Джон Родс
Сесиль Джон Родс (англ. Cecil John Rhodes, 5 июля 1853 — 26 марта 1902) — английский и южноафриканский политический деятель, бизнесмен, строитель собственной всемирной империи, инициатор английской колониальной экспансии в Южной Африке.
Сесиль Джон Родс (англ. Cecil John Rhodes, 5 июля 1853 — 26 марта 1902) — английский и южноафриканский политический деятель, бизнесмен, строитель собственной всемирной империи, инициатор английской колониальной экспансии в Южной Африке.
Развернуть описание Свернуть описание
22 января, 21:18

One in Five 2014 Marketplace Consumers was a Small Business Owner or Self-Employed

  • 0

​Independent Workers Are Almost Three Times More Likely To Rely on Marketplace Coverage than Other Workers   Today, Treasury released a report with new data on sources of health insurance coverage for small business owners and self-employed workers. These data show that the Affordable Care Act (ACA’s) Health Insurance Marketplaces are playing an especially crucial role in providing health coverage to entrepreneurs and other independent workers.   Prior to the Affordable Care Act, workers without employer-sponsored health insurance often lacked options for affordable coverage. Not only did high uninsured rates impede access to care and worsen financial security, but the risk of ending up without health insurance coverage prevented some individuals from striking out on their own. Experts considered “job lock,” or individuals’ need to stay in an employment situation to maintain health coverage, a significant impediment to entrepreneurship. To help address these challenges, the ACA’s Marketplaces were designed to offer portable health insurance coverage to small business owners and other independent workers, a growing segment of the economy.   One in five 2014 Marketplace consumers was a small business owner or self-employed   New data included in today’s Treasury Department report on alternative work arrangements show that small business owners and self-employed workers are taking advantage of the opportunity to purchase health coverage through the Marketplaces.[1] In 2014, 1.4 million Marketplace consumers were self-employed, small business owners, or both, indicating that about one in five 2014 Marketplace consumers was a small business owner or self-employed. Indeed, among the 5.3 million workers who purchased Marketplace coverage for themselves (excluding their children or non-working spouses), about 28 percent were workers whose income was not primarily earned from wages paid by an employer.   In fact, small business owners and self-employed individuals were nearly three times as likely to purchase Marketplace coverage as other workers. Nearly 10 percent of small business owners and more than 10 percent of gig economy workers got coverage through the Marketplace in 2014. Among small business owners and other independent workers, those with annual incomes below $65,000 were the most likely to rely on the Marketplace for health insurance. Middle- and lower-income Americans who buy coverage through the Marketplace are eligible for tax credits to help keep coverage affordable. About 65 percent of small business owners and 69 percent of all self-employed or independent workers have incomes below $65,000.   Between 2014 and 2015, the number of people who signed up for Marketplace coverage increased by around 50 percent. And enrollment increased further in 2016, and is poised to rise again in 2017. Marketplace coverage among independent workers has almost certainly risen as well. HHS is also partnering with outside companies that support freelance workers, entrepreneurs, and start-ups to reach more independent workers with information about Marketplace coverage and financial assistance.   Geographic patterns in small business owners’ and independent workers’ health coverage   Today’s report includes detailed state-by-state data on Marketplace participation among entrepreneurs and independent workers. In all 50 states and D.C., thousands of small business owners and independent workers bought Marketplace coverage in 2014. Of note:   ·         The ten states with the highest share of small business owners relying on the Marketplace for coverage were Vermont, Idaho, Florida, Montana, Maine, California, New Hampshire, Washington, D.C., Rhode Island, and North Carolina.   ·         The 10 states with the largest number of small business owners with Marketplace coverage were California, Florida, Texas, New York, Georgia, North Carolina, Pennsylvania, Michigan, Washington, and Virginia.     Adam Looney is the Deputy Assistant Secretary for Tax Analysis at the U.S. Department of Treasury. Kathryn Martin is the Acting Assistant Secretary for Planning and Evaluation at the U.S Department of Health and Human Services.   [1] The Treasury report defines small business owners as Schedule C filers whose business activities (measured by expenses and gross receipts) exceed certain de minimis thresholds (a minimum of $5,000 of business expenses and either $15,000 of gross receipts or $10,000 of business expenses). Self-employed workers are defined as individuals who earn at least 85 percent of their earnings from operating a sole-proprietorship. “Gig economy workers” are those whose self-employment income derives in part or in whole from activities conducted through an online platform.  ​

Выбор редакции
21 января, 00:00

Opioids in the Suburbs

Christopher Caldwell, The Weekly StandardIn nine days in early December, eight young people died of overdoses in Fairfax County, Va., the second-richest of the 3,007 counties in the United States. Mass events like these happen frequently and in all sorts of places. A half-dozen people died in the small Rhode Island town of Burrillville in the first weeks of 2015. Twenty-eight people overdosed in a single afternoon in Huntington, West Virginia, in 2016, though all but two survived. We describe them as mass overdoses, but of course the life of a heroin addict is a solitary one, and most of those involved die alone in alleys, in cars,...

19 января, 23:46

Top Obama aides ‘sorry’ they did not recognize Armenian genocide

Ben Rhodes and Samantha Power, key foreign policy advisers to Obama, say his administration was too worried about offending Turkey.

19 января, 20:08

BLUE STATE BLUES: People flocking to low-tax states could swing future elections. The new 2017 Ce…

BLUE STATE BLUES: People flocking to low-tax states could swing future elections. The new 2017 Census estimates can be used to give us a year-over-year change from 2016 or, alternatively, estimates can be based on a longer-trend line. The data gives a nice summary of estimates for congressional seat changes after the 2020 Census. The […]

19 января, 00:34

BLUE STATE BLUES: New Englanders Have Only Themselves to Blame for Energy Price Spikes. Both pric…

BLUE STATE BLUES: New Englanders Have Only Themselves to Blame for Energy Price Spikes. Both prices and demand for domestic natural gas have surged as people have started plugging in their space heaters. Gas consumption set a new record for daily use on January 1, surpassing the previous record set in January 2014 in the […]

18 января, 17:00

The best recent crime novels – review roundup

The Child Finder by Rene Denfeld; Dark Pines by Will Dean; Hell Bay by Kate Rhodes; Anatomy of a Scandal by Sarah Vaughan; The Chalk Man by CJ TudorSet in the snowy mountain forests of Oregon, The Child Finder (W&N, £12.99) is the second novel from bestselling American author Rene Denfeld. Naomi, the eponymous investigator, is asked to track down eight-year-old Madison Culver, who disappeared three years earlier during a trip to cut down a Christmas tree and is generally assumed to have frozen to death. Single-minded Naomi – herself once a missing child, now with only vague memories to help her solve the mystery of her origins – is determined to find Madison, come what may. The narrative alternates between Naomi’s search and Madison’s experience of being locked in the cave-like cellar of a remote cabin. Her coping mechanism is to reinvent herself as “the snow girl”, putting herself into a fairytale to deal with the trauma of being wrenched from her family by a predatory stranger she knows only as “B”. Given the subject matter, Denfeld’s lyrical writing can, on occasion, be discomforting, but the sense of physical and psychological isolation is palpable in this moving exploration of loss, hope and human resilience. Continue reading...

18 января, 03:31

Obama’s Foreign Policy Is Again in the Crosshairs

Curt Mills Politics, North America Former foreign policy grandees Ben Rhodes and Sam Power defended their old boss’ legacy earlier this week, to conservative ire, as the White House weighs shuttering the Iran deal. The immigration fracas continued apace Wednesday. But there have been no real signs of a deal to keep the government open, or that much headway has been made on the issue. A State Department official told me on Wednesday morning: “The U.S. government’s national-security visitor screening and vetting procedures are constantly reviewed and refined to improve security and more effectively identify individuals who might pose a threat. . . . At this time there has been no change to the Diversity Visa program or to family-based immigrant visa processing.” For many, President Trump was elected to slash immigration levels—both illegal and legal. Although there is compelling evidence of a broader crackdown at the border, no large-scale structural changes have yet been enacted, save the ferociously contested travel ban, which was upheld by the Supreme Court. Part of the holdup are fissures on the Right—Sen. Lindsey Graham, newly the president’s friend, is vastly different on this issue than Sens. Tom Cotton and David Perdue, both of whom have served White House pointmen on the some of the administration’s more hardline, proposed measures—such as the RAISE Act. Until conservative governing consensus is forged, a foil is needed. Bashing Obama administration foreign policy is something nearly all elected Republicans can agree on, even foreign-policy restrainers like Sen. Rand Paul and Rep. John Duncan. And paleoconservative critics at The American Conservative magazine, fans of some of Obama’s military pullbacks compared to the Bush administration, objected to a wasteful, destructive intervention in Libya, among other moves. Read full article

Выбор редакции
17 января, 09:30

Самые привлекательные знаменитости в возрасте

ДЖЕЙН ФОНДА, 80 ЛЕТ if (typeof(pr) == 'undefined') { var pr = Math.floor(Math.random() * 4294967295) + 1; } (function(w, d, n, s, t) { w[n] = w[n] || []; w[n].push(function() { Ya.Context.AdvManager.render({ blockId: 'VI-188418-0', renderTo: 'inpage_VI-188418-0-410804834', inpage: { slide: true, visibleAfterInit: false, adFoxUrl: '//ads.adfox.ru/252771/getCode?pp=h&ps=cjtl&p2=flwt&pfc=a&pfb=a&plp=a&pli=a&pop=a&fmt=1&dl={REFERER}&pr='+pr, insertAfter: 'undefined', insertPosition: '0' }, }, function callback (params) { // callback }); }); t = d.getElementsByTagName('script')[0]; s = d.createElement('script'); s.type = 'text/javascript'; s.src = '//an.yandex.ru/system/context.js'; s.async = true; t.parentNode.insertBefore(s, t); })(this, this.document, 'yandexContextAsyncCallbacks'); Дочь знаменитого актера Генри Фонды начала сниматься с юных лет, параллельно работая моделью. Яркие внешние данные и бесспорный актерский талант открывали перед будущей знаменитостью все двери. Особенность стиля жизни актрисы получила много обсуждений в СМИ: фанат фитнеса и здорового образа жизни, Джейн Фонда всегда пропагандировала аэробику, которая позволяла ей много лет оставаться в прекрасной физической форме. Звезда кино доказала, что красота и талант не исключают друг друга. Однако внешность актрисы до сих пор продолжает восхищать поклонников, ведь в свои 80 лет Джейн удается поддерживать идеальную фигуру. Актриса становится звездой любой красной дорожки, блистая в облегающих сексуальных нарядах, которые она все еще может себе позволить.ХЕЛЕН МИРРЕН, 72 ГОДАКаждое появление Хелен Миррен на очередной премьере всегда бурно обсуждается в прессе. Неудивительно, что выходы актрисы вызывают такой ажиотаж, ведь знаменитость фантастически выглядит, несмотря на преклонный возраст. Стилисты не перестают отмечать прекрасное чувство стиля и элегантные образы Миррен на красных дорожках. Однако главный секрет привлекательности 72-летней звезды в ее стройности и безграничной харизме. Сама кинодива скромно называет секретом своей молодости правильный выбор нарядов.ДЖЕЙН СЕЙМУР, 66 ЛЕТАктрису Джейн Сеймур нередко называют девушкой без возраста. Между тем знаменитость разменяла седьмой десяток, сохраняя стройность и фирменное очарование. В чем секрет красоты Джейн Сеймур, знаменитой «девушки Бонда»? Сама кинодива публично заявляла, что никогда не прибегала к помощи пластических хирургов. Единственными комментариями по поводу внешности со стороны актрисы стали отсутствие вредных привычек и хорошие гены.СЬЮЗАН САРАНДОН, 71 ГОДАктриса Сьюзан Сарандон пропагандирует необычный рецепт поддержания фигуры в тонусе. В этом году ей исполнился 71 год, но ее внешность совершенно не соответствует этой цифре. Секрет молодости и стройности Сьюзан Сарандон – пинг-понг. Звезда является членом теннисного клуба и инвестирует в него собственные средства. Актриса считает, что, в отличие от йоги и других видов спорта, пинг-понг – самый веселый способ оставаться в форме.КРИСТИ БРИНКЛИ, 63 ГОДАПоклонники знаменитой американской топ-модели, актрисы, певицы, дизайнера Кристи Бринкли часто задаются вопросом, как в 63 года можно иметь столь потрясающую форму. Знаменитость признается, что секрет ее неувядающей молодости и красоты в вегетарианстве. Не прибегая к пластике, супермодель выглядит едва ли не лучше, чем в молодые годы, когда ее снимки в откровенных купальниках появлялись на обложках мужского издания Sports Illustrated. Прошло много лет, но безупречные формы Бринки до сих пор делают ее желанной моделью для глянца. Несколько лет назад американский журнал People сделал 60-летнюю Кристи Бринки героиней своей кавер-стори, а в этом году модель вновь украсила страницы Sports Illustrated.СОФИ ЛОРЕН, 83 ГОДАИтальянская кинодива и секс-символ 1950-х Софи Лорен – ярчайший пример для подражания и восхищения. В 72 года звезда снялась для известного календаря Pirelli, чем сразила всех своих поклонников. В свои годы знаменитость сумела не только сохранить природные внешние данные, но и отменную физическую форму. На этот счет у Софи Лорен есть собственные секреты молодости и красоты: актриса не курит и не употребляет алкоголь, фанатично следит за питанием. В ее ежедневный рацион на протяжении многих лет входит вода с лимонным соком и йогурт с ложкой пивных дрожжей. Залогом своей неувядающей красоты Лорен считает здоровое питание и регулярные разгрузочные диеты.МЕРИЛ СТРИП, 68 ЛЕТМерил Стрип – одна из самых востребованных актрис в возрасте. Однако в 68 лет звезде достаются не только роли престарелых персонажей – напротив, Стрип продолжает играть главных героинь в любовных мелодрамах. Примечательно, что в отличие от большинства звезд «фабрики грез» Стрип не делала пластических операций и не скрывала свой возраст. Свою энергию звезда черпает в семье – все свободное время Мерил Стрип посвящает родным и близким.ДЖЕРРИ ХОЛЛ, 61 ГОДЭкс-супруга легендарного солиста The Rolling Stones Мика Джаггера прославилась задолго до знакомства со своим звездным возлюбленным. Став самой известной блондинкой в 1970-е, манекенщица успела не только сняться для модных брендов, но и украсить обложки всех топовых глянцевых изданий. Джерри Холл стала не просто иконой стиля, но символом эпохи и признанным эталоном красоты. Кроме того, знаменитость доказала на своем примере, что замужество и материнство не помеха успешной карьере. Супермодель до сих пор востребована в профессии и является амбассадором таких модных брендов, как Chanel, а также совместно с дочерью, моделью Джорджией Мэй Джаггер, успешно снимается для рекламы брендов H&M и Sunglass Hut.ШЕР, 71 ГОДЗнаменитая певица и актриса Шер саму себя называет «живой рекламой пластической хирургии». Неподражаемая звезда с 45-летним стажем в шоу-бизнесе не скрывает того, что из-за особенностей публичной профессии периодически обращается к пластическим хирургам. Кроме того, Шер постоянно тестирует современные способы хирургического омоложения для поддержания формы.КАТРИН ДЕНЕВ, 74 ГОДАФранцузская актриса Катрин Денев остается одной из самых красивых женщин в мире в 74 года. Большинство ее поклонников считает, что с возрастом Денев только расцветает. Сама кинодива никогда не скрывала, сколько ей лет, а, напротив, всегда с достоинством подчеркивала свой возраст. Денев убеждена, что сохранить красоту и молодость ей помогает здоровый образ жизни, отказ от курения и пешие прогулки. А привлекательность, по словам знаменитой француженки, заключается не столько в красоте, сколько в обаянии.ДЖЕННИ РОДС, 85 ЛЕТПару лет назад модель Дженнифер Родс приняла участие в рекламной фотосессии для английской марки Vielma. В свои годы манекенщица невероятно выглядит, при том, что никогда не обращалась к пластическим хирургам. В век фотошопа и мраморных лиц на страницах журналов естественная красота приобретает особую ценность, тем более в случае звезд старшего поколения. Поразительно то, что аристократичные и женственные черты лица Дженни Родс не заставляют думать о возрасте, а, наоборот, вдохновляют женщин во всем мире.Source: Nur.kz

Выбор редакции
17 января, 01:07

Celebrity Feuds That Changed the Direction of Popular Movies

There are many co-stars that just don't get along. These celebrity feuds were so heated, it changed the direction of these popular movies.

16 января, 18:48

Retirees, These Greedy States Want a Piece of Your Social Security Check

Although the majority of states in America don't tax Social Security benefits, retirees living in these 13 states are the exception.

15 января, 15:31

The Full Transcript: Ben Rhodes and Samantha Power

Subscribe to The Global POLITICO on Apple Podcasts here. | Subscribe via Stitcher here.Susan Glasser: So, this is Susan Glasser, and welcome back to The Global POLITICO. Once again, our guests this week, we’re very lucky to have both Ambassador Samantha Power, and Ben Rhodes joining us. An unlikely buddy movie pair, as it were. No, but seriously, this is such an interesting timing to have a movie, almost like a document from another era in our life. We’re having this conversation here in Washington, not quite exactly one year after the inauguration of President Trump. The movie ends with the inauguration of President Trump. I won’t spoil the ending for those of you who— Samantha Power: He wins. Glasser: Well, yes, actually, okay. So, Samantha, we might as well start with that, then, probably the most memorable scene to some people certainly—this incredible moment of election night in your big apartment in New York City, where you’re the ambassador to the United Nations. Tell us about that scene. Power: Well, I’ve had a lot of bad ideas in my life, but none as immortalized as this one. I decided on election night to invite the 37 women ambassadors to the U.N., many of whom face struggles in their own foreign service, or at the U.N. of a kind that, as an American, I never did. And I thought what an amazing night for them. I mean, that’s what America represents to the world, when a glass ceiling is shattered in our country, it creates a whole new sense of possibility for people everywhere. And so, I invited them. Most of them came, and we gathered with Madeleine Albright, our first woman secretary of state; Gloria Steinem, who is not only an icon here, of course, but all around the world, and we went through the same process, if you want to call it that, that so many people did at their election parties. As the host, I was kind of hoping it wouldn’t be quite the blowout that it was anticipated to be, because I wanted to make sure that people had a chance to interact with Gloria Steinem, and one of— Glasser: So, your concern was that actually that the evening was going to be over early. Power: Too soon. I wanted to milk the soft power dividend of this moment, and instead, and HBO was there, I guess unfortunately or fortunately, to capture it all, but instead, you really see what so many people went through, which was all of that sense of promise and excitement, and frankly, a dose of complacency. And then, it slowly dawning on us that not only was this going to be much closer than anybody anticipated, but that it was not going to end well. And for me, every time I see that, I am haunted most, actually, by the images of my children, who were running around the apartment for much of the night, but when the election is called, my daughter, who at that time is four, is just lying in my lap, kind of like this pale, Irish statue, and there’s something about the way she’s lying, I don’t know, that just makes her look like she’s the one who’s going to inherit— Glasser: The image is extraordinary. Power: She’s going to inherit this—what he does is on her, right? It’s like we’ve somehow collectively landed in this place, but the people who are going to feel this, and be affected by this are these innocents. And as it happens, I was looking at a young child, but there’s so many other innocents who are being subjected to the cruelty, as we speak here today. But yes, I think that scene moves viewers the most because it triggers, I think, a kind of post-traumatic stress about their own election night experience, which mirrored mine— Glasser: Speaking of post-traumatic stress, Ben, you seemed like you were having not post-traumatic but actual trauma—like, you couldn’t speak. Where were you? Power: For Ben Rhodes not to be able to speak, you know something really unusual has happened. Glasser: And the fact they kept the camera on that. Ben Rhodes: Yeah, no. As people who know me know, probably to a fault, I am usually not without thoughts and words. But you know, I think—I kept trying—beginning to say something, and the film shows that basically I can’t speak, because anything I was going to say was just going to be kind of a lame rationalization. And when, in reality, you know, sometimes things are just terrible. And I think that that two layers of feelings that I had after the election, one is just on a very personal level, you know, we just spent ten years—you’re watching the film, it’s like watching yourself run the 26-mile marathon, and to just feel—and President Obama used to describe it as we’re going to hand off the baton. And it’s like you could see someone reaching back to take the baton, and suddenly nobody is there. Because, personally, you’re feeling like, ‘well, all these things I worked on, what’s going to happen to them?’ And this sense of, you know, you put all this time and effort and caring into different things that are now going to be threatened or attacked or undermined in some ways, it was powerful. But then, more broadly, I think, beyond just me personally was the sense of the unknown. I mean, that’s why I didn’t have anything to say. Like, if Jeb Bush was elected president, or even Marco Rubio, you know, I wouldn’t have liked that, but I could have foreseen what was going to happen, and what that was going to look like. Glasser: That’s why I said, it’s almost like a document from a different era, because that unknown continues today. A year later, we’re watching it. Rhodes: It’s like a time capsule. What’s so interesting about the twist ending is not great for the world, but it’s great for the film, because now suddenly, it’s like this document from another age. It’s like watching something—it doesn’t feel like a year ago. It feels like a decade ago. Glasser: Right, so that’s why I thought it was good to start with this, you know, also it is the sort of dramatic highlight of the movie, but that’s the place that we’re in, is from that moment forward, now. And so, obviously, your whole record, not just from the last year of President Obama’s tenure, but all eight years, is really thrown into uncertainty as well, because we don’t know the ending. You would think you know the ending because Obama left office, but in fact, we don’t. The story of your foreign policy accomplishments is still very much up in the air. So, a year later, how much do you feel like that picture is being filled in? Obviously, some of the things Trump said he would attack on the campaign trail, he has. He’s withdrawn from Paris, although we don’t exactly know what the long-term consequences are; withdrawn from TPP. He’s certainly not active on any of the issues that you really spent your time on at the United Nations. How do you each feel about where Obama’s record is right now? Rhodes: I’d say two things. I mean, one is what Trump has done is in some ways not surprising. He’s partially rolled back Cuba, he’s pulled out of Paris, he’s threatened to kill the Iran deal but not done it. But what’s been worse to watch, I think, is underneath that, the hollowing out of the State Department, the defunding of all the types of programs that Samantha and I fought to get money for to help peacekeeping, or to help promote education around the world; the kind of unseen elements of American foreign policy that underpin the liberal international order, that’s where the year has been much worse than I imagined. I anticipated him taking aim at some of our legacy accomplishments, but it’s more this disavowal of an entire approach to the world -- and it’s not just Obama, it’s fairly bipartisan over the decades. What I like about the film is, on the one hand, it’s hardest to watch the good moments, because I was very proud of Cuba, and it’s now sad to see that partially rolled back. But on the other hand, it does remind you in the long term, part of what we were doing is an approach to foreign policy, and that is an approach that can be returned to. And the Paris Accord is how the world is going to deal with climate change, and they can return to that. And Cuba, the embargo should be lifted, and the next president can do that. So, it does remind you that the pendulum can swing, and just as this year, the pendulum has swung incredibly dramatically away from what we did, seeing the other approach does remind you that beyond kind of the scorecard, and Paris, Cuba, TPP, Iran, there is an approach embedded in the film of just how to engage the world, and how to conduct diplomacy that is available as an option to return to. Glasser: Although, interestingly, Samantha, some people do make the argument that Trump, obviously he’s a very different person in every way than President Obama, but that he represents maybe a fun-house-mirror version of some of the themes that were struck during the Obama years, when it comes to America can’t be the hyperpower. It can’t go around solving other people’s problems. This question that you struggled with, and struggle with, not just in the last year, but throughout the administration, of where is American intervention appropriate? What does America first mean? Again, these are super different people, but here in Washington, there has been a conversation around whether there’s some odd continuity between some of the themes struck by President Obama and President Trump. Power: Well, I think that there’s something very, very different about President Obama investing in alliances, building a hyper-charged different kind of relationship with China and with India, and then drawing on that political capital to get them to do more in the international system, than holding our allies in contempt, ripping up international treaties, showing our word means nothing, and then demanding that people do what we say. So, I don’t see a lot of continuity. I mean, there needed to be more balance in the international order. Europeans had to get back into peacekeeping, and not expect the United States to just shoulder the load, and we pressed them to do that, and they have, and they need to do more, and— Glasser: Right, you just didn’t say, in crude terms, pay up. You’re ripping us off. Power: They’d have told us to pound sand if that’s how we had treated them. I mean, countries in many ways are a lot like people, like anthropomorphized versions of people. They don’t like to be held in contempt, they don’t like to be yelled at, and part of the alchemy of foreign policy is how do you make countries do what they don’t really want to do very much? And alienating the democratic publics in those countries, again, that are democracies, where those leaders need their publics to go along with them in order to be able to do things that the United Sates wants, is a surefire way to really limit what other countries can do when you’re in a bind. So, the Trump administration, you know, there is a strand that we’ve seen through American foreign policy that they’re drawing upon, which is a kind of cafeteria-style approach to the global order, which is they go to the cafeteria, and they just want what they want. They’re going to have the apple pie and the vanilla ice cream, and that’s it. They want it, and they don’t think at all about the context in which they are going to take. And I think the Obama approach, and one, as Ben said, has been shared by many other presidents who have come before, is to think systemically about how do you put money in the bank, so that then when you go to draw money in a pinch, when you want to build a 60-country ISIS coalition, or when you want to get China to make commitments it’s never made on climate change—giving something up at an important stage of its development—you have something to draw upon. This administration currently is just draining money from the bank, with needless insults and gratuitous steps away from things that really seem derived more from a formula of how can we do the opposite of what Barack Obama did, than even a considered, coherent approach. So, I don’t see a huge amount of continuity. Glasser: No, I think it’s— Rhodes: Susan, if I may, as someone who probably, you know, was in that argument a bit, if I understand the point people make that there is there some overlap it’s that Obama thought that we had kind of exhausted to a certain degree the use of military force in the Middle East. But the irony is that we drew the exact opposite conclusion from Trump, because essentially, yes, you might say there was a vein of criticism that we were overextended, that there needed to be more balance in the international order, and less American share of the burden in terms of military intervention in the Middle East. But the lesson Obama took from that is, we needed to be everywhere. We needed to— Glasser: And to invest in diplomacy and international institutions. Rhodes: Invest in diplomacy, yeah. Invest in alliances, and institutions, and spread it around, and spend seven years on an Iran deal so you don’t have to get into another war. And, so, the irony is that Trump has basically—well, first of all, he hasn’t done what he said he would do. Militarily, he’s escalated every conflict he was in. But even if you take that commonality, the America first approach if that is their organizing principle, is the opposite of where Barack Obama took that lesson. He took that lesson to what’s in the movie, which is we need to be diplomatically—we need to be in Laos and Vietnam, because that’s how we’re going to have to deal with China, not we’re going to retreat from TPP and get out of Asia. Glasser: Right, the word “diplomacy” appears so many times in this, and that’s one of the biggest ironies, I think, in the context of the world we’re living in right now. So, in the movie—Greg and I were just talking before we started our podcast—the filmmaker—and you know, it’s like there are these two running themes, almost like a shark. You see the fin, you see the tail: it’s Trump and the fact that the election might not turn out the way you think, and Syria. Power: With Russia as the connector of the two. Glasser: Well, exactly. And we can talk about Russia in that context. Sergey Lavrov definitely has a few cameos in this film. But let me ask about Trump, too, because there is the question of President Obama’s record and how it will be judged, given what came afterwards. Ben, there’s this very memorable moment where you’re asked—I think you’re first asked about him in May, in this film, and then in September. And you say, basically, “I’m certain he won’t win.” That’s the first thing, and then the second one is, “I’ve never even entertained the possibility of him winning.” And this is in September of 2016, when the polls are starting to show actually that he’s closing against Hillary Clinton. Do you think that the inability of all of us, not just you guys personally, to see and to understand that Trump was certainly within striking distance and could win the election, is part of what dictated the outcome? Rhodes: No. I mean, even when I’m saying that, my face isn’t quite as confident as my words. There’s a bit of a fear—I mean, look, I’ll be—yeah, I did not think he was going to win. But when I look back on this, and wrestle with this, I mean, I personally feel like Trump didn’t appear out of thin air; that, as someone who went through the 10 years, there was this vein—you know, Sarah Palin, tea party, birtherism. There was this kind of vein in our politics, like when Samantha and I were on the campaign together, the very beginning of the buddy movie, it was forwarded emails. It was actually a problem for the campaign in 2008. We’d hear that we have to write responses to forwarded emails about how Barack Obama is secretly Muslim, or a terrorist, or Kenyan. And that became the Republican nominee by 2015, ’16. And yeah, I guess I—I certainly thought that it was hard when—in foreign policy, you spend so much time thinking about other countries that you can forget that the most important thing is our own country. In other words, we’re scrambling the last year to kind of protect and build upon and burnish—get the Paris agreement enforced, get other countries to come into Paris. We can’t think as foreign policy makers about how do we keep our own country in Paris. And it was a lesson. The election was a reminder that there’s no more important element of our foreign policy than who we are at home. And I don’t know what that means we could have done differently in retrospect, but it does suggest that—I often was seen—was I—I was kind of a bit on the political side of things, too, and so people would say, well, is that bad, someone should be wholly pure in foreign policy? But the reality is that if you don’t have your politics right, your foreign policy legacy is not going to be protected because you need to win elections. So, again, I think that what we’re all being reminded is, whether you’re a foreign policy practitioner, or someone who cares about issues around the world, that all begins with who we are at home, and how we organize ourselves politically, how we organize our communities, and who we elect as leaders. Because you can have all the best ideas in the world generated at a university or a think tank, but without the right people making decisions, that’s not going to matter. Power: And the exchange that Ben and I have in the film over the General Assembly speech. Glasser: Yes, I want to get to that. That really is the— Power: Is pretty interesting now, in light of what has happened, because the essence of our argument, in which President Obama was in, as well, on Ben’s side of the argument, and so thus, the prevailing side of the argument, alas. But—was to sort of address the skeptics of globalization, the people—but also the declinists, and to point to everything in the world that was trending in a positive way. Glasser: So, Obama makes this very, upbeat, positive— Power: It ends up balanced, but— Glasser: But then, you even, in your description of this internal debate that you had over the speech, and you acknowledged in a way that Samantha’s position was maybe more in tune with the times, as they turned out to be. You said, “She,” meaning Samantha, “felt like that was potentially discordant with the mood.” Rhodes: One of the points I made to Samantha recently, that actually is probably part of what Obama was trying to achieve, is that yes, there are huge challenges, there’s 65 million people who are displaced, there’s horrific conflicts like in Syria, but the global metrics—and this was just recently affirmed—poverty rates are at their lowest, and life expectancy is at their highest—that how do you meet the reality—the negative reality in the world—without actually becoming Donald Trump? You know, in other words, you can overstate the troubles in the world in a way that actually suit the Trumps of the world, because if everything is American carnage, and this is the worst time ever, and it’s never been worse, if you succumb to that mindset, and I’m not suggesting that’s what Samantha was saying, I’m suggesting that that’s a trap that Obama was trying to avoid. If I’m up here saying everything is so terrible, well, I’m actually delivering Donald Trump’s message, and I don’t need to remind people. You know what? These are big challenges; we have to deal with them, but we’re dealing with them in the context where globalization is doing extraordinary things, in United States and around the world, to help people and raise standards of living. And we went through this, Susan, throughout the administration, where—like on terrorism, Obama constantly was trying to right-size terrorism in our national mindset, and basically convey this is a huge problem, but ISIS is not an existential threat to America. Like, they’re not going to take over. If we become so fearful, we’ll have Muslim bans, and we will get into wars that we don’t need to get into. Glasser: So, from your point of view, actually, what’s happened over the last year essentially vindicates the Obama argument that you can’t buy into the narrative because that helps to create it. But your point, Samantha, was a different one, which I found very interesting. As you characterize this very interesting internal debate over the content of the president’s final speech to the United Nations General Assembly, September 2016, that’s one side of the argument that Ben’s talking about. But you really framed it up as not in terms of politics, but that it’s not the reality I’m living in. That’s what I found very interesting. And you said something in there; I’m wondering how you feel about it today. You said, “I’m not in the same place with the president anymore, and our world views are really different right now.” And you listed sort of all these conflicts that were your reality at that moment in time. Power: Yeah. I mean, I wasn’t actually speaking about conflicting world views, so much as I really do think where you sit is reflective of a lot of different things. And as— Rhodes: If I was at the U.N., I’d probably be making your argument. Power: Maybe. Rhodes: Or it’s closer to it, maybe. Power: The inbox was a daunting one, in terms of the amount of conflict, and the sense that the countries that comprised our global order such as it is weren’t stepping up, and that states were getting weaker, not stronger, and that a lot of these development numbers are accounted for by a couple very big countries that pull a lot of people out of poverty. But that we were having a hard time wrestling to ground a set of problems, and that there was a feeling of a kind of—that the rules were mattering less rather than more. And whether that’s because Russia invades Ukraine or bombs the daylights out of civilians in Aleppo, or because countries were turning away refugees at their doorsteps, not feeling as if they even needed to be a part of European rules that had benefited them over the 20th—just a sense of kind of decay, a little bit. And even me flying commercial as I did, by and large, as U.N. ambassador with my kids, in the time of ISIS, seeing—hearing people talk about the fear, and even myself saying, “Okay, are our planes safe enough?” I think I internalized the fear that I felt around me, and wondered consistently, and Ben and I—we’ve all struggled with this, how do we speak to that fear? You know, I went to West Africa at the height of the Ebola epidemic at President Obama’s request, and I went in to show that we had nothing to be afraid of, that if we just abided by the protocols that we could help these people, that we’d end the epidemic, and that that would be good for the United States. When I got back, I learned months after I got back, in fact, that my son’s classmates’ parents had gone to the head of the school—and my son went to the most international school in the city of New York—and had asked that my son not be allowed to attend school because his mom had gone to West Africa. And pretty much everyone at the school worked for the United Nations or some aid organization. So, I’m in a world where even though we’re the ones who have, in principle, anyway, faced our fears and gone into war zones and other things. But where that fear creeps in, and even though there was that great line that more Americans had married Kardashians than had died of Ebola, we, as Obama formulated his response to the Ebola epidemic, we had to find a way to talk about our response in a manner that spoke to what people were fearing. And so, flash-forward a couple years to our last General Assembly speech, I think our back and forth was a little bit: How do we meet people where they are, with that fear that we know that has been generated, in part by lies, and by our politics, but in part by actual legitimate fear and events, and how do we meet them where they are without indulging that fear, and without giving into that cynicism, and that darkness? And if you look at the average Trump voter, clearly we see now that there’s a base of his support that is not going to go anywhere, and that wants to stoke fears, and that are almost impermeable and can’t be reached with facts. But there were a lot of people who voted for Donald Trump that, certainly as we think about the next election, we have to think about how to reach— Glasser: And there were people who voted for Barack Obama, who, in the end voted for Trump. Those were people who were your voters. But this is a very abstract conversation, because the words you use in the U.N. General Assembly speech were big and sweeping. Some of the conflicts in the administration were very real and very practical, especially on the question of Syria. And that comes up throughout this—not only the final year, but before that. Which reflects the push and pull between idealism and realism or pragmatism. I’m curious whether, with the benefit of hindsight right now, either of you have changed your views? Or you feel that the administration missed things along the way, that it was harder to talk about then than it is now? Rhodes: Well, I mean, my views changed during the administration, over the course of the administration. And let me just say at the beginning of any discussion on Syria, I think we often acknowledge nobody has 100 percent certainty that they have the right answer here, given the complexity of the issue, and the range of options that we were looking at. I do think that what I was trying to speak to a bit in the film is I had been an advocate for military action in Syria, very early, and I was kind of oriented in that direction. And part of it was a pragmatic point about when does military intervention work? And the point I make in the film is that Obama kind of tested in his mind, and frankly, in the congressional authorization debate in ’12 and ’13 is, can I create conditions where military intervention can succeed? And if I don’t have congressional support, and I don’t have international support, and I don’t have anybody giving me a plan that I can see working, how can I, in confidence, take the step of getting us into what could be a very costly and difficult war? And so, part of that is that pragmatic function of it’s not just a question of whether to go in, it’s how will we do this? And if I’m going to do something that big as a president, do I have the conditions to make sure that that can work? The other point, though, that the film does interestingly is that, you know, I felt like I had to learn from my own—the experience I’ve looked at. And I frankly—I didn’t see us, if I looked at Iraq and Afghanistan, I didn’t see the capacity of the U.S. military to—I saw the capacity of the U.S. military to take out terrorists, and to take out a target. But to influence events inside of countries riven by sectarian division, and questions about the role of Islam in politics, and with external proxy forces, I didn’t see how there was an evidentiary record that that had worked. Glasser: So was it a mistake to stay in Afghanistan? Look at the Groundhog Day quality of—Rhodes: I will say—yes. In other words, I have to be—I have to apply that lesson to everything, and I feel like there are diminishing returns about what we are accomplishing in Afghanistan. And at a certain point, when— Glasser: They asked President Trump to essentially make a very similar— Rhodes: Well, and you know, he escalated in a way that is—didn’t seem big, but does basically mean that we’re just going to stay at a slowly escalated place indefinitely. And the cost, and lives, and also just the fact that is that working for Afghanistan? Because I know the case that people could make, if we leave, X will happen. But if we stay, Y is happening. It’s not getting better. The corruption, and the kind of nihilism in parts of the country, so all that is to say, I thought what the film did an interesting job of is kind of airing that there were different views earnestly held. People with good motivations, people trying to make moral choices can come to different conclusions. Greg also layered in that we were dealing with the legacy of U.S. interventions in Vietnam and Laos, where the cost of us saying, “We need to bomb a country for our own credibility,” is 40 years later, we’ve got 2 million unexploded ordinances in Laos. So, it drew it out interestingly, but I also think it also, obviously, pointed to the extreme humanitarian catastrophe and geopolitical catastrophe of Syria, and kind of the way in which we were out of options at the end of the administration. It’s clearly not a satisfactory place to be, but I’ll— Glasser: So, Trump would say, “Well, we’ve defeated ISIS in my presidency, and you guys were tied up in your own fights and didn’t do it.” Power: We—when we articulated our plan to defeat ISIS, we were very clear on the timeframe, and it’s actually really remarkable— Rhodes: Exactly on that timeline. Power: Extent to which the timeframe has held—Ben was out in public struggling to defend. It’s very rare, right, that the United States—we never do that. We don’t come out and say, “We will win this, on this date.” Glasser: Right, and actually Trump critiqued that, remember? He was always saying in the debates and stuff, “These guys are crazy. They’re signaling their hands.” Rhodes: He said, “We’re going to do Ramadi. We’re going to do—” Power: It was very methodical. Rhodes: It actually happened on schedule. Power: And it’s a credit, above all, and this is true in our administration, and in the Trump administration, to Chairman Dempsey, Chairman Dunford, and the soldiers who are out there training Iraqi forces thanklessly, in these remote bases, supporting them with air Power. So, it’s extremely—it’s a very good thing that the caliphate is no more. What I worry about today is that when we were sitting in the Situation Room, it was always our military that was the most vocal about, “Okay, where’s the money for de-mining? Where’s the governance pressure?” Initially on Maliki, then on Abadi in Iraq, to be bringing in the Sunnis, and to be ensuring that we’re doing away with the virus that gave rise to ISIS in the first place. Where is the respect for human rights? Where are the processes for accountability, so you can distinguish real ISIS people from ordinary Sunni who got caught up in a firefight? And it was our military in the Situation Room that was saying, “We can do our part, we can take territory. We know how to do that. We can kill bad guys; we know how to do that.” But where are the other lines of effort? Glasser: Where is the political process? Power: And I don’t hear anything out of this administration. John Kerry and Joe Biden were on the phone every day with Abadi, trying to get the political equation right, trying to reverse de-Baathification, all those years later after George W. Bush, so that Sunnis felt welcome, so that there wouldn’t be just more fertile soil for some future demagogue to come along and stoke people up. But that’s the problem with gutting your State Department. That’s the problem with not having allies, is that you can’t go, tin cup in hand, and get all those other countries to take on different slices of the post-caliphate Iraq. And that’s the problem with putting no energy behind bringing peace to Syria. I mean, one of the things that I don’t think we have—our record on Syria isn’t anything that any of us are particularly proud of, but when you see in this film that, notwithstanding the fact that nothing came out of it, the effort of Secretary Kerry—there’s scenes in the film where he can barely walk up the stairs with fatigue, because he has been so busy shuttling from one place to the other, trying to get the Iranians and the Russians and the Europeans and everybody on the same page. Can anybody articulate what our current Secretary of State is trying to achieve in the world, beyond the number of jobs he’s trying to cut at the State Department? I have no idea. And I think the film, you could say it’s a film about diplomacy; you could say it’s a film that’s a time capsule about Obama, but I think it’s a film about caring, frankly, about what’s going on around you in your life, and in the world, and in your community, and in the world, and trying. And not always getting right. Syria is the best example of that. But the integrity of the effort, and the relative—I know it sounds saccharine, but the relative purity of the motive for all of the differences among us, and how to get things done, it’s about trying to bring peace and make the world more stable. Glasser: Well, it’s definitely a very—it comes across as a very earnest, or you know, sort of transparent debate among people who were disagreeing on issues of principle, but there’s nowhere paradoxically in the world where Trump has been received more positively by the leadership in the region, than the Middle East. That’s been the thing for any journalist who’s talking to people over the last year. So, what do you make of that? There’s not a lot of Israel and Palestine in this, for example. There’s not a lot of Saudis, but they cheered. Rhodes: Well, I’m troubled by it. Look, some of the things that have happened this year, interestingly, were things that we were trying to forestall. In other words, the break with Qatar, we basically had to spend a lot of time trying to prevent that from happening. The Yemen conflict, we spent a lot of time tapping the brakes and putting a halt on cooperation, on sort of transfers of certain weapons, and now, it’s just open season in Yemen. And what you’re seeing is a huge humanitarian crisis. We tried to keep the Saudi-Iranian proxy conflict from completely overwhelming the whole region, and so my concern is that even though we are partners with the Saudis and the Emirates, that doesn’t mean our interests are always entirely aligned. And basically, what I see is an administration that has subcontracted out the view of regional conflicts in the Middle East, to Mohammad bin Salman, and I don’t think that leads in the right direction. I think it leads to the humanitarian crisis in Yemen, it leads to kind of this dysfunctionality in the GCC with Qatar, it leads to doubling down on support for Sisi and the anti-democratic course in Egypt. And on the Israeli-Palestinian issue, I think it leads to, potentially, like the situation where a Palestinian state is unrecognizable because of settlement activity and kind of just despairing on both sides. So, we—I recognize you’re right. I mean, the only place in the world where I think leaders have preferred Trump are in Riyadh, in Saudi Arabia and Israel. But— Glasser: And Russia. Rhodes: And Russia, importantly. Glasser: Interestingly, actually, there’s a scene where you say a long-time critique that you had of the Washington foreign policy establishment, you say—we’ve all heard you say this before, too; it’s not new to this film -- that to the Blob, Russia and the Middle East are basically the sum total of foreign policy, and if we’re really going to have a global foreign policy, we need to be much more global. We need to think about Asia. But in a way, Russia and the Middle East remain at the heart of these problems. First of all, how do you feel about the Washington foreign policy establishment now? They’ve been pretty resistant, even Republicans, to Trump, far more so than other parts of DC. Is that just because they see Trump as anti-interventionist? Or have they changed your view? Rhodes: No. So, let me say a couple things. First of all, the strategic consequences of leaving TPP, I think, are massive. When I think of the things that Trump has done, ironically, everything is sort of—we care so much about Cuba and the Iran deal. I think pulling out of TPP is just devastating. I think the Chinese have just a wide-open field in Asia now, and they’re doing their One Belt and One Road Initiative, and they’re setting the agenda. So, I stand by the notion that it doesn’t mean Russia and the Middle East aren’t important, but it does mean that there has to be a bandwidth, a discipline about having bandwidth that you dedicate to Asia and to Latin America and to Africa. What’s interesting about the foreign policy establishment critique is, you know, I think the Blob and I have more in common in some ways than people might think, but also, what I was saying can be misread. I was making a very specific point about the use of military force in the Middle East, and that there was something—there was a vein of groupthink that somehow led to a narrowing of options to, you show you care about something, or show your credibility by using military force. And I’m saying that in year seven or year eight of an administration, where I’ve seen us use force in Yemen, in Libya, in Iraq, in Afghanistan. No shortage of it, and yet, the critique is always why aren’t you doing more in that space? On Syria, for instance, one of the things I wrestle with is it’s always framed as should we have used force, or should we have armed people? Well, was there a diplomatic option that we missed in 2011, 2012? Could we have constructed something? Could we have worked that more aggressively at the outset? So, that’s my critique. The flipside of that is— Glasser: But I just have to interrupt. But do you feel like the critique overall of the establishment, does it look a little bit different now that we have something so out of the box? Rhodes: Well, yes, but that goes in both directions. I mean, I remember, Susan, because we were seen as just way outside the box—these huge breaks from—I mean, I can turn that inside-out and say, some people were acting like—and there’s voiceovers in the film that I actually enjoy hearing. It’s like, “This is the end of the world, and the west,” and it’s like, we’re actually much closer to each other on the spectrum than to Trump. I mean, we’re all in this spectrum of we believe— Glasser: That’s exactly the point I’m making. Rhodes: So, I agree. Glasser: It turned out, when you’re in the box, actually, you might think one end of the box is really far away from the other box, but now it turned out you were all in the box. Rhodes: We’re all for the liberal international order. Glasser: And the Bush administration that you came to office seeing yourself as a repudiation of— Rhodes: Well, I would continue to say that the Iraq war was way outside the box. I don’t think that was in the box—but I do think that some of the debates in ’17, by the time we got to—sorry, 2015, 2016, it was like we weren’t as far away—I mean, I’m making a specific point about military force in the Middle East, but we’re all for the liberal international order. And actually, I heard—I’ve seen some Blob commentary, “Well, the Blob is what built the liberal international order,” and I’m like, I’m for that. I’m all for people who are underpinning the international order. I’m not for bleeding that down in wars in the Middle East. But I think I’m totally in agreement with the premise that we were not as far away from them—we wanted to uphold that system, we just had some different ideas about how to prioritize in doing that. Power: But we now have wings of both parties that—and certainly a wing of the Democratic Party, that likes tearing up the universe of the world, and so, we do have— Rhodes: Well, TPP was equally loathed by— Power: Exactly. Rhodes: Wings of both— Power: And as China puts together its 14-country trade pact, and as it’s the very people who are hostile to the trade agenda that we put forward, who will pay the price, ultimately, for China’s rise, and for these changes. Glasser: Obviously, this is just a snippet of all the issues that you were encountering over the last year. But from the vantage point of 2018, there’s no discussion really of North Korea, for example. Russia appears as this point of conflict over Syria, but there’s no mention of the election hacking, or the overall dilemma of whether and how to accommodate itself to Russia. President Obama’s own arc of going from the reset to such a distance with President Putin that they weren’t really even on speaking terms by the end. So, as you look at it now, are there a couple things that you say, “Well, I wish we would have done them differently at the end, if we’d known that Trump was going to win? Would we have done these two things differently?” Power: Well, I would have ended our involvement in the war in Yemen, for starters. I think we—as Ben said, we tried to put the brakes on in different ways. We tried to use our leverage, but at a certain point, probably by midway through 2016, we should have recognized that our leverage was not sufficient to bring about the kind of change that we needed. Now, we still would have needed to defend against threats across international borders. We still are—need a strategy to contest Iranian aggression in the region, which was playing itself out in Yemen. But to be complicit in this way, and then when Trump takes over, he just dramatically increases the level of involvement now, notwithstanding the loss of so many lives. So that’s one example. I think that one thing that actually sort of surprises me and a little bit in a pleasing way about the last year is, we could have—because we did not think that Trump would win—we could have let the Paris agreement sort of come into force at its own pace. And one of the things that the film doesn’t really capture, but that I think is amazing is in retrospect, is that President Obama insisted we wage a full-court press, basically the equivalent of a full-on campaign in order to bring the treaty into force. Kyoto took nine years to bring into force. We brought it in between December of 2015, and then before the November election, so that means that that’s an example of a piece of the infrastructure that was built in the international order, that while American can leave it— Glasser: That’s harder to dismantle. Power: Well, he can’t. I mean, America can leave, but China, India, all the other countries are still on the hook. Glasser: Okay, what about Russia, though? I’ve got to ask about this. Do either of you feel any responsibility—again, hindsight is 20/20, but do you feel that it was a mistake, in hindsight, not to have been more proactive and forceful in laying out your evidence around Russia and the hacking? Rhodes: I mean, it’s hard for—Sam and I actually really weren’t in the heart of the decision-making process on that. And I don’t mean that— Glasser: That makes it easier for you to criticize it. Rhodes: Well, yeah. No way. I mean, I guess first of all, we thought when we made that statement October 7th that it would be this really big deal. The judgment of the whole U.S. intelligence community, the Russians meddling, and the Access Hollywood tape came out that night, and oh, gee, by coincidence, the Podesta emails started to leak that night, and it just kind of got subsumed. I guess when I look back on it, I’ll kind of frame this the way I did Syria. Everybody focuses on should Obama have said more. I really do believe that if Obama is just out there talking about this more, then Trump just says, “This is rigged,” and it’s a he said-she said thing. And I don’t—I think it assumes too much capacity by the U.S. government to affect kind of how information is consumed. I think that we could have—because the biggest problem was the sharing of fake news. And we can’t go on everybody’s Facebook page and say, “Actually, you’re reading something created by a Russian bot.” I do think if you look at the arc of it, you could see Russia developing this capacity in Ukraine, and using it to disseminate fake news. I spent a lot of— Glasser: Including against the United States and its diplomats. Rhodes: Yeah, and I spent a lot of my time in ’14 and ’15 in the information space, wrestling with that from a foreign policy perspective, like how do we work with Europeans to prevent the Baltics from succumbing to Russian information operations? And the conversation that had to happen, and that still has to happen with the tech sector—with Facebook and with news platforms, I think we were having that conversation on ISIS, but—and I do think that so much of this is outside of—what people don’t understand is so much of this is outside of the control of the government. We can’t stop this information from being shared online. There’s not a U.S. government response that can say—we could say it’s happening, but we can’t block certain Twitter bots and news sources. And so, what needs to happen is a real dialogue between the U.S. government and Facebook and Twitter and other tech platforms about how to deal with this. We had that conversation about terrorism, because it’s been going on for ten years. That conversation could have started earlier. I don’t know if that would have made a difference. So, that is something I think about. The only other thing I’d say is on TPP, the timing, we just missed it. It just slipped too far to the right, and by the time that was ready to be presented to Congress, Donald Trump was shaping the Republican primary, and we weren’t going to get a vote. And so, we were hoping we’ll get that in a lame duck if Hillary wins, and try to figure something out. Given the importance that I was talking about, I think having more of an accelerant on that effort could have potentially protected that. So, yeah. Glasser: So, Samantha, just quickly on Russia, your view about whether there could have been more done? Power: Because, I think, the damage being done now to everything that matters to my children, and their eventual children, is so great, I—my personality is such that of course I think—I mean, if we knew then that not only that Trump would win, with all kinds of nudges of support from the Russian government, but also that he would then do the set of things that he has done as president, that’s so damaging to the interests of the American people, I think we’d have to ask ourselves what more could we do. I think Ben’s point is a really important one, is what were the things upstream, well before the very specific understanding of meddling in the United States, and the very specific understanding of the information warfare and the leaking of emails and stuff associated with the campaign? But was there a two-year plan, where we went all-in on the kind of conversations that are happening now, frankly, that I don’t think the administration is initiating, but that are getting initiated by public demand, with Facebook, with Twitter— Glasser: Right, in the end. Putin invaded Crimea in 2014. Power: I never even understood—or I don’t even think I’d heard the phrase in the modern context ‘fake news,’ until after fake news had already had the kind of impact that we know that it had—I think it was President Obama, in fact, at a press conference where I was like, fake news, hmm. So, even when we were having the debates internally about what to do, I think we were very focused on the leaking, the cyber dimension of it— Rhodes: It was the cyber issues. Power: But the lying, and the way in which the lies were permeating, and the reach— Glasser: The propaganda nature. Rhodes: The information operation. Power: The reach of those lies, I think if we knew then what we know now, we would have at least been— Rhodes: And we didn’t know. The fact is we didn’t see that scale until after the election. Glasser: So, we could have this conversation literally on and on, which would be great, and I hope you’ll come back, and we can talk about Syria, we can do a Russia episode, but I’m very grateful to both of you for sharing this time with us. President Obama, should he be speaking out more right now? I’m sure this is what everybody wants to know from you, but where is he? Why isn’t he speaking out? Rhodes: You know, I think that, as a former president, he still abides by norms. I mean, that’s who he is. He’s the person who’s going to live the norms. So, he’s respectful of that. He’s speaking out sparingly when certain lines are crossed or certain kind of foundational things like healthcare are threatened. But also, I think he takes a very long view of history, and he’s got 30 years ahead of him, and he’ll have to speak out at certain points, and if he goes into the news cycle and the kind of knife fight, it actually kind of diminishes him when he does speak out. So, I think he is mindful of the fact that he’s not playing in two- and four-year increments anymore. He’s someone who is relatively young, and so therefore has decades of hopefully some influence on debates, and in a way, the less he speaks, the more it will matter when he does. Glasser: I want to thank both of you. When are your books coming out? Power: Oh, don’t ask. Glasser: I have one that I haven’t written either. Power: Terrible. Glasser: But the movie is coming out next week. Rhodes: Yes, next week. Glasser: The Final Year, and it really is worth watching, and this has been a great conversation. Ben Rhodes, Samantha Power, and thank you of course to our listeners on The Global POLITICO. I think having a great audience as well as great guests is the reason we were named the best politics podcast of 2017, so I want to thank all of you for listening. And you can always email me at [email protected] And thanks again to Samantha Power and Ben Rhodes. Power: Thanks. Rhodes: Thank you.

15 января, 15:29

How Does Obama’s Foreign Policy Look a Year Into Trump?

A frank conversation with Samantha Power and Ben Rhodes.

13 января, 20:45

The Most Hated Movie Endings of All Time

These are some of the worst movie endings ever. They'll leave you disappointed and unsatisfied, wishing for a different conclusion to the story.

13 января, 14:00

Doubting MLK During a Strike in Memphis

A retired Presbyterian pastor looks back on 1968, when he participated in the civil-rights struggle but hadn’t yet embraced the principles of nonviolence.

31 декабря 2017, 23:54

One in Five 2014 Marketplace Consumers was a Small Business Owner or Self-Employed

​Independent Workers Are Almost Three Times More Likely To Rely on Marketplace Coverage than Other Workers   Today, Treasury released a report with new data on sources of health insurance coverage for small business owners and self-employed workers. These data show that the Affordable Care Act (ACA’s) Health Insurance Marketplaces are playing an especially crucial role in providing health coverage to entrepreneurs and other independent workers.   Prior to the Affordable Care Act, workers without employer-sponsored health insurance often lacked options for affordable coverage. Not only did high uninsured rates impede access to care and worsen financial security, but the risk of ending up without health insurance coverage prevented some individuals from striking out on their own. Experts considered “job lock,” or individuals’ need to stay in an employment situation to maintain health coverage, a significant impediment to entrepreneurship. To help address these challenges, the ACA’s Marketplaces were designed to offer portable health insurance coverage to small business owners and other independent workers, a growing segment of the economy.   One in five 2014 Marketplace consumers was a small business owner or self-employed   New data included in today’s Treasury Department report on alternative work arrangements show that small business owners and self-employed workers are taking advantage of the opportunity to purchase health coverage through the Marketplaces.[1] In 2014, 1.4 million Marketplace consumers were self-employed, small business owners, or both, indicating that about one in five 2014 Marketplace consumers was a small business owner or self-employed. Indeed, among the 5.3 million workers who purchased Marketplace coverage for themselves (excluding their children or non-working spouses), about 28 percent were workers whose income was not primarily earned from wages paid by an employer.   In fact, small business owners and self-employed individuals were nearly three times as likely to purchase Marketplace coverage as other workers. Nearly 10 percent of small business owners and more than 10 percent of gig economy workers got coverage through the Marketplace in 2014. Among small business owners and other independent workers, those with annual incomes below $65,000 were the most likely to rely on the Marketplace for health insurance. Middle- and lower-income Americans who buy coverage through the Marketplace are eligible for tax credits to help keep coverage affordable. About 65 percent of small business owners and 69 percent of all self-employed or independent workers have incomes below $65,000.   Between 2014 and 2015, the number of people who signed up for Marketplace coverage increased by around 50 percent. And enrollment increased further in 2016, and is poised to rise again in 2017. Marketplace coverage among independent workers has almost certainly risen as well. HHS is also partnering with outside companies that support freelance workers, entrepreneurs, and start-ups to reach more independent workers with information about Marketplace coverage and financial assistance.   Geographic patterns in small business owners’ and independent workers’ health coverage   Today’s report includes detailed state-by-state data on Marketplace participation among entrepreneurs and independent workers. In all 50 states and D.C., thousands of small business owners and independent workers bought Marketplace coverage in 2014. Of note:   ·         The ten states with the highest share of small business owners relying on the Marketplace for coverage were Vermont, Idaho, Florida, Montana, Maine, California, New Hampshire, Washington, D.C., Rhode Island, and North Carolina.   ·         The 10 states with the largest number of small business owners with Marketplace coverage were California, Florida, Texas, New York, Georgia, North Carolina, Pennsylvania, Michigan, Washington, and Virginia.     Adam Looney is the Deputy Assistant Secretary for Tax Analysis at the U.S. Department of Treasury. Kathryn Martin is the Acting Assistant Secretary for Planning and Evaluation at the U.S Department of Health and Human Services.   [1] The Treasury report defines small business owners as Schedule C filers whose business activities (measured by expenses and gross receipts) exceed certain de minimis thresholds (a minimum of $5,000 of business expenses and either $15,000 of gross receipts or $10,000 of business expenses). Self-employed workers are defined as individuals who earn at least 85 percent of their earnings from operating a sole-proprietorship. “Gig economy workers” are those whose self-employment income derives in part or in whole from activities conducted through an online platform.  ​

31 декабря 2017, 01:14

CNN’S IRAN CORRESPONDENT: World Thinks That America Doesn’t Have A ‘Moral Leg To Stand On’ […

CNN’S IRAN CORRESPONDENT: World Thinks That America Doesn’t Have A ‘Moral Leg To Stand On’ [VIDEO]. And as Ace notes, “This Is CNN: Oh, they did cover the Iran rallies. The pro-government Iran rallies, I mean.” Meanwhile, as Stephen Miller writes at Fox News, “The New York Times simply described the protests as economic grievances, […]

27 декабря 2017, 22:10

Retirees, These Greedy States Want a Piece of Your Social Security Check

Although the majority of states in America don't tax Social Security benefits, retirees living in these 13 states are the exception.

27 декабря 2017, 21:21

JOSH MEYER GETS AN ECHO CHAMBER BEAT-DOWN: Politico reporter is punished for raising the curtain on …

JOSH MEYER GETS AN ECHO CHAMBER BEAT-DOWN: Politico reporter is punished for raising the curtain on Obama’s Hezbollah policy. Twitter mob attacks by a name-calling scrum of mid-level bureaucrats, “security correspondents” for instant news outfits like Buzzfeed, interns at various NGOs and their self-credentialed “expert” bosses, partisan bot herders, and their Lord of the Flies […]

25 декабря 2017, 00:20

Northeast Forecast To Get Big Winter Blast

Three days ago, we asked: Is A Major Winter Blast Coming To The East Coast This Christmas? Despite all the chatter from global warming alarmists this year, there is a chance, some in the Northeast could experience a white Christmas. Ed Vallee, a private weather forecaster based in Connecticut, reports merging storms will spread snow, rain, and mixed conditions from the central Appalachians to New England. The system will start on Sunday night and continue into Monday. Snow totals are forecasted to bring 2-8″ for parts of the Northeast (shown below).  Vallee discusses the risks associated with the storm, along with more details into the timing of this system. AccuWeather Senior Meteorologist Brett Anderson, confirms Vallee’s forecast and said, there will be “enough snow to shovel and plow is likely from western and northern Pennsylvania and southern Ontario to Maine, New Brunswick, and Nova Scotia.” Here are the highways that could be heavily impacted by the storm include Interstate 70, I-76, I-78, I-80, I-81, I-84, I-86, I-87, I-88, I-89, I-90, I-91, I-93, I-95, and I-390. AccuWeather’s team expects delays at airports in Pittsburgh, New York City, and Boston. Also, the National Weather Service has issued a deluge of winter weather advisories and warnings for the Northeast (as of 12-24). The National Oceanic and Atmospheric Administration (NOAA) provides an animated Gif depicting the trajectory of the system with the different types of precipitation probabilities.   Accuweather sheds more color on the storm: From just north and east of Philadelphia to New York City, Providence, Rhode Island, and New Bedford, Massachusetts, just enough snow may fall to cover the ground, just in time for a White Christmas.   Farther south and west from Atlantic City, New Jersey to Baltimore and Salisbury, Maryland, and Washington, D.C., little or no snow is likely. Little or no rain may fall as well due to a gap in the storm. Winter weather for the Northeast comes at no surprise considering the La Niña reading on the Oceanic Niño Index (ONI). La Niña conditions formed last month, indicating the Northern Hemisphere could be due for an abundance of winter weather (See: She’s Back! La Niña Is Here For The Second Consecutive Year). BAMWX.com notes, the pattern is about to change in a huge way and it may begin on Christmas eve! Accumulating snow is on the table between Dec 24th-Jan 5th in a big way. Obviously, if the winter blast does erupt, it is a perfect excuse for lagging spending, despite consumer sentiment at lofty levels. Let’s just hope, the weather models above are as bad as Dennis Gartman’s market forecasts.

Выбор редакции
24 декабря 2017, 13:00

THEY HAVE COMPLETELY LOST IT:   S.E. Cupp Tells Obama Flack Ben Rhodes to ‘Try Therapy’ After He Fa…

THEY HAVE COMPLETELY LOST IT:   S.E. Cupp Tells Obama Flack Ben Rhodes to ‘Try Therapy’ After He Fantasizes About Dead Republicans.

29 мая 2015, 19:53

Буры против Британцев. ( 40 фото )

Оригинал взят у oper_1974 в Буры против Британцев. ( 40 фото )        Эта война была первой войной 20 века и интересна с самых разных точек зрения. Например, на ней обеими конфликтующими сторонами были массово использованы бездымный порох, скорострельные пушки, шрапнель, пулемёты и магазинные винтовки, что навсегда изменило тактику пехоты, заставив её спрятаться в траншеи и окопы, атаковать в разреженных цепях вместо привычного строя и, сняв яркие мундиры, обрядиться в хаки...         Эта война также "обогатила" человечество такими понятиями, как снайпер, коммандос, диверсионная война, тактика выжженной земли и концлагерь.         Это была не только первая "попытка принести Свободу и Демократию" в страны, богатые полезными ископаемыми. Но также, наверное, и первой войной, где боевые действия, помимо поля боя, были перенесены и в информационное пространство. Ведь к началу 20 века человечество уже вовсю пользовалось телеграфом, фотографией и кинематографом, а газета стала привычным атрибутом каждого дома.         Противостояние англичан и буров началось ещё почти за сто лет до описываемых событий, когда Великобритания положила глаз на принадлежащую Голландии Капскую колонию. Сначала аннексировав эти земли, они потом ещё их же и купили, правда, так хитро, что в реальности не уплатили ни копейки.         Однако это дало право одному из тяжеловесов информационной войны, Артуру Конан Дойлу, написать следующие строки в своей книге об англо-бурской войне: "В нашем обширном собрании стран, пожалуй, нет другой страны, права Британии на которую были бы так же неоспоримы, как на эту. Мы владеем ею на двух основаниях - по праву завоевания и по праву покупки".         Вскоре англичане создали бурам невыносимые условия существования, запретив обучение и делопроизводство на голландском языке и объявив английский язык государственным. Плюс к этому Англия в 1833 году официально запретила рабство, которое составляло основу экономики буров.         Правда, "добрые" англичане назначили выкуп за каждого невольника. Но, во-первых, сам выкуп был вдвое меньше принятой цены, а во-вторых, получить его можно было только в Лондоне, и то не деньгами, а государственными облигациями, в которых слабо образованные буры просто не разбирались.         В общем, буры поняли, что жизни им тут не будет, собрали вещички и рванули на север, основав там две новые колонии: Трансвааль и Оранжевую республику.          Тут стоит сказать пару слов о самих бурах. Англо-бурская война сделала их в глазах всего мира героями и жертвами. Но буры жили за счёт труда рабов на своих фермах. А землю под эти фермы они добывали, очищая её от местного чернокожего населения с помощью винтовок.          Вот как описывает буров Марк Твен, посетивший примерно в это время юг Африки: "Буры очень набожны, глубоко невежественны, тупы, упрямы, нетерпимы, нечистоплотны, гостеприимны, честны во взаимоотношениях с белыми, жестоки по отношению к своим чёрным слугам... им совершенно всё равно, что творится в мире".          Такая патриархальная жизнь могла бы продолжаться ещё очень долго, но тут в 1867 году на границе Оранжевой республики и Капской колонии нашли крупнейшее в мире месторождение алмазов.          В страну хлынул поток проходимцев и авантюристов, одним из которых был Сесил Джон Родс, будущий основатель компании "Де Бирс", а также двух новых английских колоний, скромно названных в честь него Южной и Северной Родезией.         Англия вновь попыталась аннексировать бурские территории, что привело к 1 англо-бурской войне, которую англичане, по сути, проиграли. Но беды буров на этом не закончились, в 1886 году в Трансваале нашли золото.         В страну опять хлынул поток проходимцев, преимущественно англичан, мечтавших мгновенно обогатиться. Буры, по-прежнему продолжавшие сидеть на своих фермах, в принципе, не возражали, однако обложили приезжих ойтландеров (иностранцев) высоким налогом.         Вскоре количество "понаехавших" почти сравнялось с количество местных. Причём иностранцы всё громче стали требовать для себя гражданских прав. С этой целью даже была создана правозащитная НПО "Комитет Реформ", финансируемая Сесилом Родсом и другими горнорудными королями. Требуя для себя гражданских прав в Трансваале, ойтландеры, однако, не желали отказываться и от британского подданства.         Однако вряд ли стоит обвинять в развязывании войны одних только евреев-банкиров. Истерия вокруг буров легла на благодатную почву. Англичане искренне верили, что они рождены править миром и любое препятствие в реализации этого плана воспринимали как оскорбление. Существовал даже специальный термин, "джингоизм", означающий крайнюю стадию имперского шовинизма британцев.         Вот что говорил небезызвестный нам Чемберлен: "Во-первых, я верую в Британскую Империю, во-вторых, я верю в британскую расу. Я верю, что британцы - величайшая из имперских рас, какие когда-нибудь знавал мир".         Когда в Стратфорде-на-Эйвоне, родном городе Шекспира, пьяная толпа патриотов перебила стёкла в домах квакеров, выступавших против войны, писательница христианских романов и пояснений к Священному Писанию Мария Коррели обратилась к погромщикам с речью, в которой поздравила их с тем, как хорошо они отстояли честь Родины, и сказала: "Если бы Шекспир восстал из гроба, он бы присоединился к вам".          Противостояние между бурами и англичанами в британских газетах было представлено как противостояние между англо-саксонской и голландской расами и замешивалось вокруг чести и достоинства нации.          Объявлялось, что если Англия ещё раз уступит бурам, это приведёт к развалу всей Британской империи, ибо люди в Австралии и Канаде перестанут её уважать. Была вытащена старая байка про претензии России на Индию и "найдены" следы русского влияния на буров.         Особый интерес вызывает информационная война. Хотя сами буры в ней особо не отличились, но к тому времени Британия сумела обзавестись немалым количеством недоброжелателей по всему миру. В первую очередь это были Россия, Франция, Германия и, конечно, Голландия.         Их совместной заслугой было то, что будущую войну объявили "войной между белыми", что, по сути, было не так уж мало, ибо на войну против "дикарей" не распространялись правила, принятые на прошедшей за полгода до этих событий Гаагской конференции, созванной, кстати, по инициативе России.         В российской прессе, на протяжении всей войны о бурах писали с неизменным восторгом и даже старательно подчёркивали их сходство с русскими, примером чему служила высокая религиозность буров, их склонность к сельскому хозяйству, а также привычка носить окладистые бороды. Умение ездить верхом и метко стрелять позволяло сравнивать буров с казаками.         Поручик Едрихин, откомандированный на время войны в Южную Африку в качестве корреспондента газеты «Новое Время» (и, видимо, бывший сотрудником российской разведки), писавший под псевдонимом Вандам, уже во время англо-бурской войны предостерегал соотечественников: "Плохо иметь англосакса врагом, но не дай Бог иметь его другом... Главным противником англосаксов на пути к мировому господству является русский народ".           Такая мощная информационная поддержка привела к тому, что в армию буров хлынул поток добровольцев со всего света. Большинство составляли голландцы (около 650 человек), французы (400), немцы (550), американцы (300), итальянцы (200), шведы (150), ирландцы (200) и русские (около 225).         После применения "тактики выжженной земли" и концлагерей моральный авторитет Британии упал ниже плинтуса. Говорят, что англо-бурская война покончила с чопорной викторианской эпохой.         Наконец, 31 мая 1902 года буры, опасаясь за жизни своих жён и детей, были вынуждены капитулировать. Республика Трансвааль и Оранжевая республика были аннексированы Британией.           Однако благодаря своему мужеству, упорному сопротивлению и симпатиям мировой общественности буры смогли выторговать амнистию всем участникам войны, получить право на самоуправление и использование голландского языка в школах и судах. Англичанам даже пришлось выплатить компенсации за разрушенные фермы и дома.           Также буры получили право и впредь эксплуатировать и уничтожать чернокожее население Африки, что стало фундаментом будущей политики апартеида.

05 декабря 2014, 10:36

Это объявление Холодной войны

 Палата представителей США подавляющим большинством приняла резолюцию, основные пункты которой направлены против России.  411 против 10 – с таким счётом американские парламентарии осудили «продолжающуюся политическую, экономическую и военную агрессию» России против Украины. «ЕС, Европа и другие наши союзники должны оказать агрессивное давление на господина Путина, чтобы заставить его вести себя по-другому», - прокомментировал документ сенатор Адам Кинзингер. Резолюция 758 включает более десятка пунктов, в том числе поддержку украинских властей оборонными и разведывательными средствами, прекращение сотрудничества с Россией со стороны НАТО и их союзников, а также осуществление давления на различные государства с целью присоединения к «антироссийской санкционной коалиции». Ещё одним пунктом резолюции является «создание и распространение новостей и другой информации на русском языке в странах с русскоязычным населением». Новая «холодная война» Принятая палатой представителей США резолюция №758 равносильна объявлению России «холодной войны». Так считает член палаты представителей в конгрессе США Деннис Кусинич. Он призывает выйти из диалектики конфликта. Его обращение приводит truthdig.com. Как подчёркивает Кусинич, призывы изолировать Россию можно трактовать как призывы к подготовке войны с РФ. По мнению Кусинича, именно бряцание оружием привело к началу и разрастанию «холодной войны». Пора потребовать, считает он, чтобы США для установления международного порядка прибегали к помощи дипломатии, а не к увеличению военных затрат. «Пора Соединённым Штатам отказаться от диалектики конфликта и искать пути к перестройке дипломатических отношений с Россией, отступить от рискованных авантюр под прикрытием НАТО», - пишет сенатор. Вашингтон впечатлён российскими СМИ В августе этого года на заседании Совета управляющих по вопросам вещания (Broadcasting Board of Governors, BBG) США, где рассматривались вопросы информационно-пропагандистского обеспечения политики Вашингтона по отношению к украинским событиям, замгоссекретаря Ричард Стенгел выразил удивление эффективностью работы российских телеканалов и изданий. К работе заседания подключался в режиме телеконференции главный внешнеполитический советник президента США Барака Обамы Бен Родс. Заместитель госсекретаря США по публичной дипломатии Ричард Стенгел попросил его прокомментировать публичные споры по поводу Украины между Москвой и Вашингтоном. При этом Стенгел признался, что удивлён, как умело российская сторона отстаивает свои позиции, в частности в соцсетях. «Я считал, что в этой сфере мы должны быть вне конкуренции, но на самом деле это не так», - признался американский дипломат, который сам недавно был журналистом и руководителем СМИ. В ответ Родс назвал ситуацию на Украине «идеальной проверкой» для пропагандистского аппарата США и похвалил госдепартамент за «агрессивное использование своих коммуникационных инструментов для вещания на Украину и регион в целом». Он согласился с собеседником, что США приходится действовать в условиях «возросшей конкуренции» и что Москва «вкладывает колоссальные ресурсы в своё вещание, прежде всего по каналу Russia Today». Стенгел ранее говорил в этом контексте о «миллиардах долларов». В своём вступительном слове Родс заверил членов BBG, что президент Обама лично уделяет большое внимание реорганизации аппарата международного вещания США и недавно провёл отдельное совещание по этому вопросу. При этом, по словам советника президента, в Белом доме исходят из того, что в управлении этим аппаратом необходимо сохранять прямое государственное участие, а также избегать децентрализации и дублирования надзорных и управленческих функций. Тем не менее, позже заместитель госсекретаря США по публичной дипломатии Ричард Стенгел, выступая в вашингтонской исследовательской организации «Проект по американской безопасности», заявил, что Вашингтон отказался от идеи создания канала для вещания на Россию. «Нам действительно нужно доносить свою позицию на русском языке до населения России и Украины, - сказал он. - Но мы не создаём службу вещания на русском языке». «На самом деле я там говорил о том, что, хотя Россия и успешно реализовала такой проект, это устаревшая модель» - заявил замгоссекретаря США. http://russian.rt.com/article/62649#ixzz3L0O75SZr - цинк PS. Кусинич несколько отстает от событий, Холодная война была объявлена персонально Обамой в известном ультиматуме, где Россия была поставлена на одну доску с Эболой и ИГИЛ. Последующие санкции, действия и заявления, были именно следствием объявленного ультиматума. Поэтому если говорить о том, когда началось текущее издание Холодной войны, то на мой взгляд это 24 сентября 2014 года, когда Обама выступил с открытыми угрозами России, что привело впоследствии к фактическому провалу минского формата, ожесточению боевых действий, усилению конфронтации между США и РФ, а так же к обвалу цен на нефть и падению рубля. Вчерашние признания главы СВР Фрадкова http://top.rbc.ru/politics/04/12/2014/54809a82cbb20f97e60ade62, указывающие на то, что рубль обваливают связанные с США инвестиционные фонды, а так же нарастающие слухи http://top.rbc.ru/economics/04/12/2014/5480528dcbb20f132f7faee7, о том что нефть упадет до 30-40 долларов за баррель, отражают возможные сценарии развития конфронтации, где принятая резолюция, будет всего лишь еще одним инструментом войны США против РФ. Встреча Лаврова с Керри, так же не принесла серьезных изменений в отношения РФ и США. Американцы уже традиционно навесили на Россию всех собак, Россия в свою очередь указывала на традиционные двойные стандарты США и отказ от разумных подходов к разрешению украинского конфликта. В целом, довольно стандартная дипломатическая пикировка в условиях отсутствия почвы для компромисса. Чтобы она появилась, американцы должны признать преимущественные права России на Крым, а этого очевидно не произойдет, так как сценарии связанные с утратой контроля над Крымом в Кремле очевидно расценивают как неприемлемые. Поэтому на фоне продолжающейся дипломатической ругани, США продолжают деловито наращивать давление в расчете на дальнейшее ослабление российской экономики, причем если смотреть объективно, то американцы действуют предельно шаблонно, по сути пытаясь копировать те же меры экономического и политического воздействия, которые они применяли еще против СССР. Касательно же вопроса расширения американского информационного влияния, то судя по заявлениям, вместо вертикально интегрированных информационных структур, ставка уже традиционно будет сделана на сетевые структуры, неплохо себя показавшие во время подготовки "цветных революций" первой и второй волны. Стоит отметить, что успехи RT на рынке государственных информационно-пропагандистских структур, вполне очевидны и американцы эти успехи вполне признают, что указывает на то, что мировой информационный гегемон этот процесс в какой-то мере проморгал. В целом же, сейчас и далее, мы будем наблюдать дальнейшую эскалацию напряженности в отношениях США и РФ, а так же дальнейшие попытки внешнеполитического и внешнеэкономического давления на РФ. 

12 августа 2014, 23:46

Англо-бурская война: «коммандос» против армейского порядка

Партизанская тактика позволила бурам побеждать британцев, воевавших по старым, уже изжившим себя военным канонам   Генерал Пит Арнольд Кронье во время Англо-бурской войны и возглавляемый им отряд бурских коммандос. Трансвааль, Южная Африка.Англо-бурская война стала первым конфликтом нового типа. Именно там впервые массово были применены бездымный порох, шрапнель, пулеметы, униформа защитного цвета (хаки) и бронепоезда. Вместе с блокгаузами входит в обращение и колючая проволока, используется рентген для нахождения пуль и осколков у раненых солдат. Создаются специальные подразделения снайперов, а сама тактика буров — боевые действия мелкими мобильными отрядами — станет позднее основой для формирования групп спецназа.В этой войне будет пленен и совершит дерзкий побег молодой корреспондент Уинстон Черчилль — Первый лорд Адмиралтейства в годы Первой мировой войны. Будущий председатель Госдумы Александр Гучков, вместе с другими иностранными добровольцами, будет сражаться в рядах буров, а молодой юрист Махатма Ганди возглавит индийский санитарный отряд и получит от британцев золотую звезду за храбрость. Сама война ровно за 100 лет до военной операции НАТО в Югославии станет одним из первых конфликтов, мотивированных защитой «прав и свобод человека» и защитой «ценностей цивилизованного сообщества».Предыстория конфликтаГолландская Ост-Индская компания завозила колонистов из Нидерландов для освоения и управления своими землями на юге Африки. После наполеоновских войн эти территории окончательно переходят к Великобритании, которая лишает потомков голландских и французских колонистов, сформировавших позднее бурский народ, самоуправления, возможности получать образование на родном языке и навязывает им свои идеологические установки.В знак протеста многие буры покидают благодатные края Капской колонии. Двигаясь на север, они совершают великий трек, или большое переселение, в результате которого, не без конфликтов, занимают территорию местных племен и основывают несколько государств. Однако все это происходит под неусыпным оком «большого британского брата». В 1867 году на границе Оранжевой республики и Капской колонии обнаруживается крупнейшее в мире месторождение алмазов. Позднее здесь возникнет компания Дэ Бирс — алмазная империя британского колониального романтика и капиталиста Сесила Джона Родса (в честь него была названа Родезия), который в 1890-х годах занял пост премьер-министра Капской колонии и являлся одним из сторонников «ястребиной политики» в отношениях с бурскими республиками. Сесиль Родс стремился расширить сеть британских владений в Африке «от Каира до Кейптауна», вынашивая идею постройки трансафриканской железной дороги, и независимые бурские государства мешали этим планам самим фактом своего существования.   Сесил Джон Родс и его партнер Альфред Бейт. 1901 год.  В результате первой войны между бурами и Англией 1880–1881 годов заключаются соглашения, которые содержат ряд запутанных правовых норм о сюзеренитете Британии над Трансваалем — в частности, в эти соглашения был включен пункт об обязательном одобрении английской королевой всех договоров, заключаемых правительством Трансвааля с другими государствами или нациями.Однако основные проблемы начинаются в конце 1880-х годов и связаны они были с обнаружением на территории бурских государств огромных залежей золота. Его добыча довольно затруднительна, так как требует особых инструментов, навыков и инвестиций, поэтому буры, преимущественно занятые выпасом скота, были не в состоянии этим заниматься. В страну прибывают десятки тысяч ойтландеров — пионеров британской экспансии. За считанные годы в бурских колониях появляются целые города, населенные иностранцами. Начинается период внутренней напряженности между «понаехавшими» и «местными».Активная добыча полезных ископаемых увеличивает чиновничий аппарат и расходы бюджета. Правительство президента Трансвааля Пауля Крюгера в целях пополнения казны идет на выдачу концессий иностранным компаниям и предпринимателям. Памятуя об английской угрозе, концессии старались выдавать кому угодно, но только не британцам. Тогда британские колониальные власти в Южной Африке, провоцируемые оставшимися не у дел дельцами, вспоминают о праве королевы на сюзеренитет Трансвааля и требуют предоставить гражданские права британцам, живущим в Трансваале. Разумеется, буры не желают давать избирательные права ойтландерам, справедливо опасаясь за будущее своих государств, так как последние совершенно открыто выступают проводниками британской политики. Так, во время приезда Пауля Крюгера в Йоханнесбург встречающая его толпа ойтландеров запела гимн Великобритании God save the Queen и демонстративно сорвала флаг Трансвааля.Нельзя сказать, что буры не пытались инкорпорировать ойтландеров в свое общество. Постепенно проводились реформы, допускавшие трудовых мигрантов к решению государственных вопросов, в частности, была создана вторая палата парламента (нижний фолксраад) Трансвааля, куда могли быть избраны представители натурализовавшихся ойтландеров, в то время как первая палата формировалась только из урожденных граждан республики. Однако постоянные интриги ойтландеров и их влиятельных покровителей вроде Сесила Родса не способствовали наступлению разрядки.  Президент Трансвааля Пауль Крюгер (Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер). Около 1895 года.  Последней точкой кипения стал инцидент, получивший позднее известность как рейд Джеймсона — вторжение отряда родезийских и бечуаналендских полицейских в Йоханнесбург, организованное Родсом с целью поднять восстание ойтландеров против правительства Крюгера. Перед вторжением были организованы массовые акции протеста против бурского правительства, в ходе которых в ультимативной форме был инициирован список претензий. Однако никакой поддержки мятежникам со стороны населения Йоханнесбурга оказано не было. Справедливо опасаясь армии буров и видя решение своих проблем в войне, которую должно вести правительство «Ее Величества», поселенцы не хотели рисковать своими жизнями. Мятеж был подавлен, а сам его предводитель доктор Джеймсон арестован.Сторонам становится очевидно, что решить их противоречия может только большая война. Британцы вовсю раскручивают пропагандистскую кампанию о якобы беспрецедентном давлении на британских граждан, которые лишены фундаментальных человеческих и гражданских прав. Одновременно с этим на границе бурских колоний наращивается британский военный контингент. Правительство Трансвааля не остается в стороне и начинает закупки современного оружия, строит оборонительные сооружения, подписывает военный союз с братской Оранжевой республикой.Необходимо сказать пару слов о бурском ополчении. Вопреки господствовавшим в то время военным доктринам, армия буров не имела деления на корпуса, бригады или же роты. Армия буров вообще не была знакома с военными доктринами и военной наукой. Существовали отряды коммандос, которые могли состоять из дюжины или тысячи человек. Бурские коммандос не признавали никакой воинской дисциплины, они даже отказывались именоваться солдатами, видя в этом оскорбление их достоинства, так как солдаты, по их мнению, сражаются за деньги, а они — граждане (бюргеры), которые всего лишь выполняют свои обязанности по защите страны.Не имели бурские коммандос и военной униформы; за исключением артиллеристов и нескольких отрядов, состоящих из буров-горожан, бюргеры воевали в той же одежде, что использовалась ими в мирное время. Демократичный дух буров пронизывал все общество, и армия не была исключением. Все решалось голосованием: от выборов офицеров до принятия военного плана предстоящей кампании, и каждый боец имел право голоса наравне с офицером или генералом. Бурские генералы не сильно отличались от рядовых бойцов, военного образования не было ни у тех, ни у других, поэтому очень часто они менялись местами: боец мог стать генералом, а генерал легко мог быть разжалован до рядового бойца.В бою бюргер не следовал за офицером, не исполнял его указов, а действовал сообразно обстановке и по своему усмотрению. Поэтому гибель офицера ничего не меняла, бюргер был сам себе офицер, а если надо, то и генерал. Роль офицеров была проста — координировать действия бюргеров и помогать им советом, но не более. В традиционной армии солдат привык подчиняться офицеру и действовать только при наличии соответствующего приказа, таким образом, гибель последнего лишала подразделение управления и сковывала бойцов.Именно этот анархистский дух и был причиной побед и поражений армии буров.Война После провала рейда Джеймсона стороны перешли к военным приготовлениям, британцы начали концентрацию войск на границе с бурскими республиками, войска со всех британских колоний стягивались в Южную Африку. Президент Трансвааля Пауль Крюгер направил ультиматум, требуя в течение 48 часов прекратить военные приготовления против бурских республик, а все спорные вопросы между странами урегулировать при помощи третейского суда. Англичане отвергли ультиматум и 11 октября 1899 года отряды бурского ополчения перешли границу британских провинций Наталь и Капской колонии. Война началась.Отсутствие четких планов кампании, дрязги между бурскими генералами, а также затянувшаяся осада некоторых ключевых городов, в частности Кимберли — города, в котором укрылся сам Сесиль Родс, и Мафекинга, обороной которого руководил основатель скаутского движения полковник Баден-Пауэл, сковали основные силы буров, и они оказались неспособны развивать дальнейшее наступление. Точнее, они просто не знали, что им делать. Исторический шанс занять Капскую колонию и возбудить местных буров против англичан был безвозвратно утерян, а инициатива закономерно перешла к британцам, заметно увеличившим и усилившим свой контингент в регионе.Уже первые недели войны показывают сравнительную отсталость британской армии и ее неспособность эффективно сражаться с бурскими коммандос, использующими технически более продвинутое оружие, воюющими вообще без униформы, в землистого цвета костюмах, сливающихся с окружающей местностью. Сама британская военная форма ярко-красного цвета, которая помогала в гуще боя мгновенно определить, кто рядом с тобой (друг или враг) после революционных усовершенствований огнестрельного оружия, улучшивших точность и дальность стрельбы, делала солдата превосходной мишенью для вражеского снайпера. Кроме того, благодаря улучшениям точности стрельбы увеличиваются маневренность войск (отстрелялся и отошел) и расстояние прицельного огня по солдатам противника. Колонны, в которые традиционно строились солдаты всех европейских армий, уже не выполняли своих изначальных функций. На смену колоннам приходят стрелковые цепи, позволяющие более эффективно вести огонь по противнику, что также заметно уменьшает и собственные потери.  Джон Дентон Пинкстон Френч, 1-й граф Ипрский, виконт Ипрский и Хайлейкский. Около 1915 года.  Военная форма цвета хаки была впервые введена (как эксперимент) для отдельных подразделений британских колониальных войск в Индии во второй половине XIX века. Как всегда, главными противниками перехода на новую униформу стали консервативные британские военные, не желавшие менять сложившуюся форму, однако потери от использования классической униформы говорили сами за себя и военные уступили. Великобритания навсегда отказалась от ярко-красной униформы. Новое обмундирование британской армии стало культовым для военных всего мира вплоть до настоящего времени; так, классический английский военный мундир стал называться френчем, по имени британского генерала Джона Френча, одного из участников войны в Южной Африке. В годы Первой мировой Френч возглавит британские экспедиционные войска во Франции.Повышая качественную составляющую, британцы не забывали и о количественной. К концу 1899 года общая численность британских войск в регионе достигает 120 тысяч, затем, постоянно повышаясь к концу войны, доходит до 450 тысяч. Что касается бурского ополчения, то за всю войну его численность вряд ли могла превысить 60 тысяч бойцов.Постепенно англичане оттесняют коммандос из капской колонии и Наталя, перенося войну на землю Оранжевой республики и Трансвааля, буры теряют все крупные города — начинается партизанская война.ДобровольцыГоворя о бурской войне, невозможно не упомянуть об иностранных добровольцах. В литературе (особенно британской) участие иностранцев в бурской войне заметно преувеличено. Несмотря на то что некоторые отдельные добровольцы оказали действительно неоценимую помощь бурским войскам, в целом заметного следа они не оставили. Более того, подчас они только мешали бурскому командованию, пытаясь научить буров правилам ведения войны, тогда как последние считали свою тактику и стратегию максимально эффективной в данных условиях и не прислушивались к словам заезжих экспертов.Первым таким отрядом стал Германский легион, почти полностью разгромленный в битве под Эландслаагте. После этого поражения буры долгое время не разрешали создание национальных добровольческих отрядов, и только ухудшение ситуации на фронтах изменило их позицию. В итоге были сформированы отряды из американских, французских, ирландских, немецких, голландских добровольцев.Русские добровольцы, многие из которых были жителями Йоханнесбурга, воевали в составе бурских коммандос. Одно время действовал и Русский отряд под командованием капитана Ганецкого, но русским отряд был только по названию. Из примерно 30 человек сражавшихся в отряде русских было менее трети.Кроме русских йоханнесбуржцев были и добровольцы, прибывшие напрямую из России, общество которой поддерживало буров. Больше всего отличился подполковник Евгений Максимов, который благодаря своим заслугам дослужился до звания «боевой генерал», а во время боев в Оранжевой республике стал даже заместителем командира всех иностранных добровольцев — Вильбуа Мореля. Впоследствии «боевой генерал» Максимов будет тяжело ранен и эвакуирован в Россию, свою смерть он встретит в 1904 году уже во время русско-японской войны.Стоит также отметить и итальянских добровольцев капитана Ричиарди, которые, впрочем, воспринимались бурами скорее как грабительская шайка, нежели боевой отряд. Сам капитан Ричиарди стал известен тем, что, проводя обыск у плененного Уинстона Черчилля, обнаружил у него запрещенную Гаагской конвенцией пулю «дум-дум». Именно в ходе бурской войны Уинстон Черчилль стал широко известен британской публике, благодаря своему пленению и побегу. Позднее, в возрасте 26 лет, он будет избран в британский парламент. Кстати, пули «дум-дум» британцы и дальше будут использовать, несмотря на их официальный запрет на Гаагской мирной конференции в 1899 году.  Уинстон Черчилль на лошади во время работы журналистом в Южной Африке. 1896 год. Опуская многочисленные грабежи и разбои, учиненные этим формированием, необходимо отметить значительный вклад итальянцев в осуществление диверсионной войны. Они изрядно помогли бурам, прикрывая их отступление посредством взрывов мостов и нападением на британские части для отвлечения внимания последних.Концентрационные лагеря для партизанУже к осени 1900 года, после разгрома основных подразделений бурского ополчения и перенесения войны в бурские республики, война переходит в партизанскую фазу, которая продлится два года. Рейды бурских партизан причиняли британцам значительные потери. Тактическое превосходство благодаря хорошему знанию местности и лучшей индивидуальной подготовке бойцов оставалось у буров вплоть до конца войны, но это не могло компенсировать подавляющее превосходство англичан в людях и вооружении. Кроме того, британцы использовали множество ноу-хау, среди которых печально известные концентрационные лагеря.В них сгонялось гражданское население, чьи фермы британцами сжигались, а скот и посевы уничтожались. По иронии, эти лагеря назывались refugee camps — лагеря для беженцев. Затем в них стали отправлять те семьи, что помогали бурскому сопротивлению продовольствием, медикаментами и т.п. Всего в концлагерях было собрано около 200 тысяч человек — примерно 120 тысяч буров и 80 тысяч черных африканцев, для которых были созданы отдельные лагеря.Во всех без исключения лагерях царили антисанитарные условия, питание узникам поставлялось нерегулярно, около четверти обитателей этих лагерей погибло, из них подавляющее большинство — женщины и дети. Мужчин англичане отправляли в заключение в другие колонии: в Индию, на Цейлон и т.п.Другим элементом контр-партизанской войны стало широкомасштабное использование блокгаузов. Буры, используя классическую партизанскую тактику, совершали глубокие рейды в тыл врага, разрушали коммуникации, проводили диверсии, нападали на гарнизоны, уничтожали небольшие отряды британцев и безнаказанно уходили.Для противодействия такой активности было решено покрыть территорию бурских государств целой сетью блокгаузов. Блокгауз — это небольшой укрепленный пункт, задействованный в прикрытии наиболее важных направлений или объектов.Бурский генерал Христиан Девет так описывал это новшество: «Многие из них были сложены из камня, имели обыкновенно круглую форму, иногда же четырехугольную и даже многогранную. В стенах были сделаны отверстия для стрельбы в расстоянии шести футов одно от другого и четырех футов от земли. Крыша была железная».Всего было построено около восьми тысяч блокгаузов. Британцы начали использовать телефонную связь на фронте, и многие блокгаузы снабжались телефонами на случай нападения коммандос. При обрыве телефонных проводов персонал блокгауза сообщал о нападении с помощью сигнальной ракеты.Свою роль в победе над бурскими партизанами, активно атакующими британские пути сообщения, сыграло использование бронепоездов. Эти «блокгаузы на колесах» состояли из вагонов двух типов — открытых без крыш и с крышами. Использовались также обычные вагоны с бортами, которые изготовляли из стальных листов с амбразурами.Укрытие паровозов делали двух типов — либо из стальных канатов, либо из стальных же листов. Обычно бронепоезд состоял из трех-четырех вагонов. Боевая рубка командира бронепоезда размешалась в тендере паровоза. Для маскировки такой поезд раскрашивали под цвет местности. Очень важно было обеспечить осмотр местности с бронепоезда. Для этого использовали специальные наблюдательные вышки или даже воздушные шары. Воздушный шар крепили к поезду тросом, который наматывался на вал лебедки.  Бронепоезд британской армии. Между 1899 и 1902 годами. Южная Африка.  Финал и итоги войныПонимая, что на карте стоит уже не просто поражение в войне, а гибель целого народа, бурские полевые командиры были вынуждены заключить 31 мая 1902 года мирный договор. Согласно нему бурские республики становились частью Британской империи, получая взамен право на широкое самоуправление и три миллиона фунта стерлингов в качестве компенсации за фермы, сожженные британцами во время войны.Магия даты 31 мая еще не раз скажется на англо-бурских взаимоотношениях: 31 мая 1910 году Трансвааль и Оранжевая объединяются с Капской колонией и Наталем в британский доминион Южно-Африканский Союз (ЮАС), а 31 мая 1961 года ЮАС становится полностью независимым государством — Южно-Африканской Республикой.Никто из британских генералов и военных аналитиков не подозревал, что война продлится так долго и унесет столько жизней британских солдат (около 22 тысяч человек — против восьми тысяч погибших у буров), ведь противником британской империи была «кучка невежественных фермеров», как это объявлялось английской пропагандой. Самое интересное, что именно отсутствие профессиональной военной подготовки и базовых представлении об основах военной тактики и стратегии позволяло бурам побеждать британцев, воевавших по старым, уже изжившим себя военным канонам.Однако отсутствие стратегического плана ведения войны не позволило бурскому ополчению добиться победы, хотя время начала боевых действий было выбрано очень удачно и британских сил в регионе было недостаточно для отражения нападения. Буры, не имея дисциплины, должного уровня организации и четких планов военной кампании, не сумели воспользоваться плодами своих ранних побед, а лишь затягивали войну к выгоде британской стороны, сумевшей сконцентрировать необходимое число войск и добиться как качественного, так и численного преимущества над противником.Война в Африке, наряду с последующими марокканским кризисом 1905 и 1911 годов и боснийским кризисом 1908 года, имела все шансы стать мировой войной, так как в очередной раз обнажила противоречия между великими державами. Буры и их неравная борьба вызывали симпатию не только в странах-конкурентах Великобритании, таких как Германия, США или Россия, но и в самом туманном Альбионе. Благодаря англичанке Эмили Хобхаус в Великобритании узнали про концентрационные лагеря и жестокое обращение с гражданским населением в Южной Африке, авторитет страны оказался серьезно подорван.В 1901 году, немного не дожив до окончания войны,в Южной Африке, умирает легендарная королева Виктория, правившая страной 63 года, а вместе с ней — и сравнительно благополучная викторианская эпоха. Наступает время великих войн и потрясений. источник