Пекина, контакты по линии гражданского общества, совместные проекты в сфере образования и науки остаются на крайне невысоком уровне. Китайские чиновники от международного сотрудничества ориентированы в первую очередь на крупнейшие образовательные центры США и Европы. Эту тенденцию отмечают и некоторые представители отечественных вузов. Так, собеседник из Дальневосточного федерального университета считает, что крупные вузы КНР не видят в ДВФУ серьезного партнера.  — Вернее те, кто интересуется, не очень интересны нам, так как у ДВФУ тоже есть амбиции, и хочется сотрудничать только с ведущими вузами. Мне наши университетские чиновники жаловались, что им стыдно везти руководство в те города, с которыми у них нормальные партнерские связи, и где китайцы на все готовы. Это, как правило, глубинка. Цзыбо, например, или Муданьцзян, — говорит он.  Похожая ситуация складывается и в столичных вузах.  Профессор кафедры американских исследований СПбГУ Наталья Цветкова рассказывает, что после известного «поворота на Восток» в 2014 г. руководство университета объявило о начале нового этапа во взаимодействии с КНР.  — Как и в случае с ДВФУ, предложения о партнерстве поступают в основном от периферийных учебных заведений Китая. Например, в 2014 г. обсуждалась возможность создания нового вуза в провинции Хэйлунцзян при участии СПбГУ, Харбинского политехнического и Хэйлунцзянского университета. Однако проект до сих пор находится в процессе разработки. Фото: studychina.ruХарбинкий политехнический университет  Ряд специалистов отмечает, что на сотрудничество с Россией ориентирован преимущественно Северо-Восток Китая, а завязать какие-либо серьезные контакты со столичными вузами шансов практически нет. Это подтверждается на практике: планируется открытие Художественного института им. В.И. Сурикова в Харбинском педагогическом университете, Российско-Китайского тестового центра и Российско-Китайского института высшего перевода на базе СПбГУ и Хэйлунцзянского университета, а также Российско-китайского совместного центра биомедицинских исследований на базе СПбГУ и Харбинского медицинского университета.  Скептически настроены специалисты и по отношению к Российско-Китайскому университету, создаваемому по инициативе МГУ и Пекинского политехнического в Шэньчжэне.   — Я считаю, что Пекину он не нужен. КНР требует преподавания в университете не столько на китайском, сколько на английском языке. Есть также ограничение по количеству российских преподавателей. Но самая главная проблема заключается в том, что непонятно, кто там будет учиться, какая будет аудитория, — отмечает эксперт Алексей Маслов. — Ведь вуз находится в очень конкурентной среде. Идея хорошая, но недостаточно проработанная, — констатирует он.  Старший научный сотрудник ЦЭМИ РАН Лариса Смирнова, преподававшая в Сямэньском университете, в исследовании РСМД пишет, что небольшое количество российских граждан, работающих в КНР, объясняется, во-первых, политико-географической ориентацией китайских вузов на стандарты признанных мировых лидеров в сфере науки и высшего образования, прежде всего США, во-вторых, со сравнительной изолированностью России от мировой академической среды.  На привлекательности российских вузов среди китайских абитуриентов отрицательно сказывается и резкое сокращение продолжительности обучения в КНР. Проще говоря, в России иностранцу необходимо проучиться год на подготовительном факультете, затем четыре года на бакалавриате и два года в магистратуре. На этом рынке семилетнее предложение России становится просто неактуальным. Кроме этого, многие программы не преподаются в Российской Федерации на английском. А довести знания русского до соответствующего уровня мало у кого получается.   Объективности ради стоит отметить, что у самих китайцев также имеются проблемы с английским. Наряду с продвижением китайского они взялись за улучшение уровня владения языком Шекспира. Уже с начала 2000-х наблюдается бум английского в КНР. С 2001 г. он получает статус обязательного предмета в рамках школьного образования и неотъемлемой части гаокао — вступительного экзамена в вузы (наряду с китайским и математикой). Сейчас из всех студентов, изучающих иностранный язык, 93,8% ходят на занятия по английскому (SGO 2006 119).  Фото: studychina.ruУниверситет Циндао  Заместитель директора Института стран Азии и Африки МГУ Андрей Карнеев убежден, что разборчивость, а иногда и определенная отстраненность китайских партнеров объясняются улучшением их рейтинговых позиций в мировом табеле о рангах, а также достаточно большим количеством связей с вузами Запада, Японии, Кореи, Индии и т.д.  На данный момент лишь 1,5–2% китайцев, обучающихся за рубежом, приходятся на долю России.  — Чтобы выйти на китайский рынок образования и в целом добиться успеха на глобальном рынке образовательных услуг, Российской Федерации нужно начинать с инвестиций, — считает Алексей Маслов. — Отдача будет, но, естественно, не в первые годы. Это вопрос двух-трех лет. Но в России почему-то не понимают этого. Считают, что стоит нам только свистнуть, как китайцы прибегут учиться. Нет, они уже совсем другие. У них гигантский выбор, им предлагают тысячи стипендий из развитых стран. Поэтому здесь даже ни о каком втором месте в рейтинге речь не идет.

16 декабря 2016, 21:58

Как Казахстан отстаивал свои границы

Касым-Жомарт Токаев, занимавший пост министра иностранных дел Казахстана с 1994 по 1999 годы, в рамках спецпроекта «Как творилась история» на телеканале «Хабар» рассказал, как после обретения Независимости дипломаты и президент отстаивали границы государства. Касым-Жомарт Токаев. Кадр телеканала "Хабар" «Я хотел бы рассказать о юридическом оформлении границы Казахстана, девятой территории в мире. Очень трудные переговоры шли с Китайской Народной Республикой. Они начались в 1992 году, в 1994 году был подписан договор о прохождении границы, но остались два спорных участка - это наследие старых времен», - вспоминает Токаев. По его словам, представители Китая заверяли, что готовы вести споры за эти территории хоть 10 тысяч лет. Тогда наши дипломаты обратились за помощью к Нурсултану Назарбаеву. «Наш президент был очень убедителен в своих словах, когда сказал, что эту проблему надо решать сейчас – в пользу Казахстана, потому что в будущем эта проблема породит большие трудности как для Казахстана, так и для Китая - мы не сможем стать стратегическими партнерами. Председатель КНР Цзян Цзэминь тогда сказал: «Я вам откровенно поведаю, китайский народ, в том числе народ Гонконга, Тайваня, против решения этого вопроса. Кроме того, армия против. Они говорят, что рано или поздно мы эту землю заберем, она принадлежит нам по договорам». Я считаю, что благодаря воле и стратегическому видению нашего Президента, этот вопрос был решен именно в пользу Казахстана», - подчеркнул действующий спикер. Он отметил, что договор был подписан в 1996 году, а в 2002 году был подписан договор о демаркации, то есть об установлении пограничных знаков. Как отметил Токаевне менее трудными были и переговоры с Россией. Однако, в отличие от Китая, в силу известных исторических причин, с Россией изначально не существовало никаких исторических договоров. «Мы шли по так называемой административной границе, переговоры шли очень трудно. (…) Состоялись переговоры между президентом России Владимиром Владимировичем Путиным и нашим президентом. И вновь наш Президент привел очень убедительные доводы в пользу подписания данного документа, на что президент России Владимир Путин сказал: «Вы мою точку зрения на границе внутри бывшего Советского Союза хорошо знаете, но из-за глубокого уважения к вам я подпишу этот договор и попрошу парламент ратифицировать его», - рассказал Токаев. По его словам, 2006 году парламенты двух стран одновременно ратифицировали договор о совместной границе, и сейчас мы имеем юридически оформленную границу по всему периметру территории Казахстана. «С Узбекистаном тоже было непросто, с Кыргызстаном тоже. Там население так живет, граница проходила посередине дома, когда спальня была у нас, а кухня была там. Надо было договариваться. На последних стадиях договора я подключался как тяжелая артиллерия, мы это решали, и главы этих государств нам дали высокую оценку», - отметил глава государства. Читайте также: Казахстан отмечает 25-летний юбилей Независимости>> Google.kz поздравил казахстанцев с Днем Независимости патриотичным дудлом >> Британцы одобрили рождение детей от трех родителей>> В Уральске пьяный водитель протаранил стену дома и припарковался в зале (фото, видео)>> В Актау банда налетчиков за неделю ограбила 5 магазинов и квартиру (фото, видео)>>

Выбор редакции
03 декабря 2016, 11:45

В Китае строят первую в мире полноразмерную реплику "Титаника"

Трёхсотметровое судно в настоящий момент строит государственная компания Wuchang Shipbuilding Industry Co., основным профилем деятельности которой является строительство атомных подлодок. Представители компании сообщили местным СМИ, что они собираются достроить судно к концу 2018 года, после чего оно будет находиться в провинции Сычуань и служить аттракционом для туристов. Уточняется, что строящийся корабль будет с точностью до мельчайших деталей воспроизводить затонувший океанский лайнер, в том числе детали интерьера, а гости смогут оставаться на борту на ночь. Фильм "Титаник" Джеймса Кэмерона 1997 года был одним из первых иностранных фильмов в китайском прокате и пользовался такой популярностью, что ходят слухи о том, что на тот момент председатель КНР Цзян Цзэминь рекомендовал всему политбюро его посмотреть, а ремейк фильма в 3D 2012 года смотрят в кинотеатрах с упоением до сих пор. Если у китайских кораблестроителей всё пойдёт по плану, этот корабль станет первой в мире полноразмерной репликой "Титаника", так как совсем недавно СМИ сообщили, что планы австралийского магната Клайва Палмера о постройке полностью рабочей реплики "Титаника" откладываются на неопределённый срок. Лайф напоминает, что для своего фильма режиссёр Кэмерон построил и потопил реплику "Титаника", которая составляла 90% от оригинального размера корабля.

01 декабря 2016, 12:56

Кастро - одно из наиболее ярких олицетворений деколонизации

Резюме:За свою долгую политическую жизнь Фидель Кастро пережил одиннадцать президентов США и успел еще увидеть избрание двенадцатого, возможно, наиболее экстравагантного. Он застал со стороны Вашингтона признание того, что длившийся несколько десятилетий курс давления и изоляции Кубы не сработал.

25 ноября 2016, 04:45

Мама монархия: культ личности побеждает демократию

Новый четвертый срок Ангелы Меркель, президентство Эрдогана, продлеваемое до 2029 года, изменения конституции в Белоруссии. Демократический мир отказывается от "сменяемости" власти, предпочитая "избранную народом" монархию. Или диктатуру.

28 февраля, 12:20

Scofield: Война систем. Гонконг, КНР и Германия

Выборы главы администрации Гонконга состоятся 26 марта 2017 года . В последнее время распространились слухи о том, что законодательный орган КНР Национальный народный конгресс (NPC), который находится под контролем Чжан Дэцзяна, политического конкурента китайского лидера Си Цзиньпина, намерен вмешаться в важный судебный процесс в Гонконге. … Чжан Дэцзян, являющийся также куратором Гонгонга, создал большие проблемы в городе. В 2014 году «Белая книга» о Гонконге, выпущенная NPC под руководством Чжана, вызвала сильные протестные настроения в Гонконге, породившие «зонтичную революцию» . По словам источника, Си «теряет терпение» по отношению к гонконгским богачам и должностным лицам, которые продолжают поддерживать фракцию Цзяна, включая лидера Гонконга Лян Чжэньина. Epoch Times ранее сообщали о том, что Си не допустит, чтобы Лян сохранил свои полномочия ещё на один срок . Обострение ситуации уже началось...

03 января 2016, 22:13

Год великого перелома: основные риски Китая в 2016 году

В начале 2015 года «Южный Китай» опубликовал общий прогноз на 2015 год, который в значительной мере оказался верным. Тенденции уходящего года создали новую обстановку, в которой мы выявили новые риски и возможности в развитии Китая в грядущем 2016 году.

12 октября 2015, 16:58

Экс-главу PetroChina приговорили к 16 годам тюрьмы за взятки на $2,2 млн

Суд в Китае приговорил бывшего главу крупнейшего нефтегазового холдинга Китая PetroChina Цзян Цземиня к 16 годам заключения за взятки на сумму в $2,2 млн, сообщила корпорация BBC со ссылкой на китайские...

16 ноября 2012, 20:12

Китай готовится к войне

Неплохая статья, довольно подробно рассматривающая сегодняшнюю политику Китая в свете геополитических раскладов.Оригинал взят уkeyboard09в Китай готовится к войнеФОТО: AFPПриход к власти пятого поколения политического руководства, удвоение к 2020 г. ВВП и доходов граждан, переориентация на внутреннего потребителя, борьба с коррупцией, сохранение единства и прочие правильные слова – это только надводная часть проблем, которые решает руководство Китая. И дело тут не в идеологических и стратегических разногласиях внутри китайской элиты, не в том, что полгода назад эта борьба выплеснулась из-под ковра в скандал вокруг семейства Бо Силая. И не в попытках скомпрометировать отдельных представителей китайского руководства накануне судьбоносного съезда.Главное – это жесткая ясность китайской «оборонительной» доктрины, в рамках которой Пекин не только готовится поставить на вооружение стратегические ракеты, предназначенные для уничтожения авианосцев, но и ведет строительство шести собственных авианосных групп. Чтобы осознать, что это означает, в мировом, так сказать, масштабе, достаточно напомнить, что основной ударной силой авианосцев является палубная авиация, то есть они являются инструментом наступательных, а не оборонительных операций.На сегодняшний день на вооружении США имеется 12 авианосцев, у России один, а у Китая скоро будет семь: один, еще советский, купленный по дешевке у Украины, плюс шесть запланированных новых. Такое повышение качества военного потенциала одного из игроков существенно меняет всю диспозицию. Что ж, США можно поздравить с тем, что им удалось втянуть в гонку вооружений Китай, и теперь ситуация напоминает мировой расклад начала 80-х, когда нервом мировой политики тоже было противостояние двух великих держав.На путь милитаризации Пекин толкает тревога за безопасность своих торговых путей, которые в любой момент могут быть блокированы ВМФ США. Можно даже сказать, что Китай несколько запаздывает с созданием ударных группировок в Индийском и Тихом океанах, потому что ситуация, сложившаяся, например, в Ормузском проливе, где для устрашения Ирана собрана мощная группировка НАТО, может взорваться в любой момент.Отвечая на эти вызовы, китайскому руководству пришлось корректировать свой курс: на место мирной экспансии и постепенного развития приходит готовность «превратить военную силу в инструмент развития экономики». Из этого не следует, что в борьбе стратегий окончательно победили генералы-алармисты, еще пару лет назад предлагавшие вернуться к идее «новой демократии» Мао – усилить военную компоненту в политике и рассматривать войну как основу государственного строительства.Китай не может позволить себе столь однобокую политику. Ему приходится работать по многим направлениям. Отсюда раскол на условных западников, националистов и традиционалистов, к которым принадлежит новый китайский лидер Си Цзиньпин, связанный с частью генералитета.Звездный час западников, сделавших ставку на углубление торговых связей с США и Европой, уже прошел: модель переноса трудоемких и «грязных» производств в развивающиеся страны начинает изживать себя. Суть так называемого слияния американской и китайской экономик – это классическое распределение труда между метрополией и колонией: США занимались развитием высоких технологий, Китай превратился в сборочный и пошивочный цех. С другой стороны, он взял на себя еще и роль держателя просроченных векселей.Понятно, что это не могло продолжаться вечно. Такое распределение труда ставило Поднебесную в заведомо невыгодные условия, тормозя ее развитие и накапливая внутренние противоречия. Но пока эта схема работала и спрос на китайскую продукцию был гарантирован, а миф о китайском экономическом чуде рос, как на дрожжах, всех все устраивало. Задуматься о форсировании перемен заставил кризис.Уровень жизни американского и европейского населения снижается, вместе с ним падает спрос на любые, даже самые дешевые товары. Зарабатывать на обороте становится все труднее. По оценкам китайских экспертов, существующая модель обрушится через пять – десять лет. Отсюда установка китайского руководства на внутреннее развитие, повышение уровня жизни собственного населения и формирование внутреннего спроса.Именно этот курс на перемены спровоцировал жесткое противостояние кланов, возглавляемых председателем КНР Ху Цзиньтао и бывшим партийным лидером Цзян Цземинем. Судя по всему, конфликт начался еще в 2009 г., когда Китай отверг предложение США «поделить мир на двоих». Команда Ху уже меняла стратегию, а Цзян и его окружение, к которому принадлежал и оскандалившийся этой весной Бо Силай, ратовали за сохранение статус-кво. Оно и понятно, ведь именно в годы правления Цзян Цземиня мир заговорил о «китайском чуде», ставшем следствием сращивания китайской и американской экономик. Известную роль играли и личные связи с зарубежными партнерами.Серия операций по выдавливанию Китая из Африки, «арабская весна» и ничем не прикрытое стремление США остановить китайский рост путем блокирования доступа к энергетическим ресурсам потребовали ответных мер. Китай и раньше потихоньку сооружал глубоко эшелонированную защиту, строил базы в Юго-Восточной Азии, переманивал на свою сторону Пакистан, заигрывал с Ираном, возможно, надеясь, что достаточно будет просто продемонстрировать свои ресурсы.Теперь игра пошла по-крупному, и, судя по тому, какие тексты рождаются в недрах Китайской академии общественных наук, Пекин (в отличие от Москвы) прекрасно осознает, какое будущее определено Китаю и России планами США: «Цель США на данном этапе – нейтрализация возможности противостояния со стороны России и Китая, их задача максимум – разрушение этих двух стран. В этом стремлении американцы движимы наличием у России богатейших ресурсов и мощного ВПК, а также емким рынком и растущим экономическим потенциалом Китая».При этом прямо говорится и о том, чего больше всего боится Китай: «Необходимо не допустить ситуации, когда западный мир во главе с США вбил бы клин между Китаем и Россией, сформировав широчайший «единый международный фронт», сначала окружив и уничтожив Китай, а затем, двинувшись на север, расчленил бы Россию. В этом случае Западом была бы достигнута цель окончательного мирового доминирования».Китайские стратеги-теоретики говорят, что «мир находится на пороге больших потрясений и перемен», а китайские политики крепят единство партии, наращивают военный бюджет, строят авианосцы и используют любой повод, чтобы «показать зубы», намекая, что с ними лучше не связываться. К показательным выступлениям подобного рода относится серия территориальных конфликтов за острова в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях, сопровождавшихся антияпонскими выступлениями в городах Китая.Американская пресса не без оснований видит в этом «жесткую руку» нового китайского лидера Си Цзиньпина, которого СМИ почему-то называют «миротворцем и прагматиком». Впрочем, если следовать поговорке «хочешь мира – готовься к войне», с этой характеристикой можно огласиться. Пока же о Си Цзиньпине известно, что он чаще других китайских руководителей наведывался в США и был принят там по первому разряду.При этом в ответ на попытки главы Пентагона Леона Паннеты обсудить конфликт Китая с Японией Си Цзиньпин в жесткой форме потребовал от США «не встревать в территориальные споры». Также известно, что злоключения Бо Силая начались сразу после появления доклада Си Цзиньпина с призывом «сознательно поддерживать единство партии, решительно бороться против всех действий, наносящих вред и раскалывающих партию».Возможно, коллективное китайское руководство и перемудрило с выбором преемника, но если принять как данность приближение времени больших перемен и катаклизмов, именно такой целеустремленный лидер и нужен стране, претендующей на ведущую роль в мире.Что касается России, на важность союза с которой постоянно намекает китайская пресса, она, как и накануне Первой мировой войны, оказалась между двух огней, в ситуации, когда каждый из потенциальных партнеров претендует на ее ресурсы: одним нужно «пушечное мясо», другим – углеводороды. При этом нельзя исключать, что они – в надежде перехитрить друг друга – не установят «водное перемирие» и не примутся дергать Россию с двух сторон.источник