• Теги
    • избранные теги
    • Люди2120
      • Показать ещё
      Страны / Регионы835
      • Показать ещё
      Международные организации78
      • Показать ещё
      Компании756
      • Показать ещё
      Издания244
      • Показать ещё
      Формат22
      Разное678
      • Показать ещё
      Показатели24
      • Показать ещё
21 января, 06:32

45-й президент. Пролог

Вклад России в процесс урегулирования сирийского конфликта трудно переоценить. Признать ведущую роль Москвы в этом вопросе сегодня вынуждены все крупнейшие игроки на международной политической арене, однако рассуждения некоторых из них звучат, по меньшей мере, неожиданно.

21 января, 02:00

Сенат утвердил генерала Мэттиса на посту главы Пентагона

Кандидатуру министра обороны поддержали как минимум 70 из 100 сенаторов.

21 января, 00:42

Trump Delivered A Dire, Frightening Speech, Dems Say

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); WASHINGTON ― Many Democratic lawmakers who sat through President Donald Trump’s inaugural address Friday left feeling like he delivered a grim and frightening message to the world. While they took note of Trump’s appeals to unity, their overall impression of the relatively brief 1,433-word speech was that he was talking about a world they do not live in. “He described a very dire picture, which I don’t share,” said Sen. Debbie Stabenow (D-Mich.). “It was unnecessarily dark, and depressing. Usually a presidential speech is much more uplifting and inspiring.” Trump described America as a place where politicians “celebrated in our nation’s capital, [but] there was little to celebrate for struggling families all across our land.” He repeated his claims of rampant despair and raging crime, pledging, “This American carnage stops right here and stops right now,” although crime rates remain at historic lows. “There were parts of it that were fine. I just didn’t realize we were that terrible,” said Sen. Claire McCaskill (D-Mo.). Trump’s declaration of a theme that should be heard in “every foreign capital” ― that the new vision of governing was “going to be America first” ― also rang some alarms. “There’s no way to read that speech without thinking we are about to massively withdraw from the world stage,” said Sen. Chris Murphy (D-Conn.). “That frightens me, and it will probably be troubling to a lot of leaders around the world.” Even some Republicans were, at least, bemused by the address. “It was a little different than most inaugural addresses I’ve heard,” said Sen. Jim Risch (R-Idaho), who generally approved. “He was on the same message he gave throughout the campaign. And you could see he was speaking from his heart.” Sen. John McCain (R-Ariz.), who has had pointed disagreements with the new commander in chief, declined to say if he approved. “It’s not whether I liked or disliked. It was a continuation of the campaign that won him the presidency,” McCain said, also declining to guess whether Trump’s inaugural message would heal any divides. Trump’s thorough condemnation of the political classes in Washington did not sit well with many lawmakers. Democrats felt he was belittling the efforts of hardworking, well-intentioned people in public service. Some Republicans also seemed bothered. “There were a lot of my colleagues sitting around me that were Republicans that were squirming when he painted such a broad brush that anybody who stood up for public service is only self-interested,” said McCaskill. Sen. Lisa Murkowski (R-Alaska) appeared visibly bothered when asked about the bashing Trump delivered to dignitaries seated around and behind him. She offered a curt harumph before adding, “Well, we clearly have some work to do with him but that’s what the executive and Congress do. So we begin that today.” Not every lawmaker was bothered by the criticism. “My interpretation was, yes, he was pointing fingers behind him. He wants less whining and more activity. Good,” said Sen. Tim Scott (R-S.C.), who came to Congress in 2010’s tea party wave. Scott sounded like he wouldn’t mind ceding a little power. “He’s talking about putting power back into the hands of the people. If you’re putting power back into the hands of the people, you got to take it out of somebody else’s hands,” Scott said. “Out of the hands he’s going to take it is 535 members of Congress.” Sen. Jon Tester (D-Mont.) noted the darkness of the speech, but also looked to Trump’s reaffirmation of rebuilding infrastructure. “It’s going to be an interesting four years,” Tester said. function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_2'),onPlayerReadyVidible); -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

20 января, 20:31

Trump sworn in as 45th president of the United States

Donald Trump was sworn in as the 45th president of the United States yesterday, succeeding Barack Obama and taking control of a divided country in a transition of power that he has declared will lead to

20 января, 18:00

Олейник: Порошенко использует Roshen, чтобы помочь объявить импичмент Трампу

В пятницу остановила работу липецкая кондитерская фабрика, входящая в корпорацию Roshen и принадлежащая президенту Украины.

20 января, 17:08

Администрация Обамы, уходя, признала Россию великой державой. Александр Шамшиев

Администрация Обамы уходит «с помпой». Чем меньше остаётся дней до инаугурации 45‑го президента США Дональда Трампа, тем больше антироссийских тирад исходит от чиновников Белого дома. Судя по риторике и накалу страстей, на протяжении трёх последних

20 января, 13:34

How to Survive Trump

A handy guide for liberals!

20 января, 10:43

Bloomberg: Путин завоевывает американские сердца

Вероятно, все это к лучшему: в долгосрочной перспективе Путину, возможно, будет гораздо сложнее пережить конструктивные отношения с Западом, чем острое соперничество с ним. Стоит напомнить, что Советский Союз рухнул в тот момент, когда его отношения с Западом были как никогда дружелюбными.

20 января, 10:16

Кандидат в президенты Франции придумал замену НАТО

Североатлантический альянс политик предложил заменить Европейским альянсом.

20 января, 02:52

'We Should Have Pushed Harder': Obama's Gitmo Czars Reflect On His Failure To Close The Prison

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); On his first day in office, President Barack Obama signed an executive order directing that the Guantanamo Bay prison facility “be closed as soon as practicable, and no later than one year from the date of this order.” The prison camp on the island of Cuba had come to symbolize the abuses of the war on terror. Shutting it down was supposed to be easy. The Bush administration had already begun the process. But eight years of partisan battles, bureaucratic infighting and a last-ditch effort later, the facility that Obama once labeled a “blot on our national honor” remains open. No one is more acutely aware of that failure than the men Obama chose to lead his effort to shutter the camp. They can point to some successes in their mission. About 780 men and boys were incarcerated at Gitmo at one point or another. Exactly 242 remained when Obama took office and today just 41 men are imprisoned there. Yet it’s likely those men will stay at Gitmo for the rest of their lives. Looking back, the “Guantanamo czars” say the administration made key mistakes by badly misjudging the mood of Congress, agreeing to use military tribunals and not moving fast enough to close the prison from the very start. To members of the Obama administration, the Guantanamo prison camp, which President George W. Bush had opened in 2002 to house the so-called masterminds behind the 9/11 attacks, always felt like an inherited burden. “In the Bush administration, there were a lot of decisions made in haste and in the emotion of the moment that turned out not to be wise, and Guantanamo was one of them,” said Daniel Fried, a career diplomat who served as a special assistant to Bush and became Obama’s first special envoy for Guantanamo closure. By the end of the Bush administration, Fried said, hundreds of detainees had already being transferred elsewhere, and White House officials wanted to close the prison. Fried recalled a Bush official muttering that if all of the detainees were released, the damage they might do would be less than damage the existence of Guantanamo itself did to the U.S. effort to fight terrorists around the world. When Obama took office in 2009, his goal was to send as many of the 242 remaining prisoners back to their own countries as possible. For those who couldn’t go home due to prolonged instability or fear of religious persecution, he would find other nations willing to take them. Those not yet cleared for release would be held in federal prisons. A smaller group accused of crimes against the U.S. would be housed in federal prisons and tried in federal courts. Closing the camp had drawn support from prominent Republican voices on foreign policy, including Sen. John McCain (R-Ariz.), who had just lost the presidential race to Obama. “It did not seem to be highly contentious and I think it would be fair to say that in the early days of the transition we thought this would take place in the ordinary course of business,” said Greg Craig, Obama’s first White House counsel, who drafted the executive order to close Guantanamo. Still, nobody in the administration was immediately assigned the job. It was a mistake. With no one officially focused on Gitmo closure, no one was watching for any red flags in Congress. One day, Craig received a warning. Sen. Dianne Feinstein (D-Calif.) called and told him that Congress was tacking language onto a funding bill that would ban the administration from moving any Guantanamo detainees to the U.S. Craig felt unsure of what to do. The legislative fight wasn’t in his job description. “I said, ‘That’s something that the congressional liaison people are handling. I’ll make sure that they are on top of it,’” he recalled. Now he sees that moment as a turning point. “The fact that suddenly the Republicans were seeking to put conditions on the closure of Guantanamo, and the fact that in the administration we weren’t fighting back or weren’t reacting to defend our freedom to close it, was a warning shot, in retrospect,” Craig said. The more intense the controversy grew, the less willing we were to engage in that fight. Greg Craig, President Obama's first White House counsel As that bill was being readied, the Obama White House was working on its first detainee transfers — the last 17 Uighurs left at Gitmo. The Uighurs were Chinese Muslims who had traveled to Afghanistan in the 1990s to flee persecution at home. They would face further persecution if sent back to China. But keeping them at Guantanamo was also wrong: They had been handed over to the U.S. after the Afghanistan invasion in exchange for bounty, and they had no connection to 9/11 or the Iraq War. “If we had problems with [releasing] the Uighurs,” Craig said, “we were going to have problems with everybody.” Obama administration officials decided to resettle the Uighurs in the United States. The first few would be released in Northern Virginia, where there was an existing Uighur community. But in early May 2009, after the media reported the administration’s plans, Rep. Frank Wolf (R-Va.) gave an impassioned speech on the House floor saying he didn’t want “terrorists” in his district. Congress soon passed a measure effectively preventing U.S. resettlement of the detainees — the same measure Feinstein had warned Craig about. Half a year after taking office, the Obama administration had lost the first Gitmo battle. The administration backed off. “I would say that the more intense the controversy grew, the less willing we were to engage in that fight,” Craig said. Craig’s own tenure as White House counsel lasted less than a year. He left the administration in January 2010. News accounts claimed he was pushed out in part because he couldn’t get the ball rolling fast enough on Guantanamo. “We were losing 700,000 jobs a month, we were trying to put together a bipartisan coalition to support a national health insurance program, and there were only so many fights that could be conducted at the same time,” said Craig, now of counsel at the law firm Skadden, Arps, Slate, Meagher & Flom. But Obama still hoped to close Guantanamo, Craig said. “On the day I left, I think he still believed that he could close it.” As the Uighurs’ fate was being debated, the White House finally picked someone to focus full-time on shutting down the prison camp: Fried. The newly appointed Guantanamo czar had worked in the Foreign Service since the late 1970s, under Democratic and Republican presidents. He sees the political process as often unnecessarily partisan and warns people to “watch out for decisions taken in the heat of the moment,” paraphrasing one of his idols, Irish political philosopher Edmund Burke. When then-Secretary of State Hillary Clinton asked Fried to take on the Guantanamo job, she “was wry about it,” he recalled. “She said, ‘Hey, you were in the Bush administration for eight years right? Then you can help clean up one of their messes.’” But Fried soon found himself constrained by Republican lawmakers determined to stop the administration from moving Guantanamo detainees anywhere for any purpose. “The vast majority of Congress was not willing to do anything, because if just one person went back to the battlefield, then they would be blamed,” explained former Rep. Jim Moran (D-Va.), who helped lead the fight in Congress to close the prison. “It was easier to let people be indefinitely confined in some cases and tortured so that no one in power would risk being accused of being soft on terrorists.” The administration had expected that transferring the detainees to third countries would be its most difficult task, Fried said. “We thought that the issues of trials would be far easier,” he said, “That turned out to be just wrong.” By the time Fried was considering which detainees to try in federal court, Republican lawmakers were moving full speed to stop that, too. The congressional measure that prevented the Uighurs from being resettled in the U.S. also restricted the use of federal funds to transfer prisoners from Gitmo to U.S. soil for the purposes of prosecution. To Fried, it was clearly politics at play. He had seen how earnestly Bush staffers sought to close the prison with no pushback from the Republicans — and no support from Democrats. Now he was witnessing a 180-degree reversal. “It was very clear to me that the path [to closure] was getting narrower and narrower,” said Fried. “I think the Republicans and the Democrats both were inconsistent. Why didn’t the Democrats help both [administrations]? They didn’t want to help Bush at all. Why didn’t the Republicans take seriously the national security problems that Gitmo posed? Well, because they wanted to go after Obama.” Blocked from using federal courts to try Gitmo detainees, Fried and the White House were left with one option for legal proceedings: military tribunals. Guantanamo’s military tribunal system had been established under a Bush executive order, struck down by the Supreme Court in 2006 and quickly re-established by Congress the same year. Several detainees had been charged during Bush’s tenure, but less than a handful had been judged and sentenced. The system had a history of delays. Obama decided to meet Republicans in the middle. By reforming and using the tribunals, Craig said, the president aimed to show that he could pursue bipartisan solutions on national security issues.   Today, that effort to play ball with Republicans at a time when many of them were actively attempting to tighten the reins on the executive branch seems idealistic at best. To several of the former Gitmo czars, Obama’s decision to go ahead with the military tribunals was the kiss of death for Guantanamo closure. “As long as the military tribunal process was going, it would be very hard to close Guantanamo because that was the location of the military tribunal,” Craig said. Fried had harsher words. “This mythology arose that federal courts are weak because they give rights to terrorists,” he said. “It’s a very snappy bumper sticker. So the Obama administration turned to military tribunals. It turned out to be just wrong, demonstrably false. Federal courts are not weak, they are strong, they get convictions. ... But we caved to the pressure. I’m sorry we did it. We should have pushed harder.” Only 30 detainees would be formally charged under the military tribunals during the Obama presidency, and a mere eight would make it through trial to conviction. Part of the problem was that the tribunals were “untested institutions,” Fried said, without the well-established rules and procedures of the federal court system. “Because they lacked a kind of public legitimacy,” Fried said, “the military bent over backwards to try to be fair, which meant more opportunities for delay.” Craig called the system a complete “failure.” “The president of the United States promised swift and certain justice when he became president in January 2009,”  he said, “and we’ve had anything but.” Seeing his fellow lawmakers’ disdain for the prisoners, Moran, the Virginia congressman pushing to close the prison, began to lose hope that the Guantanamo situation could be fixed at all. “I thought it was a state of deliberate people not wanting to know the facts,” he said. “For 200 years, our judicial system has stood the test of time, and here we violated it. … Here you create this suspension of justice, and you let them wallow in despair and in complete violation of the historical norms.” Fried labored for over three years as the Gitmo czar, transferring 70 detainees in total. (The administration also moved out a handful before he came on board.) His efforts kept hitting roadblocks, including when Democrats lost control of the House of Representatives in 2010. But it was the passage of the National Defense Authorization Act of 2011, which required that any country willing to accept a Guantanamo detainee must first guarantee that the released man would never again engage in terrorism activity, that ultimately “exhausted all of the political capital,” Fried said. In January 2013, at the beginning of Obama’s second term, Fried was reassigned. For several months, the president chose not to appoint a new special envoy for Guantanamo closure. We caved to the pressure. I’m sorry we did it. We should have pushed harder. Former Guantanamo czar Daniel Fried, speaking of the decision not to try detainees in federal court But Obama hadn’t given up yet. In May of that year, speaking at the National Defense University, he recommitted his administration to closing Guantanamo, then under renewed public scrutiny because multiple detainees had gone on hunger strikes. The timing was important on another level as well: The president was thinking about his legacy. “I sort of suspected that the White House might give it another try,” Fried said. “There is nothing like legacy time to get people to focus.” In July 2013, Obama appointed lawyer Clifford Sloan as the new special envoy on the advice of Secretary of State John Kerry, who knew him personally. Sloan was a partner at the Skadden law firm (Craig knew and approved of him, too) who had once served in President Bill Clinton’s White House. At the time Sloan took the helm, there were 166 prisoners left at Guantanamo and more than half of them had been approved for transfer. “They were just languishing there, and I thought it was unconscionable,” Sloan said. Still, he knew that closing the prison would be an uphill battle. “I had people tell me, ‘You’re not going to be able to move a single person.’” But Sloan hoped that the passage of time might have eased some fears in Congress. He even came close to persuading the Senate to pass a bill allowing the administration to transfer some detainees to the U.S. That language was ultimately stripped from the legislation. “It was frustrating that you couldn’t get this limited authority and move them to the U.S.,” Sloan said. “It’s totally at odds with anything we’ve ever done with the law of war detention.” Sloan did manage to get language passed that made it easier to send detainees to third countries that were willing to monitor them. He also set up a periodic review board to speed up the process of determining which prisoners could be released. And during his 16 months on the job, he transferred 39 prisoners to other countries and set the path for release of 11 more. Sloan also faced some unexpected hurdles within the Obama administration. “There was a period where there were a number of transfers that were completely ready to go and there was a period of unnecessary delay,” he said. According to media reports at the time, Defense Secretary Chuck Hagel was dragging his feet on releasing the detainees because he was concerned they would kill Americans once released. Although Hagel announced his resignation in November 2014, Sloan, frustrated by continued delays, departed a month later. Lee Wolosky led the Obama administration’s final push to empty the Gitmo detention facility. Another lawyer, he had worked at the National Security Council under Bill Clinton and George W. Bush. Since July 2015, Wolosky has moved 75 detainees from Guantanamo, getting the count down to 41. A final four were just transferred on the eve of Donald Trump’s inauguration, Foreign Policy reported Thursday. Obama pushed to close the prison up until the bitter end. On Thursday, in his final hours as president, he sent one last letter to Congress urging lawmakers to “close a facility that never should have been opened in the first place” and warning them that “history will cast a harsh judgment on this aspect of our fight against terrorism and those of us who fail to bring it to a responsible end.” The remaining prisoners will become President Trump’s problem, as will the decision whether to continue the effort to empty Guantanamo. So far, Trump has indicated he wants to keep the camp open and even increase the number of prisoners — to “load it up with some bad dudes,” he said, potentially by bringing in people with ties to the Islamic State. He has also said he would be “fine” with sending Americans accused of terrorism to Guantanamo. The men Obama asked to shutter Guantanamo have mixed feelings about their legacies. “Now what people will say is, ‘Aw, they failed.’ But you know, as failures go, that’s pretty damn good,” said Fried. “Lee Wolosky, I think in the end he moved more than I did. The administration deserves credit.” Even if Obama’s team didn’t ultimately close Guantanamo, Fried said, “that last year-and-a-half effort is impressive.” Sloan is also pleased with the final number, or at least the work that went into releasing so many detainees. “It’s great progress,” he said, “and great progress is a very good thing.” But Moran, the congressman who wanted to close the camp, refuses to express any glass-half-full optimism. “It will be recorded in history as a stain on our nation’s soul, much in the way that other things we have done define us in ways we don’t want to accept, like slavery and the genocide of Native Americans,” he said. “I think they are just going to rot there for the rest of their lives.” Sign up for the HuffPost Must Reads newsletter. Each Sunday, we will bring you the best original reporting, longform writing and breaking news from The Huffington Post and around the web, plus behind-the-scenes looks at how it’s all made. Click here to sign up! -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

20 января, 02:28

Администрация Обамы, уходя, признала Россию великой державой

Администрация Обамы уходит «с помпой». Чем меньше остаётся дней до инаугурации 45 го президента США Дональда Трампа, тем больше антироссийских тирад исходит от чиновников Белого дома.

20 января, 00:44

CRYING WOLF PART DEUX: “Comedian” DL Hughley Comedian to Trump: ‘F—k You Now And F—k You F…

CRYING WOLF PART DEUX: “Comedian” DL Hughley Comedian to Trump: ‘F—k You Now And F—k You Forever:’ Earlier in the video, the comedian disparaged Trump’s recent attempts to connect with black people by meeting with celebrities such as Kanye West and Steve Harvey. “You know why you have a comedian, a rapper and a football […]

19 января, 23:26

One Last Trip With Joe Biden

How the vice president spent a few of his closing days in office

19 января, 21:11

Сможет ли «суннитская армада» стать исламским НАТО?

Несовпадение интересов основных участников конфликта на Ближнем Востоке настолько велико, что создание регионального аналога НАТО если и реализуемо, то едва ли приведет к победе над джихадистами. Поэтому главной задачей Трамповских генералов становится все более активное вовлечение в конфликт вооруженных сил России.15 декабря прошлого года министр обороны Саудовской Аравии принц Мохаммед ибн Салман аль Сауд объявил о создании Исламского военного союза для борьбы с терроризмом. Ранее Саудовская Аравия заявила о создании антитеррористической коалиции, куда вошли 34 государства. Это Саудовская Аравия, Турция, Иордания, Ливан, Плестина, Египет, Тунис, Ливия, Марокко, Мавритания, Мали, ОАЭ, Бахрейн, Катар, Йемен, Пакистан, Бангладеш, Бенин, Чад, Того, Джибути, Сенегал, Судан, Сьерра - Леоне, Сомали, Габон, Гвинея, Кот-д’Ивуар, Нигер, Нигерия, Коморские острова, Мальдивская республика, Малайзия. Непосредственно в военный союз дали согласие войти Саудовская Аравия, Иордания, ОАЭ, Бангладеш, Бахрейн, Бенин, Турция, Чад, Того, Тунис и одна ядерная держава — Пакистан. Более того, несколько дней назад стало известно, что «Исламское НАТО» возглавит бывший командующий сухопутными силами Пакистана генерал Рахиль Шариф. Объединенный командный оперативный центр организации будет находиться в столице Саудовской Аравии Эр Рияде.Определенные действия по созданию военной коалиции исламских государств уже предпринимались ранее. В феврале-марте прошлого года в Саудовской Аравии были проведены учения «Северный гром», в которых принимали участие войска двадцати стран, включая Пакистан, Египет, Судан, Иорданию, Турцию, ОАЭ. В этих учениях было задействовано около 150 тысяч военнослужащих. Советник министра обороны КСА генерал Ахмед Асири заявил, что «военная коалиция арабских и мусульманских стран, сформированная Саудовской Аравией, готова объединить усилия с альянсом во главе с США в борьбе с ИГИЛ (запрещен в РФ) в Сирии и Ираке». Идея о создании «Исламского НАТО» не нова. В 2012 году создать такую структуру предложила Турция. «Необходимо срочно создать "Исламское НАТО" и Исламские миротворческие силы», - заявил председатель турецкой партии "Саадат" Мустафа Камалак во время визита в Марокко. Он встретился с премьер-министром Марокко Абдельиляхом бин Кираном и министром иностранных дел Саадэддин Аль-Османи, изложив им свое предложение создать "Исламское НАТО»:«Сегодняшние события в исламских странах еще раз доказали, насколько прав был экс премьер-министр Турции Эрбакан, призывая создать Исламские миротворческие силы. Мы от души приветствуем пробуждение в исламских странах и молимся за успех. Но западные страны прикладывают усилия для того, чтобы это было на их пользу. Мы должны на первый план выдвигать не наши конфликты, а единство и целостность", - сказал тогда Камалак.С тех пор прошло не так уж много лет, но идея военной коалиции исламских государств была реанимирована не турками, а саудитами.Если говорить о чисто военных предпосылках такого проекта, то это, безусловно, всем очевидные неудачи в боях против эсхатологического врага многих нынешних арабских режимов — ИГИЛ. Сирийская армия оказалась на данный момент практически небоеспособной. Президент Асаад уже на протяжении нескольких месяцев перебрасывает на угрожающие направления немногочисленные элитные подразделения и верные лично ему отряды ополченцев-шабиха. Что касается турецкой армии, то бои под Эль-Бабом развеяли миф о ее высокой боеспособности. Возможно, боевой дух потомков янычар подорвали массовые репрессии президента Эрдогана после неудавшегося путча. В любом случае низкая мотивация у турецких солдат очевидна. Нельзя сбросить со счетов и провал военной операции саудитов «Решающий шторм» в Йемене, имевшей целью разгромить коалицию хуситов и восстановить режим президента Хади. Саудовская коалиция потерпела серьезные поражения, а хуситы прошлись огнем и мечом по приграничным провинциям КСА Джиссан и Наджран. Политические предпосылки создания «исламского НАТО» в текущей реальности лежат, на мой взгляд, в стремлении ряда американских политиков переломить ход событий на Ближнем Востоке за счет активизации усилий именно суннитских государств региона.29 ноября 2015 года члены комиссии по обороне Сената США, Джон Маккейн и Линдси Грэм заявили, что для уничтожения ИГИЛ в Ираке необходимо ввести стотысячный контингент армий суннитских государств. Маккейн выразил уверенность в том, что развертывание такого масштаба «не будет трудным для таких стран, как Египет, и может оказаться трудным для таких стран, как Саудовская Аравия, но турки, в любом случае помогут». Он также потребовал увеличить американский контингент в Ираке в три раза до 10 тысяч человек.Также в конце ноября влиятельный неоконсерватор Джон Болтон опубликовал в «New York Times статью», в которой говорит о неизбежности создания «Суннитского Государства» после разгрома ИГИЛ в восточной Сирии и западном Ираке, о возникновении шиитского государства на юге Ирака и курдского – на севере.Известный арабский журналист, редактор газеты Al-Rai al-Youm Бари Атван полагает, что инициатива по созданию «Исламского НАТО» может означать «переход от стадии закулисного сдерживания и “управления гневом” к “доктрине Салмана” – прямой военной атаке, как это трактуется в саудовской прессе». Бари Атван считает, что не вызывает сомнения, что действия саудовской коалиции под эгидой США углубят сектантский разлом в регионе и заложат фундамент новых географических границ. «Речь идет о новом соглашении Сайкс - Пико», - пишет он.Пока неизвестно, настолько реализуемы планы саудитов и их заокеанских вдохновителей. Во всяком случае, если мобилизационный потенциал «исламского НАТО» не превысит озвученной Маккейном цифры в 100 тысяч солдат, то можно с уверенностью сказать, что эта суннитская «армада» будет перемолота джихадистами, как это произошло уже с армиями Ирака и Сирии, которые без поддержки авиации и спецназа ведущих военных держав потерпели бы полный разгром. Неизвестно, будут ли реально участвовать в боевых действиях заявленные участники коалиции. На пресс-конференции принца Мохаммеда ибн Салмана присутствовали только саудовские журналисты, которые не задавали «неудобных» вопросов.Чтобы оценить численность армии, реально способной нанести решающее поражение джихадистам, полезно вспомнить, что для операции «Буря в пустыне» США в течение нескольких месяцев собирали миллионную коалицию с участием лучших подразделений стран НАТО. Вряд ли саудиты и их союзники смогут собрать под свои знамена такую армаду, и уж в любом случае боеспособность войск «Исламского НАТО» будет невысока.Все это гарантирует, что война в регионе затянется на долгие годы и ее исход на данный момент непредсказуем. Несомненно, американские военные стратеги и в первую очередь «банда генералов», стоящая за спиной Дональда Трампа, все это понимают. Потому их задачей будет использование вооруженных сил России для разгрома ИГИЛ. Несовпадение интересов основных участников конфликта на Ближнем Востоке настолько велико, что нельзя исключить возможность прямого столкновения российской и саудовской коалиций, особенно, если дойдет, как прогнозирует Бари Атван, до перекройки границ в Сирии и Ираке. Автор: Владимир Прохватилов, президент Академии реальной политики (Realpolitik), эксперт Академии военных наукhttp://argumentiru.com/world/2017/01/452740

19 января, 19:15

Barack Obama Wanted To End 'Childish Things' In Washington. Instead, He Got Trump.

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); On a frigid day in January 2009, after the chief justice of the Supreme Court bungled the oath of office, Barack Obama delivered his inaugural address to a crowd of millions and implored them to understand the gravity of the moment. The time for “recriminations and worn-out dogmas” had ended, the president declared, in a nod to the bitter campaign that had just concluded and the crumbling U.S. economy he was inheriting. “We remain a young nation. But in the words of Scripture, the time has come to set aside childish things.”  Eight years later, the economy has improved. But those childish things very much remain, and they have clouded Obama’s swan song in office and complicated his legacy. As Obama prepared for his final speech last week in his hometown of Chicago, his successor, Donald Trump ― a reality television host with little grasp of policy issues, save a desire to upend much of his predecessor’s agenda ― faced accusations that he’d watched Russian prostitutes urinate on his hotel bed. It is an inharmonious and depressing bookend to the Obama years, which will be defined by historic legislative achievements, relentless partisanship and the fusion of media, entertainment and governance. And for many veterans of the administration, that failure to move beyond the immaterial distractions and endless squabbles that often consume politics is the sore spot of his legacy.  The toxicity of the environment here, we were not able to change. That doesn’t mean it can’t change in the future. It just means we fell short of where we hoped to go. Valerie Jarrett, senior adviser to President Barack Obama “We were not as successful as we hoped we would be [in changing the culture of Washington],” said Obama’s longtime senior adviser, Valerie Jarrett, in an interview. “But I will say this: Notwithstanding that, we still made enormous progress here. We were able to get some extraordinary accomplishments done that have benefited our country. But the toxicity of the environment here, we were not able to change. That doesn’t mean it can’t change in the future. It just means we fell short of where we hoped to go.” Though it is dwarfed by his legislative successes, Obama’s inability to change the culture of Washington is no small failure. It was the keystone to his 2008 campaign, and arguably the main ingredient in his upset primary win over Hillary Clinton and his general election triumph over John McCain. But for some Democrats, the notion that childish things could ever be truly set aside was always a touch naive. Howard Dean, who chaired the Democratic National Committee when Obama first ran, recalled a conversation the two had after Obama had secured the Democratic nomination. “He said, ‘I’m through the hardest part now,’” Dean recalled Obama saying. “And I said, ‘If you think that, you have another thing coming. These guys are ruthless and their only mission is that you don’t succeed.’” To a large degree, Dean was the more prescient of the pair. The night of Obama’s inauguration, House Republicans dined with top operatives, plotting how to put the brakes on his agenda and win back power. Months later, Republican leadership announced their opposition to the Recovery Act before Obama had even finished a meeting to pitch the economic stimulus package to members of Congress. It was a sharp and early illustration of the GOP id. The fact that it took Obama years to recognize it as such, his aides now concede, was a strategic miscalculation. But it wasn’t just the knee-jerk opposition of Republicans that confounded the Obama White House. A host of distractions and quasi-scandals during those early months and years proved maddening as well. There was the absurd cable catnip, like the infamous “terrorist fist jab” that Obama exchanged with his wife; the partisan-hyped controversies, like the conservative talk radio complaints over the president’s efforts to secure the Olympic Games in Chicago; and the rhetorical missteps that sucked the oxygen out of the room. None were quite as memorable as what transpired on June 22, 2009. That day, Obama gave a press conference in which 12 of the first 14 questions involved his efforts to construct and pass health care reform (in between was a question on financial regulatory overhauls). The question that ended up getting the most attention, however, would be the very last, when Obama responded to a request for comment on the arrest of Harvard professor Henry Louis Gates Jr. at his Cambridge home by suggesting the officer had “acted stupidly.” It would take a week for that micro-scandal to die down, and only after the officer, Gates and Obama met at the White House for a beer summit to talk things over. For Obama’s staff, the challenge quickly became figuring out which crises were real and which were ephemeral. Sometimes, they arguably made matters worse, like informally blacklisting Fox News amid a torrent of conspiratorial coverage from its then-host and chalkboard aficionado Glenn Beck or elevating talk show host Rush Limbaugh as the face of the GOP in 2009 rather than dismissing him outright. But on the whole, Obama’s aides learned to distinguish between the substance and the noise. They also figured out which battles to pick and which to avoid. Obama, for example, became notably more deliberate about addressing racial issues following the beer summit because, aides said, he recognized that his involvement often only further polarized matters. The problem was, Obama had pledged to lower the noise and not simply skate around it. And as time went on, it became increasingly malignant. A congressman could scream “you lie” at the president during a bicameral event and raise a quick million dollars in donations. End-of-life consultations could be depicted as death panels not only on the conservative fringe, but by Republican senators the White House was trying to woo. And a reality television star could push a racist conspiracy theory about the president’s birthplace and, instead of being laughed off the air, turn it into a foundation for a White House bid. Dan Pfeiffer, the president’s longtime aide, argued that the key element in all this was a political media culture that not only enjoyed the spectacle but profited from it. One reason that the White House ultimately decided to release Obama’s birth certificate in April 2011, for example, was because aides felt they couldn’t move past Trump’s provocations during the daily briefing. “I remember that period very well, because there was a lot of real serious shit happening in the world, a European financial crisis, and the economy was in a bad place,” Pfeiffer told HuffPost last fall. “But Donald Trump kept going on TV and he would make these claims, and it was treated as: ‘Well, Trump says this.’ It wasn’t with great scrutiny. He was being given a bullhorn to shout racist shit without being called on it.” While it became clearer that childish things weren’t going away, the president still attempted to forge through them. For months, he searched around for a Republican to support his health care bill, to no avail. He made an abrupt shift from Keynesian stimulus to deficit reduction to calm his conservative critics in 2010. And in the summer of 2011, he sought a grand bargain on entitlements and taxes with then-House Speaker John Boehner (R-Ohio) when there was little indication that Boehner would, or could, ever get his caucus to go along. Sure enough, the deal fell apart, replaced by a series of sharp and indiscriminate budget cuts known as sequestration. The president’s closest aides were fond of saying that the GOP fever would eventually break, first after Republicans won control of the House in 2010, then after they lost the election in 2012, and finally after they shut down the government in 2013. But it never did. And eventually, Obama went his own route, famously deploying his “pen and phone” strategy of executive and administrative actions. For his close advisers and friends, it is a testament to Obama’s character that he continued believing, up until that moment, that Washington could, indeed, change its stripes. But even they recognize that his earlier reluctance to acknowledge that childish things would remain was not without sacrifice ― that the pursuit of comity sometimes came at the cost of sound messaging and policy. “No one can look back eight years and say we couldn’t have done a better job somewhere, given the outcome,” said Anita Dunn, Obama’s former adviser. “The policies will stand the test of time, the president’s personal standing is high as he leaves office (as it should be), but somewhere along the way, too many people stopped seeing the Democratic Party as relentlessly focused on improving the economy and their lives, which opened the door for Donald Trump.” -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

19 января, 17:45

McCain's Hypocrisy Has No Bounds

Submitted by Mike Shedlock via MishTalk.com, TechDirt writer Mike Masnick is so disgusted with fake-patriot politicians that he stopped writing about tech dirt and instead wrote about human dirt: Senator John McCain. Masnick took McCain’s statement “President Obama’s commutation of Chelsea Manning’s sentence is a grave mistake that I fear will encourage further acts of espionage and undermine military discipline.” and ripped to shreds. Almost Every Word Of John McCain’s Response To Chelsea Manning’s Sentence Commutation Is Flat Out Wrong says Mike Masnick. What follows is Masnick’s entire article because every point he makes is an important one. From the Hypocrites-in-Congress Dept It’s hardly a surprise that a bunch of people who have been fed a load of bullshit about what Chelsea Manning did years ago are now quite angry over President Obama’s decision to commute Manning’s sentence. But I don’t think any are quite as painstakingly wrong as Senator John McCain. Someone should call up the Guinness World Record folks, because the wrong-per-sentence ratio of McCain’s angry statement might just set a new world record. Let’s dig in. President Obama’s commutation of Chelsea Manning’s sentence is a grave mistake that I fear will encourage further acts of espionage and undermine military discipline. Wait. Really? Manning has been in prison for seven years, with a significant portion of that being held in solitary confinement, sometimes being made to strip naked before being able to sleep. This was called “cruel, inhuman and degrading treatment in violation of article 16 of the convention against torture” by the United Nations. You would think, of all people, Senator John McCain, who similarly was held in solitary confinement and tortured for extended periods while being held captive for 5 and a half years in Vietnam, would recognize that “only” 7 years of such treatment wouldn’t exactly encourage more of Manning’s behavior. To put it more directly: who, in their right mind, is going to leak a bunch of documents thinking “oh, perhaps after going through literal torture, character assassination and basically hell on earth, it’ll be okay, because maybe some other President will commute my insane 35 year sentence to just 7 years? No one. The idea that this commutation is going to lead to further leaks is ridiculous. If anything will lead to further leaks it’s Manning’s courage in seeing something wrong in the system and actually doing something about it. In fact, it was things like Manning’s courage that helped inspire Ed Snowden and other whistleblowers to step up. They didn’t do it on the idea that they might “only” suffer 7 years of torture. Second, what Manning did was not “espionage” and for McCain to suggest it is, means McCain either has no idea what he’s talking about, or is lying. Manning leaked diplomatic cables and related information exposing vast wrongdoing by the US, to Wikileaks, who partnered with a number of respected press outlets to reveal the wrongdoing. That’s not espionage. That’s classic whistleblowing. And, yes, in case you’ve forgotten, Manning’s leaks revealed a hell of a lot of wrongdoing by the US government. It also devalues the courage of real whistleblowers who have used proper channels to hold our government accountable. Oh come on. We’ve highlighted repeatedly how the “proper channels” claim is a complete joke. The “proper channels” have a long history of retaliating against whistleblowers such that everyone now knows the best way to destroy your life is to use the proper channels. It is a sad, yet perhaps fitting commentary on President Obama’s failed national security policies that he would commute the sentence of an individual that endangered the lives of American troops, diplomats, and intelligence sources by leaking hundreds of thousands of sensitive government documents to Wikileaks, a virulently anti-American organization that was a tool of Russia’s recent interference in our elections. First of all, Manning did not endanger the lives of American troops, diplomats and intelligence sources. During Manning’s sentencing hearing, following her conviction, the US military admitted no one died because of Manning’s leaks. So why does this myth still persist? Mainly because it’s politically convenient to lie and pretend that whistleblowing leaks must “cost lives.” Thousands of Americans have given their lives in Afghanistan and Iraq upholding their oaths and defending this nation. Chelsea Manning broke her oath and made it more likely that others would join the ranks of her fallen comrades. Her prison sentence may end in a few months’ time, but her dishonor will last forever. This has been pointed out over and over again: the oath that people take is to defend the Constitution. And a big part of that is calling out unconstitutional behavior by “this nation.” Which is exactly what Manning did. Manning clearly felt that part of defending our nation and upholding her oath was to reveal wrongdoing by the US government. Furthermore, once again, the US military itself admitted that Manning didn’t cause anyone to die. Finally, as Marcy Wheeler correctly points out, McCain isn’t just completely wrong with most of his statement, he’s a total hypocrite as well. After all, McCain has been one of the most vocal supporters of General David Petraeus, a man who was convicted of giving classified information (much more serious than anything leaked by Manning) to his mistress. When there was talk of demoting Petraeus for this fairly serious breach, McCain said he was going to launch a Congressional investigation. And, more recently, McCain had this to say about Petraeus: People make mistakes in life, they pay a price and move on. So, uh, yeah. Compare that to his statement about the commutation (not pardon) of Manning’s sentence and explain how McCain is not an utter and total hypocrite. If commuting Manning’s sentence after “just” 7 years of torture and inhuman treatment will incentivize more leaks, wouldn’t that also mean that Petraeus getting basically no punishment at all for leaking much more serious material will lead to more leaks, since it seems top government and intelligence community officials are clearly being given the message: it’s okay to give up the nation’s biggest secrets if it means you get laid. End Masnick Many people responded to my post on Manning, and some commented, as did McCain, that Manning endangered the lives of American Troops. I will cut my readers some slack, as they probably have been brainwashed. As for McCain, he knows damn well Manning did no such thing. Suggestions that Manning go through proper channels is a joke. Espionage? Give me a break. McCain is ready to let General David Petraeus, a man who was convicted of giving classified information to his mistress, “move on”, but not Manning. Senator McCain is one of the biggest hypocrite pieces of scum on this planet. Related Articles Chelsea Manning: Justice Delayed Is Not Justice Served; FU Senators Cotton, Graham McCain has Blood on his Hands Dear Senator McCain, Our National Security is Threatened by You, Your Policies, and Your Soulmate, Hillary Clinton     I am totally sick of fake-patriot, warmonger as*holes like senators John McCain, Tom Cotton, and Lindsey Graham. — Mike Mish Shedlock (@MishGEA) January 18, 2017 The US will be better off and the world will be safer the minute they retire.  

19 января, 14:40

Приоритеты Обамы: зачем президент США сократил тюремный срок Челси Мэннинг

Президент США Барак Обама сократил оставшийся 28-летний тюремный срок Челси Мэннинг, военнослужащей разведки армии США, которая была осуждена в 2010 году за нарушение закона о шпионаже.

19 января, 14:04

Эксклюзив News Front. Таймур Двидар: После Алеппо сирийская оппозиция уже допускает партнерство с Россией

Эксклюзив News Front. Специалист по Ближнему Востоку Таймур Двидар считает предстоящую встречу в Астане по сирийскому кризису переломной. Сирийская военная оппозиция настолько изменила риторику, что уже допускает партнерские отношения с российской стороной. Этот момент Двигар

19 января, 13:57

Америка? Давай, до свидания! США избавляется от "либералов"

Законопроект "О защите нашей демократии", включающий пакет "всеобъемлющих" антироссийских санкций, был подготовлен и внесён на рассмотрение Конгресса США группой из десяти сенаторов в которую вошли республиканцы Джон Маккейн (от штата Аризона), Линдси Грэм (Южная Каролина), Марко Рубио (Флорида), Роб Портман (Огайо), Бен Сасс (Невада), а также демократы Бен Кардин (Мэриленд), Роберт Менендес (Нью-Джерси), Джин Шахин (Нью-Гемпшир) Эми Клобучар (Мэн) и Дик Дурбин (Иллинойс). "Сбитого лётчика" Маккейна (1936 г.р.) особо представлять не надо, Марко Рубио (1971) тоже недавно был на слуху как один из главных соперников Трампа в "партии слона" на первом этапе президентской гонки. А вот остальные из "десяти друзей Оушена", то есть Барака Обамы, не настолько известны российскому читателю. Хотя таких "друзей" лучше знать в лицо. Так сказать, на будущее.ПОДРОБНЕЕ...

19 января, 13:05

Kremlin last Trump (осторожно - лонгрид)

Посвящается ИнаугурацииОсновное, что необходимо помнить, рассуждая о политике США - то, что эта страна не президентская, а парламентско-президентская республика, и «парламент» здесь абсолютно обоснованно поставлен впереди «президента».«Великая шахматная доска»книга Збигнева Бжезинского«Моя администрация будет следовать двум правилам: покупай американское и нанимай американцев».Дональд Трамп«Сегодняшние шаги администрации давно назрели. Это подходящий способ закончить восьмилетнюю провальную политику в отношении России, и это послужит наглядным примером неэффективной внешней политики нынешней администрации, которая сделала Америку слабее в глазах всего мира»Пол Райан, республиканец, спикер Палаты представителей (о высылке 35 российских дипломатов)«Москва не нужна Трампу в его китайской политике… Важно восстановить нормальные отношения с Путиным, но не для того, чтобы Россия помогла ему с Китаем, а чтобы Кремль не создавал проблемы Вашингтону и не отвлекал его в Европе и на Ближнем Востоке».Эдвард Люттвак, бывший советник президента Рейгана, политконсультант Госдепартамента и Минобороны США«Симпатии американцев к России опустились на самую низкую точку за последние 30 лет»Chicago CouncilCHAPTER 1.ФИГУРА ДЛЯ РАЗМЕНАЗачем в ходе предвыборной компании Дональд Трамп постоянно демонстрировал положительное отношение к Кремлю? Никто кандидата за язык не тянул, серьезных очков в предвыборной компании на этом не заработаешь - скорее наоборот, потеряешь голоса.До выборов ответы на этот вопрос выглядели так:1. Трамп куплен Кремлем.2. Это предвыборный маневр с целью сосредоточить критику со стороны кандидата демократов на моменте, который не сильно волнует американцев.3. Это хитрый внешнеполитический маневр с целью усыпить бдительность Кремля (покажет будущее).По итогам выборов следует отметить, что пункт 2 как минимум частично, но сработал.Теперь вопрос в том, зачем Трамп публично демонстрирует расположение к Кремлю уже после того, как выиграл выборы.Наиболее популярный ответ на этот вопрос - Кремль нужен Трампу как союзник в игре против Китая.Здесь стоит отметить следующее: - Трамп помимо Китая уже заявил о пересмотре отношений с Евросоюзом, который в игре с Китаем имеет гораздо большое значение, чем Россия.- ни о какой войне США с Китаем речи не идет.Что нужно Трампу от Китая? Уже давно известно, что республиканцы - изоляционисты, которых может принудить к действиям за пределами США только что-то крайне серьезное: агрессия Ирака против нефтяного Кувейта или события 9/11.Ушедшая демократическая верхушка так же проводила политику, которую можно охарактеризовать как «мягкий изоляционизм». То есть речь не идет о глобальном геополитическом столкновении с Китаем по образцу противостояния США-СССР.Тогда о чем же?США, Япония и ЕС объединенными усилиями за несколько десятилетий вырастили из Китая новый рынок сбыта с населением почти в два раза большим, чем у этих государств вместе взятых (автор помнит, что ЕС - не совсем государство) и со средней зарплатой в городах более чем в 800 долларов в месяц, которую получают несколько сотен миллионов человек.Китаю пришла пора «платить по кредитам» открыв свой рынок для товаров из этих стран. Но тут встают две проблемы:- патентное право и соблюдение законодательства о брендах (воровство/копирование технологий и подделки - фирменный стиль китайского бизнеса)- девальвация юаня снижает покупательную способность населения Китая по отношению к импортным товарам (и увеличивает конкурентоспособность китайского экспорта).Именно вопрос принуждения Китая к соблюдению патентного права и отказа от глубокой (Китай наконец вступает в кризис) девальвации скорее всего и являются целями Трампа в отношениях с этой страной.Чем в экономической схватке может помочь США Россия? Чем может помешать? Россия для мировой экономики - крупнейший поставщик природных ресурсов. Но США вполне хватает своих природных ресурсов. Принудить Россию к отказу от поставок своих нефти и газа в Китай? Во-первых, это почти невозможно, во-вторых, даже если Москва пойдет на это, Китай найдет чем заместить ушедшие с рынка российские углеводороды. ОПЕК, как говорится, в помощь…Россия для мировой политики - страна, которая обладает одним из двух крупнейших в мире ядерных арсеналов и готова проводить активную силовую политику за пределами своей территории. Но чем это поможет США в экономическом противостоянии с Китаем?Единственное, что может сделать Москва - передать природные ресурсы под прямой контроль Китая. Крупнейшая в мире по численности населения страна, с крупнейшим в мире производственным потенциалом, контролирующая крупнейшие в мире природные ресурсы - очень неприятная перспектива для США. Но в Вашингтоне отдают себе отчет в том, что на передачу Китаю прямого контроля за нефтяной и газовой отраслями Кремль не пойдет, поскольку это будет означать потерю Россией существенной части суверенитета и существенное сокращение реальной власти нынешней правящей элиты.Как сказано выше, все что нужно Трампу от Кремля - что бы тот не мешал, не отвлекал часть внимания от основной проблемы, Китая.И ради этого Трамп идет против антироссийски настроенных Конгресса и народа? Против значительной части республиканского истэблишмента?Потому перед нами во весь рост встает вопрос: какой Трампу смысл нести огромные внутриполитические издержки (а отношения с Конгрессом и верхушкой собственной партии - главное для любого президента США) - получая взамен лишь то, что Кремль не путается под ногами?Для пущей наглядности представьте себе весы, где у Дональда Трампа на одной чаше - народ, Конгресс и собственная партия, а на другой - Кремль. Представили? И какая из чаш ниже? И насколько ниже?Специально отмечу: Трамп вполне мог бы симпатизировать Кремлю без постоянной публичной демонстрации этой поддержки, вызывающей ярость в Конгрессе, недовольство в партии и непонимание в народе.Но он предпочитает делать это предельно публично. В чем идея подобной публичности?Зачем Трампу Кремль?Тут следует вспомнить, что в отличии от России, США - парламентско-президентская республика и федеральная власть в этой стране (опять-таки в отличии от России) устроена таким образом, что бы минимизировать отрицательное воздействие на жизнь страны решений плохого президента.В нынешнем же Конгрессе сложился устойчивый межпартийным «антитрамповский» блок, причем обладающий большинством в обеих палатах.Если Трамп действительно собирается провести в жизнь масштабные реформы, он должен будет протащить их через Конгресс.И за это надо будет чем-то с Конгрессом расплачиваться. Например, изменением курса в отношении России.И эту возможность при рассмотрении отношений России и США необходимо всегда держать в голове.CHAPTER 2.ХОРОШИЙ И ПЛОХОЙ СЛЕДОВАТЕЛИБесконечное российское празднование «ТРАМПНАШ!», радостное нетерпение от перспективы восстановления отношений с США, уже вбило клин в отношения России и Китая: вряд ли Пекину нравится, как его северный «союзник» неделя за неделей празднует приход к власти в США президента, который уже обозначил Китай как основного противника Соединенных Штатов.То есть на «ровном месте» Россия уже сделала подарок Дональду Трампу, получив взамен… обещание от лидеров Конгресса новых санкций, которые «будут направлены против энергетического и банковского секторов российской экономики».От Дональда Трампа ничего конкретного мы пока не услышали. Никаких обещаний, кроме заверений в искреннем расположении к России. То есть еще раз: новый президент США ни сказал ни слова (общие слова в политике значат очень мало), а Китай от нас уже отдалился.Трамп и дальше может выражать приязнь и расположение к Москве, а когда его будут спрашивать о делах - кивать на Конгресс, который вставляет палки в колеса и не дает перейти от слов и малых дел к реальному сотрудничеству.Правда, очень далеко такой тандем не уедет - одного года подобной политики хватит для того, что бы в Кремле убедились в том, что имеют дело со стандартной полицейской разводкой.CHAPTER 3.ЕСЛИ С ДРУГОМ ВЫШЕЛ В ПУТЬОбъявив себя другом России и тем более показав, чем приходится за эту дружбу платить, Дональд Трамп может получить от России гораздо больше, чем при банальном торге. Дружба - она ведь бескорыстна? Другу надо помогать, тем более такому, который попал в беду из-за тебя. Ведь если бы не пресловутые «русские хакеры» и не откровенное празднование победы Трампа в России (вплоть до Государственной Думы, аплодировавшей новости об избрании Трампа), то желание Трампа сотрудничать с Россией принесло бы ему гораздо меньше проблем. В конце концов с этого начинали оба последних президента. Почему Трампу быть исключением?CHAPTER 4.ХОРОШИЙ ПАРЕНЬПричем такая ситуация может воспроизводиться и при действительно искреннем желании Трампа восстановить полноценные отношения с Россией. Единственное на что президент США может рассчитывать в таком случае, это промежуточные выборы в Конгресс в ноябре 2018 года, которые изменят расклад сил в законодательной власти: каждые два года переизбираются треть сенаторов и вся Палата представителей. Расчет может строится на том, по итогам выборов в обеих палатах Конгресса увеличится представительство республиканцев, а среди последних будет гораздо больше сторонников президента Трампа.С другой стороны, в случае если мы имеем дело именно с ситуацией «хорошего и плохого следователей», Трамп ссылками на то, что ждет результатов выборов в ноябре 2018, может морочить голову Москве не один, а без малого два года. Минус еще и в том, что антироссийские лидеры республиканского большинства в Сенате (вроде бывшего кандидата в президенты Маккейна) переизбрались как раз в этом году и следующий раз им идти на выборы в далеком 2022.Правда есть и еще один устраивающий Россию сценарий: капитуляция Конгресса и/или республиканского истеблишмента перед вступившим в должность президента Дональдом Трампом. В любом случае перебежчики будут - вопрос в их количестве и политическом весе. Одно дело когда сторону Трампа принимает его недавний критик, конгрессмен из какого-нибудь «медвежьего угла» и совсем другое, если изменит свою позицию Джон Маккейн.Трамп не зря (хотя и вынужденно, за явным нежеланием республиканских лидеров идти к нему в администрацию) окружает себя бизнесменами: политикам без поддержки бизнеса придется очень непросто. Возможно тут расчет на то, что с Конгрессом справится крупный бизнес.CHAPTER 5.НАШ ЧЕЛОВЕК В БЕЛОМ ДОМЕЕсли бы Дональд Трамп был завербован во время поездки в СССР в далеком 1987, или же куплен на корню уже в новом веке, то… его кремлевские хозяева сделали бы все, что бы никому даже в голову не пришло хоть как-то увязать в одно целое Трампа и Москву. Кандидат Трамп, как и вновь избранный президент Трамп вяло (потому что дальше необходимо было плавно и осторожно делать поворот в отношении России) ругался бы в сторону России, телевизор убеждал бы нас, что зло известное в виде Хилари Клинтон куда как лучше зла республиканского и уж точно не было бы длящегося несколько месяцев поистине всероссийского празднования победы Дональда Трампа.Никто бы и не подумал ставить под удар своего человека в Белом Доме ради небольшого успеха во внутренней политике.И от обратного - тоже. Разведка не любит ненужного усложнения: если можно избежать подозрений - их следует избегать, а не громоздить одно на другое, доводя ситуацию до того, что первые лица Конгресса начали задумываться над слишком теплыми отношениями между Трампом и Москвой.Наоборот, Кремль бы демонстрировал активное неприятие Трампа, поднимал градус антиамериканизма, с тем, что бы в урочный час все это сменилось на славословия в адрес новой «разрядки».CHAPTER 6.НАС ЖДУТ ВЕЛИКИЕ ДЕЛАСам Трамп обмолвился, что Россия нужна ему для «великих дел». А после таковых можно и санкции отменить. Вопрос: что это за «великие дела»? А вот это можно как раз очень легко понять из того, что представляет собой современная России. Современная России это нефть, газ, армия и ядерная бомба. Советское научное наследие за четверть века устарело, советская промышленность пришла в ветхость. Как было сказано выше российские нефть и газ США мало интересуют. Остаются армия - сиречь готовность не защищаться (таковая Трампа не интересует), а нападать. И ядерное оружие - но не для применения, а… как что? Теперь вспомним еще два относительно свежих заявления Трампа:- в первый свой день на посту президента он отдаст Пентагону распоряжение за 90 дней составить и представить план разгрома крупной наземной группировкой армии США исламистов в Сирии,- он готов к сделке с Россией по сокращению арсеналов ядерного оружия.В разрезе первого я бы предположил, что нам так же стоит готовится к наземной операции в Сирии - в рамках сотрудничества с Америкой Дональда Трампа.В разрезе второго я бы вспомнил недавнее (от 12.01.17) заявление министра обороны России о том, что Россия готова отказаться от ядерного оружия как основы стратегии ядерного сдерживания и перейти к сдерживанию на основе высокоточного оружия, арсенал и качество которого значительно увеличатся к 2021 году.Вот это будет настоящая «сделка века»! Трамп раз и навсегда уест критиканов-болтунов из Конгресса. В следующий раз десять раз подумают, прежде чем называть его земляным червяком.Тем более что выступая в Давосе Си Цзиньпин заявил, что Китай выступает за полное ядерное разоружение. Полное ядерное разоружение всех стран "ядерного клуба"!ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯИ последнее: на случай если мы имеем дело с «хорошим парнем» следует отдавать себе отчет в том, что: чем больше в России будут публично праздновать президентство Трампа, тем сильнее у него будут связаны руки в деле реального сотрудничества с Россией.

27 августа 2014, 12:50

Шелдон Адельсон: Король неоконов

От редакции: Неоконсерваторы – один из самых живучих образов американской политики в российском коллективном бессознательном, начиная с прихода нового тысячелетия. В годы первого срока Владимира Путина с ними пытались дружить, а в стране создавать нечто похожее. При Джордже Буше-младшем неоконсерваторы «были на коне», поставляя кадры для Белого дома и администрации, зачинали войны в Афганистане и Ираке. Фиаско в последнем военном предприятии заставило их покинуть государственную службу, а всеобщее на тот момент времени презрение – расколоться на группы, которые зачастую враждовали друг с другом. Не раз и не два неоконсерватизм объявляли «закончившемся», казалось, с полным на то основанием и по объективным причинам. Но нет – перебегая от республиканцев к демократам, меняя «места дислокации» с заслуживающим уважение мастерством, сеть неоконов, даже в расколотом на фракции состоянии, является крупнейшим игроком при формировании американской внешней политики. И сегодня мы предлагаем читателям Terra America возможность познакомиться с человеком, долгие годы стоящим за неоконами, их главным споносором и покровителем, одним из самых влиятельных «торговцев властью» в США – Шелдоном Адельсоном, в очерке Константина Черемных.                  *** Сенатор Джон Маккейн как-то раз сравнил Барака Обаму с солдатом, ушедшим в самоволку. И вот почему. 17 июля, когда упал малазийский «Боинг», Обама отправился не в Пентагон, а на партийное рекламное мероприятие в штат Делавэр, а оттуда в Нью-Йорк – на аналогичное собрание. Узнав об истории с самолетом от Владимира Путина (крушение случилось во время беседы), Обама стал бить тревогу, задумался – будто ждал, не случится ли что-нибудь еще. Намекал же накануне Дик Чейни на «новое 11 сентября». Только по пути из Делавэра в Нью-Йорк Обама отзвонился Порошенко и Наджибу Раззаку из самолета, причем борт N1 под предлогом звонков изменил маршрут. Зигзагами, будто путая следы, Обама прибыл в Нью-Йорк, где первым делом отыскал Байдена и обсудил с ним одновременно а) крушение «Боинга» и б) начало наземной операции в секторе Газа. И только после этого позвонил премьеру Нидерландов.   Был ли резон для Обамы (и редакции New York Times заодно) связывать «Боинг» и Газу в один сюжет? Да. Рухнувший «Боинг» очень технично вытеснил военные приключения  Биньямина Нетаньяху в Газе из числа самых горячих новостей.  Заодно поведав миру, что «главный злодей нашего времени – это Путин». Еще две недели, усилиями Валентина Наливайченко и украинской диаспоры, Украина отвлекала мир также от иракского и ливийского сюжетов. Головорезы из ИГИЛ, между тем, заслуживали более пристального внимания, чем шумного, которое они в итоге получили. Хотя о предводителе ИГИЛ, Абу Бакре аль-Багдади, можно было узнать не только как о «чудовищном экстремисте». Колумнист La Stampa Джордано Стабиле писал: «В 2009 году, по завершении "умиротворения", аль-Багдади был отпущен на свободу. Согласно одной из версий, имела место его встреча с генералом Дэвидом Петреусом. Генерал объяснял ему секреты "длительных" военных побед»... Или вот еще один любопытный сюжет тех дней, оставшийся в тени. О признании Иракского Курдистана независимым хлопочет только одно лицо – все тот же премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху. Израиль принял танкер с курдистанской нефтью. СМИ Израиля уже обосновали курдскую независимость исторически и идеологически. И очень популярно разъяснили, что курды полезны «не только ради нефти», но и ради создания «неприятностей» Ирану. К удобному для той же цели ИГИЛ сторонники Ликуд тоже оказались на тот момент времени поразительно толерантны: в Алжире, как сообщает Algérie360, израильтяне, например, оказывают медпомошь боевикам ИГИЛ. Уже бывший премьер-министр Ирака Нури аль-Малики считает, что провинцию Киркук курды столь легко взяли под контроль, поскольку договорились с ИГИЛ. Курды этого сговора и не отрицают и посмеиваются над аналитиками, которые их пугают «ежом» халифата. Малики должен хорошо помнить, как еще в 2007 году по американским СМИ прокатилась серия статей, где предлагалось его убрать его заменить его Ийядом Аллави. Пиар-контракт был заказан фирме Barbour, Griffith and Rogers (ныне BGR Holdings LLC). Эта же фирма по контракту с Курдской демократической партией еще в июле 2004 года пиарила присоединения Киркука к Иракскому Курдистану. Вице-президент BGR Holdings Брэд Блейкман в 2008 году возглавил Freedom’s Watch – знаменитое агитационное НПО, бомбардировавшее редакции и конгрессменов призывами продолжить войну в Ираке. Финансировал же Freedom’s Watch истинный герой «американского Закулисья» – Шелдон Адельсон. Человек, который является неучтенной в публичном пространстве значимой фигурой всего этого глобального конфликта. И не замечать ее попросту опасно. Шелдон Адельсон. Главный спонсор Биньямина Нетаньяху и блока Ликуд, а в 2012 году – избирательной кампании Ньюта Гингрича в США, организатор первого мероприятия в поддержку Джеба Буша (23 марта 2014). Адельсон полной рукой «одаривал» американских неоконсерваторов десятилетиями и содержал их СМИ – самый состоятельный американский еврей и самый щедрый в истории США политический донор. Из «щекотливого» в биографии: его старший сын умер от передозировки наркотиков, младший сын и супруга лечились от наркотической зависимости. Сам он в суде признался, что «сидит на метадоне». Адельсон никогда не занимался нефтью. Его отрасль – игорный бизнес, который больше связан с другими рынками. Игорно-отельные мощности Адельсона расположены в Лас-Вегасе, на Аомыне (Макао) и в Сингапуре. Бакшиш на Аомыне (Venetian Macao – шестое по величине здание в мире) платится, естественно, местным китайским чиновникам. Адельсон требовал сатисфакции от Democratic Congressional Campaign Committee, заявившего, что «республиканцы пополняют свою кассу деньгами китайских проституток». К делу такое заявление не пришьешь. Как и неоднократно мелькавшие в прессе ссылки на анонимных представителей полиции, уверенных что «кто-то из бонз мирового игорного бизнеса» является крупнейшим работорговцем планеты. Зато предназначение крупных центров развлечений и досуга в оффшорных автономиях Азии известно любому интересующемуся. А способы «поставок» в такие центры – вопрос уже не шуточный.   О цели войны в Газе сказал сам господин Нетаньяху. «Мы боремся с туннелями», - сказал он. «Через них (через Филадельфийский коридор – границу Египта с Газой) чего только не тащат – средства связи, наручники, наркотики…». «Рынок наручников» – на совести Нетаньяху. Но вот на рынках наркотиков и «живого товара» (специализация курдских теневиков в Европе) избыток туннелей – это демпинг. Спор между Израилем, ФАТХ и ХАМАС 16 июля состоял в том, кто же «сидит» на этом теневом транзите. «Коварный» ХАМАС предлагал передать весь Филадельфийский коридор под контроль международных сил – как в Косово. А еще ХАМАС предлагал построить в Газе порт и аэропорт. При таком раскладе сама Газа стала бы в потенциале новым Аомынем или Эйлатом. И кто бы тогда срывал куш? Шимон Перес уже назвал главного врага (заодно и главного лоббиста проекта) – это Катар. И разве не с «катарскими» ИГИЛ воюют в Ливии за аэропорт и за контейнерный (а не нефтяной) порт Мисурата? Затем наступает злосчастное 17 июля, и агентство Bloomberg разоблачает Джеба Буша в тайном оффшорном бизнесе в Гонконге и Хайнане. После чего губернатор Хайнаня был уволен, а шансы Джеба (спонсируемого Адельсоном) попасть на президентские выборы 2016 года стали таять. А 26 июля в Париже госсекретарь США Джон Керри поддержал идею порта и аэропорта в Газе – в присутствии главы МИД Катара. После чего адельсоновская «Исраэль ха-йом» изобличила Керри в «предательстве Израиля»… Генерал Гарольд Грин, раньше времени решивший обсуждать в Кабуле щекотливейший вопрос транзита через Мазари-Шариф, погиб, так как не понял, что такие вопросы вне его компетенции, и решаются они не во благо «абстрактных интересов» Соединенных Штатов, а по воле и в интересах вполне конкретного человека. И теперь вы его знаете. Черемных Константин

23 июля 2014, 09:36

Как элите остановить Рэнда Пола?

От редакции: Портал Terra America не первый раз обращает внимание читателей на фигуру сенатора Рэнда Пола. Месяц за месяцем этот республиканец отвоевывает у своих политических соперников пункты рейтингов. Он ярый критик «Большого государства», придерживается крайне правых взглядов в экономических вопросах и демонстрирует крайне взвешенный подход к внешней политике (иногда его недоброжелатели называют его изоляционистом). Отчасти, во всяком случае, поначалу, он стал популярен благодаря своему отцу Рону Полу, члену Палаты Представителей (ныне в отставке), но таких рейтингов, как сын, знаменитый борец с ФРС никогда не собирал. Рэнд Пол не только с большим отрывом стал самым популярным спикером консервативного съезда CPAC, но недавно опередил саму Хиллари по популярности среди всех американцев. В чем причина столь стремительно растущего рейтинга сенатора от штата Кентукки? Почему такой «несистемный консерватор» сегодня всерьез рассматривается как вполне вероятный следующий президент Америки? Что это говорит о политической элите США, которая в большинстве своем его на дух не переносит? На эти вопросы постарался найти ответы наш новый автор Константин Черемных. * * * Сенатор Джон Маккейн называет Барака Обаму «дезертиром», а бывшая напарница Маккейна на выборах 2008 года, Сара Пэйлин, призывает к импичменту. Спикер Палаты представителей Джон Бейнер подает иск в суд против Обамы. Поводы у всех разные, вердикт один: президент, шесть лет назад заткнувший за пояс Хиллари Клинтон на праймериз и снискавший успех даже у белых фермеров в глухой глубинке, «не оправдал доверия». Отваливающееся дно Известно, что в США очередная предвыборная кампания начинается в тот день, когда закончилась предыдущая. Но такого еще не бывало, чтобы к середине кампании две трети населения считало, что страна «идет куда-то не туда», и больше половины считала действующего лидера «негодным». И это негодование с конкретного Обамы распространяется и на правящую партию вообще. Хиллари, общепризнанный фаворит Демократической партии, вынуждена на презентациях своей книги «Трудный выбор» отвечать на неудобные вопросы о своем госсекретарстве. В самом деле, разве внешнеполитические провалы Белого Дома не берут своего начала именно в том периоде? И разве ее мемуары, как и их заглавие, – не попытка самооправдания? Вот что пишет Дженнифер Рубин, ведущая колонки «Взгляд справа» в The Washington Post: «Есть только три причины, которые могут побудить Хиллари отказаться от участия в гонке – это ее собственное здоровье, это здоровье Билла, и наконец, это такая ситуация, когда от политики Барака Обамы отваливается дно. Похоже, мы приближаемся к третьей ситуации. Недавно казалось, что выборы 2016 года не будут касаться внешней политики, но сегодня ясно, что этого не избежать. Хиллари это знает, но не выходит из игры. В самом деле, откажись она сейчас, резко упадет такса на ее публичные выступления, и она опять окажется “совсем разорена”». Рубин «подкалывает» Хиллари ее же неосторожной фразой. «Мы с Биллом были совсем разорены после ухода из Белого Дома», – прибеднялась Хиллари в интервью CNN. В интерьерах роскошного особняка это звучало лицемерно, и сотни блоггеров занялись ее источниками дохода. Венцом «троллинга» стало открытое письмо ассоциации студентов Калифорнийского университета, где Хиллари рассчитывала получить 22 000 долларов за презентацию мемуаров. Студенты потребовали от ректората расторгнуть пиар-сделку. Мадам Рубин не скрывает своих электоральных предпочтений и подводит под них теоретическое обоснование: «Среди республиканских кандидатов внешнеполитическая ситуация также произведет жесткий отбор. Тед Круз правильно сделал, что примкнул к ястребам, а не к изоляционистам. В том же направлении движется Марко Рубио. Что можно сказать о Джебе Буше? С одной стороны, таяние (влияния) США в мире может быть отчасти поставлено в вину его брату. Но с другой стороны, он более опытный и надежный для избирателей кандидат в то время, когда одних громких речей будет недостаточно. Его, по крайней мере, можно представить себе главнокомандующим». И далее она указывает пальцем на «неправильного» республиканца, которого «сама жизнь» должна отсеять из гонки, которому выносит следующий вердикт: «Рэнд Пол с его критикой АНБ, позицией по Ирану, Ираку, по использованию дронов и тому подобным, сегодня просто неадекватен». Следующую свою колонку она специально посвящает «разносу» Рэнда Пола по всем пунктам внешней политики. Маргинал в мэйнстриме Стороннему наблюдателю может показаться странным сам факт того, что Джеб Буш и Рэнд Пол уживаются под одной партийной крышей. Сын техасского потомственного миллиардера, снискавшего славу победителя СССР в «холодной войне», и потомственный медик, который никого не хочет побеждать. За этим парадоксом стоят десятилетия истории с того времени, как Америка была ведущей индустриальной державой до 2014 года, когда Бюро экономической статистики было вынуждено признать однозначный факт рецессии, как и столь же однозначное отставание США от Китая по объему торговли и производству электроэнергии. Рон Пол, отец Рэнда Пола, говорил о том, что страна идет «не туда» аж с 1971 года, когда Федеральный резерв отделил курс национальной валюты от золотого эквивалента. Больше тридцати лет он шел наперекор мэйнстриму. Его оценку рисков нового мирового порядка для Америки разделял в политической среде только изгнанный в маргиналы Линдон Ларуш. Оба сходились в неприятии идеи «пределов роста», дополненной теорией глобального потепления. И оба считали современную экофилософию идеологической страшилкой, наносящей прямой ущерб американской реальной экономике. Оба пытались создавать проекты третьих партий. Но мэйнстрим их не слушал, а политическая машина – от фондов до медиа-аппарата выборов – вытесняла все проекты третьих партий на обочину. Глобализация с аутсорсингом индустрии, во многом в результате немилосердной экологической зарегулированности, давала фору в Америке не только финансовому сектору, утратившему связь с производством, но и джентльменскому набору «постиндустрии» – IT, «зеленой энергетике», поп-культуре. С подменой приоритетов пропаганда «нового мирового порядка» принесла и подмену понятий. Квазиэкономика причислялась к экономике, производные финансовые инструменты – к капиталу, гражданские права заместились правами меньшинств, человеческая жизнь уравнялась с животной – и все это вместе стало называться «прогрессизмом», став идеологией Демпартии. В свою очередь, консервативные ценности – семья, частная собственность, личная тайна, – отделившись от труда, уступили место в идеологии Республиканской партии другой триаде (словами Уильяма Кристола): американская исключительность, непобедимые вооруженные силы и поддержка Израиля. Это стало именоваться «неоконсерватизмом». С деградационным упрощением повестки дня изменилось и качество спонсорства конкурирующих экспансионистских концептов. Еще при Билле Клинтоне ведущим «мотором» кампаний Демпартии стал фонд Джорджа Сороса в разных обличьях, а неоконсерваторам «давал старт» игорный магнат Шелдон Адельсон (также основной благодетель израильского «Ликуд»). На этом фоне Рон Пол оказался в конце 80-х в Палате представителей, но сохранил репутацию маргинала, поскольку бросал вызов мэйнстриму почти по всем вопросам политической повестки дня. «Прогрессистов» он шокировал предложением сократить на 30% бюджет Агентства по защите окружающей среды (EPA), неоконсерваторов – отказом поддерживать вторжение в Ирак и санкции против Ирана, поскольку санкции «не соответствуют принципам рыночной экономики». Эта третья, изоляционистская позиция была маргинальной при Джордже Буше-младшем, когда неоконы были «на коне». Она была задвинута в другой политический угол на первом сроке Обамы, когда IT-корпорации победно разносили по арабскому миру «арабскую весну» под прогрессистскими лозунгами дерадикализации ислама. Тем не менее, уже с 2003 года, когда братья-нефтехимики Чарльз и Эдвард Кох проспонсировали прообраз «Чайной партии», третья позиция республиканцев-изоляционистов нащупала свою социальную базу. Финансовый кризис, а вслед за ним пресловутое «таяние влияния США» вынесли прежних маргиналов в мэйнстрим. Рэнд Пол в период учебы в консервативном Baylor Institute был членом студенческого тайного общества Noze Brotherhood, которое практиковало шуточный обряд «взятия в плен озонового слоя». Когда он стал политиком, экоскепсис уже не был пощечиной общественному вкусу. В 2013 году Барак Обама назначил Эдмунда Мониса, специалиста по сланцевому газу, главой Департамента энергетики. В это же время была озвучена идея Трансатлантического партнерства (TTIP) – торгового союза, в котором Америке была отведена роль производителя, а Европе – потребителя американских товаров. А для этого требовалась реиндустриализация. Барак Обама дважды извлек выгоду из раскола в Республиканской партии, когда шел спор о бюджете и потолке госдолга. Сейчас Рэнд Пол помогает Обаме через голову экоактивистов протолкнуть проект нефтепровода Keystone XL, который очень важен для взаимопонимания США и Канады. Страна, которой не жалко 9 июля социолог Джон Зогби, на которого ссылалась Дженнифер Рубин, очень сильно расстроил неоконсерваторов. По его новому подсчету, Рэнд Пол опередил Джеба Буша на целых семь процентных пунктов. Опросы CNN и Quinnipiac University давали преимущество только в 1%. Нельзя исключить, что Зогби (как представитель ливанского лобби) подыграл Джону Керри. Именно в это время Керри согласовал в Кабуле пересчет голосов на президентских выборах – в то время как казалось, что Ахмад Гани Амадзай, надежда «ястребов», уже одолел «продемократического» (и проиранского) Абдуллу Абдуллу. А накануне вел дипломатию с Ираном в связи с путчем салафитов в Ираке. Незадолго до этого Рэнд Пол нанес личную обиду экс-вице-президенту Дику Чейни, апостолу неоконсервативного сообщества, весьма неудобным предположением о том, что вторжение в Ирак мотивируется частным интересом компании Halliburton. Не менее звучно Рэнд «отделал» техасского губернатора Рика Перри, и также по поводу Ирака. Чем опять же оказал услугу Обаме, которого Перри как раз накануне гвоздил за мягкотелость к иммигрантам. Истэблишмент уже догадался, что в отличие от отца, Рэнд – не только выразитель все более популярных взглядов, но еще и ловкий политический игрок. Как рассказала The New York Times, Рэнда Пола уже начало мягко обхаживать израильское лобби. Замеры в Айове и Нью-Хэмпшире – штатах, где как правило, определяются результаты праймериз – показали, что Рэнд Пол догнал Хиллари Клинтон по рейтингу, а в штате Колорадо перегнал на 3%. Обозреватели флоридской Sunshine News подвели итог: Республиканской партии следует выставить на выборы именно Рэнда Пола. В полемике с Перри Рэнд Пол сослался на опрос Public Policy Polling, согласно которому новую интервенцию США в Ирак не поддерживают 74% американцев, и ехидно поинтересовался: «Не будете же вы обвинять всю американскую нацию в том, что она является изоляционистской?» В ответ он немедленно подвергся очередной порции разоблачений в предательстве со стороны команды Джеба Буша. Количество переходит в качество, что становится проблемой уже не только лично для Джеба Буша и команды, видящей его главнокомандующим. Очередные корректировки бюджета неизбежны, а взгляды Пола и его единомышленников на этот счет известны: налоги сократить, а выпадающий доход компенсировать за счет не только ЕРА, но и институтов внешней помощи (foreign assistance). Эта угроза затрагивает личные интересы весьма внушительных сословий, привыкших «кормиться» на внешней политике. Она касается и NDI, и IRI, и Freedom House, не говоря об уже урезанной на 40% номенклатуре USAID. Она касается множества окологосударственных структур, паразитирующих на Госдепе. Она касается финансирования спецслужб, особенно АНБ (в команде Пола фигурировал, в частности, Брюс Фейн, общественный защитник Эдварда Сноудена) и Пентагона с подрядчиками – не только ВПК, но и ЧВК. Проблема истеблишмента Америки сегодня не в самом Рэнде Поле, а в мышлении консервативного большинства. За год, по данным The Wall Street Journal, доля республиканского электората, считающего афганскую войну «бессмысленной», возросла с 37 до 58%. В такой ситуации средством отчаяния остается «ломка менталитета» с использованием интересов колониальных режимов, для которых foreign assistance – вопрос жизни и смерти. Майкл Уитни из Counterpunch 9 июля предупреждал: «Нам следует ожидать на Украине новой “операции под чужим флагом”, только большего масштаба, чем в Одессе. Вашингтон собирается устроить что-то очень большое и выдать это за дело рук Москвы». А 13 июля блоггер continentalist получил «инфу» о том, что украинский олигарх Игорь Коломойский готовит сюрприз для своего президента, и «это касается самолетов»… Rasool Nafisi

13 марта 2014, 21:13

Зое Шлангер (Newsweek, США): "Американец, осмелившийся обосновать действия Путина "

Оригинал взят у gazeta1plus1 в Зое Шлангер (Newsweek, США): "Американец, осмелившийся обосновать действия Путина " Стивен Коэн из Принстона говорит, что это он истинный американский патриот, а не его критики.  Почетный профессор Принстонского и Нью-Йоркского университетов Стивен Коэн (Stephen Cohen) оказался недавно в довольно странной компании. Этот ученый с прогрессивными в целом взглядами женат на Катрине Ванден Хувел (Katrina vanden Heuvel), работающей главным редактором левого издания Nation. Его взгляды на украинские события заставляют американцев понять точку зрения Путина. В своей статье «Ложь о России» (Distorting Russia) Коэн написал, что «демонизация» Путина в новостях равноценна «ядовитой» и недобросовестной практике СМИ, граничащей с паникерскими заявлениями времен холодной войны. Другие идут еще дальше. Они хвалят Путина за его активные и жесткие действия и за яростное отстаивание национальных интересов России. Икона консерваторов Пэт Бьюкенен (Pat Buchanan) недавно задал вопрос о том, не слишком ли это — сравнивать Путина с Гитлером, и вполне естественно выступил на защиту путинской политики против геев. Автор из American Conservative Род Дреер (Rod Dreher) соглашается с Бьюкененом, а бывший мэр Нью-Йорка Руди Джулиани (Rudy Giuliani) хвалит российского президента, заявляя, что это «тот человек, каких зовут лидерами». Даже Сара Пэйлин (Sarah Palin), как известно, смотрящая на Россию из окна своей кухни на Аляске, и та в 2008 году посчитала путинское вторжение на Украину неизбежным. Но хотя мнения этих людей остаются в основном без комментариев, Коэна подвергли всеобщему осмеянию, назвав апологетом Путина. А вот бывший спикер палаты представителей Ньют Гингрич (Newt Gingrich) его поддержал (кто бы мог подумать!). Коэн говорит, что он - истинный американский патриот, а те, кто призывает президента Барака Обаму и Евросоюз выступить против русских в Крыму, являются угрозой для нашей национальной безопасности. Коэн — это один из главных в США ученых специалистов по России. Он был советником президента Джорджа Буша-старшего по СССР, вел курс по России в Принстонском и Нью-Йоркском университетах, написал восемь книг по современной российской истории, а также он публикует свои статьи в Washington Post,Reuters и других средствах массовой информации. — Что вы думаете о тех, кто называет вас апологетом Путина? — Для тех, кто меня охаивает, у меня двоякий ответ. Реальность такова, что я единственный американский патриот среди тех людей, которые нападают на меня. Я патриот американской национальной безопасности. Пока все это не началось, Путин был нашим лучшим потенциальным партнером в мире в делах национальной безопасности США. Процитирую строку из статьи, которую я написал много лет назад: «Американская национальная безопасность по-прежнему проходит через Москву». Обескураживает то, что мы увидели это в Сирии в августе, когда Путин буквально спас Обаму на посту президента. Когда Обама оказался в западне и не захотел нападать на Дамаск, он не мог заручиться поддержкой своей собственной партии и конгресса. Путин предоставил ему Асада и химическое оружие. Путин и [министр иностранных дел России] Лавров, находясь в тени, подталкивали Иран к диалогу с Соединенными Штатами, потому что от Обамы требовали напасть и на Иран тоже. И это - не говоря о том, что Россия обеспечивает перевозку 60 процентов материально-технических средств для нужд НАТО и американских войск, воюющих в Афганистане. Но проблема в том, что если кто-то скажет о России то, что думает, ему надо готовиться к оскорблениям со стороны других людей. В почте я обычно получаю сообщения следующего рода: «Сколько вам платит Кремль?» Поверьте мне, недостаточно. — А раньше вас называли апологетом Путина? — Я уже проходил через это, потому что стар, и это было во времена холодной войны. Тогда спор шел о том, каковы оптимальные подходы к Советскому Союзу. Надо ли нам работать над «разрядкой», как это тогда называлось, то есть, создавать области сотрудничества, которые смягчают конфликты, чтобы никто не применял ядерное оружие. Страсти в те дни разгорались нешуточные, и по сути дела, в стране шла травля прогрессивных элементов. Нас называли прокоммунистическими силами или просоветскими, или прокремлевскими, а еще апологетами. Но разница заключалась в том, что на нашей стороне была организация под названием Американский комитет за согласие между Востоком и Западом. Это была своего рода лоббистская группа, члены которой говорили с конгрессменами, с президентами и с редакторами различных изданий. Был Дональд Кендалл (Donald Kendall) из компании Pepsi Co., был Том Уотсон (Tom Watson), возглавлявший в то время IBM, и был Джордж Кеннан (George Kennan) [автор американской послевоенной политики сдерживания Советского Союза], который действовал очень живо и активно. Так что в этом участвовало множество очень известных консервативных людей. В этой группе не было четкого разделения на левых/правых/консерваторов/либералов. Так что если кто-то хотел назвать меня антиамериканцем, то в этом случае и руководителя IBM тоже следовало так назвать? В 90-х годах, когда Клинтон начал продвигать НАТО в сторону России, я начал предупреждать всех, что это приведет к тому, к чему привело. Я писал об этом не только в Nation, но и в Washington Post, и в своих книгах. Я писал, что если мы будем поступать таким образом, то уподобимся Пакману из одноименной компьютерной игры, который идет с запада на восток и пожирает все на своем пути, пока не упрется в границу России. Мы уперлись в границу России при Буше, потому что прибалтийские республики вступили в НАТО. Затем у нас был тот эпизод в Грузии в 2008 году, потому что там мы перешли красную черту. И мы перешли ее на Украине. Я не понимаю, почему люди этого не видят. Если ты в течение 20 лет придвигаешь военный альянс, имеющий политические компоненты, включающий систему противоракетной обороны, включающий неправительственные организации, получающие государственные деньги и глубоко вовлеченные в российскую политику, а также вынашивающий идею революций на границах России, то со временем ты обязательно упрешься в красную линию. И она, в отличие от Обамы, начнет этому противодействовать. Украина для этих людей всегда была вожделенным призом. Они хотели ее заполучить и зашли там слишком далеко. Любой российский лидер, обладающий у себя в стране легитимностью, был бы вынужден сделать то же самое, что сейчас делает Путин. Они бы начали противодействовать. Я говорю об этом, и за это меня называют путинским апологетом. Эти люди не понимают. И им наплевать на национальную безопасность. Поэтому я патриот. Мне небезразлична национальная безопасность. А все, что мы делаем, это старая тактика маккартизма по преследованию прогрессивных сил. — Вы сказали, что Обаме надо было продемонстрировать свою «благодарность Путину», поехав на Олимпиаду. Почему? — Не в этом моя главная мысль, но это то, чему меня учила мать: когда кто-то делает для тебя что-то хорошее, не плюй ему в лицо. Неужели все забыли 11 сентября и Бостон? Я написал, что Обаме следовало поехать на один день в Сочи, встать рядом с Путиным, когда террористы грозили взорвать Олимпиаду, показать, что в борьбе с международным терроризмом они стоят плечом к плечу. Это был бы фантастический пример лидерства, однако он [Обама] просто ужом извивался в этом вопросе с геями и не смог так поступить. А теперь меня обвиняют в том, что я против геев. Я говорю, что нам нужен единый фронт борьбы с международным терроризмом, который яростно нападает на Россию и дважды наносил удар по нам, в последний раз в Бостоне, а они твердят одно: «Он против геев». Ну что это за разговор? Это безответственные люди. Они ведут себя непатриотично, потому что вешать на людей такие ярлыки - это не по-американски. Такого рода разговоры не принесут пользы американской национальной безопасности. Если они действительно не согласны со мной, пусть опубликуют какой-то материал, где говорится, что Коэн неправ в том и в этом, и что смотреть на это надо так и так. Это было бы здорово. Может, я действительно неправ. Но мне хотелось бы узнать, почему. А если они считают мудрой политикой действия по продвижению НАТО в восточном направлении от Берлина, если они нарушают обещание, данное Горбачеву — что НАТО ни на дюйм не продвинется на восток, а тем более - вплоть до российской границы, то пусть объяснят, почему это такая мудрая политика. Но правду они вам не скажут, потому что правда заключается в том, что они хотят лишить Россию всех сил и средств по обеспечению своей национальной безопасности. Украина — это трофей, но они зашли слишком далеко, и сейчас мы оказались в исключительно опасной ситуации. Исключительно опасной. Это худшая ситуация за всю вашу жизнь. А если у вас есть дети и внуки, то им придется пережить последствия того, что мы наблюдаем сегодня. И в этом - вина Белого дома, конгресса и Евросоюза. Не Путин это начал. Он этого не хотел. Он очень этого не хотел. И сейчас он действует в ответ. Я не одинок в своем убеждении, просто я говорю от себя. Я предупреждал, что это случится, но меня не слушали. У них есть идеологи на должностях во внешнеполитическом ведомстве типа Майкла Макфола [бывший посол США в России]. Он - идеолог, а не дипломат. Если вы будете назначать таких людей на основные политические посты, и будете давать такие рекомендации президенту... Знаете, что сегодня сказала Хиллари Клинтон? Она приравняла Путина к Гитлеру. И эта женщина хочет быть президентом США. Прекрасные же у них будут беседы, если ее выберут. Но как можно вести переговоры с Гитлером? А потом она заявила, что конечно, надо снизить напряженность и приступить к переговорам. Если так, не называй его Гитлером. Если не можешь расставить все по местам, не надо стремиться в президенты. Даже Обама сказал, что Путин ведет себя как некий испорченный ребенок, слоняющийся по классу. Недостойно президенту США говорить такие вещи. Не могу припомнить, чтобы хоть кто-то говорил так о советских руководителях. Мы не любили Брежнева, потому что нам не нравилась его политическая система, но в этом не было ничего личного. Никсон с Брежневым ладил просто чудесно. Они испытывали симпатии друг к другу. Путин, между прочим, самый последовательный руководитель 21-го века (последовательный не значит хороший или плохой). Он находится у власти 14 лет. Он возвышается над всеми остальными. Единственный, кто может составить ему компанию, это Меркель. Три последних американских президента были неудачниками во внешней политике, были поджигателями войны. Можно подумать, что здесь присутствует некий элемент зависти: Путин очень успешно представляет интересы своей страны, а наши президенты все портят. Одна провальная война за другой. Именно так думают русские, между прочим. Я был в России в декабре, и меня спросили: почему, почему они так нападают на Путина? Они что, завидуют? Мне пришлось сделать паузу и задуматься. Я не знаю. Может, так оно и есть. Но здесь есть один важный момент. В демократии из кризисов выбираются посредством диалога. А в нашей стране нет никакого диалога. Есть лишь эти люди, твердящие, что Путин бредит. И что в этом нового? Он что, действительно бредит? Нет. Бредят те, кто называет его Гитлером. Если он Гитлер, то сегодня у нас Мюнхен. А если сегодня Мюнхен, то завтра нам придется начинать войну, ведь так? Они думают хотя бы на шаг вперед? Нет. Они оказались в тисках этого безумного синдрома и заявляют, что более злобного человека, чем Путин, мы в жизни не видели. Но все, что он сделал для них оскорбительного, это поднял Россию с колен. Мы любили Ельцина, потому что он был вечно пьян и со всем соглашался. И вот в России появился трезвый человек, защищающий ее интересы — правильно он их видит или нет. Именно так должны поступать наши национальные лидеры. А дипломаты должны сидеть и со всем этим разбираться. — Вы говорите, что Путин защищает национальные интересы — правильные они или нет. Но исключает ли это действия со стороны США, если США определят, что они неправильные? — Об этом мы ведем дебаты. Но я по этому поводу сказал бы следующее. Имеет ли Россия вообще какие-то легитимные национальные интересы на своих границах? Дело в том, что существует неявное допущение, будто таких интересов у нее нет, даже в Крыму. Но если начинать с такой позиции, это изначально ни к чему не приведет, ибо у каждого государства, даже у маленького - и в особенности у великого государства - есть такие интересы. Поэтому я использую следующую аналогию, хотя она не идеальна. Скажем, завтра Россия внезапно начнет демонстрировать свою мощь — политическую, экономическую — в Канаде, прямо на нашей границе, а также в Мексике. Мы что, в этом случае просто скажем: «Ладно, у каждого народа есть право решать свою будущую судьбу?» Неужели так и скажем? Но если мы заявляем, что Россия должна убраться из Крыма, что само по себе нелепо, то как насчет Гуантанамо? Это возведенный в абсолют двойной стандарт. Я не знаю, почему они так думают: потому что глупы, потому что лживы, или потому что просто запутались. Мой главный тезис заключается в том, что не Путин, а мы умудрились передвинуть рубеж новой холодной войны прочь от Берлина, где было небезопасно. Это мы придвинули его прямо к границам России. Может, это и не железный занавес, но Берлин был разделен 45 лет. А сейчас мы перемещаем этот рубеж прямо на территорию расколотой Украины. А Украину раскололи Бог и история, но не Путин. — Вы считаете, что нет абсолютно никаких оснований говорить о том, что это неправильно, когда Россия осуществляет военное вмешательство на Украине? — Мы не знаем, вошел Путин в Крым или нет. Мы фактически не знаем этого. Мы говорим о «фактах», исходящих из Киева, а в них масса дезинформации. — Вы думаете, что это не Путин? — Нет, нет, я не это имею в виду. Мы не знаем. Мне кажется, что я знаю, однако я не располагаю фактами. А как ученый, я придерживаюсь того, что знаю. Похоже, что в Крыму сосредоточилось около 9000 российских военнослужащих. Они патрулируют улицы, охраняют здания. У них там есть военно-морская база. Так что по закону, по контракту Россия имеет полное право находиться там. У них там есть пехота, защищающая стратегические объекты. Я думаю, что по Крыму перемещаются войска, взятые с крымской военно-морской базы. Я не знаю, направили ли они войска через российско-крымскую границу. Поэтому, если мы хотим использовать слово «вторжение», надо иметь точную информацию. Да, Путин что-то сделал. Он мобилизовал находящиеся там войска. В этом нет сомнений. Возможно, он и нарушил условия контракта с Украиной по вопросу перемещения войск на военно-морской базе. Такое может быть. Но слышали ли вы эту историю про снайперов? — Да, слышала. — Все обвиняли Януковича, что он использовал снайперов, которые убивали людей на киевском Майдане. Я тогда сказал: откуда вы знаете, кто кого убивает? Откуда мы можем об этом знать? Я сказал, надо подождать. А теперь стало очевидно, что сказал эстонский министр иностранных дел министру иностранных дел Евросоюза. Он сказал, что это были не снайперы Януковича, а снайперы из правого движения, действующего на улицах, что это была провокация. Но я не знаю, правда ли это. Если окажется, что правда, сможем ли мы развернуть события вспять? Сможем ли мы сказать, что Янукович легитимен и прав? Сможем ли мы вернуть его в Киев? Нет, поезд уже ушел. Когда такие люди, как я, предлагают сначала рассмотреть факты, а уже потом принимать решения, нам говорят: «Вы апологеты Путина!» — Но протесты на Украине все равно имели место, независимо от того, действовали эти снайперы по указанию Януковича или нет. — В ноябре и в декабре это были очень мирные протесты. А Джон Маккейн поехал туда и встал рядом с одним из фашистских лидеров, и даже обнял его. Он не знал, кто это такой. А Виктория Нуланд [заместитель госсекретаря по европейским и евразийским делам], как мы теперь знаем, планировала заговор по свержению правительства. У нас теперь есть пленка, на которой она говорит американскому послу, как американцы будут формировать новое правительство. Это называется государственный переворот. Януковича избрали законно. Все заявили, что выборы были честные. — Видите ли вы какие-то плюсы в протестах? — Конечно. Но позвольте развернуть все это другой стороной. Скажем, партия чаепития говорит, что Обама со своей программой Obamacare нарушил американский закон и конституцию. Она окружает Белый дом. Чайные партийцы бросают бутылки с бензином в охрану Белого дома. Обама бежит, и партия чаепития ставит во главе Белого дома Теда Круза (Ted Cruz). Вы назовете это демократией? А на Украине какая демократия? Кстати, почему они не могли подождать? До очередных президентских выборов оставался один год. Почему Вашингтон и ЕС не сказали "нет"? Мы же демократические страны, мы так не поступаем. Мирные протесты - это все, что нам нужно. Но коктейли Молотова мы в полицейских не бросаем, потому что, если бы начали бросать в какой-нибудь демократической столице, полиция открыла бы огонь. Посмотрите, что они сделали в Лондоне. Посмотрите, что они сделали в Греции. Посмотрите, что мы сделали на Уолл-стрит с движением Occupy. Они даже не проявляли никакого насилия, а мы их избивали и поливали перцовым газом. Вот как мы поступали. Мы считаем, что люди имеют полное право на мирный протест. Они получают разрешение, идут на улицу и могут стоять там, пока не пойдет снег. Это их право — если они не препятствуют дорожному движению. Но они не могут швырять бутылки с зажигательной смесью в полицейских. Это правило действует в любой стране, в любой демократии. Но мы вдруг начинаем считать, что в Киеве можно так поступать. Они же борцы за свободу. Итак, демократически избранный президент Янукович бежит, а в Киеве появляется правительство, не обладающее юридической легитимностью ни по нормам украинского, ни по нормам международного права. А нам говорят, что это правительство — образец добродетели. А еще есть парламент, где они распугали большинство депутатов, представляющих правящую партию. И этот парламент начинает принимать бредовые законы. Туда отправился [госсекретарь Джон] Керри и попытался урезонить их, и как мне кажется, он сделал это, потому что эти люди отреклись от своих обещаний. Потому что сейчас хвост виляет собакой. — Вы говорили о том, что американские средства массовой информации неверно представляют некоторые аспекты России, включая ситуацию с гомосексуалистами в этой стране. Каким образом СМИ неверно представили наступление на права геев? — Что ж, СМИ не знают истории. В советской России гомосексуализм считался преступлением. Когда я жил в России в 70-е и 80-е годы, наши друзья-геи жили в страхе, опасаясь арестов. Они находились даже не в чулане, их опустили до уровня подвала. В 1993 году Россия вывела гомосексуализм из разряда уголовно наказуемых деяний. После этого геи стали появляться на публике. Не так, как здесь — ну, вы понимаете. Затем они стали обращаться за разрешениями на проведение гей-парадов, и городские власти отреагировали на это очень негативно. Почему? Россия - это страна традиций. Все данные опросов показывают, что примерно 85 процентов россиян считают гомосексуализм либо болезнью, либо сознательным выбором. Вы и я — мы скажем, что это ужасно. Как можно быть такими примитивными? А я скажу вам, как. Именно так думали люди и в США в моем детстве, когда я жил в Кентукки и в Индиане. И даже когда я приехал в Нью-Йорк в 1960-х годах. Что изменило такое отношение? Просвещение. Геи боролись за свои права. Это была длительная борьба. Но даже сегодня у нас есть восемь или девять штатов, где законы в отношении геев более репрессивные, чем в России. Российский закон был глупым законом, потому что прежде всего он неосуществим. Во-вторых, этот закон провоцирует гомофобию. Но факт остается фактом. В России отсутствует широкое общественное мнение в поддержку прав геев. Отсутствует абсолютно. Его не было там ни 30, ни 40 лет назад. Я не припомню ни одного русского, кто приехал бы к нам в США и начал рассказывать американским геям, как надо бороться за свои права. Я вырос на юге, где была сегрегация. Я не припомню ни одного русского, кто приехал бы туда и начал учить чернокожих, как надо бороться за свои права. Это всеобщее правило. Либо ты борешься за свои права у себя в стране и получаешь их, либо не получаешь. А мы просто усугубили положение [геев в России]. Как говорят мои друзья-геи из России, «вчера я был просто гомосеком, а сейчас я американский гомосек». Мы ухудшили ситуацию для геев. Это вам скажут многие разумные и политически сознательные российские гомосексуалисты. — Вы думаете, что американское вмешательство ухудшило положение геев в России? — Не думаю, а знаю. Я могу назвать вам фамилии российских законодателей, которые говорили мне, что хотят избавиться от этого закона, хотят побеседовать об этом с Путиным. Но это невозможно сделать, если превращать данный вопрос в очередную баррикаду, разделяющую Америку и Россию. Вы думаете, ситуация на Украине пойдет на пользу российским геям? — Но положение гомосексуалистов в России - просто отчаянное. Мы видели немало сообщений на эту тему. — А я и не говорил, что у них все прекрасно. Но почему это нас должно волновать? Мы что, сформируем бригаду и отправим ее туда освобождать российских геев? Будь ты чернокожим, евреем, геем или мусульманином, в нашей стране ты обретаешь права, когда борешься за них. Именно так работает демократия. И почему это Америка должна отправляться туда и разбираться с проблемой геев, если 85 процентов россиян считают, что у них не должно быть никаких прав? Они должны бороться у себя дома, и большинство разумных геев понимают это. В нашей стране такое случалось неоднократно. Кстати, пока мы не скатились в лицемерие, я напомню данные из New York Times о том, что насильственные действия против геев в Нью-Йорке в 2013 году выросли вдвое по сравнению с 2012 годом. Может, нам надо сначала навести порядок на своих улицах? — Как вы считаете, какова цель тех людей, которые вас критикуют? — Это своеобразная форма цензуры. Я знаю людей из американских университетов, которые думают так же, как и я. Но они боятся высказываться, и я стыжу их за это. В нашей стране нечего бояться. Бояться надо в России. Но здесь, что они могут с нами сделать? Хотя могут. Ты не получишь хорошую работу, о которой мечтал, ты можешь не получить повышение. Тебя начинают очернять, на тебя вешают ярлыки. Они хотят заткнуть мне рот. Мне звонят и угрожают. Я бы не стал придавать им особого значения, списав это на глупость людей, однако я слишком одинок. Мне нужны другие люди, вышедшие из политического чулана. Мы оказались на грани войны с Россией. Сейчас многие понимают, что все зашло слишком далеко. Даже [лидер сенатского большинства] Гарри Рид (Harry Reid) - и тот сказал позавчера, что нам надо немного остыть и подумать. Молодец, Гарри Рид. Сенатор Рэнд Пол (Rand Paul) заявил, что нам надо задать себе вопрос, а не способствовали ли мы сами всему этому. Я едва со стула не упал позавчера вечером на передаче CNN. Я говорил им то же самое, что сейчас говорю вам, что это мы давили на русских, что это мы несем тяжкое бремя ответственности. Путина нельзя назвать невиновным, но мы из всего этого не выберемся, если не возьмем на себя часть вины. Сказав это, я подумал, что сейчас меня отстегают кнутом. И знаете, что сказал [бывший член палаты представителей] Ньют Гингрич? «Я согласен с профессором Коэном». [Примечание редактора: в расшифровке передачи Гингрич говорит, что в словах профессора Коэна «есть много правды».] Он сказал, что мы переоценили себя, что мы ведем себя неразумно с Россией. Нам надо думать о том, что мы собираемся делать. Я едва не заплакал, и удержался лишь потому, что был на телевидении. Для меня это стало спасательным кругом. — А вы не думаете, что он сказал это, дабы получить какие-то доводы против Обамы? — Да, вы правы. Они часто нападают на Обаму, говорят, что это он все создал — из-за Сирии и всего прочего. Но это полная ерунда. Знаете, почему Гингрич сказал это? Потому что он - образованный человек. Он историк. Он мыслит историческими категориями. Он умен. И у него сейчас нет президентских амбиций. Так что в этот раз он говорил от сердца. — А что вы думаете о Pussy Riot? — Кто-то провел исследование. В 82 странах их бы казнили за то, что они сделали. Не знаю, что бы произошло, выступи они в соборе Святого Патрика [в Нью-Йорке]. 15 лет назад одна молодая пара пришла в собор Святого Патрика, сняла одежду и занялась там сексом. Их арестовали. Не знаю точно, что было с ними потом. Одна из проблем России состоит в том, что у них мало административной юстиции, которая может дать условный срок, оштрафовать нарушителя или заставить его смывать граффити в метро. Она существует, но ее надо развивать, потому что многих людей вообще не следует сажать в тюрьму, им надо давать условный или испытательный срок. России надо реформировать свою правовую систему. Когда это произошло, вся страна выступила против Pussy Riot. Когда их отправили в тюрьму, люди смягчились и сказали: «Бедные девчонки. Они вроде бы и неплохие». Знаете, чем они занимались до тюрьмы? Они приходили в супермаркет, раздевались, ложились на спину, разводили ноги в стороны и засовывали себе во влагалище замороженных цыплят. А ведь в магазине были люди с детьми. Но российские власти ничего не делали. Они их не арестовывали. Pussy Riot сделали нечто очень забавное. Не помню где - в Москве или в Санкт-Петербурге - есть разводной мост. Так они нарисовали на нем пенис, и когда мост развели, это пенис поднялся. Довольно забавно и смешно. Это была умная идея. Но потом они пошли в самый святой храм в России, который в 30-е годы был взорван по приказу Сталина (а потом восстановлен). И они пели не просто о том, что Путин плохой. Они потом почистили свою песню, прежде чем запускать ее в интернет. Там были элементы грязной порнографии и копрологии. Это плохая оппозиционная политика. Первоисточник: newsweek.com Перевод: inosmi.ru  

27 февраля 2014, 11:03

Проектирование универсального «осла»

В американской политической жизни нет события более важного, чем выборы. Кажется, буквально вчера Барак Обама победил на президентских выборах, а американские политики уже во всю готовятся к промежуточным выборам в Конгресс, которые состоятся 4 ноября, а заодно и к новым президентским выборам 2016 года. Сейчас есть ощущение, что у демократов не слишком много шансов на победу. Помимо того, что нынешний президент уже успел дискредитировать основной социальный проект демократов, медицинскую реформу, партии, очевидно, не хватает ярких и харизматичных лидеров, способных привлечь на свою сторону избирателей, разочарованных Бараком Обамой. Однако до выборов еще три года, а демократическая партия США – это далеко не только соратники нынешнего президента. И предвыборная кампания этого года станет важным шагом в определении того, каким должен стать «универсальный кандидат» от Демократической партии-2016. Не Обама и не Хиллари Одна из главных интриг сегодня – пойдет ли Хиллари Клинтон на выборы в 2016 году. Политический тяжеловес одного из самых влиятельных политических кланов США, бывший госсекретарь, известная своими жесткими внешнеполитическими взглядами… и женщина, которая проиграла Обаме в 2008-м. Готовы ли однопартийцы сделать ставку на нее в этот раз? И еще одно сомнение, едва ли не более серьезное – готова ли она сама ко второй попытке? В Демократической партии есть и другие сильные фигуры, способные отстаивать политическую линию, отличную от той, которая ассоциируется со «слабым» Обамой. К тому же «быть клинтонитом», то есть располагать полным набором прочных связей с влиятельными людьми, поддерживающими этот клан, можно и не будучи Хиллари. Конечно, строить более-менее серьезные прогнозы относительно того, кто из демократов будет участвовать в гонке 2016 года, пока преждевременно. Куда важнее, какая политическая платформа внутри партии станет доминирующей в ближайшее время, какие силы претендуют на лидерство в партии. Иными словами, кто будет выдвигать кандидата-2016. Какие они, «клинтониты»? Пожалуй, самыми яркими фигурами, представляющими «клинтоновский» клан сегодня, являются два сенатора-демократа – Боб Менендес и Чак Шумер. Роберт («Боб») Менендес – сенатор от штата Нью-Джерси, выходец из семьи небогатых иммигрантов с Кубы.[1] У Менендеса репутация энергичного политика, настоящего «уличного бойца», как его называют коллеги по партии. Он работал с Хиллари Клинтон еще тогда, когда она была сенатором от штата Нью-Йорк, и в 2007 году поддержал ее во время предвыборной гонки, будучи одновременно одним из руководителей ее кампании. Сегодня Менендес возглавляет влиятельный Комитет Сената по международным отношениям – он получил эту должность после назначения Джона Керри государственным секретарем США[2]. Другая знаменательная фигура – Чак Шумер, сенатор от штата Нью-Йорк[3]. Постепенно продвигаясь по карьерной лестнице, он раз за разом выигрывал все выборы, в которых принимал участие, будь то переизбрание в заксобрание штата, где он начинал свой путь, 8 выборных циклов в Палате представителей Конгресса США или выборы в Сенат, пост в котором он занимает вот уже 16 лет. Он давний личный друг и коллега Хиллари Клинтон, хотя когда демократам пришлось делать выбор между Обамой и Хиллари, он поддержал Обаму. Для многих до сих пор остается загадкой, почему он принял тогда такое решение[4]. В данный момент сенатор Шумер возглавляет в Сенате влиятельнейший Комитет по финансам, который ведает весьма широким кругом вопросов, от налогообложения и федеральных социальных программ до международных торговых соглашений, таможенных тарифов и квот на импорт. И Менендес, и Шумер известны своими прочными связями с Уолл-Стрит. При этом Менендес периодически оказывался фигурантом политических скандалов из-за подозрений в оказании незаконной протекции крупным бизнесменам. Были и сексуальные скандалы. Так, в ноябре 2012 года в консервативном издании Daily Caller появились сообщения о том, что он пользовался услугами несовершеннолетних проституток во время визита в Доминиканскую Республику (позже было опубликовано признание одной из женщин о том, что им заплатили за обвинение сенатора). Более серьезный инцидент связан с появлением в марте 2013 года информации о том, что Менендесу якобы грозит расследование Большого Жюри за покровительство предпринимателю и инвестору (и выходца из все той же Доминиканы) Саломону Мельгену[5], владельцу офтальмологической клиники во Флориде и крупному спонсору Демократической партии. Этот инцидент сейчас вновь обсуждается в американской прессе на фоне расследования Министерства юстиции США в отношении Менендеса, который будто бы допустил неэтичное поведение, помогая нечистым на руку эквадорским банкирам, братьям Уильяму и Роберто Исайе, сбежавшим в США от разъяренных вкладчиков разорившегося Filibanko. Помогает, конечно, не по доброте душевной, а в обмен на пожертвования в поддержку демократов (прямых доказательств финансовой поддержки лично Менендеса не найдено. При этом США неоднократно отказывали Эквадору в экстрадиции банкиров за отсутствием достаточных доказательств их правонарушений). Имидж пробивного сенатора оказался изрядно подпорченным, но «потопить» Боба Менендеса так и не удалось. Шумер тоже славен своим умением находить общий язык с финансовыми воротилами и снискал себе славу «выдающегося фандрайзера», который чуть ли не единолично способствовал увеличению в два раз размеров пожертвований в адрес Комитета по поддержке сенаторов Демократической партии (Democratic Senatorial Campaign Committee) со стороны Уолл-Стрит. Доноры описывают его стратегию как необыкновенно агрессивную: он постоянно названивает будущему спонсору, чтобы предложить то позавтракать, то поужинать, то пропустить по коктейлю. А когда, наконец, «жертва» сдается и подписывает чек, сенатор разворачивает новую кампанию, целью которой будут чеки, подписанные женой новоявленного спонсора и еще парочкой его друзей. Впрочем, «гроза спонсоров» Чак Шумер в 2009 году проиграл «неагрессивному» Менендесу в номинации на пост руководителя того самого Комитета по поддержке сенаторов Демократической партии. Так что «кто круче» в деле сбора средств, сказать на самом деле сложно. В долгу перед донорами Чак тоже не остается, хотя проворачивает свои дела чуть более изящно, чем его коллега по партии. Например, в 2001 году Чак Шумер совместно с тогдашним сенатором-республиканцем от штата Техас Филом Грэммом, известным лоббистом интересов энергетической компании Enron, инициировал законопроект, целью которого было постепенное сокращение налогов, выплачиваемых дельцами Уолл-стрит, на 14 миллиардов долларов в течение последующих 10 лет. А во времена банковского кризиса 2007 года Шумер и Грэм стали главными лоббистами принятия пакета законодательных мер, который предусматривал выделение 700 миллиардов долларов из федерального бюджета США на спасение крупнейших банков[6]. Все это, впрочем, не мешает Шумеру позиционировать себя в качестве защитника интересов своих избирателей. «Интересы Уолл-стрит и Мэйн-стрит[7] редко расходятся. Однако в те моменты, когда это действительно так, я на стороне Мэйн-стрит», – говорит сенатор. Как и Менендес, Шумер поддержал реформу Medicare. Он также активно участвует в решении местных Нью-Йоркских проблем – борется за сохранение рабочих мест и развитие туризма, известно и о его вмешательстве в городское хозяйство с целью снижения коммунальных платежей. Но самое главное «детище» Шумера времен президентства Обамы – иммиграционная реформа. В 2013 году двухпартийная группа, получившая неформальное название «Банда восьми»[8], предложила новую версию иммиграционной реформы, которая обещает «жесткий, но справедливый путь к гражданству». В прессе ее тут же окрестили «законом, базирующимся на реальном положении дел» – в противовес «Закону мечты», поддержанному Обамой, но несколько раз отклоненному Сенатом. Новый закон «Банды восьми» предполагает постепенную легализацию мигрантов – сначала получение временного статуса, затем грин-карта, сдача экзаменов на знание английского языка и уплата налогов и только потом гражданство для законопослушных, англоязычных и платежеспособных. Закон предусматривает создание единой системы допуска легализованных мигрантов к работе и одновременно ряд мер по обеспечению непроницаемости границ для новых полчищ нелегальных мигрантов. Менендес также входит в «Банду восьми». Он давний сторонник легализации мигрантов и с марта 2009 года является активным коспонсором DREAM Act. Вместе с другими кубино-американцами в Конгрессе, он последовательно противостоит попыткам Обамы пойти навстречу режиму Кастро. Он также автор законопроекта, который ввел серьезные санкции против финансовых институтов, работающих с Центральным Банком Ирана[9]. Будучи председателем Комитета по международным делам, он сейчас очень осторожно высказывается по поводу предстоящего смягчения экономических санкций в отношении Ирана, настаивая на том, что Исламская Республика должна предоставить доказательства того, что откажется от дальнейшего развития ядерной программы. В поддержку этой идеи в Сенате сформирована группа из 25 сенаторов обеих партий. И, между прочим, Менендес прославился в отечественной прессе как тот самый сенатор, которого «чуть не стошнило», когда он прочитал нашумевшую статью Владимира Путина в газете The New York Times. Внешняя политика не является страстью Шумера, в отличие от Менендеса, который занимается этими вопросами согласно своим прямым обязанностям. Правда, это не мешает Чаку постоянно высказываться на «горячие темы». Например, когда Россельхознадзор запретил ввозу в Сочи партии из пяти тысяч баночек йогуртов Chobani, предназначенных для спортсменов олимпийской сборной США, Шумер потребовал немедленно прекратить это безобразие. Он заявил: «В условиях, когда Олимпийские игры в Сочи начинаются в конце этой недели, мы не можем терять время и должны предоставить нашим спортсменам питательную и вкусную еду – йогурт Chobani. К сожалению, этот богатый протеинами продукт из штата Нью-Йорк натолкнулся на серьезные препятствия со стороны российского правительства, которое не позволяет ввезти его в страну из-за каких-то неразумных таможенных сертификатов». До инцидента с йогуртами Шумер неоднократно выступал с критическими заявлениями в адрес России в связи с «делом Сноудена», а Путина называл «старым КГБэшником» и «задирой на школьном дворе». Помимо громких высказываний в адрес российских властей, о внешнеполитических предпочтениях сенатора Шумера можно судить по тому, что он, как и Менендес, выступает против отмены санкций в отношении Ирана, считая, что в перспективе эти действия приведут к тому, что он станет «хуже Китая». Шумер, кстати, требует введения дополнительных налогов в отношении товаров, импортируемых из Китая. Он считает, что Китай искусственно занижает курс юаня, чтобы поддерживать свою конкурентоспособность, и отстаивает необходимость давления на Пекин по данному вопросу. И хотя любовь Шумера к саморекламе и публичности частенько служит предметом шуток, причем довольно язвительных, нельзя не признать, что, благодаря активному общению с прессой его очень хорошо знают не только однопартийцы и спонсоры демократической партии, но и рядовые американцы. Коллективный портрет в предвыборной рамке Итак, Чак Шумер блестяще совмещает защиту интересов финансовой элиты США с яркими популистскими высказываниями и реальными мерами, способными принести ему любовь избирателей. Боб Менендес, несмотря на периодические сообщения о его не слишком прозрачных отношениях с донорами «ослов», продолжает со свойственным ему упорством и энергией отстаивать интересы различных лобби-групп и параллельно ведет активную работу в тех областях, где позиции двух партий могут совпасть. Оба конгрессмена тесно связаны с деловыми кругами и богатейшими людьми Нью-Йорка и одновременно представляют ту часть Демократической партии, которая способна правильно воспользоваться плодами работы администрации Обамы – провести через Конгресс улучшенную и гораздо более реалистичную версию иммиграционного законодательства, а также развить популистский потенциал медицинской реформы, не будучи лично ответственными за ее первые неудачи. Что касается внешней политики, то нынешний курс Обамы на «сделку с Ираном» устраивает далеко не всех демократов, и внутри партии все настойчивее звучат голоса тех, кто требует гарантий, что Иран откажется от своей ядерной программы. И Менендес заработал себе имидж человека, который возглавляет группу несогласных. Если говорить о России, то Боб Менендес, разумеется, не испытывает нежных чувств к нашей стране, но и ненависти не преисполнен. Он жестко прагматичен. Если мы обратимся к оригиналу[10] той самой речи сенатора, где он высказал свое мнение относительно эдиториала Путина в The New York Times, то обнаружим, что все, что он говорит, связано с интересами и практическими действиями. Во-первых, он недоволен тем, что российский президент указывает США, что именно считать национальными интересами. Во-вторых, Менендес верит в то, что Россия преследует свои узкие интересы, и только серьезная угроза применения силы в отношении Асада сподвигла Путина предложить вариант с ликвидацией химического оружия в Сирии. В-третьих, он считает, что предложение это надо принять, поскольку оно может дать результат. А вот что сказал Менендес телеканалу ABC: «Кажется, мы прикладываем больше усилий, чем Путин, чтобы создать продуктивные отношения обеих стран. Я думаю, что мы пытались несколько раз “перезагрузить” наши отношения с Россией, так что, возможно, пришло время взять паузу и подумать о том, как нам дальше быть с Россией». Так что пока сенатор размышляет, «берет паузу». Однако очевидно, что если внешнеполитическая линия США в отношении России будет позаимствована из «копилки идей» имени Менендеса, двухсторонние отношения будут строиться на жесткой и расчетливой торговле по каждому проблемному вопросу. Что, как мы знаем, может и не приведет к прямой конфронтации, но и перехода на принципиально новый уровень взаимопонимания ждать в таком случае не приходится. Но вернемся к американской внутренней политике и животрепещущему вопросу о кандидате-2016. Один из наших героев – сенатор Шумер – также обладает репутацией серьезного партийного стратега. В 2006 году он написал книгу[11], где изложил свое вúдение того, каким образом демократы могут вернуть себе поддержку среднего класса. Считается, что действуя на основании изложенных в ней взглядов (от обтекаемых «слушать, что говорят наши избиратели» до конкретных рекомендаций по снижению налогов и продвижения идеи всеобщего образования) демократы вернули себе большинство в Конгрессе. А в январе 2014 года Шумер выступил с идеей, что первейшей задачей демократов в этом году должна стать забота о создании новых рабочих мест и борьба с неравенством. Помимо этого, «главный стратег» Демократической партии хорошо понимает, что важнейшим пунктом предвыборной гонки станет борьба за голоса недовольных, готовых проголосовать за представителей Чайной Партии. И он уже начал свою персональную кампанию по дискредитации ее покровителей. Выступая в январе в Центре за американский прогресс (демократическом мозговом центре, который основал один из ближайших соратников Обамы Джон Подеста), Чак Шумер заявил: «Фундаментальная слабость машины Чайной Партии – радикальное различие между тем, чего хотят ее лидеры, такие плутократы как братья Кох, и среднестатистические участники движения... Среднестатистическому стороннику Движения Чаепития нравится, что правительство реформировало здравоохранение, строит новые шоссе, водопроводные и канализационные линии, нравится, что государство развивает как начальное, так и высшее образование». Шумер предлагает демократам последовательно защищать популярные государственные программы, такие как расширенные пособия по безработице и субсидирование студенческих кредитов, чтобы убедить «чайных» избирателей в том, что они могут извлечь выгоду из федеральных программ. Более того, еще в ноябре 2013 Шумер открыто заявил о том, что поддержит Хиллари Клинтон, если она решит участвовать в президентской гонке, так как она способна составить конкуренцию кандидатам от «чайников»: «С сильной избирательной платформой и Хиллари Клинтон в качестве лидера мы победим Теда Круза и Чайную Партию». Однако по большому счету ответ на вопрос, станет Хиллари новым кандидатом от Демократической партии или нет, не столь важен[12]. Важно то, что те стратегические программы, которые формируются сейчас в недрах Демократической партии, базируются на очень серьезной политической платформе[13], способной явить США и миру кандидата с усовершенствованной и социально-ориентированной внутриполитической программой и обновленной, более «ястребиной» внешнеполитической повесткой. Ну а если Хиллари все же отважится на новую попытку, эти идеи вполне могут послужить источником обновления ее предвыборной программы.                                                                             [1] Родился в 1954 г. Он стал первым человеком в своей семье, сумевшим получить высшее образование – окончил университет со степенью бакалавра политологии, а затем защитил докторскую по юриспруденции. До 1992 года, когда он впервые был избран в Палату Представителей США, успел побывать адвокатом частной практики, помощником мэра города Юнион-Сити, а затем и мэром этого города. [2] В некотором смысле, это назначение можно рассматривать как противовес госсекретарю Керри, «человеку Байдена», члену клана Кеннеди. [3] Родился в 1950 году, в Бруклине, штат Нью-Йорк, в семье потомков иммигрантов-евреев из России, Польши и Австрии. Его политическая карьера началась очень рано. После окончания престижного Гарварда он баллотировался в Законодательное собрание штата Нью-Йорк и сразу же стал самым молодым ее членом со времен Рузвельта. [4] В исследовании Натальи Войковой со ссылкой на книгу Марка Гальперина и Джона Хейлемана «Смена игры» это решение прямо названо предательством. [5] В 2012 году, Мельген (Salomon Melgen) пожертвовал 700 тысяч долларов политическому комитету Majority PAC, созданному для сбора средств на избирательные кампании кандидатов в Сенат США от Демократической партии. В свою очередь Majority PAC стал крупнейшим комитетом (за исключением собственно именного комитета Менендеса), потратившим на его кампанию 582 тысячи долларов. [6] Речь идет о программе TARP (Troubled Asset Relief Program), первоначальный план расходов по которой достигал именно этой суммы. По состоянию на 2012 год выплачено было несколько меньше – порядка 416 миллиардов долларов. [7] Мэйн-стрит – улица в Нью-Йорке. По аналогии с Уолл-стрит, название которой используют для обозначения богатейших кругов Америки, Мэйн-стрит используют в качестве собирательного образа улицы, где проживет типичный представитель среднего класса. [8] «Банда восьми» состоит из восьми сенаторов, по четыре от каждой партии. Помимо Менендеса и Шумера, в нее входят демократы Майкл Беннет (Колорадо) и Ричард Дурбин (Иллинойс), а также республиканцы Джон МакКейн и Джефф Флейк (Аризона), Линдси Грэхэм (Южная Каролина) и Марко Рубио (Флорида). [9] Считается, что именно эта мера привела к серьезным экономическим последствиям для Ирана. [10] Видео с выступлением, из которого в отечественных СМИ цитируют только первую фразу, вырывая ее из основного контекста, можно посмотреть тут : http://thelead.blogs.cnn.com/2013/09/11/sen-menendez-reacts-to-putins-op-ed-i-wanted-to-vomit/ [11] Chuck Schumer/Positively American: Winning Back the Middle-Class Majority One Family at a Time/Rodale Books, 2007. [12] В американской прессе обсуждают и других потенциальных «выдвиженцев»: вице-президента Джо Байдена, губернатора штата Нью-Йорк Эндрю Куомо, а также губернатора от штата Мэриленд Мартина О'Мэлли. [13] И Шумер, и Менендес ― весьма «последовательные» демократы: на ресурсе OpenCongress отслеживают, как часто члены Конгресса голосуют согласно партийной линии. Согласно этим данным, Чак Шумер голосует «как партия велит» в 96,2% случаев, а рейтинг Менендеса еще выше ― 97%.  Наталья Демченко

09 февраля 2014, 18:06

Кто возглавит Белый Дом в 2016 году?

До начала старта следующей президентской кампании в США осталось меньше пятнадцати месяцев. В тоже время, уже  известны имена потенциальных кандидатов, которые в 2016 году смогут побороться за кресло самого влиятельного лидера свободного мира. На сегодняшний день, согласно опросам всемирно известного меди холдинга CNN, главным фаворитом от Демократической партии является бывшая госсекретарь Хиллари Клинтон. Напомним, что госпожа Клинтон уже вошла в историю, как первая женщина, выставившая свою кандидатуру на пост президента США в 2008 году. Несмотря на поражение, Клинтон довольно солидно провела свою кампанию, сумев навязать борьбу своему однопартийцу Бараку Обаме. Многие американские эксперты склоны считать, что амбиции Хиллари Клинтон — стать первой женщиной президентом США, может сыграть роль главной политической «фишки» Демократов на грядущих выборах. Так, политический обозреватель  «The New York Magazine» Стивен Уолт отмечает: «Страна созрела для президента-женщины. Кроме того, на демократическом горизонте не видно более сильного кандидата». Поддержку будущей кампании Хиллари, окажет ее супруг, 42-ой президент США Билл Клинтон. Она имеет весьма ценный опыт привлечения солидных финансовых средств. Различные американские СМИ пишут о том, что для своей будущей президентской кампании, Хиллари Клинтон может набрать от 1$ до 3$ млрд.  Единственной преградой на пути к Белому Дому для 66-летней Клинтон, может стать состояние ее здоровья. Как сообщает издание «The Washington Post», экс госсекретарь уже не первый год имеет серьезные проблемы, вызванные острой кишечной инфекцией. Серьезную конкуренцию Клинтон в борьбе за президентское кресло от Демократической партии может составить действующий вице-президент Джо Байден. Отметим, что Байден также участвовал в выборах 2008 года, однако уступил Хиллари Клинтон и Бараку Обаме. Для 70-летнего «политического кита» из Пенсильвании, кампания 2016 года станет последней возможностью возглавить Белый Дом. Один из близких друзей Байдена, экс губернатор штата Нью-Мексико Билл Ричардсон в своем интервью телеканалу «Fox News» заявил: «Хиллари Клинтон была бы великолепна в этой должности, но Джозеф Байден хочет стать президентом уже много лет и бросит все силы, чтобы добиться этого. Он умеет добиваться своего и не уступит». Сам Байден в эфире канала «NBC News» сказал, что еще не принял окончательного решения об участии в президентской гонке, так как сосредоточен на своей нынешней работе. Действующий президент Барак Обама так прокомментировал партийный расклад на 2016 год: «Оба они — и Хиллари, и Джо — могут стать выдающимися лидерами, они обладают всеми необходимыми для этого качествами». При этом Обама никогда не скрывал своих симпатий и большого уважения к Байдену, а в одном из своих заявлений даже отметил: «С Джо лучше не связываться». Главный козырь Байдена – это огромный политический опыт и связи, наработанные как в исполнительной, так и в законодательной сфере. Потенциальными кандидатами от «Ослов» (примеч. официальная эмблема демократов) также являются бывший губернатор штата Вермонт Говард Дин и действующий губернатор штата Мэриленд Мартин Джозеф О’Мэлли.   Расклад сил в стане Республиканцев не менее интересен. Пока явного фаворита, как в случае с Демократами у «Слонов» нет. Но, среди кандидатов, наиболее интересными являются кандидатуры  конгрессмена от штата Висконсин Пола Райана, сенатора Марко Рубио, бывшего губернатора штата Флорида Джеба Буша и действующего губернатора Нью-Джерси Кристофера Кристи. Пол Райан, известный своими резкими заявлениями и консервативными подходами, участвовал в выборах президента США 2012 года в штабе Митта Ромни в качестве кандидата на пост вице-президента. Блестящий оратор, обладающий впечатляющей политической харизмой, Райан в то же время выступает против абортов и защищает традиционные ценности американской семьи.  В 1996 году, в возрасте 26 лет Пол Райан приехал в Вашингтон и поступил на работу в аппарат Республиканской фракции Конгресса, а спустя два года выставил свою кандидатуру в Палату Представителей. С тех пор, он восемь раз баллотировался в Конгресс, набирая не менее 60% голосов. Примечательно, что в 2008 году демократ Барак Обама победил  республиканца Джона Маккейна в округе конгрессмена Райана с отрывом в 4% в то время, как за самого Райана проголосовало 65% избирателей. Таким образом, в Конгрессе Райан работает уже 15 лет, возглавляя комитет по бюджету Палаты Представителей. В течение своей многолетней работы он заработал репутацию одного из самых талантливых законодателей, пользующихся безграничным авторитетом в рядах своей партии. Сенатор Марко Рубио выходец из семьи кубинских иммигрантов, также имеет высокий рейтинг в стане «Слонов». Долгое время  он состоял в крыле, так называемой «Чайной партии» — ультраконсервативного, антисемитского движения Республиканской партии, созданного спустя некоторое время после избрания на пост президента Барака Обамы. Однако, в дальнейшем  он пошел на сближение с умеренным крылом партии и даже поддержал, предложенный Обамой законопроект о легализации молодых иммигрантов, более известный как «Закон мечты». Несмотря на то,  что журнал «Time» назвала Рубио «спасителем Республиканской партии», сам сенатор так прокомментировал возможность своего участия: ««Я действительно верю, что, если я выполню лучшую работу в Сенате, через пару лет я буду находиться в том положении, которое позволит мне принимать решение о том, идти ли на переизбрание, покидать политику и оставить кому-то свое место или избираться на какую-то другую позицию».   Осенью 2013 года ведущие американские аналитики, считали, что главным фаворитом Республиканцев будет губернатор штата Мэриленд Кристофер Кристи. Более того, согласно прошлогодним опросам Кристи опережал и фаворита Демократической партии Хиллари Клинтон. Так, согласно опросу 950 зарегистрированных избирателей в США, в паре Кристи-Клинтон республиканец может набрать 48% голосов, а бывшая госсекретарь 46%. Однако, в январе 2014 года газета «The New York Times» опубликовала переписку между высокопоставленными соратниками губернатора Кристи и сотрудниками службы портового надзора Нью-Йорка и Нью-Джерси. Из данных писем следует, что мост Джорджа Вашингтона, соединяющий Манхэттен с Нью-Джерси в сентябре прошлого года был на четыре дня перекрыт не с целью проведения анализа дорожного движения, как сообщалось официально, а для того, чтобы отомстить мэру города Форт-Ли Марку Соколичу. В свою очередь демократ Соколич не поддержал переизбрание Кристи на выборах губернатора, которые состоялись в ноябре 2013 года. Данный инцидент значительно  подорвал репутацию  губернатора-республиканца. Впрочем, сам Кристи пока не заявлял о своем желании участвовать в предстоящих президентских выборах. С осени 2013 года по январь 2014 значительно возросла популярность экс губернатора Флориды Джеба Буша, который приходится внуком 41-ому президенту Джорджу Уокеру-Бушу и братом 43-ого президента Джорджа Буша-младшего. Во время своего выступления на телеканале «FoxNews» Джеб Буш пояснил, что его принадлежность к известной семье не должно быть определяющим фактором: «Я люблю своего брата, горжусь тем, что он сделал. Я также люблю своего отца и с гордостью ношу фамилию Буш. Но, если я и буду выдвигаться в президенты – то не по зову крови».     Сам Джордж Буш-младший так прокомментировал возможность участия Джеба в президентской кампании: «Он будет великолепным кандидатом, если решит сделать это. Он не нуждается в моих советах, потому что знает, что это такое. Но будет ли он делать это или нет, является очень личным решением». Таким образом, если в 2016 году Джеб Буш будет избран президентом, род Бушей станет первым в истории США, три представителя которого в разное время занимали высший пост в государстве. Галстян Арег.  «time to analyze» — politics, society, and ideas  

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача

17 января 2014, 15:49

д-р Удо Ульфкотте «Война в сумерках. Настоящая власть секретных служб»

Оригинал взят у imhotype в д-р Удо Ульфкотте «Война в сумерках. Настоящая власть секретных служб» Считается, что Джон Димитри Негропонте прежде всего специалист по психологической войне. Именно в этом качестве он может поспособствовать укреплению одного из самых спорных отделов ЦРУ – штабу тайных операций (covert action staff, CAS) в Оперативном управлении. Этот отдел пытается свергать иностранные правительства путем пропаганды, политических и экономических манипуляций, а также военных или полувоенных операций. Если вы посетите КАС, то вам покажется, что вы попали в офис большой ежедневной газеты. Здесь сидят сотрудники ЦРУ, которые пишут статьи, так же как журналисты, и передают их затем в иностранные СМИ. В этих кабинетах разрабатываются политические кампании, здесь создаются пропагандистские материалы – от наклеек на машины до плакатов, цель которых – помочь прийти к власти проамериканским кандидатам путем выборов или удержать их у власти. Другие сотрудники ЦРУ разрабатывают планы разрушения финансовых систем противника путем продуманного оттока инвестиций. КАС – это тот отдел ЦРУ, о результатах работы которого чуть ли не ежедневно пишут газеты, никогда не упоминая, однако, причины, приводящие к этим результатам, и не называя тех, кто создал эти причины.  Идет ли речь о «мирной революции» в Украине, в Грузии или демонстрациях в Киргизии, Азербайджане и Узбекистане, очень часто во всей этой игре замешаны офицеры КАС. В 2005 году, к примеру, они готовились оказать влияние на президентские выборы в Белоруссии 2006 года. Многим оппозиционным группам белорусов предлагалась помощь в размере до 150 тысяч долларов – если они согласятся объединиться с другими группами после «революции снизу» и создать проамериканское правительство. Сотрудники Штаба тайных операций ЦРУ обладают большим опытом в таких делах. От них получали гонорары многие новые правители Грузии и Украины. В Белоруссии, по сведениям из кругов, близких к БНД, специалисты из американского КАС уже с конца 2004 года вели вербовочную работу, прежде всего в среде молодежных объединений. Их они настраивали на «мобилизационные кампании», подобные тем, которые так успешно были проведены в Украине. Одновременно им подбрасывали мысль, что им следует открыто обращаться в проправительственные газеты со статьями и высказываниями, направленными против президента Александра Лукашенко. Цель таких акций – надежда на то, что этих студентов за оппозиционную деятельность исключат из ВУЗов и их можно будет представить как жертв лукашенковского авторитаризма, после чего, как открытые противники режима, они смогут занять важные места в рядах оппозиции. По сведениям из немецкой Федеральной разведывательной службы, американцы при этом вовсю пользовались услугами НПО (неправительственных организаций), во многих из которых на видных местах сидят агенты или сотрудники КАС. Именно они проводили, например, «семинары по демократии» и обучали активистов тактике дестабилизации. Оппозиционное движение Виктора Ющенко в Украине тоже возникло отнюдь не «спонтанно». Бывший начальник отдела собственной безопасности ЦРУ Чарльз Кэйн, имевший большой опыт в организации «цветочных революций», еще в 1996 году был направлен в Украину, чтобы подготовить и настроить оппозиционные группы на мирный государственный переворот. (Именно этот Чарльз Кэйн четырьмя годами спустя, в 2000 году, был обвинен в манипуляциях на выборах президента США, включавших пропажу урн для голосования, в округе Мартин в штате Флорида.). Главную роль в событиях в Украине сыграла «Европейская сеть организаций, осуществляющих контроль за выборами» (European Network of Election Monitoring Organizations, ENEMO). ЭНЕМО обладает статусом неправительственной организации ООН. Хотя украинская Конституция не предусматривала никакого мониторинга выборов со стороны каких-либо неправительственных организаций, около тысячи «наблюдателей» ЭНЕМО долгое время пребывали в Украине и по мере сил поддерживали оппозиционные группировки. Наблюдатели от ОБСЕ не имели к этой деятельности никакого отношения. Причем только ЭНЕМО постоянно сообщала о «фальсификациях выборов», тогда как ОБСЕ знала лишь об одном таком случае. В ЭНЕМО входят 17 организаций из 16 стран бывшего СССР и «соцлагеря». Самую большую поддержку им оказывает Национальный демократический институт (НДИ), которым руководит госпожа Мадлен Олбрайт, в прошлом – министр иностранных дел США. Секретариат ЭНЕМО финансируется Институтом открытого общества Джорджа Сороса. А командировочные той самой тысяче наблюдателей ЭНЕМО выплатили «Дом свободы» бывшего директора ЦРУ Джеймса Вулси, Национальный демократический институт Мадлен Олбрайт и Международный республиканский институт (ИРИ) Джона Маккейна. Но втайне все это координировалось Штабом тайных операций ЦРУ. Вожди украинской молодежной организации «Пора» и Комитета украинских избирателей, насчитывавших в общей сложности более десяти тысяч членов, получали в месяц до 3000 долларов, выплачиваемых Агентством Соединенных Штатов по международному развитию (USAID). Истоки этой одной из удавшихся «цветочных революций» ЦРУ коренятся в давно известной операции «Аякс» 1953 года, которая привела к свержению режима премьер-министра Мохаммеда Моссадыка в Иране. Многие читатели посчитают эти слова об «Оранжевой революции» обычной очередной теорией заговора. Разве не видели мы все на телеэкране, как сотни тысяч людей в Украине мирно вышли на улицы и вызвали смену власти в стране? 26 ноября 2004 года англичанин Йэн Трэйнор в газете «Гардиан» подробно рассказал об американских организациях, стоявших за спиной активистов в Киеве, которые, на первый взгляд, лишь по собственному желанию вышли на улицы. Трэйнор сообщал, что хотя все активисты «Поры» действительно были украинцами, но их лозунги, наклейки, плакаты и даже их страница в Интернете были все же американского происхождения. Вся кампания была «полностью американской». Трэйнор напомнил, как американское посольство из Венгрии (Будапешт) в 2000 году организовало переворот в Сербии, профинансировав и поддержав молодежное оппозиционное движение. И он пишет, что те же сербы, которые свергли Слободана Милошевича, были посланы американцами в Украину. Он рассказывал, как профессионально американские «советники» объединяли оппозиционную молодежь в группы, чтобы усилить их энергию. По его сведениям для переворота в Украине были выделены 14 миллионов долларов. В Сербии, впрочем, понадобился целый 41 миллион. Серия «демократических революций», начавшаяся в 2000 году в Белграде (где президент Коштуница выиграл выборы с помощью американских рекламных фирм) должна была продолжиться в сентябре 2006 года отстранением от власти президента Белоруссии Александра Лукашенко. Так как было ясно, насколько важны для таких «революций» имена, краски и символы, то уже заранее было придумано название «Васильковая революция». Тут оппозиция должна была выйти под голубым, васильковым флагом. Сценарий следовал схеме, успешно опробованной в 2000 году в Югославии, в 2003 году в Грузии и в 2004 году в Украине: после президентских выборов их результаты будут боле или менее правомерно объявлены сфальсифицированными. Затем проводятся массовые демонстрации протеста, вызывающие внимание у СМИ, а потом оппозиция «берет» власть, опираясь на значительную часть правящего аппарата и элиты, которая не будет уже видеть смысла в защите власти «проигравшего» президента. Поимо управляемых государством «цветочных революций» в репертуар КАС ЦРУ входят и целенаправленные фальсификации результатов выборов. В июле 2005 года американский журналист Сеймур Херш написал в газете «Нью-Йоркер» статью о том, что на первых свободных выборах в Ираке в 2005 году Вашингтон целенаправленно поддерживал тогдашнего премьер-министра переходного правительства Иджада Алави и его список кандидатов, чтобы ограничить влияние проиранских шиитов в конституционном собрании. Алави получил на выборах 30 января 2005 года 14%, хотя по опросам мог рассчитывать лишь на 2-3 процента. Сеймур Херш сообщал, что еще до выборов президент Джордж Буш приказал использовать все ресурсы ЦРУ для скрытой поддержки демократии во всем мире. Хотя документ был выдержан в общих тонах, но, как сообщил Хершу один вышедший на пенсию высокопоставленный офицер ЦРУ, все ясно понимали, что речь идет о Багдаде. Деньги на эту «тайную операцию» в Ираке поступили из «черных касс», чтобы о ней не узнал Конгресс. Проведение операции было возложено на пенсионеров ЦРУ и прочих бывших чиновников, формально уже не связанных с правительством. Агенты Штаба тайных операций ЦРУ обычно выступают под прикрытием сотрудников дипломатического корпуса в посольствах США в бывших советских республиках. Эти «дипломаты из ЦРУ» «ведут» людей в партиях, союзах, студенческих организациях, профсоюзах, в средствах массовой информации, в военных и правительственных кругах, а также в экономическом секторе страны. Другие сотрудники КАСС маскируются под персонал американских фирм, институтов и организаций. Кроме того, вербуются и используются туристы, ученые и студенты, направляемые по обмену, школьники и даже священники. Не всегда Штабу тайных операций удается действовать втайне. В марте 1997 года из Белоруссии был выслан Серж Александров по обвинению в шпионаже на ЦРУ. В одном из бюллетеней западной разведки того времени об этом говорится так: «Вчера Серж Александров, первый секретарь посольства США в Минске, был объявлен нежелательным лицом и выслан из страны. В воскресенье американский гражданин, белорус по происхождению, был арестован вместе с несколькими тысячам и участников несанкционированной антиправительственной демонстрации в Минске. Обвинение звучало так: шпионаж на американскую разведку ЦРУ. Только за последнюю неделю исполнительный директор Фонда Джорджа Сороса Питер Берн был арестован сразу после своего прилета в Минск и после многочасового ареста выслан из страны. Берна обвинили в том, что он злоупотреблял своим статусом иностранца, участвуя в антиправительственных демонстрациях, и вмешивался тем самым во внутренние дела страны». Это было, напомню, в 1997 году. А в 2006 году они надеялись уже на больший успех. И снова на заднем плане в Белоруссии действовал Сорос со своим Институтом открытого общества. И снова втайне за невидимые ниточки дергал Штаб тайных операций Центрального разведывательного управления.  (Отрывок из книги, оригинал: Udo Ulfkotte. Der Krieg im Dunkeln. Die wahre Macht der Geheimdienste, Heyne Verlag, 2008) 

25 сентября 2013, 15:40

Кейс Сирии в контексте ускоренной глобализации

От редакции. Выступая 24 сентября 2013 года на заседании ООН президент Обама еще раз заявил об «исключительности» американской нации, причем он связал эту исключительность с готовностью США жертвовать жизнями своих сограждан для защиты прав народов всего мира от произвола «кровавых диктаторов». Он также сказал, что суверенитет не можется являться основанием для насилия, чинимого над гражданами других стран, и поэтому Америка имеет право вмешиваться в их дела, в том числе военным путем. А вот России и Ирану не следует брать под защиту режим Асада, пока до них дело не дошло. Какой бы находчивой ни была российская инициатива по химическому разоружению Сирии, да и каким бы искренним и сильным ни было желание американского населения и ее президента не допустить еще одной разорительной войны, кажется, что повернуть события вспять уже невозможно. Как пишет в своей статье Павел Крупкин, «либеральный интервенционизм», а не силовое «принуждение к миру», становится главной доктриной современного мира, а это значит, что никакой законной защиты от беззакония и произвола одной державы в мире уже нет. Или, может быть, Россия вновь исхитрится и что-нибудь придумает… * * * Международные «торги» вокруг Сирии последних недель вновь вытолкнули «из глубин» мирового контекста основное содержание текущего момента: в головах политических элит идет замена «вестфальских порядков» в институциональном базисе международных отношений на «либерально-демократические». Одно из названий господствующей идеологии в международных делах – «либеральный интервенционизм». В основе данной идеологии лежит положение о либеральной демократии как высшей форме организации человеческого общества, и на основании этого утверждения делается заключение, что данная форма и связанные с ней ценности должны продвигаться среди людей повсюду, где только можно. Противники либеральной демократии должны подавляться, и там, где подавить их не удается политическими методами, – там вполне допускается их насильственное уничтожение. Поэтому «передовые» страны имеют полное право становиться между деспотом и угнетаемым народом, неся тому народу добро и свободу. И действительно, мы можем видеть, что сейчас уже совершенно не обсуждается право США наказывать диктаторов – это право уже «привязано» к США «по умолчанию» – и теперь может идти лишь дискуссия по вопросам тактической целесообразности: делать это здесь и сейчас, или подождать более удобного момента. Остались где-то в прошлом ранее обычные для подобных обсуждений вопросы миротворчества – военный удар по Асаду неприкрыто оформляется именно что в виде предложения «дать по морде негодяю»… Конечно, «лидеры мира» еще оглядываются на ООН и связанные с этой организацией пережитки «ялтинских порядков», но деконструирующей критикой «Ялты» занимаются уже не только основные проводники «новых порядков», но и, например, Турция, управителям которой это самое «новое» тоже может как-нибудь «выйти боком»[1]. Если посмотреть на текущий ход вещей в «большом времени», то вполне получается идентифицировать сюжет политического «объединения мира». И, действительно, во множестве разновеликих центров силы (поначалу – государств) уже вполне обозначился тот, чьи моральные и политические суждения начинают все более и более влиять на ситуации в человеческих делах повсюду на Земле. Остальные центры силы постепенно структурируются вокруг него, причем некоторое множество этих центров было даже признано равными первому, оформив тем самым «ядро глобализации» – тот орган, где обсуждаются и определяются основные цели мирового развития. Это что-то вроде неформальной «Лиги демократии» из предвыборного арсенала Джона Маккейна. Люди из «ядра глобализации» задают мировые образцы, жизненные стили, они же потребляют большую часть производимого миром продукта. Другими словами, из разрозненных центров силы происходит формирование единого сообщества так, как это дело в свое время описал Спиноза, с вполне добровольной передачей прочими странами в управляющий центр своих силовых элементов могущества, и отказом от автономии в принятии решений по насильственному воздействию на другого. Понятно, что «ялтинская система» в свое время задала отказ от автономии стран в принятии силовых решений: предполагалось, что данные решения должны приниматься по результатам обсуждения в Совете Безопасности ООН. Однако СБ оказался скорее блокирующим органом для любителей силовой активности, чем разрешающим оные упражнения. И теперь «Запад» наносит свои удары, просто игнорируя прежние правила. Кстати, подобные агрессии являются одним из механизмов текущей деконструкции «ялтинской системы», поскольку они демонстрируют «мировое сообщество» ООН неэффективной инстанцией, не способной защитить свои институты от девиантов. Фактически структуры политической делиберации «ядра глобализации» уже имеют мировую монополию на легитимное насилие. Они также славятся приоритетом своих институтов уже практически повсюду на Земле и гордятся способностью ввести чрезвычайное положение – опять же, практически повсюду. Чего пока не хватает (со стороны принятых стандартов оформления политических органов) – это четких границ в определении постов и функций. Однако, как видим, данная структура вполне эффективно работает, несмотря на всю свою неоформленность. В части определения границ суверенитета интересно поглядеть на тонкости взаимодействия «ядра глобализации» и «черных зон» «нового мира». На примере РФ мы видим, что хотя институты «ядра» и не являются безусловно приоритетными на контролируемой Москвой территории, тем не менее определенным влиянием они пользуются, и зачастую «аборигенное право» приносится этим институтам в жертву. Кстати, несложно убедиться, что «ядро глобализации» рассматривает каждую страну из «черных зон» не как что-то единое и монолитное, а как множество центров силы на территории, и соответственным образом выстраивает свою политику. Американское посольство, по словам российского президента, работает с оппозиционными движениями в России, тогда как послу России в США даже не приходило в голову повзаимодействовать с представителями движения Occupy Wall Street. Неравноправие сторон, таким образом, молчаливо признается даже теми политиками, кто протестует против американской исключительности. При этом «ядро» не упускает случая создать «свои» центры силы и «накачивать» их могуществом, всячески поддерживая их в игре против «аборигенных образований». И у такой поддержки сейчас убраны все пределы, ибо победа в политической борьбе «своих» – это есть благо безусловное. В заключение обратим внимание, насколько сюжет либерального интервенционизма аналогичен сюжету «мировой коммунистической революции» начала XX столетия. В хорошем хозяйстве ни одна достойная находка мирового опыта не пропадает – все идет в дело. [1] Вспомним, как недавно (в июле 2013) Эдоргану было позволено подавить выступление «сил добра» на площади Гези. А мог бы тоже попасть в «кровавые диктаторы», между прочим.  Павел Крупкин