27 декабря 2017, 21:00

Эрик Ли: Сказка о двух политических системах

На Западе принято думать, что любое общество в результате развития станет капиталистическим, многопартийным и демократическим. Так ли это? Эрик Ли — инвестор и политолог из Китая — настаивает на обратном. В своём провокационном выступлении он просит зрителей задуматься об идее того, что существует более чем один способ управления успешной современной страной.(видео)Доброе утро. Меня зовут Эрик Ли и я родился здесь. Хотя нет, я не был рождён здесь. Вот место, где я родился: Шанхай в разгар культурной революции. Моя бабушка рассказывала, что слышала звуки выстрелов вместе с моим первым плачем.В детстве мне рассказали историю, из которой я усвоил всё, что мне надо было знать о человечестве. Вот что в ней говорится. Все человеческие общества развиваются последовательно. Всё начинается с первобытного общество, затем следует рабовладельческое, феодализм, капитализм, социализм, и, угадайте, что мы имеем в итоге? Коммунизм! Раньше или позже всё человечество, независимо от культуры, языка, нации, достигнет этой финальной стадии политического и социального развития. Люди всего мира будут объединены в этом рае на Земле и отныне и навеки заживут счастливо. Но чтобы достичь этого, нам придётся выстоять в борьбе между добром и злом — добром социализма против зла капитализма, и добро восторжествует.Это, конечно же, было метаповествование, выжатое из теорий Карла Маркса. И Китай купился на это. Изо дня в день нам рассказывали эту прекрасную сказку. Она стала частью нас, мы верили в неё. Эта сказка была невероятно популярна. Около трети населения Земли жили с верой в это метаповествование.Но затем мир внезапно изменился. Что касается меня, лишённым иллюзий после провала религии моей юности, я отправился в Америку и стал хиппи в Беркли.(Смех)Сейчас, когда я повзрослел, произошло ещё кое-что. Видимо одной сказки в моей жизни было мало, и мне рассказали ещё одну. Она была не менее великолепна. Она так же утверждает, что все человеческие общества развиваются последовательно, двигаясь к единственному окончанию. Вот что в ней говорится далее: все сообщества, вне зависимости от культуры, будь это христиане, мусульмане, конфуцианцы, должны развиваться из традиционных обществ, в которых группы составляют базовые единицы, в современные общества, в которых разрозненные индивидуумы являются независимыми единицами. И все эти единицы, по определению, рациональны, и каждая хочет лишь одного: права голоса. Учитывая, что все они рациональны, если им дать право голоса, они изберут хорошее правительство и заживут счастливо. Вновь воцарится рай на Земле. Рано или поздно, выборная демократия станет единственной политической системой всех стран и народов, а свободная торговля их обогатит. Но чтобы добраться туда, надо выстоять в борьбе между злом и добром. (Смех) Добро представляют демократы, миссией которых является пропаганда этого режима по всей планете, иногда с применением силы, а зло представляют те, кто не признает выборов.(Видео) Джордж Буш-старший: Новое мироустройство...(Видео) Джордж Буш-старший:...конец тирании в мире...(Видео) Барак Обама: ... единый эталон для всех власть предержащих.Эрик Ли: Итак...(Смех) (Аплодисменты)Эта история так же побила все рекорды популярности. Согласно неправительственной организации «Freedom House» число демократических стран возросло от 45 в 1970-м году, до 115 в 2010-м. В течении последних 20-ти лет, западная элита без устали колесит по свету, распродавая проспект, гласящий: множество партий борются за политическое господство и голосовать за них это единственный путь к спасению нашего исстрадавшегося, развивающегося мира. Те, кто покупают этот проспект, предрасположены к успеху. А остальные обречены на провал. На сей раз проспект не купили китайцы.Обмани меня разок...(Смех)Всё остальное уже в прошлом. За всего лишь 30 лет Китай из одной из самых бедных аграрных стран в мире стал страной со второй по величине экономикой в мире. 650 миллионов людей поднялись из нищеты. Сокращение всемирной нищеты на 80% в тот период произошло в Китае. Другими словами, все старые и новые демократические страны вместе представляют собой лишь долю того что сделало единственное однопартийное государство, причём без выборов.Видите, я вырос на вот этих — продовольственных талонах. Мясо выдавалось порциями по несколько сотен грамм на человека один раз в месяц. Нет нужды говорить, что я также съедал все порции своей бабушки.Так вот я задался вопросом: что не так во всей этой ситуации? Вот я нахожусь в родном городе, мой бизнес растёт как на дрожжах. Предпринимателей и компаний всё больше с каждым днём. Средний класс растёт так, как не рос ещё никогда в истории человечества. Но, согласно великой сказке, ничего из этого не должно происходить. Поэтому я сделал то единственное, что мог. Я начал изучать сложившуюся ситуацию. Да, Китай — это однопартийная страна, управляемая Коммунистической партией Китая, не признающей выборов. Три предположения сформулированы доминирующими политическими теориями нашего времени: такая система является непреклонной, политически закрытой и незаконной с моральной точки зрения. Но, эти предположения неверны. Верно противоположное. Приспособляемость, меритократия, и законность — это три основные характеристики китайской однопартийной системы.Большинство политологов скажет нам, что при однопартийной системе страна неспособна на самокоррекцию. Она не продержится долго, так как не способна к адаптации. А вот вам факты. За 64 года управления крупнейшей страной в мире, Партия провела столько политических реформ, сколько не проводила ни одна партия в нашей памяти: от земельной коллективизации, до Большого Скачка, далее следовала приватизация фермерских угодий, потом Великая Пролетарская Культурная Революция, и рыночные реформы Дэна Сяопина. Затем его последователь Цзян Цзэминь сделал большой политический шаг, открывший дорогу в Партию частным предпринимателям, что было невообразимым во времена правления Мао.Так что Партия самокорректируется, причём достаточно драматичными методами. Институционально, новые правила вводятся для коррекции выявленных дисфункций. Например, сроки полномочий. Политические лидеры сохраняли свои позиции до конца жизни, и использовали это для увеличения своей власти и увековечения своих правил. Мао был отцом современного Китая, но установленные им правила привели к катастрофическим ошибкам. И Партия установила сроки полномочий с необходимым выходом на пенсию в 68-70 лет.Мы часто слышим о том, что политические реформы сильно отстали от экономических, и о том, что Китаю срочно необходима политическая реформа. Но это утверждение — риторическая ловушка, замаскированная политической предвзятостью. Некоторые решили для себя, какие перемены они хотели бы видеть, и только эти перемены, по их мнению, можно считать политическими реформами. Правда в том, что политические реформы никогда и не прекращались. Сравнивая Китай с тем, каким он был 30, 20 или даже 10 лет назад, сравнивая любой аспект жизни китайского общества, то, каким образом управляли страной, от местного управления до центрального, понятно, что он изменился до неузнаваемости. Подобные перемены просто невозможны без политических реформ, затрагивающих самые основы. Теперь я рискну и предположу, что Партия является лучшим в мире экспертом по политическим реформам.Второе предположение гласит, что в однопартийной стране власть сосредотачивается в руках избранных, что ведёт к плохому управлению и коррупции. Конечно же, коррупция это огромная проблема, но давайте, для начала, рассмотрим ситуацию в целом. Может вам это покажется нелогичным, но похоже, что Партия является одним из самых меритократичных политических институтов современности. Крупнейшим управляющим органом Китая является политбюро, включающее 25 членов. В последнем формировании, только пять из них пришли из высших кругов и являются так называемыми «князьками». Остальные 20, включая президента и премьера, вышли из среды простых людей. В центральном комитете, состоящем из более чем 300 членов, процент тех, кто был рождён во влиятельных, зажиточных семьях ещё ниже. Большинство китайских лидеров проложили себе путь работая и состязаясь. Сравнивая эти факты с правящей элитой в развитых и развивающихся странах, я думаю, вы найдёте Партию на вершине списка структур, в которых присутствует продвижение работников вверх по служебной лестнице.Возникает вопрос — как это возможно в системе, управляемой одной партией? Рассмотрим влиятельный политический институт, малознакомый Западу — Партийный Организационный Отдел. Отдел работает как огромный кадровый двигатель, и мог бы стать предметом зависти для многих успешных корпораций. Он приводит в действие вращающуюся пирамиду, состоящую из трёх компонентов: гражданской службы, государственных предприятий и социальных организаций, таких как университеты или социальные программы. Они создают отдельные, но всё же интегрированные карьерные пути для китайских чиновников. Они набирают выпускников колледжей на позиции начального уровня по всем трём направлениям. Выпускники начинают с самого низа, называясь «кейуан» [клерк]. Потом они могут получить повышение пройдя четыре уровня, где каждый престижнее предыдущего: фуке [заместитель начальника участка], ке [начальник участка], фучу [заместитель начальника подразделения] и чу [начальник подразделения]. Так, это понятно, что я не называл приёмы из фильма «Каратэ-пацан»? Это серьёзный бизнес. Диапазон позиций очень широк, от управления здравоохранением в деревне и иностранных инвестиций в городском районе, до руководства компаниями. Раз в год Партийный Организационный Отдел проверяет их деятельность. Представители Отдела опрашивают их начальников, коллег и подчинённых. Они изучают их личное поведение. Они организуют опросы общественного мнения. После всего этого они повышают победителей. На протяжении своих карьер, эти кадры могут проходить туда и обратно через все три ступени. Годы спустя, самые лучшие продвигаются выше 4-го уровня до фуджу [заместитель заведующего бюро] и джу [заведующий бюро]. Оттуда они попадают в высший чиновничий аппарат. К этому моменту, обязанностями служащего обычно является управление районом с населением в миллионы человек или компанией с доходом в сотни миллионов долларов. Только чтобы показать вам, насколько велика конкуренция в системе: в 2012 году было 900 000 человек на уровнях фуке и ке, 600 000 на уровнях фуху и чу, и только 40 000 на уровнях фуджу и джу.После уровня джу, несколько лучших пройдут ещё несколько ступеней и затем попадут в Центральный Комитет. Процесс занимает 2-3 десятилетия. Существует ли покровительство? Да, конечно. Но заслуги, всё же, остаются основным двигателем. По сути, Организационный Отдел управляет усовершенствованной версией устарелой Китайской системы патронажа. Новый президент Китая — Си Цзиньпин — является сыном бывшего лидера, что очень необычно, первый из тех, кто имеет такие связи и занимает руководящий пост. Но даже он потратил 30 лет на свою карьеру. Он начал в качестве управляющего деревни, и к тому времени как попал в политбюро, он управлял территорией с общей численностью населения в 150 миллионов человек, которая пополняла показатель ВВП на 1,5 триллиона долларов.Теперь, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я не хочу никого принизить, я всего лишь констатирую факты. Помните Джорджа Буша-младшего? Это не принижение. (Смех) До того как стать губернатором Техаса, или Барак Обама, до того как стать президентом не смогли бы управлять даже небольшим округом в китайской системе. Уинстон Черчилль однажды сказал, что демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных. Судя по всему, он не слышал об Организационном Отделе.Жители Запада полагают, что многопартийные выборы с всеобщим избирательным правом — единственный источник политический законности.Однажды меня спросили: «Партия же не была избрана. Откуда тогда законность?»Я ответил: «А что насчёт правомочности?».Мы все знаем факты. В 1949-м, когда Партия пришла к власти, Китай, расколотый иностранными агрессорами, погряз в гражданских войнах. Средняя продолжительность жизни составляла 41 год. Сегодня Китай — это вторая экономика в мире и индустриальный центр, а уровень благосостояния жителей всё повышается.Исследовательский Центр Pew провёл в Китае общественный опрос. Вот некоторые цифры за последние годы. Уровень удовлетворённых правительством страны — 85%. Количество тех, кто думает, что стали жить лучше чем 5 лет назад — 70%. и тех кто думает, что в будущем будет ещё лучше — ошеломляющие 82%. Газета «Financial Times» провела международный опрос среди молодёжи и вот вам свежие цифры, которые пришли всего неделю назад. 93% китайского Поколения Y считают, что будущее их страны безоблачно. И если это не законность, то тогда я вообще не знаю, что такое законность.В противовес, большинство демократических стран с системой выборов, страдают от гнетущих действий. Мне даже не надо вдаваться в подробности чтобы объяснить, насколько нефункционально это может быть, Вашингтон ли это или столицы Европы. Несмотря на исключения, огромное количество развивающихся стран, перенявших систему выборов, по-прежнему страдают от нищеты и гражданских конфликтов. Правительство избирается, а через несколько месяцев его популярность падает среди избирателей на 50% и там и остаётся, или даже ухудшается аж до следующих выборов. Демократия превратилась в замкнутый круг выборов и сожалений. С такими темпами, я боюсь, что именно демократические страны, а не китайская однопартийная система, рискуют потерять законность.Я не хочу создать обманчивое впечатление того, что Китай без труда идёт по дороге к тому, что можно назвать сверхгосударством. Страна сталкивается с огромным числом сложностей. Социальные и экономические проблемы, которые настигают и несут за собой перемены — ошеломляют. Например, загрязнение окружающей среды. Или продовольственная безопасность. Или проблемы с перенаселением. На политическом фронте худшая проблема это коррупция. Коррупция повсеместна. Она подрывает систему и её моральную законность. Но большинство аналитиков ставят неверный диагноз. Они утверждают, что коррупция — результат однопартийности, и чтобы излечить эту болезнь, необходимо перестроить всю систему.Но присмотревшись, мы увидим обратное. Организация по борьбе с коррупцией располагает Китай между 70-м и 80-м местом в списке 170-ти стран с тенденцией к повышению. Индия — крупнейшая демократическая страна в мире, располагается на 94-м месте и опускается вниз. Более половины из 100 стран, располагающихся в списке ниже Китая, — демократические страны с системой выборов. Если выборы это панацея от коррупции, то почему же эти страны до сих пор не побороли её?Я являюсь инвестором. Я делаю ставки. Было бы нечестно закончить это выступление, не поделившись своими прогнозами. Поэтому вот они. В течение следующих 10 лет, Китай опередит США и станет крупнейшей экономикой в мире. Доход на душу населения будет близок к самым высоким показателям развивающихся стран. Коррупция будет сокращена, но не искоренена, и Китай поднимется ещё на 10-20 пунктов, до 60-го места в рейтинге коррупции. Экономические реформы ускорятся, политические продолжатся и однопартийная страна будет крепко стоять на ногах.Мы живём в век полумрака. Метавысказывания об универсальных заявках подвели нас в 20-м веке, и тоже самое происходит и в 21-м. Метавысказывания — это раковые опухоли, убивающие демократию изнутри. Я хочу прояснить кое-что. Я здесь не в качестве обвинителя демократии. Напротив, я считаю, что демократия внесла свой вклад в подъём западных стран и в создание современного мира. Это универсальное утверждение, которое многие западные элиты используют, высокомерно описывая свои политические системы, находится в центре текущих Западных бед. Если бы они тратили чуть меньше времени на то, чтобы свои методы навязать другим, и чуть больше — на политические реформы своих стран, то, возможно, у демократии было бы больше шансов. Политическая модель Китая никогда не вытеснит избирательную демократию, так как в отличие от неё, эта модель не претендует на повсеместность. Её нельзя экспортировать. И в этом вся суть. Значимость примера Китая состоит в том, что он не предлагает альтернативу, а демонстрирует, что эта альтернатива существует. Давайте подведём итоги эпохи метавысказываний. Коммунизм и демократия — идеалы достойные восхищения, но эра их догматичной универсальности закончена. Давайте прекратим говорить людям и нашим детям, что существует лишь один путь управления народом и единое будущее, к которому должны стремиться все общества. Это неверно. Это безответственно. И хуже всего — это скучно. Пусть универсальность уступит место многообразию. Возможно у нас впереди ещё более интересные времена. Достаточно ли мы храбры, чтобы встретить их?Спасибо.(Аплодисменты)Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо.Бруно Джуссани: Эрик, останьтесь на пару минут, хочу задать тебе пару вопросов. Я думаю многие здесь, и вообще в западных странах, согласятся с твоим утверждением о том, что демократическая система даёт сбои, но в то же время, многие найдут тревожным то, что может существовать невыборное правительство которое без какого-либо надзора или согласия решает, что приоритетно для нации. Каков механизм китайской модели, который позволяет людям, на самом деле, высказывать своё несогласие с сутью национального интереса?Эрик Ли: Фрэнк Фукуяма, политолог, назвал китайскую систему «отзывчивым авторитаризмом». Это не совсем так, но, мне кажется, это близко к правде. Мне известна крупнейшая компания опроса общественного мнения в Китае. И знаете, кто является их крупнейшим клиентом? Китайское правительство. Не только центральное правительство, но и городское, провинциальное, и даже управление небольших районов. Они постоянно проводят опросы. Довольны ли вы уборкой мусора? Довольны ли вы общим направлением страны? Поэтому в Китае существуют разные виды механизмов, с помощью которых выявляются нужды и мышление людей. Я настаиваю на том, что нам следует перестать думать, что возможна лишь одна система — избирательная, избирательная, избирательная — при которой учитывается мнение людей. Я не уверен в том, что выборы всё ещё формируют где-либо в мире правительство, учитывающее мнения.(Аплодисменты)Б.Г.: Многие, похоже, согласны. Одна из черт демократического общества — возможность граждан к самовыражению. Вы привели цифры, относительно поддержки, которую имеют правительство и власти в Китае. Но потом вы упомянули другие стороны, вроде больших проблем и прочего, которые дают нам другую сторону всей картины: десятки тысяч беспорядков и протестов, экологических протестов и так далее. Значит, вы предлагаете, что в Китайской модели гражданское общество не имеет возможность вне Партии выразить себя.Э.Ли: В Китае присутствует активное гражданское общество, которое реагирует на экологические и любые иные проблемы. Но оно другое. Вы бы не опознали его. Потому как по определению Запада, так называемое гражданское общество, должно быть отделено, или даже стоять в оппозиции политической системе. Но эта идея чужда китайской культуре. Гражданское общество существует уже тысячи лет, но оно последовательно и согласованно, и является частью политического порядка, и это, я считаю, огромное культурное различие.Б.Г.: Эрик, спасибо за выступление на TED. Э.Ли: Спасибо вам.Translated by Yekaterina JussupovaReviewed by Anna JacobsИсточник

03 декабря 2017, 10:59

Даниал Ахметов: «Благодаря Нурсултану Назарбаеву нам удалось создать новое суверенное государство»

В День Первого Президента РК аким Восточно-Казахстанской области Даниал Ахметов прочитал лекцию для студентов Семея. Беседуя с молодежью, глава региона рассказал о малоизвестных фактах про Президента Нурсултана Назарбаева, и вспомнил, каких усилий стоило построение современного и независимого Казахстана. На карте мира в 1991 году появилась новая страна – Республика Казахстан. Как сказал Нурсултан Назарбаев, «…непросто построить хороший дом. Еще труднее было построить молодое государство – Казахстан – наш общий дом. Строительство государства требовало ясного генерального плана, который давал бы четкие ориентиры того, в каком государстве мы будем жить». Спустя четверть века каждый казахстанец с гордостью отмечает, что казахстанский путь признан успешным не только мировыми экспертами, но и руководителями ведущих государств мира. Как вспоминает один из верных соратников Главы государства Даниал Ахметов, это стало возможным только благодаря верно выбранной политико-экономической модели Первого Президента – Лидера Нации Нурсултана Назарбаева. Дальновидность и мудрость Главы государства сделали Казахстан центром согласия и мира, где царит дружба народов, взаимопонимание и солидарность. – Когда развалился Советский Союз, было много разных политологов, которые высказывали свою точку зрения о будущем Казахстана. Тогда валовой внутренний продукт РФ был около 3,5 тысяч долларов, в Украине соответственно тоже. У нас этот экономический показатель достигал около 700 долларов США. Тогда политологи сказали, что наибольшую сложность в развитии и в создании независимого суверенного государства будет иметь Казахстан. Потому что, здесь около 120 народов и национальностей. Огромная территория, но крайне не развита инфраструктура, несмотря на достаточно большие природные и производственные ресурсы, – вспоминает Даниал Ахметов, первые годы Независимости. – Но жизнь и практика показали, что благодаря одному человеку – Нурсултану Абишевичу Назарбаеву, нам удалось создать новое суверенное государство, которая объединяет все народы Казахстана. Спустя десятки лет Казахстан смог сохранить унитарную целостность государства, единства его народа. И мы сегодня живем под прекрасным девизом: «Одна страна – одна судьба!» В 1992 году была принята новая, независимая стратегия становления и развития Казахстана, которая стала одним из первых важных документов молодой страны. Новой республике требовалось очертить четкие контуры государственности. Аким Восточного Казахстана Даниал Ахметов  рассказал, о том, что переговоры по делимитации границ были не из легких. И только авторитет Президента позволил молодой стране представить свою границу и сохранить ее целостность. – Я был свидетелем огромного уважения руководителя Китая господина Цзян-Цзэминя к нашему Президенту. Президенту, как к личности, как к государственному деятелю. Цзян-Цзэминь сказал следующее: «Нурсултан Абишевич, мы вам подпишем государственный договор о делимитации границ. Только, Нурсултан Абишевич, из-за личного уважения к вам! Ни один глава Китая, если мы сейчас не подпишем, не подпишет вам этот договор». Тогда я возглавлял эту межправительственную комиссию. Уважаемые студенты, хочу, чтобы вы поняли высокую роль нашего Президента Нурсултана Назарбаева, – обратился к молодежи глава региона. Собравшиеся в зале удивились, когда Даниал Ахметов рассказал о малоизвестных фактах национальной валюты. Ведь в 90-годы  международные эксперты были уверены и предсказывали Казахстану гиперинфляцию. Но крах казахстанской независимой валюты так и не наступил. Путь суверенного Казахстана доказал всему миру, что государство, где более и сегодня проживает более 130 этносов, может стабильно развиваться. – Финансовые аналитики говорили, что Казахстан должен остаться в рублевой зоне. Конечно, у всех было чувство тревоги, – вспоминает Даниал Ахметов, акцентируя внимание молодежи на первые годы становления молодого государства. – Но за год до этого оказывается, Президент  РК провел сложнейшие переговоры и пошел на шаг, который нас и сегодня поражает, он печатал национальную валюту в Англии. В тот день, после многочисленных заявлений всех аналитиков, о том, что Казахстан будет в рублевой зоне и не может иметь свою валюту, Президент 18 авиационными рейсами доставил нашу национальную валюту в Казахстан. Вы можете себе представить, если бы не было гениального предвидения   Нурсултана Назарбаева, что было бы. Таким образом, с двух часов ночи до 6 утра в каждый районный центр каждой области была доставлена  национальная валюта. Сегодня Казахстан государство с динамично развивающейся экономикой. Стабильность во всех отношениях признаны экспертами,  самая молодая страна стала самой благополучной на территории СНГ. Как отметил Даниал Ахметов это, безусловно, огромная заслуга Лидера Нации – Первого Президента РК. В свою очередь глава региона напомнил студентам напутствие Нурсултана Абишевича: «Только за счет своего интеллектуального потенциала страна может занять достойное место в мире. Поэтому, на  Вас, нашей молодежи, лежит большая ответственность». К слову, верные соратники Президента Казахстана, в том числе Даниал Ахметов, тоже начинали свой политический путь с изучения лекции Президента РК. Ведь в период становления и укрепления независимости государства и экономики остро встала проблема нехватки квалифицированных кадров. По словам главы региона, Нурсултан Назарбаев, несмотря на загруженность, после тяжелой рабочего дня, лично готовил кадры в лице акимов и министров к новой рыночной экономической ситуации.

23 ноября 2017, 21:20

"Охота на лис". Как Китаю удаётся вернуть сбежавших коррупционеров?

Не только российские казнокрады, взяточники и высокопоставленные мошенники бегут с деньгами в Великобританию и США, потому что эти страны беглецов не выдают. Китайские нувориши тоже этим отличались. Но мириться с этим в КНР не стали и в 2014 г. запустили кампанию "Небесная сеть". Только за 2 года в Поднебесную вернулись 2566 нечистых на руку чиновников из 90 стран! А заодно Пекин вернул в страну и вывезенные капиталы - 8,6 млрд юаней (1,29 млрд долл.).Половина возвращенцев сами написали явку с повинной. Результат так понравился руководству Китая, что и в 2017 г. программа продолжает действовать. Операция "Небесная сеть-2017" призвана ликвидировать офшорные компании и теневую банковскую систему, с помощью которых чиновники, близкие к бывшему генсеку ЦК КПК Цзян Цзэминю, переводили расхищенные деньги за границу. Размах казнокрадства был просто фантастический. После публикации "панамских документов" компании Mossack Fonseca выяснилось, что китайцы занимают первое место по количеству тех, кто открыл офшорные компании. В том числе в этом списке есть младший брат бывшего зампредседателя КНР Цзэн Цинхуна, невестка члена политбюро Лю Юньшаня, зять вице-премьера Госсовета КНР Чжан Гаоли, внучкабывшего председателя Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Цзя Цинлиня, а также дочь бывшего министра общественной безопасности КНР Цзя Чуньвана. Все перечисленные чиновники считаются сторонниками Цзян Цзэминя, а он сам, к слову, держит деньги в Швейцарии.Теневая банковская система - один из способов, с помощью которых китайские коррупционеры выводят за границу свои капиталы. По данным Epoch Times, невестка Цзэн Цинхуна совместно с владельцем недвижимости в Харбине, используя эту систему, вывела 100 млрд юаней (15 млрд долл.). Ликвидацией офшорных компаний и теневой банковской системы занимаются Народный банк Китая и Министерство общественной безопасности (МОБ), а за арест коррупционеров и возвращение капитала отвечает Верховная народная прокуратура КНР.Куда плывут бабки. Главные вопросы об офшорахПодробнееЧем недовольны в США? Китаю удаётся вернуть коррупционеров и из США. Вашингтон уже призвал Пекин прекратить деятельность тайных агентов, которые пытаются принудить китайских беженцев, находящихся на территории США, вернуться в КНР. По данным газеты New York Times, эти сотрудники спецслужб, вероятнее всего, проникают в США под видом туристов или по деловым визам.Но Пекин игнорирует недовольство Белого дома и продолжает кампанию, которую тут называют "Охота на лис". Причём группы агентов работают не только в США, но и по всему миру."Лисами" в Китае называют беглых коррупционеров. Только с января по октябрь 2016 г. в Китай удалось вернуть 951 беглеца из 72 стран мира, - рассказала "АиФ" китаевед, эксперт МГИМО Юлия Магдалинская. - Среди них, как отмечали в МОБ, оказались и 19 фигурировавших в списке самых разыскиваемых китайских беглецов из "красного циркуляра" Интерпола. Возвращение 8 предполагаемых преступников стало возможным в результате экстрадиции, которую правоохранители Китая впервые наладили с коллегами из Перу и Франции. Летом из Канады доставили в Китай мошенника, незаконно присвоившего 4 млн юаней. Он стал первым преступником из КНР, которого власти Канады экстрадировали.Главная проблема в том, что чаще всего финансовые преступники бегут в США и Австралию - страны, с которыми у КНР нет соглашения об экстрадиции, а значит, нет и юридического рычага воздействия на их правительства. Кроме того, сами разыскиваемые, как правило, говорят о политической подоплёке их бегства и находят в этом поддержку местных правозащитников".Китай антикоррупционный: казнят и олигархов, и членов ЦКПодробнееНа что их ловят? "Агенты китайской прокуратуры и полиции вычисляют близкое окружение беглого преступника, выходят на него и просят оказать воздействие, не нарушая при этом законы страны пребывания, - рассказывает Ю. Магдалинская. - Задача - раздобыть доказательства незаконного вывоза средств из Китая и отправить преступника на родину. Часто в процессе переговоров сам беглец понимает, что ему выгоднее самому вернуться и договориться с властями. Иногда к нему направляют родственников, просящих беглеца не позорить семью. Активно работают в этом направлении и сотрудники консульских учреждений КНР, поддерживающие тесный контакт с местной диаспорой".В США утверждают, что "охотники за головами" насильно заставляют беглецов вернуться, в том числе угрожая безопасности членов их семьи. Но руководитель операции "Охота на лис" Лю Дунещё в 2014 г. пояснил, что китайские службы не нарушают законодательство тех стран, где работают агенты. Вместе с тем на сайте МОБ говорится, что офицеры вправе совершить арест преступников в любой точке мира в течение 48 часов. Как выразился в интервью журналу Xinmin Weekly глава отдела экономической преступности Бюро общественной безопасности Шанхая Ли Гунцзин, беглец похож на воздушного змея - неважно, что он находится за границей, ниточка ведёт в Китай, и его всегда можно найти через семью.По пути Китая в поимке беглых коррупционеров уже пошёл Вьетнам - МИД ФРГ объявил персоной нон грата представителя разведки при посольстве Вьетнама в Берлине после похищения из германской столицы вьетнамского бизнесмена. Россия предпочитает действовать легальными методами и в судах добиваться выдачи беглых банкиров и чиновников. Но США и Великобритания пока нам на- встречу идти не спешат, и российские проходимцы всех мастей и должностей чувствуют себя там достаточно вольготно.(http://www.aif.ru/money/c...)

03 ноября 2017, 17:05

Зачем имя Си Цзиньпина вписали в устав Компартии Китая?

На XIX съезде Компартии Китая нынешнего генсека переизбрали на второй срок, да ещё и вписали его имя в партийный устав. К чему бы это?

02 ноября 2017, 03:01

What Should Trump Say during His Upcoming China Trip?

Joseph A. Bosco Politics, Asia The president should use the upcoming visit to advance the interests of the United States, Taiwan and the region, including those of a more sober and realistic China. When President Donald Trump visits China next month, he will be subjected to the same blandishments that have influenced his predecessors ever since Richard Nixon opened the door to China. The pomp and ceremony and lavish Chinese hospitality will be intended to welcome, but also to ingratiate and intimidate the guest. During the formal meals, we shouldn’t be surprised to see Xi Jinping—or better yet, Peng Liyuan, his wife—use his/her chopsticks to place morsels of fine food on the president’s plate. Henry Kissinger, in his book On China (it just looks like One China) has recounted how ancient Chinese emperors used that technique to show their visitors both their graciousness and their dominant position. Fittingly, one of the photos Kissinger chose for his book shows Chinese Premier Zhou Enlai personally serving him in that exact same that way. But why shouldn’t Xi reciprocate the president’s hospitality at Mar-a-Lago in April—up to a point anyway. There, along with the chocolate cake, Trump served up fifty-nine cruise missiles in an attack on Syria for using chemical weapons against its people—something President Obama declined to do after Bashar al-Assad crossed the infamous red line. It wouldn't be the first time that Beijing greeted visiting U.S. presidents or other high-level U.S. officials with some demonstration of Chinese military prowess. President Bill Clinton, having demonstrated American capabilities and will when he dispatched aircraft carriers during the 1995–6 Taiwan Strait Crisis, felt the need to get back in Beijing’s good graces when he visited China in 1998. Despite public warnings about being seduced/intimidated into making concessions on Taiwan during his trip, Clinton could not resist the urge to try for a dramatic improvement in Sino-U.S. relations. He succumbed during his meeting with Chinese leader Jiang Zemin by announcing the “Three Nos” against Taiwan: no independence, no two Chinas and no one China/one Taiwan. President Trump will inevitably be under similar pressure, both from the Chinese side and from Americans like Kissinger who invariably push for Washington to do ever more to placate Communist leaders, all in the name of not “hurting the feelings of the Chinese people.” Read full article

31 октября 2017, 16:46

China Is Doubling down on Its Hardline Stances at Home and Abroad

Dean Cheng Security, Asia Xi Jinping is not backing down. The 19th Party Congress has provided little reason thus far to think that Beijing will soften its stance, either domestically or abroad. As the Chinese Communist Party’s 19th Party Congress came to a close last week, Communist Party General Secretary Xi Jinping consolidated his leadership cohort for the next five years. While his precise policies are unlikely to be revealed before the Third Plenum of the 19th Party Congress early next year, his recent speech to the Congress provides some likely indications of the general direction. Relying on the State, Not Markets In the speech—which lasted over three hours—Xi emphasized the role of state-owned enterprises in helping China achieve its goal of becoming a “moderately well off society” by 2021. These enterprises will be the centerpiece of efforts to expand China’s finance, telecom, and energy sectors. China will rely on markets more as a means of allocating resources than as a driver of growth. While indicating that the market should help set interest rates, he stressed that Beijing “must develop the public sector.” To this end, state-owned enterprises will become “stronger, better, and bigger.” This comes in sharp contrast to the era of General Secretary Jiang Zemin and Premier Zhu Rongji, when Chinese leadership sought to reduce reliance on state-owned enterprises and embraced the market more fully. Xi’s speech also put to rest any hopes that Chinese economic development would create a middle class that might press for political reform and liberalization. Such hopes will likely go unfulfilled in the next five years. Hardening Domestic Politics Xi’s comments about Hong Kong, Taiwan, and the internet all make clear that he does not countenance much in the way of political openness. For instance, he said the goal of national rejuvenation would be “wishful thinking” if it is not spearheaded by the Chinese Communist Party. Rather than follow the path of other nations, Xi said China should pursue its own political approach, especially since “no one political system should be regarded as the only choice.” To support this, the internet will be subject to tighter controls, so as to limit the damage from “erroneous viewpoints.” “Patriots” must play the main role in leading Hong Kong and Macau. Read full article

26 октября 2017, 22:07

China's Xi Jinping Era

The Chinese president has cemented his position as the most dominant leader since Mao Zedong.

26 октября 2017, 08:06

Политика: Си Цзиньпин увидит, куда приводят китайские мечты

Си Цзиньпин переизбран генеральным секретарем ЦК Компартии Китая. Это произошло на первом пленуме нового ЦК партии, состоявшемся после XIX съезда КПК. По его итогам, включая состав руководящего органа партии, можно сделать окончательный вывод о том, что товарищ Си будет возглавлять Китай еще долгие годы. Вопрос о смене первого лица не должен был решаться на этом съезде КПК, но от того, как он пройдет и какое руководство сформирует, ждали знаков о долгосрочных планах Си Цзиньпина. Будет ли он соблюдать неофициальную традицию смены лидера раз в десять лет, которая сложилась в этом веке, или нет? Теперь уже точно можно сказать – нет, не будет. Принцип смены верховного лидера раз в два съезда соблюдался только два раза – с предшественниками Си Цзян Цзэминем и Ху Цзиньтао (оба, кстати, присутствовали на съезде, занимая почетные места рядом с Си) – и теперь уходит в историю. Что позволяет судить об этом? Как идеологические, так и кадровые решения. Начнем с идеологических. На съезде в устав КПК были внесены изменения, среди которых есть и такое: «Под руководством идей Си Цзиньпина о новой эре социализма с китайской спецификой Компартия Китая ведет все нации китайского народа в великой борьбе, осуществлении великой цели и претворении в жизнь мечты (о возрождении Китая – ВЗГЛЯД), обеспечивая становление новой эры социализма с китайской спецификой». Кроме того, говорится о необходимости «претворять в жизнь идеи Си Цзиньпина об укреплении армии». Таким образом, фамилия Си стала третьей, упоминающейся в уставе партии – наряду с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином (был еще, впрочем, случай маршала Линь Бяо, официального преемника Мао, чью фамилию в этом качестве внесли в устав партии в 1969-м, чтобы вычеркнуть уже спустя несколько лет после его гибели). Но фамилия Дэна появилась в высшем партийном документе только после его смерти – на XV съезде партии в 1997 году. Так что до Си только один Мао удостаивался чести быть упомянутым в уставе партии при жизни. Конечно, «маоцзэдун-идеи» пронизывали не только устав партии, но и всю идеологию КПК – но и ситуация была другая, да и сложилась она лишь тогда, когда Мао уже три десятилетия возглавлял партию. А Си Цзиньпин руководит КПК всего пять лет – и такое публичное признание его теоретического вклада не может быть не чем иным, как сигналом о том, что в руководстве КПК решили, что Си – это всерьез и надолго. Да, несмотря ни на что, Китай остается страной коллективного руководства – и это совершенно нормально сочетается с властью сильного лидера (так, кстати, было в СССР при Брежневе). То есть переход к долговременному правлению Си не мог быть просто его волюнтаристским решением или следствием борьбы за власть – этому должен был способствовать некий консенсус в высших сферах, которые включают и двух бывших генсеков, Цзяна и Ху. И уж если такое решение было принято, оно будет соблюдаться всеми условными (то есть неофициальными) фракциями в партийной элите. Никакой борьбы за власть, то есть против продления полномочий Си, теперь не будет – вопрос решен. И это отразилось на составе высшего органа власти. Си Цзиньпин находится у власти с 2012 года – и если бы смена поколений продолжала работать и в отношении первого лица, на этом съезде в составе Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, куда входят семь человек, должен был бы появиться его потенциальный преемник. Тот, кто на XX съезде в 2022 году мог бы сменить его в качестве генсека. Так, как это было с самим Си: на XVII съезде в 2007 году он был избран сразу и в состав Политбюро, и в ПК. Си тогда было 54 года – и было понятно, что в 2012-м он сменит Ху Цзиньтао. А что мы видим сейчас? В составе «большой семерки» нет ни одного человека моложе 60 лет, то есть в 2022 году самому «юному» из членов ПК Политбюро будет 65. В таком возрасте генсеками не становятся – ведь Си не отменил неофициальное правило, что переизбираться в руководящие органы (ЦК, Политбюро и ПК Политбюро) может только тот, кому не больше 67 лет. Таким образом, ни один 68-летний не вошел в состав руководства КПК и на этом съезде. Понимающим – достаточно. А для китайцев все и так понятно. Теперь весь Китай знает, что Си никуда не уйдет в 2022 году. Просто не из кого будет подбирать ему преемника. В нынешней семерке целых пять новичков – но они все старые соратники Си. Сохранили свои посты только сам 64-летний генсек и глава правительства 62-летний Ли Кэцян. Все остальные были старше 68 – и вместо них появились те, кто чуть младше. Самым старшим (и самым влиятельным) является 67-летний начальник канцелярии ЦК КПК Ли Чжаньшу – он занимает пост, равнозначный главе администрации президента в России. Понятно, что сейчас Ли пересядет в другое кресло – скорее всего, главы парламента. В качестве главы канцелярии ЦК Ли приезжал в Москву – чтобы установить рабочие контакты с администрацией президента РФ, встречался с Путиным и Сергеем Ивановым. А 62-летний вице-премьер Госсовета Ван Ян вообще возглавляет китайскую часть двусторонней российско-китайской межправительственной комиссии – и недавно был награжден российским орденом Дружбы. Он станет первым вице-премьером. Новый пост ждет и заведующего Центром политических исследований при ЦК КПК 62-летнего профессора Ван Хунина – этот крупнейший китайский идеолог и аналитик тоже стал членом ПК Политбюро. Переедет в Пекин и 63-летний глава парткома Шанхая Хань Чжэн – это уникальный для Китая чиновник, всю жизнь проработавший в родном городе (обычно номенклатурные кадры переводятся из одного региона в другой). Он возглавит Народный политический консультативный совет Китая – консультативную организацию, в которой представлены все китайские партии и общественные движения, своеобразный широкий народный фронт. А вот 60-летний заведующий организационным отделом ЦК КПК Чжао Лэцзи уже получил новый пост – в среду он был избран секретарем Центральной комиссии КПК по проверке дисциплины, чрезвычайно влиятельного органа, особенно в период борьбы с коррупцией. Кроме «большой семерки» в Политбюро есть и обычные члены – еще 18. И, несмотря на укрепление власти Си, никаких «красных принцев» там не замечено – а ведь Си, являющегося сыном одного из близких соратников Мао, упорно называют представителем этой фракции в партийном руководстве. Эти фракционные гадания, которые так любят на Западе, часто имеют столько же отношения к реальности, как и кремлеведение американских советологов. В Политбюро есть только два представителя условно «золотой молодежи» (условно, потому что бурная китайская история 1960–1970-х привела к тому, что благодаря своему происхождению тот же Си несколько лет провел в ссылке) – это генералы НОАК, ставшие заместителями Си Цзиньпина на Центральном военном совете ЦК КПК. Отцы Сюй Циляна и Чжан Юся тоже были генералами – а у первого отец даже принадлежал к числу героев антияпонской войны, тех, кто в числе первых получил звание генерала армии. Но и обоим генералам по 67 лет, да и в целом в Политбюро молодежи не замечено. Самому младшему 54 года – и это как раз тот чиновник, которого раньше некоторые западные аналитики рассматривали как вероятного преемника Си. Это секретарь парткома Гуандун, крупнейшей провинции, Ху Чуньхуа. Он вошел в Политбюро на прошлом съезде в 2012 году и в этот раз сохранил свое место. Но не попал в состав Постоянного комитета, куда, впрочем, вполне может войти в 2022 году. На XX съезде партии – на котором, как уже понятно, Си Цзиньпин сохранит свой пост, китайский лидер говорил о планах по осуществлению «китайской мечты о великом возрождении китайской нации». Впервые этот план был сформулирован им в 2012 году и рассчитан до 2049-го, когда КНР исполнится 100 лет. Самому Си Цзиньпину в тот год, кстати, будет 96 – совершенно средний возраст для руководящих китайских кадров, особенно на пенсии. Да, Мао умер в 82, но Дэн в 92, а множество их соратников по гражданской и антияпонской войне дожили почти до ста лет. Так что Си вполне может и сам увидеть, куда приводят китайские мечты. Теги:  Китай, партии, съезд, власть, Си Цзиньпин

25 октября 2017, 08:52

China Enshrines ‘Xi Jinping Thought,’ Elevating Leader to Mao-Like Status

The Communist Party has added the president’s name and ideas to its constitution, solidifying his position as China’s most powerful leader in decades.

25 октября 2017, 00:33

Ключевое китайское противоречие

Съезды Коммунистической партии, проходящие в Китае раз в пять лет, это редкое событие, где ритуал и догма сочетаются с самоанализом и стратегией. И XIX Всекитайский съезд КПК, начавшийся 18 октября, не стал исключением.

24 октября 2017, 13:47

China Enshrines ‘Xi Jinping Thought.’ What Does That Mean?

The Communist Party has added the president’s name and ideas to its constitution. Here is what that means.

24 октября 2017, 08:32

КПК поставила Си Цзиньпина в один ряд с Мао Цзэдуном

Правящая Коммунистическая партия Китая утвердила пересмотренный устав, в который было включено имя Си Цзиньпина. Таким образом, Си встал в один ряд с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином.

24 октября 2017, 08:32

КПК поставила Си Цзиньпина в один ряд с Мао Цзэдуном

Правящая Коммунистическая партия Китая утвердила пересмотренный устав, в который было включено имя Си Цзиньпина. Таким образом, Си встал в один ряд с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином.

18 октября 2017, 13:07

Xi Jinping's Speech: "Housing Is For Living Rather Than Speculation"

Xi Jinping delivered a three and a half-hour speech at the opening of China’s 19th Party Congress, the once in five years mega-Communist Party gathering (previewed here), to herald a ‘new era’ of power (a term he used 36 times), consolidating his position as perhaps the most influential Chinese leader in decades. While he did lay out  guidelines to develop China in this ‘new era’, bottom line: Heavy in superlatives, light on specifics. It was the year's most carefully politically-staged global event, best understood by the related trivia gleaned from party officials. The drafting process involves 4,700 individuals, 59 organisations, reports from 25 think tanks, nine research committees and 6 discussion forums, hosted by Xi, to hear suggestions. Xi walked into the Great Hall of the people to marching band music with delegates clapping in time. When highlighted the role of Marxism in 21st century China, he was greeted by lots of applause from delegates. A room where everyone agrees, and nobody argues. In short: Marxism in action. Anyway…what about policy, economics and China’s credit bubble? Obviously, not everything is said explicitly, so we are forced to employ the dark art of interpreting both what’s said and what’s not said. On that note…there has been speculation that Xi will take further action to contain the credit bubble after he’s solidified his own position at the Congress. Xi vowed to continue to work to reduce the debt load and make further capacity cuts. This follows the head of the People's Bank of China, Zhou Xiaochuan’s comment this week that Chinese companies have too much debt. Perhaps the most interesting question is how much significance should be attached to Xi’s comment  "housing is for living rather than speculation''… a soundbite which he reiterated. Talking of what was not said, there has been some discussion regarding the prominent place given to Jiang Zemin. Some journalists noted that Jiang implemented difficult economic reforms in the 1990s, unlike Xi’s immediate predecessor, who was the architect of the credit boom. Maybe there’s something in it, but it’s very tenuous. Xi stated that China will “deepen interest rate and exchange rate reform” – which was directionally unhelpful for traders – and will boost the strength of state companies to defend against systemic risks. The Yuan gapped higher as Xi started speaking, but it probably “had to.” While the Yuan strengthened, the PBoC was undertaking its largest open market operation since 18 September 20177, injecting RMB 270 billion into the financial system. Xi repeated the government’s mantra that (obviously) economic growth is not balanced, or efficient, innovation is poor and the real economy needs to be improved. There was no reference to economic growth targets, although Xi stated that quality of growth, rather than speed, is the priority. Most commentators are taking this to mean no change to 6.5% annual GDP growth. Maybe... but it’s not certain. From an overseas perspective, Xi outlined the need to reduce entry barriers for foreign businesses by “large scale”, which made us wonder whether he’s concerned about too little growth going forwards. In a truly bizarre claim, he stated that China wants to “contribute to global ecological security”, and complimented his nation for leading the global debate on climate change. Debating is one thing, we suppose. Corruption was, unsurprisingly, a major theme in the speech and is the biggest threat for the Communist Party, according to Xi. Having said that, progress has been made "We have taken out tigers, swept flies and hunted down foxes" and the Party will “continue to purify, improve and reform itself.” The Party members were encouraged “resists pleasure seeking, inaction, sloth and problem avoidance.” In the wake of Brexit and Catalonia, Xi made the veiled threat that “opposing behaviors” must be prevented from “splitting the motherland.'' China would not allow any separation from China’s territory, which obviously includes Taiwan. The longer-term plan is divided into periods. Between now and 2020, Xi said that China would complete the building of a moderately prosperous society. The realization of socialist modernization will be achieved after 15 years of hard work in 2035, with the “golden era” (our term) of prosperity by 2050. "Socialism with Chinese characteristics is now flying high and proud for all to see." Xi claimed. Finally, Xi promised that female and ethnic minorities will be elevated in Chinese society, which seemed “prescient” given the observations of Bloomberg’s Pete Martin in the auditorium. “`Twelve women in red coats and four men in black coats fanning out to serve tea on stage -- perfectly synchronized. The four men are serving the leaders in the front row and the 12 women are serving those seated behind them.''

18 октября 2017, 08:30

Си Цзиньпин обещает Китаю социализм и процветание

Китайский лидер Си Цзиньпин в среду подчеркнул преимущества "социализма с китайской спецификой" в начале партийного съезда Коммунистической партии, который проходит раз в пять лет, пишет CNBC.

Выбор редакции
18 октября 2017, 08:00

Политика: К юбилею Октябрьской революции Китай определится с вождем

В среду в Пекине начинает работу 19-й съезд Компартии Китая. Это главное политическое событие в жизни Китая происходит раз в пять лет – и кроме ритуального характера имеет еще и важное прикладное значение в виде смены высшей власти. Главная интрига съезда в том, можно ли будет по его итогам понять, что нынешний глава КНР собирается остаться у власти и после следующего, 20-го, съезда. Китай – не только самая большая по численности населения и экономике держава, но еще и самая крупная коммунистическая страна в мире: построение социализма с китайской спецификой остается главной целью китайской власти. Китайцы не отреклись не только от Мао, но и от Ленина со Сталиным – творчески переработав их и оставив то, что помогает развиваться и расти. За три недели до столетия «Великой Октябрьской социалистической революции» в Пекине собирается съезд Коммунистической партии Китая – 90-миллионной организации, правящей этой древней страной. На съезде будут подтверждены прежние цели по достижению «китайской мечты»: построить к 2021 году «общество средней зажиточности», а к 2049 году полностью осуществить «великое возрождение китайской нации», которое будет заключаться в том числе и в достижении уровня жизни самых развитых западных стран. «Китайская мечта» – это не только высокий уровень жизни для полутора миллиардов китайцев, но и новый миропорядок. Сейчас Китай и Россия одинаково смотрят на путь к его построению – но нам важно понимать, как и с кем мы будем работать дальше. В этой связи вопрос о власти в Пекине является сверхважным. От того, как долго будет править Си Цзиньпин, зависит в том числе и скорость складывания прочного российско-китайского альянса. Казалось бы, интересы Китая и России объективно совпадают – и может показаться, что какая нам разница, кто именно стоит во главе КПК и КНР? Тем более что в Китае есть мощная традиция коллективного руководства – причем у коммунистов в той или иной форме оно было всегда. Даже Мао, после того как коммунисты взяли власть в 1949 году, не правил один – он был первым, но не диктатором. Лишь после начала Культурной революции в 1966 году власть Мао приобрела совершенно неограниченный характер – но с его смертью в 1976 году коллективный характер руководства возобновился. С тех пор в Китае не было «вождей» – и вообще был один-единственный лидер, не ограниченный рамками постов и сроками полномочий. Это был Дэн Сяопин – по сути, именно он был высшим авторитетом в Китае с 1980-го до своей смерти в 1997 году. При этом Дэн не был ни главой партии, ни главой государства. Впрочем, с 1981 по 1989 год он возглавлял Военный совет ЦК КПК – а в стране, где родился афоризм «винтовка рождает власть», это и был главный орган власти. За почти семь десятилетий правления КПК у партии было семь руководителей. Но два генсека – Ху Яобан и Чжао Цзыян, возглавлявшие партию в 80-е, были по сути вторыми лицами при лидере Дэн Сяопине. Так что за всю историю коммунистического Китая его руководителями реально можно назвать всего шесть человек – это Мао Цзэдун, его наследник Хуа Гофэн (1976–1980), Дэн Сяопин, Цзян Цзэминь (1989–2002), Ху Цзиньтао (2002–2012) и Си Цзиньпин. В периодизации поколений руководителей страны Си относится к «пятому поколению» – недолго правившего Хуа Гофэна не считают (как у нас не замечают Георгия Маленкова, возглавившего СССР после смерти Сталина). По заведенной традиции поколения меняются раз в десять лет – то есть через один съезд партии. При этом сама эта традиция относительно недавняя – таких смен было всего две, и никто не обещал, что будет и третья. Именно в ожидании признаков подтверждения или отказа от этой традиции и крутится главная интрига предстоящего съезда КПК. Считается, что традицию установил Дэн, подобравший преемника для Цзян Цзэминя (который тоже был его выдвиженцем) – молодого Ху Цзиньтао. В 1992-м тот стал членом Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК – высшего органа партии, в который входит несколько человек – а в 2002-м сменил Цзяна на посту генсека. В 2012-м Ху передал власть Си Цзиньпину, который был неофициально обозначен как преемник еще в 2007-м, когда он был избран в Постоянный комитет Политбюро ЦК КПК, а чуть позже занял и пост заместителя председателя КНР. Традиция обновления касается не только первого лица, но и всех членов Постоянного комитета Политбюро: на последних съездах все, кто старше 68 лет, не переизбирались в высший орган. Так что на нынешнем съезде из семи членов ПК Политбюро свои посты должны оставить пять – только 64-летний Си Цзиньпин и 62-летний премьер-министр Ли Кэцян не попадают под неформальное ограничение. Среди тех пяти человек, кто войдет в новый ПК, наблюдатели и будут выискивать будущего руководителя страны – по разным критериям, включающим возраст (не старше 53), опыт работы и неформальные связи. Но дело в том, что вполне вероятно, что такой человек может и не появиться – и это и станет главной кадровой сенсацией съезда (которая разрешится только к концу следующей недели – когда закончит работу пленум Центрального комитета КПК, избранный на съезде). Во-первых, Си может сократить количество членов ПК – оно не регулируется никакими уставами. Бывало и девять человек, и меньше – так что ходят слухи, что в этот раз может быть всего пять. И среди них может не быть никакого потенциального преемника. Во-вторых, может быть даже сломана сама традиция ухода на пенсию тех, кому больше 68 – если сейчас в ПК Политбюро переизберут кого-то из «стариков». Будет ли означать отказ от определения преемника Си Цзиньпна то, что механизм смены власти в Китае, налаженный при Дэне, дает сбой? Нет – потому что то, что установилось после Дэна, было временной традицией. Дэн боялся того, что случилось при Мао – когда в последнее десятилетие жизни «великого кормчего» шла постоянная борьба за власть в его окружении. Ведь, несмотря на вроде бы установившееся единоначалие Мао, сам вождь уже был стар – в 1966-м ему исполнилось 73 года. И когда он вычистил многих из своих соратников (включая и Дэна), в его окружении развернулась борьба не на жизнь, а на смерть между разными группами, включая его официального преемника Линь Бяо и жену Цзян Цин. И вся эта борьба шла на фоне нараставшей смуты в стране – такой сильной, что Китай мог снова сорваться в пучину гражданской войны. Гарантией от концентрации власти в одних руках и должна была стать ротация поколений. И она выполнила свою миссию – Китай не просто поднялся, он выходит на лидирующую позицию в мире. Растет не только уровень жизни, но и ее продолжительность. И что получается? Сейчас живы три поколения руководителей – кроме действующего Си Цзиньпина это Ху Цзиньтао и Цзян Цзэминь. И если 74-летний Ху Цзиньтао не имеет особого веса, то 91-летний Цзян остается своеобразным патриархом, старшим. Ведь в Китае не просто уважают стариков – с ними считаются. А Цзян возглавлял Военный совет ЦК КПК полтора десятилетия (с 1989 по 2004 год), дольше него им руководил лишь Мао. Так что, хотя Си Цзиньпин и руководит Китаем, он не может игнорировать Цзяна. А ведь у них порой могут быть разные взгляды на те или иные стратегические вопросы, не говоря уже о том, что трудно «работать с кадрами» при живом их покровителе. И получается, что такое «скопление руководителей» мешает развитию Китая. Но оно не будет вечным. В Си едва ли не сразу после его прихода к власти стали видеть «руководителя нового типа» – то есть того, кто изменит систему ротации. Не отменяя в целом смену поколений, сам станет выше нее – оставаясь руководителем страны и после 2022 года, когда на 20-м съезде КПК он должен был бы уйти в отставку. За пять лет правления Си Цзиньпина вероятность такого развития событий только выросла. Главная причина в том, что Си оказался действительно сильным лидером – впервые после Дэна. Цзян, вознесшийся на самый вверх отчасти случайно, после трагических событий на площади Тяньаньмэнь, половину срока правил под Дэн Сяопином, а Ху был аппаратчиком и олицетворением коллективного руководства. Си Цзиньпин другой. И дело не в том, что он сын одного из соратников Мао Си Чжунсюня – «красный принц», как любят говорить о подобных людях – а в том, что у него сильный характер и воля к власти. Он не станет диктатором – да это и невозможно – но вполне может стать тем руководителем, который приведет Китай к началу четвертого десятилетия. Или оставаясь генсеком ЦК, или возглавляя Военный совет ЦК – должности в Китае имеют второстепенное значение. Для России же укрепление положения и власти Си Цзиньпина важно еще и потому, что именно с ним Владимир Путин начал выводить отношения двух стран на новый, очень серьезный уровень. Этот процесс долгосрочный и крайне важный для обеих стран – и двум лидерам нужно иметь возможность понимать, что они могут просчитывать не только краткосрочную, но и среднесрочную перспективу. Как минимум в ближайшие десять лет им есть над чем работать – и у себя в странах, и вместе на мировой арене. Теги:  Китай, борьба за власть, Россия и Китай, съезд, Си Цзиньпин

17 октября 2017, 10:50

Какие изменения принесет XIX съезд Компартии Китая?

18 октября состоится XIX партийный съезд Коммунистической партии Китая, который, судя по всему, станет самым важным политическим событием года и логическим завершением процесса стабилизации.

12 октября 2017, 14:32

Лидер Китая стал влиятельнее президента США - The Economist

Но для мира это может оказаться опасным.

18 сентября 2017, 12:07

North Korea: The Full Transcript

Susan Glasser: I’m Susan Glasser and welcome back to The Global Politico. This week: a deep dive on the North Korea crisis, with Admiral Dennis Blair, who’s spent decades working on this. He is the former Director of National Intelligence and a former admiral whose job as commander of the US Pacific Fleet was to confront the North Koreans. And then we’ll hear from Ambassador Christopher Hill, the last senior US diplomat to negotiate face to face with the North Koreans when he did so during President George W. Bush’s second term. Chris Hill: Look, it is a very frustrating issue to deal with North Korea. I’m still in therapy over dealing with North Korea. But it doesn’t mean that we shouldn’t keep our cool and keep at the task.Glasser: Well, we may all need to be in therapy soon at this rate. Look at what’s happening just about every day: The North Korean missiles are flying. So are the intemperate American tweets. Here we are all wondering: Are Kim Jong Un and Donald Trump once again bringing the Korean Peninsula to the brink of war? Kim just tested his biggest nuclear bomb yet; he’s twice in the last few weeks flown missiles over Japan. Trump appears to have drawn his very own red line: saying North Korea obtaining an ICBM capable of launching a nuclear weapon to hit the US mainland is unacceptable. And of course he’s doing it in very Trumpian, very unpresidential language, taunting Kim as “Rocket Man.” So: is the war scare this time different? How worried should we be? First, Admiral Dennis Blair: Glasser: Admiral Blair, you’ve been a voice of sanity on this to a certain extent. What do you make of the fire and fury and the war panic? Should we really be worried this time? Is it something different?Blair: I don’t think we should be relaxed, Susan, but I don’t think that we are running a very high risk of a nuclear exchange between North Korea and the United States. My experience with North Korea goes back to 1994, I guess, when I was a commander of a battle group in the western Pacific around Korea, and at that time the United States put some sanctions on North Korea in response to some illegal activity, and this same sort of bellicose rhetoric from Pyongyang, I think “sea of fire” was the term that was used back then in ’94, and then that crisis ended by Kim Jong Il, the grandfather of the current leader, dying, actually. And then, when I was director of national intelligence back in 2010, we had the incident when a North Korean submarine sank the Cheonan, the South Korean frigate, and 60 South Korean sailors were killed. At the same time, North Koreans fired artillery at two islands, killing some South Korean citizens, and there was a great uproar with high tension at that time. So, these crises and this brinksmanship from North Korea and confrontations with the United States and extreme bellicose rhetoric have been going on for quite some time, and I think it’s good to be aware of that as you face what we have to deal with right now.Glasser: Well, that’s right. So, let’s talk about what we have to deal with. You saw North Korea under the grandfather; you saw it under the father; and a lot of people believe this current crisis is a result of the fact that the grandson, the current leader of North Korea, Kim Jong Un, is something a little bit different. What is your assessment of North Korea’s leader and how much are we seeing this increase in capacity in the nuclear program a result of his leadership?Blair: His leadership has certainly been more active and he has followed a more consistently confrontative policy; but, if you look at the things that he has done, interestingly, they are all confined to measures within North Korea: tests, nuclear tests, missile launches. When I was in the business, there were special forces teams of North Koreans who would come down and abduct South Korean citizens. I mentioned these ship sinkings and killings.These things really had the potential to light the powder train and put us into a true conflict situation between the combined forces of South Korea and North Korea, but I think that Kim Jong Un has found this formula where he can do things within North Korea, technical things in missiles, and nuclear tests, and then parlay them into the sorts of influence that he wants, and continue to develop this nuclear capability, which he has decided—and he is just finishing a decision which I think was made by his father, and presaged by his grandfather, that North Korea is well served by having its own nuclear capability.So, he wants it to, for what he sees as protection, but, in fact, the degree of tension that these actions cause depends on our reaction to them, not on the incidents themselves. Glasser: Well, that’s a good point, and I guess one of the questions is, have we correctly read the actions of the North Koreans? Did we correctly understand the nature of Kim Jong Un and his determination to pursue this level of nuclear program? You were the head of the national intelligence in exactly this period, right? During the decline of his father, and sort of the—Blair: Right.Glasser: —sudden emergence of him as the unexpected successor to his father. What was our view of him at the time, and how has that changed?Blair: He was kind of a blank slate. We didn’t have a lot of information on him. In fact, we don’t have sort of detailed information on many of North Korea’s leaders. The individuals do make a difference, but the overall consistency of North Korean policy has been pretty remarkable over, I’d say, 50 years or so, and he basically is carrying on that policy, which is to provoke, take outrageous actions below the level of triggering a major conflict with the United States and South Korea.Then he takes the results of those provocations and he tries to turn them into political gains that may be something like an aid program. We responded to some of the North Korean provocations by trying to work out a deal with them to provide them peaceful nuclear power in return for giving up military weapons. Sometimes they turn them into negotiations to get simple recognition that they have achieved a new status. Sometimes they use them to try to divide their adversaries: the United States, Korea, Japan, occasionally Russia. So, this pattern of operating below the level of a major war, but sufficiently alarming to get the attention of other governments, is quite consistent, and he seems to have updated it, pursues it perhaps more vigorously than others, but I don’t see a radical change in the North Korean game as I’ve seen it played out.Glasser: Right. So the big departure, then, is here in Washington, where we have a new president who has engaged in some very unorthodox approaches to this North Korean saber-rattling, including rhetorical—what’s the right word?—heights of his own, when it comes to countering them. So, do you see that as being a changed ingredient? And how will that affect this latest round of recriminations?Blair: I think our rhetoric is scaled up a bit. We used to be the strong, silent type on all of this crazy rhetoric coming out of Pyongyang, and we were the models of restrained, careful statements, and that’s not the style of this president. He’s sort of weighing back at, or firing back at the rhetorical level, which has been his specialty. And so that is unusual. People are used to the United States—you know, it’s like a little dog yapping at you. The general thing has been that the United States sort of marches through and doesn’t talk too much about it; may give a “bad dog” occasionally—and now we have this rhetorical stream going back at North Korea itself. So that is different, and I think that’s what’s throwing off the calculations of people who observe the situation. But, I think in the case of the United States, as well as in the case of North Korea, there is a difference between rhetoric, and even presidential rhetoric, and the underlying interests and policies, which tend to have more durability. So, I think that is a big factor.One other very important thing to keep in mind on this whole point is that the point that the Trump administration seems to be making is that if North Korea achieves an ICBM capability, that is a missile that can reliably reach the United States with a nuclear weapon, that changes everything. Well, it doesn’t. It never has. For, when I was CINCPAC [commander of the U.S. Pacific Fleet], which has gone on 20 years ago now, we thought that North Korea had two or three crude nuclear weapons which could be delivered quite effectively to South Korea; they could be put in a submarine and the submarine goes down the coast, pulls into a harbor and detonates the weapon. It could get to Japan in that fashion.It would be risky, but there would even be ways in which a weapon like that could be smuggled into the United States on a tramp steamer, on another submarine, and North Korea could have said, “There’s a nuclear weapon in Puget Sound, in San Francisco Bay, and we need you to do such-and-such.” We maintain deterrence; we’ve maintained nuclear deterrence against North Korea now for 20 years; despite the threat to South Korea and Japan, certainly, and to a lesser extent, to the United States.And remember, a threat to South Korea and Japan includes the 300,000 Americans that are in South Korea, the about twice that number who live in Japan, so for two decades a North Korean leader has been able to kill a lot of Americans, but he hasn’t. Why? Because he would be destroyed in return. No president would stand for an attack like that on our allies, as they also killed American citizens. He may have 20 weapons; we’ve got 2500; and we would blow him away.So, I think this hyping of the nuclear missile, which is merely one form of delivering a weapon, being able to reach the United States is a self-inflicted policy disadvantage which this administration has placed on itself.Glasser: Self-inflicted because they’ve inflated the threat by talking about it?Blair: Yeah, yeah, yeah. Because they’ve said everything changes, and we won’t allow it to happen. Well, it may be two weeks from now; it may be six months from now that we receive an intelligence estimate that says North Korea has successfully tested an ICBM weapon and successfully tested the re-entry capability of a weapon like that carrying a nuclear device to the range that would reach the United States, and so what’s the United States going to do at that point? It’s something we’ve said is unacceptable. You don’t say something’s unacceptable in my experience unless you can do something about it.Glasser: So this is the red line, basically, that they have created, even if he didn’t call it that name?Blair: Looks like it to me. Doesn’t it to you? It’s pretty—Glasser: You know, if it barks…Blair: Yeah, right, exactly, exactly. And so, I don’t mind—I mean, red lines judiciously used are something a superpower ought to have, but if you put a red line out there, you have to be able to enforce it at acceptable cost, if your enemy miscalculates and the line is crossed.And based on my experience, the only options which would stand any chance of disarming North Korea of its nuclear capability in a short, quick, and effective manner are very high-risk. North Korea are master tunnelers; they’ve been moving stuff around and hiding it for generations, and it would be a very brave director of national Intelligence who could go to the president and say, “Yup, we’ve got them all located. We know where every single weapon is. We have the bunker-buster weapons that can get down deep through these mountains. We can take care of it all in 30 minutes and North Korea won’t have time to pop one off before we get it done.”I mean, that is just a very high-risk option to take care of. So don’t put a red line out there if you don’t have a way to enforce it with acceptable risk, should it be crossed. Glasser: Well, it’s interesting. You know, right now there really is this sort of different schools, different camps if you will, and certainly the ones who are very experienced in this, like you, say, effectively, there is not credible military option for the United States to stop this program. And that seems to be what you’re saying.Blair: Well, I’d say we could give it a shot and we would be able to take out a significant portion of the North Korean nuclear capability. Then the question is, what would be the North Korean response? It’s high risk. You don’t know how a government, how very isolated, power-hungry, megalomaniac leaders like Kim Jong Un would react under those conditions.Now, even if he issued the order, at that point the question is, would more sane North Koreans who have to actually push the buttons carry it out? Glasser: Can I flip that around on you?Blair: Yes.Glasser: What if Donald Trump ordered General Mattis and the Pentagon to pursue a military option?Blair: Conventional or nuclear?Glasser: Well, let’s just go with conventional.Blair: I think if President Trump—and let’s get a little more clear on the circumstances—this would be in response to North Korean development of an ICBM capability, or in response to some provocative action?Glasser: Let’s say it’s in response to an action over the next couple of months. Diplomacy clearly isn’t going anywhere; he continues to fire provocative missiles and threaten the United States and Japan as well as South Korea, and something happens that Trump and others believe requires a response. Perhaps a preemptive strike on a nuclear facility.Blair: Right, right. It’s not an impossible situation. If you look at the history of when we have worked ourselves up to the point that we were, no kidding, going to strike North Korea—the famous one was the cherry tree incident in the DMZ, and we deployed several carrier battle groups, lots of land forces, air forces—we just turned the Republic of Korea into an armed and ready camp; we made it absolutely clear that if North Korea started any action we would finish it. And that’s not an impossible situation. In that incident that I was involved I in ’94, the United States also took a number of actions of which my battle group was part of it, to really reinforce our forces around North Korea. We made it clear that we were prepared to take military action in response to Korean provocations, and North Korea backed down.Glasser: What would your job have been if that had come to military action in ’94?Blair: It would have been to carry out the opening stages of our war plan against the Republic of Korea, which is take down their air defenses, neutralize the artillery threat that faces Seoul, and prepare for a land force invasion of North Korea if things went to that point. So, yeah, if the United States gears up, conventionally deploys a lot of force there, and then takes a military action, which would be anything from a strike against suspected nuclear sites to strikes against these very dangerous artillery emplacements that threaten Seoul, part of that preparation would have to be civil defense for the Republic of Korea, getting citizens out of Seoul into civil defense shelters, underground and so on. That response we have taken to North Korea in the past, and they have backed down on those occasions. So, that is the kind of military option that I would think. But, you know, in military encounters, Susan, what we’ve learned over time is, it matters who starts these things, right? When you get the U.S. public behind an administration, it’s when we’re attacked.Pearl Harbor is a classic example, but 9/11 is a much more recent one—the blood is up, we’re going to punish those who punished us. It’s the same thing in South Korea. When just two South Korean civilians were killed back 2010, public opinion in the Republic of Korea was just at a feverish edge, and there was strong pressure on the South Korean government to do something.So, what you want to do in most of these situations in maneuver the other guy into taking the first step, and then you crush him after he started it. There’s much less support; it’s much more divisive if you are the one who initiated, as we found out to our sorrow in 2003 with the second Iraq war, and so on. Glasser: It’s a really interesting point you make. When you were the DNI, the director of national intelligence, it was this period where South Korea was very eager for more aggressive steps to be taken to contain this threat against them. You mentioned the sinking of the Cheonan and the like. I was talking with another veteran of the Obama administration today from the Pentagon who was making this point to me, and this person said it’s almost as if we’ve changed places. We saw our role as trying to ratchet down the desire of the South Koreans for more aggressive actions at the time, and now you have a situation where arguably it’s the United States that’s demanding more, and it’s almost like a reversal from the situation that you experienced back then.Blair: I think that’s a valid consideration. These things are never 90/10, you know; they/re 60/40 kinds of things. But when I was involved after I left government after the Cheonan and the Pyong Ni incidents, I went over to Republic of Korea to do some advisory planning, and the South Koreans explicitly developed a doctrine that they called “immoderate response,” they were not going to, I don’t—Glasser: That’s very far away from strategic patience.Blair: That’s right. I didn’t know what the Korean word for it was, but—Glasser: Immoderate response?Blair: Immoderate response. They were determined not to play tit for tat with two artillery shells for two artillery shells, and so on, and so—but, the United States was right there in the planning situation, and eventually worked out our different approaches. You know, the last thing that we want out of a crisis with North Korea is to mess up our alliances with Korea and Japan—good God, if we take action that is high risk, and the result of it is that we fracture the alliance with the Republic of Korea, the alliance with Japan, because we haven’t consulted them; we haven’t thought it all the way through; we don’t have a backup plan; then the North Koreans win big time, and frankly, I see a little too little concern for that and talk about that from the administration, when to me that’s right up there with our top objectives.Glasser: It’s interesting you raise that point. I have, in more than a decade in listening to this conversation here in Washington play out, this is the first time—people are, I’ve observed, scratching their heads and saying, “Well, maybe this really is something different.” You have people speculating in informed conversations, “Well, is Trump really willing to risk civilian casualties in Seoul at this point in order to secure the U.S. homeland in a way that we haven’t seen before?” Blair: I think it’s stupid. I mean, the primary advantage we have is our alliances with the forward presence it supports; our goals are all the same. Look at it from a Republic of Korea view. We’ve been living under a nuclear threat for 20 years now, and when you think that you were now under a nuclear threat, the United States, you go crazy. Where were you when we were working on this? And the thing is, we were there. We talked about and practiced extended deterrence, that is an attack on one of our allies, specifically Republic of Korea, would be like an attack on the United States, would be met by a nuclear response, thereby, as I mentioned, deterring it from happening. And the reason we did that was to maintain the advantages of the alliance and our forces that are stationed there, and the overall—both military and geopolitical and economic advantages that the United States has in that part of the world, which rests on our relationships with the Republic of Korea and Japan.To lightly throw those away for some theoretical chance that Kim Jong Un might take a completely uncharacteristic suicidal action seems to me a bad way of analyzing the problem.Glasser: Very understated. Well, I want to ask you about something that hasn’t been so understated, which is President Trump and his views toward the U.S. intelligence community of which you were the head for some period of time.Are there potential consequences now that we are in a geopolitical crisis to that? What have you observed as the fallout from having this extraordinary situation of a president who has so openly and publicly been critical, and very much saying he wants to lay the blame for different conflicts and wars at the intelligence community, right? That’s what he continues to say about Iraq, that that was an intelligence failure. One could imagine a situation where if he’s forced into something with North Korea, he would also blame that as an intelligence failure. Blair: There’s been a tawdry little bargain between the intelligence community and politicians in recent years, and it goes like this: The politicians say, “Okay, intelligence community, you need to warn me against any event that might affect the interests of the United States, and you need to inform me in precise tactical detail so that I can take precise tactical action to forestall it. And if you don’t, then it’s your fault, and I can blame you publicly.”So, that’s the bargain on the political side. Remember 9/11, all of that controversy about was there a president’s daily briefing item about Al Qaeda, or wasn’t there?Glasser: “Bin Laden determined to strike in the U.S.”Blair: Yeah, yeah. Right, right. And the bargain on the intelligence community’s side goes this way: It does the best it can, but it’s a lot more limited than Matt Damon movies would lead you to think, and so a lot of what you do is a combination of really good insights into your adversaries, and assumptions, and assessments, and guesses, based on your knowledge. And every once in a while you’ll screw up, and when you miss one—as 9/11 was clearly missed, that’s the extreme example—then you say, “Oh my God, it was an intelligence failure. We really screwed up, but we’re so busy, we need another x-billion dollars in order to develop the resources to be able to watch that.” And the politicians say, “Okay, it was your fault, but here’s 10 billion more dollars a year, and don’t let it happen again.” Maybe an intelligence leader or two is pushed off the gangplank, and the intelligence budget continues to grow, and the bargain resumes. So, what’s going on? That’s part of it. The politicians want to put the bills in the position in which they should have perfect foresight of bad things that might happen to the United States.The reality is that intelligence can only do so much along that regard. Now, military commanders have understood this for years, and they allow wide margins in their plans for the quality of the intelligence that they have. Politicians don’t allow margins in their policy. I guess this was most vividly brought home to me in the Iranian nuclear debate, when the politicians were putting tremendous pressure on us to give sort of—to know as much about the Iranian nuclear program as the Iranians did. You know, this is stuff that Iranians are trying hard to hide. If they find any leaks, human spies, they kill them. So the chance that we can get it exactly right is low, and you shouldn’t say, “Well, Iran has exactly 172 kilos of highly-enriched uranium this month, and in two months they’ll have 185, and therefore, they are exactly four months away from a weapon, and therefore we should take action.”I mean, I would constantly emphasize in my briefings that here’s our best guess, but here are the error margins that you should put around it. So that’s the other standing tension between the—well, I guess there’s a third. The third is, the intelligence chief so often has to be the bearer of bad tidings. I saw it most poignantly. You know, I’d sit in a National Security Council meeting when one of my fellow secretaries would report a conversation that he or she or one of his or her subordinates had had with an adversary, or even an ally, and they’d say, “Oh, I really put the U.S. point over, and they understood when they walked out what the United States is going to do.”And then, through one means or another, we might get a copy of what that same person reported back to his own government about the same meeting: “God, did I take in that rube of an American. He thinks that we are going to do this stuff he’s asking us; we have no intention of doing that.” And so, so often you’re the teller of truth. And so, I don’t mind a standoff relationship between the DNI, or between the intelligence community and the politicians for all those reasons. You don’t want to get too close; you don’t want to fall under this bargain of intelligence has to be perfect, and you don’t want to sign on for being able to produce tactical perfection when you know that you can’t. And so, there’s always been that sort of a tension, but as we said before, the personality of this president sort of exacerbates and gives new dimensions to these underlying tensions of the role of intelligence in a democracy.Glasser: But I have to ask you, he’s explicitly rejected the findings, the more or less unanimous findings of the intelligence community, that Russia intervened in the elections. How does that kind of standoff get resolved? I mean, doesn’t that mean that he’s going to get less good advice, or less candid advice, or less support when he needs it, whether it’s a nuclear confrontation with North Korea or somewhere else?Blair: Depends on the leadership within the community. Left to themselves, the analysts will trim. I mean, if you put your—if you’ve got a president and high-level White House staffs who are beating directly on intelligence analysts, saying, “How can you come to that conclusion? Where’s your evidence?” and so on and so on, they will bend. I mean, they’re humans.But, if after one of these briefings in which it’s rejected, you bring your guys and gals back to the room and you say, “Okay, looks like what we told them didn’t go down very well but I want you to go out and continue to do as good a job you can…. But if they’re just talking nonsense disregard it and go ahead and continue to do your analysis and we’ll go back the next time with our best estimate.” And so that’s a real leadership job and frankly I had that trouble within the Obama administration and I feel sorry for Senator Coats now, because he’s clearly subject to it. But so what? You’ve got to pass the look-in-the-mirror test. You take an oath to the Constitution, not to some individual. And you do your job and you know that’s the best for the country.Glasser: Well, let’s end on North Korea again. Admiral Dennis Blair is our guest this week on The Global Politico. I have to ask you: Do you think that there was anything that could have been done differently on North Korea? Do you feel it was inevitable that they would end up with this nuclear program? Could it have been stopped?Blair: My observation is that if a country is willing to pay any price, bear any burden, it can develop the technical expertise, the engineering programs, and can either steal or develop the materials you need to develop some form of nuclear weapons. We’ve seen that in Pakistan. We saw it in programs that have been stopped short that were started in places like Syria and South Africa and other places. So I think the cold hard reality is, the shibboleth you hear that you can go on the internet and find the design for a nuclear weapon is true. The hard part is how do you do the engineering, the metallurgy, all of the other very tough engineering feats that are required to make it work. And I have very high regard for North Korean technical capability. They have shown themselves not to have a broad-based capability but they have some smart people who can do some quite innovative and impressive things. We’ve seen some of their hacking opportunities; when there are only – what? -- four internet sites in North Korea and yet they were able to take down Sony. So no I think the answer is if a country is absolutely determined to develop nuclear weapons it’s going to do it. In the peculiar North Korea case, with this philosophy they have of juche, self-reliance, it’s actually an advantage to be isolated by the international community. Then you have a reason for people having no food. Then you have a reason for spending less money on your armed forces, and the nuclear weapon is the apotheosis of that. Then you have a reason: I may be starving but I am defying the great United States. The curious thing about North Korea is that it plays into their narrative, which keeps their grip on government, and that is what matters to them the most. Contrast that with Iran. Iran does not see itself as an international pariah. It sees itself as a powerful, connected part of the world community. Now, it wants to have nuclear weapons too if it could. Now when it made that agreement it decided that being a near-nuclear power and having better economic ties with the rest of the world was the smartest thing it could do. North Korea has taken the other approach completely. Glasser: So Admiral Blair I think I’m coming away from this conversation with two takeaways. Number one: North Korea is not going to give up its nuclear program. And number two: we’re not headed to war, at least not anytime in the next few weeks. So I’m going to sleep better at night. I hope that was your intention. Either way I feel enormously more enlightened about this really long-term policy dilemma for the US and I know that all of our listeners will thank you for sharing your insights with us.Blair: Well, thank you, Susan. *** Glasser: And so now we’re back with Ambassador Chris Hill, who has joined us to talk all things North Korea. And I have to say this is somebody who has something which is a real rarity when it comes to North Korea and American foreign policy; he has actual face-to-face experience with North Koreans. So what can you tell us on the basis of having actually interacted with North Koreans, negotiated with them face-to-face over a period of some months during the second term of the George W. Bush administration? What does that experience tell you about what’s going on right now? Hill: Well, I think first of all to understand North Koreans is to understand Koreans. I mean, these are very intelligent people. You know, we’re not dealing with people who don’t know anything about the world. But they’ve lived their lives over the decades and, frankly, centuries in a way to be very sort of distrustful of foreigners and otherwise very skeptical of anything we say. But as negotiators they did not take out paper and read it to us by any means. They did engage in back and forth. Of course, the problem has been that they didn’t want to denuclearize, so we had to kind of take it one step at a time. When I was working with them we were launching really the six-party process. And I must say they did care what China thought. And so often when I’d reach an impasse or when the North Koreans would go back on something that they had already agreed with I would shut it down and go and talk to my Chinese counterpart. Most of these negotiations—almost all of these negotiations took place at the Diaoyutai, which is a large complex in the center of Beijing. And so I would tell the Chinese, “Look, we agreed to talk to the North Koreans because you wanted us to, but our condition was we would agree to talk to them provided we could make progress. And I’m not seeing that progress right now, so I don’t see any purpose in having any additional sessions with them.”And the Chinese would then kind of swing into action, talk to the North Koreans, and then finally come back to us and say, “Well, I think you’ll find some more flexibility on that position, if you’re prepared to go back.” And, sure enough, the Chinese had some say in issues. They did make progress. I mention all of this because I think there is a sharp contrast between then and now. I mean, I’m talking about negotiations that took place over 2005 to 2008. And I don’t mean to sound nostalgic about Kim Jong Il, but he did seem to care what the Chinese thought, and he might have even cared what we thought. What is pretty clear today and pretty clear in terms of why there is no progress is that Kim Jong Un does not care what the Chinese think or what we think. And frankly he is not prepared, from what I can tell, to restart negotiations on the basis of what the purpose of the negotiations was in the first place, which was denuclearization. So I think we have a very serious problem combined with the fact that I think North Korea has made a lot of progress on their missile and nuclear development.Glasser: Well, there’s certainly a lot to unpack there. But let’s stay for a moment in your own experience of that period of time right before Kim Jong Un came to power. And in many ways, right, it was the decline of his father which spelled the end of the process of negotiations that you took part in with the North Koreans. In hindsight—recognizing it’s 20/20—was that our last best chance to stop them from becoming a nuclear power that could threaten the United States?Hill: It might have been. But let me make very clear we negotiated on a step-by-step basis. First we got them to shut down the reactor. Then we got them to take some disabling steps, including blowing up the cooling tower. These disabling steps were not meant to essentially make the reactor and other facilities unusable for the rest of history, but they were meant to make it difficult to reuse them. And we had estimated it would take about five years, which I think proved to be more or less accurate. So we had done that. Then we got people in to look at how much plutonium was probably developed through the reactor. We got to take a lot of records from the reactor, so we understood its whole development history. So we were able to make progress there. Ultimately the negotiations collapsed because although we were able to make progress there, we were never able to come up with a verification agreement. So North Korea did give us a declaration. We felt it was incomplete and incomplete especially for the fact that they never explained what they had done with all this equipment purchased in various channels, which was equipment that was consistent with a highly enriched uranium facility, that is the other means to attain a bomb. So we were not prepared to go forward without an adequate verification. It’s one thing for them to give us an inaccurate declaration. Frankly, nothing they would have produced would have necessarily been accepted as fully accurate, but in the absence of verification we weren’t able to go forward. So the real question is why weren’t they amenable to verification? And was it because Kim Jong Il was at that point very ill and not able to issue instructions? That was one theory. Another theory was that they felt they wanted to wait for the new U.S. administration in 2009. But still another theory—and this may be proved to be the accurate one—is they never really intended to fulfill the requirements set out in September of 2005 of abandoning all their nuclear programs, and to agree to verification or a standard of verification acceptable to us would have meant they’d have to make progress on that specific issue of abandoning all of their nuclear programs. And by 2008 they were pretty much clear that they were not going to go forward with that.Glasser: Well, so that’s the really interesting question. Were they, in the end, just successfully, as it turned out, buying time for their nuclear program? And if that’s the case—again, recognizing this is all in hindsight—was it a mistake to have engaged in those negotiations?Hill: Well, I don’t see how not engaging would have necessarily helped. I mean, they would have continued to develop their nuclear programs. In fact, there were very few negotiations in the course of the Obama administration, and there is no sign whatsoever that nuclear programs were in any way slowed up during that time. So I don’t quite understand the notion that somehow they were buying time, that we could have otherwise done something else to hasten the denuclearization. I think there is also another absolutely critical point, which is maybe a bit of an elusive concept in the U.S. because we don’t often think about how other countries, specifically how other allies, regarded all of this. In the first Bush term there were many voices within the administration adamantly opposed to any type of negotiation. And with respect to the North Korean negotiations one of the reasons to engage was to make sure your partners and allies who after all live in the shadow of North Korean artillery feel that the U.S. is adequately addressing the problem. It’s very easy to be in Washington and say, “Don’t negotiate.” It’s a little more difficult when you’re some 25 miles away from North Korea. So I don’t think it’s surprising to me that the Trump administration would rather like to get going with some kind of negotiation, provided it’s on the basis that we pursued the negotiation, which was the denuclearization of North Korea. Glasser: Well, you raised this issue, which is a fascinating one, which is that in negotiations often it’s the politics back in Washington and on your own side that influence these things as much as your direct interactions with the others. And the politics of the Bush administration were—what’s the right word—toxic when it came to this issue. As far as I can tell, your enemies from that period of time are still writing about and litigating this war with you over whether we should have negotiated. You have a fabulous memoir, which I recommend to all our listeners, called Outpost: Life on the Front Lines of American Diplomacy, in which you recount what it felt like to have this internal politics of the Bush administration constraining you at times, subjecting you to a lot of second-guessing from what you call the neocon hawks in the Bush administration who pressed for the war in Iraq. That wasn’t going so well. This issue of the North Korea talks came up, with Secretary of State Condoleezza Rice empowering you to go ahead and conduct this diplomacy. There was an awful lot of second-guessing. Vice President Cheney was a very public skeptic of what results you would achieve. And even now The Wall Street Journal just wrote an editorial saying, “a noted appeaser on North Korea, Chris Hill,” right? So tell us a little bit about the politics in Washington and how that might have affected our relationship with North Korea. Hill: Well, I think you have to go back to the extreme skepticism about the so-called Agreed Framework, which was the Clinton-era negotiations. And that too was a negotiation that succeeded in getting the reactor shut down and succeeded in getting people on the ground and had a kind of way forward with respect to eventually somehow supplying North Korea with civilian-use nuclear power that would be, if not bombproof, but certainly more difficult to produce bombs.Now, of course, later, at the end of the Clinton administration and the beginning of the Bush administration, it came to light that low and behold the North Koreans were making purchases consistent with developing a highly enriched uranium facility. In short they were clearly obfuscating that and, frankly, lying about it. And so when the Bush administration came in there was a feeling, you know, “Why are we negotiating with those people when they’re not telling the truth?” So I think in the first Bush administration people kind of held the line, “We’re not going to talk to those people.” And, in fact, I think the creation of the six-party process was an effort by President Bush and the Chinese president Jiang Zemin to say, “Okay, we can talk.” You know, “The U.S. will talk to the North Koreans, but we need to do it in a multilateral context where there will be Chinese there and that therefore the obligations North Korea makes are not just made to the U.S. but rather to all of their neighbors.” So by being advocates of multilateral diplomacy, which by the way is not something the Bush administration is particularly well known for, they were able to kind of get going with the negotiations. But still there were extreme skeptics of this. And certainly as the negotiator out there I was often the brunt of their ire about it. My answer to them then and my answer to them now is that rather than Vice President Cheney speaking to the journalists or worse yet talking about it in his memoirs, if he had problems with what I was doing he should have walked the 10 feet or so to the Oval Office, sat down with the president, and made his case. Because if the president didn’t want a negotiation with North Korea or didn’t want me to conduct the negotiations with North Korea, I wouldn’t be conducting them. This was entirely up to the president and, frankly, the secretary of state. And yet there is this kind of weirdly romantic notion that a diplomat can be out there making up his own foreign policy and doing things on his own without any kind of instruction. So my advice to Dick Cheney is to have talked to his boss. And if President Bush didn’t want us to pursue this he would have shut it down. Glasser: So speaking of advice let’s flash-forward to today. You are the last senior American to negotiate with the North Koreans. Have you given any advice to Secretary of State Rex Tillerson or H.R. McMaster or the Trump administration?Hill: I have not. I’d be happy to, but they seem to have the problem in hand. My own view is that we need a lot of diplomacy on this issue but not necessarily with North Korea. I think we need diplomacy to make sure our allies feel comfortable with how we’re pursuing it, namely South Korea and Japan. But we also need diplomacy to try to sit down with the Chinese and do a very deep dive with them about what exactly are their expectations from all of this, what are our expectations. It’s extraordinary to me, for example, that for years the short form of China’s policy was somehow they didn’t want North Korea to collapse because they’re worried about refugees. I think the first part is correct; they don’t want North Korea to collapse, but I think their concerns have to do with how we could take advantage of that. Would there be a perception that this is an American victory? Because, after all, the American ally, South Korea, would be the successor state, so would there be a perception among the Chinese public that it’s an American victory and a Chinese defeat? How would China look at this? And so I think it’s very important that we try to have these kind of deep dives with the Chinese on this. And so far we sort of communicate with them by the occasional dead-of-the-night tweet or a few phone calls, maybe one or two visits, but we haven’t had the sustained kind of discussions. You know, when Nixon went to Shanghai and pulled that rabbit out of a hat, well, you know, rabbits don’t live in hats. Henry Kissinger spent days on end stuffing that rabbit down the hat. And so I think we need that kind of approach because as difficult—and it is difficult to get the Chinese to take this problem seriously and deal with us as a partner in it as opposed to an adversary. As difficult as that is, I think we’ll see that if we eventually solve this we’ll look back and realize we solved it because we worked with China, not because we worked against China. So that would be my advice to President Trump, and I hope he listens to this podcast. Glasser: Well, me too. But I have to say, you know, there’s a certain circular even Groundhog Day quality to some of this, right? You write in your book that in your own interactions—and this is now a decade ago—with the North Koreans, the Chinese were the key actors. And the key question even then was were they willing to graduate from this legacy problem of being tied to the North Korean regime that they had inherited. And here we are having that same conversation. You wrote in your book when it came to sanctions, for example, “the fact was that North Korea was the most heavily sanctioned country in the world, and it was unclear that any additional imposition of sanctions would yield a different result.” Well, here we are again more than a decade later. The United Nations just the other day has passed another package of sanctions in response to what appears to be one of the biggest North Korean nuclear tests yet. And so why should anything be different this time?Hill: Well, I think the sanctions have moved somewhat from those days 10 years ago. Even though North Korea was the most heavily sanctioned country at the time, it’s even more heavily sanctioned than it was 10 years ago. North Korea does not have refined petroleum. That is, they don’t have gasoline. They don’t have refinery capacity. So I think there is a kind of further effort than ever before. But I think most importantly that China has agreed with this every step of the way. So it hasn’t worked yet, but it’s still the right approach to take. And the question is—it’s not that we’ve been rebuffed and have gotten nowhere; we just haven’t gotten the distance that we need to get to in order to have real pressure. Those who would try to kind of size the problem to fit the solution, that is, say that North Korea is a country interested in a couple of nukes because after all they’re a poor country and they don’t have a lot of prestige in the world or, “North Korea wants a couple of nukes because they think everyone is going to attack them,” I don’t think that is really what we’re dealing with here. I think we’re dealing with a country that has much more ambitious objectives with those nukes, namely to try to decouple the U.S. from South Korea, to force a U.S. president to consider that in helping South Korea he or she would be subjecting the American people to a possible nuclear attack. So I think it’s an extremely serious effort by North Korea. And if we don’t live up to our obligations in those treaties I think that would undermine our alliance systems around the world.So I put this at number one, and I really wonder why people say, “Well, let’s ignore it for a while.” I don’t think strategic patience or strategic neglect is going to help us. Glasser: Well, you know, this is the question that really is why I wanted to do this week’s podcast on North Korea. For many, for a long time this “strategic patience” notion really came into play during the Obama administration. Then it became clear that North Korea was on the verge of this breakthrough. You had President Obama telling President Trump in their first meeting that this was going to be the number-one foreign policy crisis on the agenda. We now seem to have moved into crisis mode, but my question to you and to others who have looked at this is: Are there really any different options than there were before, or is the nature of the threat now revealed to be so much more serious that President Trump and his national security team really might be considering something like a preemptive attack on North Korea or sacrificing citizens in Seoul to protect citizens in California? How alarmed should we be?Hill: I think the problem with a preemptive strike is you have some 20 million South Koreans within range of North Korean artillery. So with a preemptive strike you run the risk, or certainly a risk that’s greater than zero, that North Korea would retaliate against South Korean civilians. And so if we fail to tell our ally that we’re launching this preemptive strike I think that does, to put it mildly, some serious damage to the U.S.-South Korean alliance, which, by the way, the North Koreans would love to see happen. So I think we kind of have to tell the South Koreans. And then if you tell the South Koreans, you face the prospect where they would try to protect some 20 million people in bomb shelters, which of course is not an easy proposition. So I think the preemptive strike idea has a big problem with, frankly, the whole purpose of the whole exercise, which is to defend our alliance with South Korea. Now, the question is, are there other ways to address this? And I think we should be looking at the very small space, albeit small space, between peace and war. We should be looking at things that I think the Obama administration did more than look at, and that is cyber attacks. We should be looking at whether there are other means to sabotage this program such that the risk of an intervention in the form of a retaliation against those South Korean citizens is truly minimal. So I think we should just continue to explore this space, and I think in so doing we need to make clear to China that when a country aims nuclear missiles as us, we cannot be indifferent to it and we cannot be patient about it. We need to deal with it. And I think we can work with the Chinese and get them to understand that, because that was not the situation 10 years ago. So I think there is some scope there for working with China, even though it does appear to be the triumph of hope over experience. Glasser: Okay, but “fire and fury.” Is this rhetoric that we’re hearing? Is it something real that we’re hearing from the Trump administration? Or, to be polite about it, are they just merely trying to restore the credibility of the military deterrent? People widely believe that there is no viable military solution. You just sort of suggested that yourself. If there’s no viable military solution, how can the Trump administration really succeed at diplomacy where others have failed?Hill: I think the Trump administration was very wise to take its most credible spokesman on foreign policy, that is General Mattis, and have him go out in front of the cameras and explain the fact that we will defend our allies and ourselves, that we have the capability to do this, and that what we’re looking for is denuclearization, but if North Korea wants something different, we are certainly prepared to obliterate that country. I think those were much wiser words actually than talking about fire and fury in an impromptu press conference at a golf-course clubhouse. I think it was important. We need to be careful not to start sounding like North Koreans and really not to upset our allies. And, you know, remember, why are we there? We’re there to support an alliance. Why are we supporting an alliance? Because our whole system of national security depends on alliances around the world. We can’t walk away from alliances. So I think talking about fire and fury was not very comforting to the South Koreans and moreover I think when the president also suggested that South Korea is appeasing the North Koreans or that we need to abrogate our trade deal with South Korea that didn’t really help in the game either. Look, it is a very frustrating issue to deal with North Korea. I’m still in therapy over dealing with North Korea. But it doesn’t mean that we shouldn’t keep our cool and keep at the task. And, again, I really feel that just because we’ve had these episodic occasional discussions with the Chinese or the suggestion that somehow if they take care of the North Korea thing we’ll go easy with them on intellectual property rights or something, I don’t think that’s a serious approach to China. Glasser: Okay, so you’re still in therapy, but are the rest of us going to now have to be traumatized by this too? Can you imagine a situation with the president of the United States, President Trump sitting in the Situation Room being briefed on casualties of hundreds of thousands of people in Seoul and in South Korea and still potentially going forward with a military course like that? Is that a conceivable option for the president of the United States?Hill: Again, I am skeptical that the preemptive strike, A, would get all the missiles and nuclear material or be—Glasser: What about a conventional war?Hill: If we are prepared to have a conventional war, if the American people are prepared for that, if the South Koreans who would so to speak host the conventional war, sure, let’s put our helmets on and go for it. But I think war is a very serous means to a serious end, and I’m not hearing in the United States a real conviction that that’s what people want to do. Glasser: I was really struck by the fact that you wrote in your book about taking on this role as the assistant secretary of state for East Asia. You talked about what a pedigree it had, these great diplomats, Averell Harriman, Dean Rusk, and of course your mentor Richard Holbrooke had had the position before you had the position in the Bush administration. There has not been anyone appointed by the Trump administration to that job, to many others. They’re in the middle of drastically cutting back, it looks like, the footprint of American diplomacy in the world. And yet you’re suggesting what amounts to a very complicated diplomatic series of maneuvers as the correct response to North Korea. Is that even a feasible policy option, given the Trump administration’s seeming disdain for diplomacy?Hill: Well, I think sometimes they appear to have disdain or certainly the view that diplomacy is weakness. Actually if you consider diplomacy in the context of keeping your allies close and pushing your adversaries to do something they might not have done if you didn’t push them hard, I think they’ve misunderstood the concept. But to your basic point, if you’re going to conduct diplomacy it would be useful to have a few diplomats around. .Glasser: So recently when I interviewed Tom Donilon on this podcast we talked about North Korea. And I was struck by his willingness to sort of say, “Yeah, we in the Obama administration and in the previous couple of administrations, we didn’t get what we needed out of this.” By any indicators, he said, “all the dimensions of the North Korea situation have gotten worse in the last few years.” Do you agree with that? And as you look back in the rearview mirror—I know you’ve been looking back through some of your records of the interactions with the North Koreans in those negotiations—were there turning points along the way that we missed? Was there anything that we could have done to avoid being where we are today?Hill: I think the quick answer is no. I do not blame the Clinton administration. I don’t blame the Bush administration nor the Obama administration. I try to keep the blame on the North Koreans. I think at times we could have done things better. That is we could have made sure that we stayed closer together with the South Koreans. As I’ve suggested, I think we need to engage China in a way that leads to good results. And it doesn’t mean that we haven’t engaged China. It’s just in my view we haven’t done it very well. And I think one of the problems, and certainly this was a problem that existed during the Obama administration, that every engagement with China was a sort of Christmas tree of issues that suggested that we didn’t have any real priorities in the world. I mean, the one thing I will say for the Trump administration is they seem to understand that North Korea should be the priority and other issues, alas, are going to have to wait. I think some of the sort of anger during the Bush administration from within the Bush administration was frustration, and I don’t think anger from frustration is ever a good way to pursue foreign policy. So I think we need to kind of keep ourselves cool on this. Certainly I would hope that some people in the Obama administration would be asking whether perhaps during those eight years they could have been more engaged on some things and try to push China a little harder or something like that. But, again, I don’t want to blame people. I think there are problems certainly in how we’ve all pursued this. If you want to blame the people, there’s blame to go to the moon and back. But I think what we do need is to be very tough on this, very clear about what we need out of this and really resolute in dealing with it because this problem is not going away. Glasser: Ambassador Chris Hill, thank you so much for joining us in this week’s Global POLITICO, “Making Sense of North Korea.” Thanks again, ambassador.

16 сентября 2017, 19:24

Кучма напомнил о том, что Китай тоже подписал Будапештский меморандум

По его словам, украинские дипломаты должны работать и с китайским направлением, чтобы надавить на Москву.

28 февраля 2017, 12:20

Scofield: Война систем. Гонконг, КНР и Германия

Выборы главы администрации Гонконга состоятся 26 марта 2017 года . В последнее время распространились слухи о том, что законодательный орган КНР Национальный народный конгресс (NPC), который находится под контролем Чжан Дэцзяна, политического конкурента китайского лидера Си Цзиньпина, намерен вмешаться в важный судебный процесс в Гонконге. … Чжан Дэцзян, являющийся также куратором Гонгонга, создал большие проблемы в городе. В 2014 году «Белая книга» о Гонконге, выпущенная NPC под руководством Чжана, вызвала сильные протестные настроения в Гонконге, породившие «зонтичную революцию» . По словам источника, Си «теряет терпение» по отношению к гонконгским богачам и должностным лицам, которые продолжают поддерживать фракцию Цзяна, включая лидера Гонконга Лян Чжэньина. Epoch Times ранее сообщали о том, что Си не допустит, чтобы Лян сохранил свои полномочия ещё на один срок . Обострение ситуации уже началось...

01 марта 2016, 20:09

Китайские элиты вчера, сегодня и завтра Ч.2

ПОКОЛЕНИЯ ПОТЕРЯННЫЕ, ПОКОЛЕНИЯ НАЙДЕННЫЕ После смерти Мао Цзэдуна в 1976 году и разгрома «банды четырёх» перехватившие власть в партии ветераны вернули из ссылки Дэн Сяопина, который за годы вынужденного безделья обдумал возможные пути выхода из тупика. Первым делом он стал собирать под свои знамёна выживших за «потерянное десятилетие» ветеранов революционной борьбы и успешных деятелей первых лет строительства нового Китая. Пройдя через «критику и перевоспитание», неправедные судилища и пытки, «старые кадры» в большинстве своём не сломались. Многие из них были отправлены на самые трудные участки по прямому указанию Дэн Сяопина, официально ставшего на XI съезде КПК в августе 1977 года вершителем судеб Поднебесной. Северянин Си Чжунсюнь попал в неведомые ему жаркие южные края, жители которых говорят на непонятных остальному Китаю диалектах. В провинции Гуандун, соседствующей с Гонконгом и Макао, тогда сложилась критическая ситуация. Тысячи людей бежали через жёстко охраняемые границы в поисках лучшей жизни — зарплата в этих европейских колониях была примерно в 100 раз выше, чем в КНР! Начав знакомство с вверенной ему провинцией, Си Чжунсюнь, которого в поездках иногда сопровождал старшекурсник Университета Цинхуа Си Цзиньпин, разглядел не только накопившиеся колоссальные проблемы, но и огромные возможности промышленно развитой провинции, связанной множеством нитей с богатыми и влиятельными хуацяо, «заморскими китайцами». Си-старший отправился с докладом к Дэн Сяопину и предложил не ужесточать пограничный контроль, а сблизить условия жизни соседних территорий. На стол «архитектора реформ» лёг пакет мер по либерализации экономики Гуандуна, облегчению правил внешней торговли и привлечению капиталовложений. Этот документ встретил настороженную реакцию в Чжуннаньхае, однако Дэн позволил своему соратнику по яньаньским временам начать эксперимент, но только в районах, примыкающих к Гонконгу и Макао. «Давай назовем их «специальными районами», ведь так назывался и твой пограничный район Шэньси-Ганьсу», — сказал Дэн Сяопин. Он подчеркнул, что даст соответствующие указания, но денег на реализацию проекта выделить не сможет. Как и в годы войны, придётся «кровью прокладывать дорогу вперёд». В июле 1979 года ЦК КПК и Госсовет одобрили создание первых двух специальных экономических зон (СЭЗ): Шэньчжэнь и Чжухай (на границе с Гонконгом и Макао). Так началось «шэньчжэньское чудо», без которого, возможно, не состоялось бы и «китайское чудо» в целом. Власти СЭЗ Шэньчжэнь получили существенную автономию от Пекина, установили низкие ставки подоходного налога, упростили правила создания смешанных предприятий, получения виз, вывоза прибыли и обмена валюты. Сопротивление бюрократии и сторонников левацких методов было весьма ощутимо. Но Шэньчжэнь рос как на дрожжах, становясь зримым доказательством правильности избранного Дэн Сяопином курса «реформ и открытости». Накопленный опыт оказался настолько ценным для страны, что уже в 1981 году Си Чжунсюня возвратили в Пекин — на пост заместителя председателя Постоянного комитета ВСНП (парламента Китая). Он руководил работой по созданию новых законов, облегчающих экономическое развитие всего Китая. В июне 1981 года на пленуме ЦК КПК Си Чжунсюня назначали секретарем ЦК, год спустя избрали членом Политбюро и поручили руководить текущей работой секретариата ЦК. До своей кончины в 2002 году Си Чжунсюнь был воплощением лучших традиций первого поколения революционной элиты: стойкости, прагматизма, патриотизма, преданности идеалам коммунизма. КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ. КАРЬЕРА СИ ЦЗИНЬПИНА Если Си Чжунсюня можно считать примером стойкости старой элиты, то его сын, Си Цзиньпин, продемонстрировал лучшие качества поколения, значительная часть которого оказалась в прямом и переносном смысле «потерянным». Окончив в 1979 году химфак Университета Цинхуа, молодой человек снова вернулся в Чжунаньхай. Он надел военную форму и стал сотрудником Военной комиссии ЦК, канцелярией которой руководил старый боевой товарищ отца. Лучшее начало карьеры трудно себе представить. Вскоре статный красавец в строгом оливковом френче покорил сердце дочери видного китайского дипломата, а затем женился на ней. Молодая супруга предложила мужу уехать в Лондон, где её отец стал послом КНР. Си Цзиньпин отказался, и после развода в 1982 году покинул аппаратную службу в столице, став замсекретаря комитета партии в уезде Чжэндин провинции Хэбэй — одном из беднейших уездов одной из беднейших провинций. Вместо комфортных лифтов военной, дипломатической или научной карьеры, какими любили пользоваться т. н. «принцы», он — возможно, по совету старших товарищей — выбрал узкую и крутую горную тропинку. Шесть лет его работы в Хэбэе пришлись на период, когда стратегия «реформ и открытости» давала возможность руководителям на местах смело экспериментировать. Ставший вскоре после приезда из Пекина секретарем уездного комитета, Си Цзиньпин не только испробовал новинки других уездов, куда ездил для изучения опыта, но изобрёл и внедрил собственную систему экономического стимулирования. Фантастические на первый взгляд идеи становились реальностью — вложив средства бюджета в сооружение необходимых построек и декораций для телесериала «Сон в красном тереме» по любимому китайцами одноименному роману, Си Цзиньпин создал «китайский Голливуд»: туристическую зону, где впоследствии было снято более 170 фильмов и сериалов. Её теперь ежегодно посещают около полутора миллиона туристов. Задумав учредить в своём отсталом уезде научно-производственный центр, Си Цзиньпин лично отыскал сотни инженеров и известных учёных и убедил их приехать «в глубинку». Об успехах Си Цзиньпина заговорила провинциальная пресса, один писатель даже вывел его в числе главных героев своего романа, хотя и под другим именем. Но, главное, перспективного кадрового работника сочли достойным повышения в орготделе ЦК. 15 июня 1985 года, в свой 32-й день рождения, Си Цзиньпин стал заместителем секретаря парткома города Сямэнь в провинции Фуцзянь. Обозначившаяся еще в Хэбэе склонность молодого руководителя к инновациям получила развитие именно в Сямэне. Под его руководством разрабатывается «Стратегия социально-экономического развития Сямэня на 1985–2000 годы». Фуцзянь и другие приморские провинции обгоняли в развитии провинции внутренние. Но и в самой Фуцзяни одни районы богатели, а другие так и оставались бедными. Наверное, поэтому Си Цзиньпина в 1988 году переводят из богатого Сямэня работать в довольно отсталый гористый городской округ Ниндэ на севере той же провинции. Возможны и другие толкования причин нового неожиданного перевода «на низовку». Например, желание старцев-«небожителей» из Пекина ещё раз проверить перспективного деятеля на прочность. Ниндэ оказался настоящей глубинкой. В некоторые сёла даже не были проложены дороги, и секретарь окружкома пробирался туда пешком. Осознав масштаб проблем, он взялся за дело. В сёлах Ниндэ были перестроены нескольких тысяч хижин, в которых прожило много поколений бедных крестьян. Рыбаки, с незапамятных времен обитавшие на лодках, тоже получили новые дома на земной тверди. Во время работы в Ниндэ Си Цзиньпин начал создавать новую систему взаимоотношений партийного аппарата с населением. Он требовал напрямую принимать от людей жалобы и предложения, постоянно отслеживать текущую политическую и экономическую ситуацию, проводить «мозговые штурмы» для выработки оптимальных решений. Там же он начал отрабатывать методологию борьбы с коррупцией и круговой порукой среди партийных кадров. За три года руководства Си Цзиньпина под суд отправились более 400 кадровых работников, были расследованы громкие дела о коррупции, получившие общекитайское звучание. Первые опыты стратегического планирования были продолжены после назначения Си Цзиньпина в 1990 году секретарём парткома города Фучжоу, административного центра провинции Фуцзянь, крупного центра химической, целлюлозно-бумажной, пищевой, полиграфической, текстильной промышленности. В 1992 году по его инициативе была принята программа, которая предусматривала стратегические цели развития на 3, 8 и 20 лет вперёд, причём практически все эти цели были достигнуты в срок. Было реализовано несколько сверхкрупных проектов с участием ведущих китайских производителей автомобилей, электроники, алюминия, позволивших создать новую, современную промышленную базу города. В Фучжоу был принят «Регламент ускоренного прохождения административных процедур», который упростил привлечение тайваньских инвестиций (они не считаются иностранными, поскольку Тайвань рассматривается как одна из провинций Китая в рамках политики «одна страна, две системы»). Затем было принято «Руководство к оформлению административных дел для населения Фучжоу», означавшее переход к модной у нас системе «одного окна». В это время Си Цзиньпин начинает привлекать пристальное внимание руководителей орготдела ЦК, ведающих перемещениями к высотам власти. Это видно из его участия в работе XIV съезда КПК в 1992 году, избрания тогда же кандидатом в члены ЦК КПК. К 1999 году он стал заместителем партсекретаря и заместителем губернатора Фуцзяни, а уже на следующий год — губернатором. Возглавив провинцию с населением в 37 миллионов человек, по западным меркам — целую страну, Си Цзиньпин сразу создал «руководящую группу по повышению эффективности органов власти» — ситуационный штаб, лишённый бюрократических ограничений и наделённый дополнительными полномочиями для решения конкретной проблемы. Подобные «руководящие группы» стали ещё одним «фирменным блюдом», которое в наши дни активно использует нынешний руководитель КНР. Среди других инноваций фуцзяньского периода стал первый в Китае «Порядок реализации мер по созданию открытого правительства», который включал центр сбора жалоб от населения, систему поощрения и наказания чиновников за неподчинение новым установкам. Впервые в Китае была начата работа по обеспечению безопасности продуктов питания, создана система маркировки «надёжная продукция». Воспользовавшись своим новым положением, Си Цзиньпин ускорил реализацию программы «цифровой Фуцзяни», и она стала единственной в стране провинцией, где, например, во всех больницах доступ к медицинскому обслуживанию обеспечивается одной картой. Среди достижений Фуцзяни непременно упоминается создание «экологического рая», где качество воды, воздуха и ситуация в целом оценивается на «отлично». Успехи Си Цзиньпина на посту руководителя очень важной провинцией были по достоинству оценены в Пекине. За месяц до начала XVI съезда КПК (ноябрь 2002-го) его назначили партийным и административным руководителем ещё более многолюдной и богатой приморской провинции Чжэцзян, четвёртой по объёму ВВП в стране. Си Цзиньпин приехал в Чжэцзян уже опытным руководителем. За спиной у него были почти все региональные уровни работы: деревня, уезд, округ, город, провинция, — и собственный стиль руководства. Уже в декабре 2002 года появилась «Программа создания могучей морской провинции Чжэцзян», началось освоение тысяч островов, десятков тысяч удобных для развития аквакультуры бухточек и отмелей. Темпы роста морского сектора экономики приблизились к 20 % в год, он стал давать до 8 % ВВП провинции. Пожалуй, самым видным — даже из космоса — проектом нового руководителя «страны Чжэцзян» стало строительство гигантского моста общей протяжённостью 35,7 км через Ханчжоусский залив. Мост сократил автомобилям расстояние между Шанхаем и портом Нинбо с 400 до 80 км, а время в пути — с четырёх часов до одного. Летящий над морем стальной мост сразу вошёл в «десятку» самых красивых в мире и несколько лет был самым длинным мостом через морское пространство. Но и на суше достижения нового губернатора были хорошо заметны. В 2003 году он начал реализацию программы «тысяча деревень образцовых, десять тысяч деревень упорядоченных». В сельской местности появились городские коммунальные службы, в двух третях сельских поселений была введена система раздельного сбора мусора и его переработки. Провинция в 2005 году заняла первое место в Китае по состоянию окружающей среды. Кроме того, Чжэцзян стал одним из самых безопасных регионов Китая, а по потенциалу устойчивого развития вышел на четвёртое место. Доходы на душу населения тогда же приблизились к отметке 4000 долларов в год. Словом, «чжэцзянский период» для Си Цзиньпина стал временем прорыва и завершился в марте 2007 года переводом в Шанхай. Во втором по значению городе Китая Си Цзиньпин появился в связи с чрезвычайными событиями. Член Политбюро ЦК, секретарь горкома Чэнь Лянъюй в сентябре 2006 года был отстранён от своих должностей и попал под расследование «партийной контрразведки», Центральной комиссии ЦК КПК по проверке партийной дисциплины. Этот деятель был типичным и весьма противоречивым продуктом сращивания норм рыночной экономики с системой партийной власти. С одной стороны, он умело руководил 25-миллионным мегаполисом, а с другой — «товарищ Чэнь», как говорится, ложку мимо рта не проносил. Поводом для снятия с работы послужила связь с организаторами схемы использования пенсионных фондов города ради личного обогащения. В числе причин для немилости называют и политические: Чэнь был близок к предыдущему генсеку Цзян Цзэминю и входил в так называемую «шанхайскую группировку», а потому позволял себе открытую полемику с премьером Вэнь Цзябао и другими членами Политбюро, которые требовали от процветающих городов и провинций делиться с внутренними, отстающими регионами. Выбор Си Цзиньпина на роль руководителя «партийной бригады скорой помощи» был не случайным. Его считали принципиальным, но не кровожадным борцом с коррупцией. Умелое использование преимуществ рыночной экономики на ранее подконтрольных территориях не сопровождалось обогащением его подчинённых и родственников. Си Цзиньпин, кроме того, дистанцировался от проблем в отношениях действующего и ушедшего верховных лидеров. За семь месяцев своего руководства Шанхаем Си Цзиньпин побывал во всех районах колоссального города и сделал всё возможное, чтобы скандал не отразился на подготовке к ЭКСПО-2010, — на карту была поставлена репутация Китая. Он не мешал партийному расследованию и работе прокуратуры, но в то же время не форсировал «охоту на ведьм», которая могла обострить конфликт разных группировок в Политбюро накануне очередного съезда партии. Безукоризненный послужной список Си Цзиньпина в северных бедных провинциях Шэньси и Хэбэй, впечатляющие успехи в приморских и богатых Фуцзяни и Чжэцзяне, проявленная в Шанхае сдержанность были высоко оценены в партийных «верхах». На проходившем в октябре 2007 года XVII съезде КПК он был не только избран в Политбюро, но и сразу стал одним из девяти членов Постоянного комитета Политбюро ЦК, коллективного верховного руководства партией и страной. Этот карьерный «большой скачок» Си Цзиньпин совершил в 54 года. Это обстоятельство автоматически делало его и 52-летнего Ли Кэцяна претендентами на руководство партией и правительством через пять лет, когда очередной съезд КПК должен был избрать нового генерального секретаря, а затем сессия ВСНП — назначить председателя КНР и премьера Госсовета. Правда, в списке нового состава высшего партийного руководства Си Цзиньпин стоял перед Ли Кэцяном, и это говорило о намеченном распределении ролей. После съезда начался интенсивный процесс проверки претендентов на пригодность к руководству Поднебесной, дополнительной подготовки в областях, где у них не хватало опыта. Си Цзиньпина сразу ввели в секретариат ЦК, ведающий подготовкой всех решений высших партийных органов, связью с общенациональной сетью партийных организаций, подбором кадров и многими другими текущими вопросами. Он стал ректором Партийной школы ЦК КПК, ответственным за состояние дел в специальных административных районах Сянган (Гонконг) и Аомэнь (Макао), за завершение подготовки и проведение пекинских Олимпийских игр 2008 года, за идеологическое и информационное обеспечение сразу нескольких важных для Китая годовщин, пришедшихся на 2009 год: 60-летия КНР и 20-летия событий на площади Тяньаньмэнь. В марте следующего года на сессии ВСНП Си Цзиньпин был назначен заместителем Председателя КНР. 18 октября 2010 года Пленум ЦК КПК избрал его заместителем председателя Центрального военного совета ЦК КПК… СИ ЦЗИНЬПИН — И ПРИНЦ, И НИЩИЙ Если причислять Си Цзиньпина к «принцам», т. е. к отпрыскам и близким родственникам пекинских «небожителей», то шестилетняя работа в Хэбэе (1982–1985) и последовавшие долгие периоды работы в других провинциях (Фуцзянь — 1985–2002, Чжэцзян — 2002–2007 и в городе центрального подчинения Шанхае — 2007) как-то мало похожи на череду восхождений от одной синекуры к другой. Тут, скорее, вспоминается повесть «Принц и нищий», в которой герои меняются местами. На несколько десятилетий Си Цзиньпин по существу стал «нищим», переносил лишения небогатой жизни в провинции. Даже с новой женой, уже знаменитой певицей Пэн Лиюань, он жил «вахтовым методом», встречался несколько раз в году. Отдалившись от Пекина с его концентрацией полезных связей, Си Цзиньпин постепенно лишился покровительства «небожителей», которые быстро уходили из власти и жизни. Нет документальных подтверждений также хоть каких-то его устойчивых связей с другими отпрысками революционеров старшего поколения, именуемых «принцами». Конечно, от следующего руководителя 90-миллионной партии и почти полуторамиллиардного народа Китая требовался безукоризненный послужной список постов разного уровня. Си Цзиньпин вполне удовлетворял всем этим требованиям. Но при принятии окончательного решения сыграли свою роль также другие факторы и соображения. За десятилетия «реформ и открытости» в китайской элите сложились довольно устойчивые группы интересов, отражавшие позиции и запросы влиятельных регионов, отраслей экономики, государственных компаний, армии и органов безопасности. Некоторые из этих групп не хотели видеть Си Цзиньпина новым лидером, и конфликтов по этому поводу было предостаточно. Наиболее ярким подтверждением тому стала задержка открытия XVIII съезда КПК осенью 2012 года. Скорее всего, это было связано с крупным скандалом вокруг члена Политбюро ЦК КПК Бо Силая, которого некоторые «группы интересов» видели чуть ли не альтернативой Си Цзиньпину. Бо Силай был сыном Бо Ибо, занимавшего в элите первого революционного поколения высокое место, соизмеримое с местом Си Чжунсюня или даже превосходящее его. Причисляемый к «принцам» Бо Силай, как и Си Цзиньпин, успел поруководить несколькими провинциями и городом центрального подчинения Чунцином. Вдобавок он несколько лет работал в Пекине в должности министра торговли. Но шансы Бо Силая составить конкуренцию Си Цзиньпину улетучились после того, как его жена была обвинена в убийстве своего английского любовника, а руководитель службы безопасности попросил убежища в американском генконсульстве. Сначала партийное, а затем и официальное расследование деятельности самого Бо Силая привели к суду и пожизненному осуждению. С недовольством «групп интересов» выводом Бо Силая из игры связывают странные учения внутренних войск в окрестностях Пекина. Случилось также неожиданное «исчезновение» Си Цзиньпина на несколько недель накануне XVIII съезда, которое затем объяснили «болями в спине из-за чрезмерных нагрузок в плавательном бассейне». Были и другие эпизоды, любопытные для профессиональных аналитиков. Но в конце концов консенсус был достигнут, и 15 ноября 2012 года I пленум ЦК КПК восемнадцатого созыва (то есть первый пленум после XVIII съезда) единодушно избрал Си Цзиньпина генеральным секретарем партии и председателем Центральной военной комиссии КПК. 14 марта 2013 года на сессии ВСНП (парламента КНР) он был избран председателем КНР и председателем военного совета КНР. Таким образом, Си Цзиньпин стал руководителем пятого поколения лидеров КНР, сосредоточив в своих руках всю полноту партийной, административной и военной власти. «МУХИ», «ТИГРЫ» И «ЛИСЫ» СПОСОБНЫ ПОГУБИТЬ ПОДНЕБЕСНУЮ В начале второго десятилетия ХХI века Китай стал напоминать огромный айсберг, внушительная надводная часть которого сверкала успехами, в то время как подводная часть начала подтаивать. Со времени начала «реформ и открытости» в конце 70-х годов ради достижения высоких темпов прироста ВВП допускалось непропорциональное развитие национальной и региональной экономики, приносились в жертву интересы населения и окружающей среды. Ради завоевания внешних рынков и привлечения иностранных инвестиций Китай соглашался встраиваться в мировые производственные цепочки в качестве поставщика дешёвой рабочей силы, а немалую часть заработанных средств вкладывать в западные банки и фонды. Результатом накопления проблем стало не только обострение социальных, экологических и демографических проблем, но также замедление темпов роста ВВП. Если в 1990-е годы ВВП рос быстрее 10 % в год, то в 2014 г. он вырос «всего» на 7,4 %. Хотя такие показатели могут только сниться лидерам России, США, Японии или стран Западной Европы, для китайского руководства они стали поводом задуматься о корректировке экономической стратегии. Си Цзиньпин начал своё правление с оглашения долгосрочного плана «Китайская мечта о великом возрождении китайской нации». Этот план, первая долгосрочная стратегия в истории Китая, был выдвинут спустя несколько дней после XVIII съезда партии. Сроком его реализации указан 2049 год — год столетия Китайской Народной Республики. Есть и контрольный срок выполнения первого этапа — к 2021 году, столетию создания компартии Китая. Практические шаги к достижению стратегических целей Си Цзиньпин изложил на III пленуме 18-го созыва в ноябре 2013 года. Он дал подробный диагноз: «В процессе развития наша страна сталкивается со значительными противоречиями и вызовами, на её пути встречаются немалые трудности и проблемы. Например, по-прежнему остро стоит вопрос неравномерного, негармоничного и непродолжительного развития. Китай недостаточно силён в области научно-технических инноваций, отраслевая структура характеризуется нерациональностью, во многих сферах до сих пор используется экстенсивная модель развития, разница между уровнями развития города и деревни, как и между уровнями доходов разных слоев населения, продолжает увеличиваться. Значительно обострились социальные противоречия, накопилось множество вопросов, тесно связанных с первоочередными интересами населения, в сферах просвещения, трудоустройства, социального обеспечения, медицины, жилья, экологии, безопасности продуктов питания и лекарственных препаратов, безопасности на производстве, общественного спокойствия, исполнения законов и т. п. Малозащищённая часть населения испытывает большие жизненные трудности. Также налицо проявления формализма, бюрократизма, гедонизма и расточительства. В некоторых наиболее уязвимых областях то и дело обнаруживаются случаи коррупции и другие негативные явления, ситуация с антикоррупционной борьбой по-прежнему остаётся весьма острой. Для урегулирования всех этих вопросов необходимо углубление реформ». Си Цзиньпин, конечно, не ограничился диагнозом. Он выписал рецепт, стержнем которого стало предложение уравнять две половины экономики, государственную и частную, облегчить доступ средних и малых предприятий к «длинным деньгам», налоговым льготам и другим благам. Вот тут-то он, похоже, и столкнулся с «непониманием» и скрытым сопротивлением той части партийно-государственной элиты, которая срослась с госбанками и «естественными монополиями». Пленум одобрил лишь часть из пакета радикальных реформ, разработанного «мозговым центром» и утверждённого Си Цзиньпином. Поэтому на IV пленуме ЦК КПК в 2014 году под лозунгом «управлять государством при помощи законов» Си Цзиньпин запустил общенациональную кампанию по искоренению коррупции. Это направление работы по линии «партийной контрразведки» возглавил один из семи членов президиума Политбюро и, по слухам, друг Си Цзиньпина Ван Цишань. Комиссия стала проводить расследования не только против «мух», сравнительно мелких коррупционеров, но и против крупных, властных «тигров». Её постоянные офисы открылись не только в провинциальных парткомах, но даже в отделах ЦК, министерствах, включая министерства обороны и безопасности… За время после IV пленума было выявлено около 100 тысяч «мух» и «тигров». А ведь есть еще и «лисы» — сбежавшие за границу коррупционеры. Масштабы трансграничного воровства колоссальны. Только экспертами Международного концерна журналистских расследований (ICIJ) в офшорах найдено 22 000 клиентов из КНР и Гонконга, которые, по их оценкам, нелегально вывели из КНР после 2000 года от 1 до 4 трлн долл. Западные эксперты убеждены, что общий объём взяток и откатов в Китае эквивалентен не менее чем 3 % ВВП (более 200 млрд долларов). «Лисы», «мухи» и «тигры»… Уже пойманные и всё ещё действующие в своих кабинетах, они составляют весьма влиятельную часть нынешней китайской элиты. Перейдя к системной, а не кампанейской борьбе с коррупцией, Си Цзиньпин рискует вызвать системное же сопротивление. Проявлений недовольства или, тем более, открытого противодействия его курсу пока не отмечено, хотя сквозь эту призму можно глянуть и на обвал фондового рынка, и на таинственные взрывы в Тяньцзине весной 2015 года. Но решения IV пленума обсуждены и одобрены на партийных собраниях всеми членами КПК, на страницах и сайтах партийной печати. Начатая Си Цзиньпином чистка элиты пользуется широкой и активной поддержкой населения. Самый большой вызов — это необходимость теоретически обосновать и практически обеспечить соединение таких лучших традиций коммунистической элиты 30–50-х годов, как патриотизм, жертвенность и скромность, с такими базовыми особенностями нынешней элиты, как прагматизм и предприимчивость. Вся нынешняя элита выросла в эпоху «реформ и открытости», вдохновлялась призывом Дэн Сяопина: «Обогащайтесь!» Даже признав необходимость «управлять государством при помощи закона», трудно в одночасье оборвать все нити «блата» и коррупции, которыми опутали себя кадровые работники. Оптимизм внушают примеры стран и регионов родственной конфуцианской цивилизации: Южной Кореи, Сингапура и Тайваня, так же страдавших от тотальной коррупции, но добившихся успехов в искоренении этого зла без массовых репрессий и смены правящих классов. Немало натерпевшиеся от режима Мао Цзэдуна Си Чжунсюнь и его сын Си Цзиньпин остались верны идее социализма и реализующей её в китайских условиях коммунистической партии. Очевидно, они представляют ту доминирующую часть китайской элиты, которая рассматривает КПК в качестве фундаментальной структуры управления, чья ликвидация может привести Китай к последствиям, соизмеримым с распадом Советского Союза. Мало кто сомневается, что именно компартия будет в обозримом будущем оставаться механизмом рекрутирования в национальную элиту, обеспечивать шанс на продвижения в высшие слои руководства. С учётом сопротивления региональных и отраслевых «групп влияния» Си Цзиньпин стал уделять ещё больше внимания плановой ротации руководящих кадров с одного направления на другое, из одной провинции в другую. Сходит на нет в значительной степени надуманное западными экспертами деление элиты на «принцев» и «комсомольцев», «шанхайцев» и «фуцзяньцев». Однако Си Цзиньпину ещё предстоит найти тонкую, но решающую грань между терапевтическими и хирургическими способами улучшения целого поколения нынешних кадровых работников. От этого во многом будет зависеть будущее китайской нации, костяком которой вот уже пять тысяч лет служит её элита. Журнал "Изборский клуб", 2016 № 1

03 января 2016, 22:13

Год великого перелома: основные риски Китая в 2016 году

В начале 2015 года «Южный Китай» опубликовал общий прогноз на 2015 год, который в значительной мере оказался верным. Тенденции уходящего года создали новую обстановку, в которой мы выявили новые риски и возможности в развитии Китая в грядущем 2016 году.

03 января 2016, 22:13

Год великого перелома: основные риски Китая в 2016 году

В начале 2015 года «Южный Китай» опубликовал общий прогноз на 2015 год, который в значительной мере оказался верным. Тенденции уходящего года создали новую обстановку, в которой мы выявили новые риски и возможности в развитии Китая в грядущем 2016 году.

12 октября 2015, 16:58

Экс-главу PetroChina приговорили к 16 годам тюрьмы за взятки на $2,2 млн

Суд в Китае приговорил бывшего главу крупнейшего нефтегазового холдинга Китая PetroChina Цзян Цземиня к 16 годам заключения за взятки на сумму в $2,2 млн, сообщила корпорация BBC со ссылкой на китайские...

16 ноября 2012, 20:12

Китай готовится к войне

Неплохая статья, довольно подробно рассматривающая сегодняшнюю политику Китая в свете геополитических раскладов.Оригинал взят уkeyboard09в Китай готовится к войнеФОТО: AFPПриход к власти пятого поколения политического руководства, удвоение к 2020 г. ВВП и доходов граждан, переориентация на внутреннего потребителя, борьба с коррупцией, сохранение единства и прочие правильные слова – это только надводная часть проблем, которые решает руководство Китая. И дело тут не в идеологических и стратегических разногласиях внутри китайской элиты, не в том, что полгода назад эта борьба выплеснулась из-под ковра в скандал вокруг семейства Бо Силая. И не в попытках скомпрометировать отдельных представителей китайского руководства накануне судьбоносного съезда.Главное – это жесткая ясность китайской «оборонительной» доктрины, в рамках которой Пекин не только готовится поставить на вооружение стратегические ракеты, предназначенные для уничтожения авианосцев, но и ведет строительство шести собственных авианосных групп. Чтобы осознать, что это означает, в мировом, так сказать, масштабе, достаточно напомнить, что основной ударной силой авианосцев является палубная авиация, то есть они являются инструментом наступательных, а не оборонительных операций.На сегодняшний день на вооружении США имеется 12 авианосцев, у России один, а у Китая скоро будет семь: один, еще советский, купленный по дешевке у Украины, плюс шесть запланированных новых. Такое повышение качества военного потенциала одного из игроков существенно меняет всю диспозицию. Что ж, США можно поздравить с тем, что им удалось втянуть в гонку вооружений Китай, и теперь ситуация напоминает мировой расклад начала 80-х, когда нервом мировой политики тоже было противостояние двух великих держав.На путь милитаризации Пекин толкает тревога за безопасность своих торговых путей, которые в любой момент могут быть блокированы ВМФ США. Можно даже сказать, что Китай несколько запаздывает с созданием ударных группировок в Индийском и Тихом океанах, потому что ситуация, сложившаяся, например, в Ормузском проливе, где для устрашения Ирана собрана мощная группировка НАТО, может взорваться в любой момент.Отвечая на эти вызовы, китайскому руководству пришлось корректировать свой курс: на место мирной экспансии и постепенного развития приходит готовность «превратить военную силу в инструмент развития экономики». Из этого не следует, что в борьбе стратегий окончательно победили генералы-алармисты, еще пару лет назад предлагавшие вернуться к идее «новой демократии» Мао – усилить военную компоненту в политике и рассматривать войну как основу государственного строительства.Китай не может позволить себе столь однобокую политику. Ему приходится работать по многим направлениям. Отсюда раскол на условных западников, националистов и традиционалистов, к которым принадлежит новый китайский лидер Си Цзиньпин, связанный с частью генералитета.Звездный час западников, сделавших ставку на углубление торговых связей с США и Европой, уже прошел: модель переноса трудоемких и «грязных» производств в развивающиеся страны начинает изживать себя. Суть так называемого слияния американской и китайской экономик – это классическое распределение труда между метрополией и колонией: США занимались развитием высоких технологий, Китай превратился в сборочный и пошивочный цех. С другой стороны, он взял на себя еще и роль держателя просроченных векселей.Понятно, что это не могло продолжаться вечно. Такое распределение труда ставило Поднебесную в заведомо невыгодные условия, тормозя ее развитие и накапливая внутренние противоречия. Но пока эта схема работала и спрос на китайскую продукцию был гарантирован, а миф о китайском экономическом чуде рос, как на дрожжах, всех все устраивало. Задуматься о форсировании перемен заставил кризис.Уровень жизни американского и европейского населения снижается, вместе с ним падает спрос на любые, даже самые дешевые товары. Зарабатывать на обороте становится все труднее. По оценкам китайских экспертов, существующая модель обрушится через пять – десять лет. Отсюда установка китайского руководства на внутреннее развитие, повышение уровня жизни собственного населения и формирование внутреннего спроса.Именно этот курс на перемены спровоцировал жесткое противостояние кланов, возглавляемых председателем КНР Ху Цзиньтао и бывшим партийным лидером Цзян Цземинем. Судя по всему, конфликт начался еще в 2009 г., когда Китай отверг предложение США «поделить мир на двоих». Команда Ху уже меняла стратегию, а Цзян и его окружение, к которому принадлежал и оскандалившийся этой весной Бо Силай, ратовали за сохранение статус-кво. Оно и понятно, ведь именно в годы правления Цзян Цземиня мир заговорил о «китайском чуде», ставшем следствием сращивания китайской и американской экономик. Известную роль играли и личные связи с зарубежными партнерами.Серия операций по выдавливанию Китая из Африки, «арабская весна» и ничем не прикрытое стремление США остановить китайский рост путем блокирования доступа к энергетическим ресурсам потребовали ответных мер. Китай и раньше потихоньку сооружал глубоко эшелонированную защиту, строил базы в Юго-Восточной Азии, переманивал на свою сторону Пакистан, заигрывал с Ираном, возможно, надеясь, что достаточно будет просто продемонстрировать свои ресурсы.Теперь игра пошла по-крупному, и, судя по тому, какие тексты рождаются в недрах Китайской академии общественных наук, Пекин (в отличие от Москвы) прекрасно осознает, какое будущее определено Китаю и России планами США: «Цель США на данном этапе – нейтрализация возможности противостояния со стороны России и Китая, их задача максимум – разрушение этих двух стран. В этом стремлении американцы движимы наличием у России богатейших ресурсов и мощного ВПК, а также емким рынком и растущим экономическим потенциалом Китая».При этом прямо говорится и о том, чего больше всего боится Китай: «Необходимо не допустить ситуации, когда западный мир во главе с США вбил бы клин между Китаем и Россией, сформировав широчайший «единый международный фронт», сначала окружив и уничтожив Китай, а затем, двинувшись на север, расчленил бы Россию. В этом случае Западом была бы достигнута цель окончательного мирового доминирования».Китайские стратеги-теоретики говорят, что «мир находится на пороге больших потрясений и перемен», а китайские политики крепят единство партии, наращивают военный бюджет, строят авианосцы и используют любой повод, чтобы «показать зубы», намекая, что с ними лучше не связываться. К показательным выступлениям подобного рода относится серия территориальных конфликтов за острова в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях, сопровождавшихся антияпонскими выступлениями в городах Китая.Американская пресса не без оснований видит в этом «жесткую руку» нового китайского лидера Си Цзиньпина, которого СМИ почему-то называют «миротворцем и прагматиком». Впрочем, если следовать поговорке «хочешь мира – готовься к войне», с этой характеристикой можно огласиться. Пока же о Си Цзиньпине известно, что он чаще других китайских руководителей наведывался в США и был принят там по первому разряду.При этом в ответ на попытки главы Пентагона Леона Паннеты обсудить конфликт Китая с Японией Си Цзиньпин в жесткой форме потребовал от США «не встревать в территориальные споры». Также известно, что злоключения Бо Силая начались сразу после появления доклада Си Цзиньпина с призывом «сознательно поддерживать единство партии, решительно бороться против всех действий, наносящих вред и раскалывающих партию».Возможно, коллективное китайское руководство и перемудрило с выбором преемника, но если принять как данность приближение времени больших перемен и катаклизмов, именно такой целеустремленный лидер и нужен стране, претендующей на ведущую роль в мире.Что касается России, на важность союза с которой постоянно намекает китайская пресса, она, как и накануне Первой мировой войны, оказалась между двух огней, в ситуации, когда каждый из потенциальных партнеров претендует на ее ресурсы: одним нужно «пушечное мясо», другим – углеводороды. При этом нельзя исключать, что они – в надежде перехитрить друг друга – не установят «водное перемирие» и не примутся дергать Россию с двух сторон.источник