• Теги
    • избранные теги
    • Издания440
      • Показать ещё
      Люди1036
      • Показать ещё
      Страны / Регионы1433
      • Показать ещё
      Международные организации254
      • Показать ещё
      Компании767
      • Показать ещё
      Разное689
      • Показать ещё
      Формат15
      Показатели45
      • Показать ещё
Foreign Affairs
Foreign Affairs
«Foreign Affairs» (Фо́рин аффе́рс) — американский журнал по тематике международных отношений и внешней политики США, выходящий шесть раз в год. Издатель — Совет по международным отношениям. Журнал считается наиболее авторитетным в вопросах внешней политики США. Ж ...

«Foreign Affairs» (Фо́рин аффе́рс) — американский журнал по тематике международных отношений и внешней политики США, выходящий шесть раз в год. Издатель — Совет по международным отношениям. Журнал считается наиболее авторитетным в вопросах внешней политики США.

Журнал выходит с 1922 года; основателем и первым редактором (до 1927 года) был Арчибальд Кэри Кулидж.

Тираж журнала рос:

  • 1922 год — 5 тысяч экземпляров;
  • 1959 год — 27 тысяч;
  • 1963 год — 57 тысяч;
  • 1976 год — 72,5 тысячи;
  • 2014 год — 170 тысяч

Позиция по отношению к СССР

Уже первый номер содержал статью самого Кулиджа «Россия после Генуи и Гааги», которая после анализа новой экономической политики и дипломатических усилий большевистского государства высказывала сомнения в долговечности текущего курса большевиков и предлагала «четыре очевидных возможности» развития (контрреволюция, экономическая реставрация капитализма, раскол партии большевиков с возвратом к жёсткой коммунистической идеологии и рост экономических проблем, в результате которых страна «впадет в анархию, развалившись на куски»). За первые 50 лет существования в журнале были опубликованы 220 статей по советской тематике (почти по одной статье в каждом номере). По утверждению Р. С. Овинникова, «ни одна из них не была дружелюбной» Вики

 

Foreign Affairs — семнадцатый эпизод девятого сезона мультсериала «Гриффины».

https://www.foreignaffairs.com/issues/2015/94/6

Развернуть описание Свернуть описание
25 июля, 02:43

Russia Is Not Happy with Trump's 'Reset'

Dimitri Alexander Simes Politics, Europe Moscow was cautiously optimistic about the new administration’s policy towards Russia. It may soon become more confrontational. Several weeks after the Trump-Putin meeting at the G20 summit in Hamburg, U.S.-Russian relations show little signs of improvement. On the contrary, many in the Russian political establishment are increasingly exasperated with the American president’s inability to deliver on his campaign promise of better relations with Moscow. Should the lack progress continue or, as now seems more than likely in the form of additional congressional sanctions, further escalation occur, the Kremlin may well pursue a more confrontational policy towards the United States. Following Donald Trump’s unexpected victory in last year’s presidential election, Moscow was cautiously optimistic about the new administration’s policy towards Russia. Alexey Pushkov, a Russian senator and former head of the State Duma’s Foreign Affairs Committee, told The National Interest that the positive feelings many in Russia felt towards Trump stemmed from two main reasons. First, they welcomed his public statements about Russia, which raised the possibility of a normalization of relations. Secondly, they found him clearly preferable to Hillary Clinton, whom they regarded as the “architect” of U.S. interventions in Libya and Syria, as well as the Obama administration’s “anti-Russian policy.” Read full article

24 июля, 13:28

FULL TEXT: Jared Kusher's prepared statement to Congress

As prepared for delivery. STATEMENT OF JARED C. KUSHNER TO CONGRESSIONAL COMMITTEESJuly 24, 2017I am voluntarily providing this statement, submitting documents, and sitting forinterviews in order to shed light on issues that have been raised about my role in the Trump for President Campaign and during the transition period.I am not a person who has sought the spotlight. First in my business and now in publicservice, I have worked on achieving goals, and have left it to others to work on media and public perception. Because there has been a great deal of conjecture, speculation, and inaccurate information about me, I am grateful for the opportunity to set the record straight.My Role in the Trump for President CampaignBefore joining the administration, I worked in the private sector, building and managingcompanies. My experience was in business, not politics, and it was not my initial intent to play a large role in my father-in-law's campaign when he decided to run for President. However, as the campaign progressed, I was called on to assist with various tasks and aspects of the campaign, and took on more and more responsibility.Over the course of the primaries and general election campaign, my role continued toevolve. I ultimately worked with the finance, scheduling, communications, speechwriting,polling, data and digital teams, as well as becoming a point of contact for foreign governmentofficials.All of these were tasks that I had never performed on a campaign previously. When I wasfaced with a new challenge, I would reach out to contacts, ask advice, find the right person tomanage the specific challenge, and work with that person to develop and execute a plan ofaction. I was lucky to work with some incredibly talented people along the way, all of whommade significant contributions toward the campaign’s ultimate success. Our nimble cultureallowed us to adjust to the ever-changing circumstances and make changes on the fly as thesituation warranted. I share this information because these actions should be viewed through the lens of a fast-paced campaign with thousands of meetings and interactions, some of which were impactful and memorable and many of which were not.It is also important to note that a campaign’s success starts with its message and itsmessenger. Donald Trump had the right vision for America and delivered his message perfectly.The results speak for themselves. Not only did President Trump defeat sixteen skilled andexperienced primary opponents and win the presidency; he did so spending a fraction of what his opponent spent in the general election. He outworked his opponent and ran one of the best campaigns in history using both modern technology and traditional methods to bring his message to the American people.Campaign Contacts with Foreign PersonsWhen it became apparent that my father-in-law was going to be the Republican nomineefor President, as normally happens, a number of officials from foreign countries attempted toreach out to the campaign. My father-in-law asked me to be a point of contact with these foreign countries. These were not contacts that I initiated, but, over the course of the campaign, I had incoming contacts with people from approximately 15 countries. To put these requests in context, I must have received thousands of calls, letters and emails from people looking to talk or meet on a variety of issues and topics, including hundreds from outside the United States. While I could not be responsive to everyone, I tried to be respectful of any foreign government contacts with whom it would be important to maintain an ongoing, productive working relationship were the candidate to prevail. To that end, I called on a variety of people with deep experience, such as Dr. Henry Kissinger, for advice on policy for the candidate, which countries/representatives with which the campaign should engage, and what messaging would resonate. In addition, it was typical for me to receive 200 or more emails a day during the campaign. I did not have the time to read every one, especially long emails from unknown senders or email chains to which I was added at some later point in the exchange.With respect to my contacts with Russia or Russian representatives during the campaign,there were hardly any. The first that I can recall was at the Mayflower Hotel in Washington, D.C. in April 2016. This was when then candidate Trump was delivering a major foreign policyspeech. Doing the event and speech had been my idea, and I oversaw its execution. I arrived at] the hotel early to make sure all logistics were in order. After that, I stopped into the reception to thank the host of the event, Dimitri Simes, the publisher of the bi-monthly foreign policy magazine, The National Interest, who had done a great job putting everything together. Mr. Simes and his group had created the guest list and extended the invitations for the event. He introduced me to several guests, among them four ambassadors, including Russian Ambassador Sergey Kislyak. With all the ambassadors, including Mr. Kislyak, we shook hands, exchanged brief pleasantries and I thanked them for attending the event and said I hoped they would like candidate Trump’s speech and his ideas for a fresh approach to America’s foreign policy. The ambassadors also expressed interest in creating a positive relationship should we win the election. Each exchange lasted less than a minute; some gave me their business cards and invited me to lunch at their embassies. I never took them up on any of these invitations and that was the extent of the interactions.Reuters news service has reported that I had two calls with Ambassador Kislyak at sometime between April and November of 2016. While I participated in thousands of calls during this period, I do not recall any such calls with the Russian Ambassador. We have reviewed the phone records available to us and have not been able to identify any calls to any number we know to be associated with Ambassador Kislyak and I am highly skeptical these calls took place. A comprehensive review of my land line and cell phone records from the time does not reveal those calls. I had no ongoing relationship with the Ambassador before the election, and had limited knowledge about him then. In fact, on November 9, the day after the election, I could not even remember the name of the Russian Ambassador. When the campaign received an email purporting to be an official note of congratulations from President Putin, I was asked how wecould verify it was real. To do so I thought the best way would be to ask the only contact Irecalled meeting from the Russian government, which was the Ambassador I had met monthsearlier, so I sent an email asking Mr. Simes, “What is the name of the Russian ambassador?”Through my lawyer, I have asked Reuters to provide the dates on which the calls supposedlyoccurred or the phone number at which I supposedly reached, or was reached by, Ambassador Kislyak. The journalist refused to provide any corroborating evidence that they occurred. The only other Russian contact during the campaign is one I did not recall at all until I was reviewing documents and emails in response to congressional requests for information. In June 2016, my brother-in-law, Donald Trump Jr. asked if I was free to stop by a meeting on June 9 at 3:00 p.m. The campaign was headquartered in the same building as his office in Trump Tower, and it was common for each of us to swing by the other’s meetings when requested. He eventually sent me his own email changing the time of the meeting to 4:00 p.m. That email was on top of a long back and forth that I did not read at the time. As I did with most emails when I was working remotely, I quickly reviewed on my iPhone the relevant message that the meetingwould occur at 4:00 PM at his office. Documents confirm my memory that this was calendaredas "Meeting: Don Jr.| Jared Kushner." No one else was mentioned.5 I arrived at the meeting a little late. When I got there, the person who has since beenidentified as a Russian attorney was talking about the issue of a ban on U.S. adoptions of Russianchildren. I had no idea why that topic was being raised and quickly determined that my time wasnot well-spent at this meeting. Reviewing emails recently confirmed my memory that themeeting was a waste of our time and that, in looking for a polite way to leave and get back to mywork, I actually emailed an assistant from the meeting after I had been there for ten or so minutesand wrote "Can u pls call me on my cell? Need excuse to get out of meeting." I had not met theattorney before the meeting nor spoken with her since. I thought nothing more of this shortmeeting until it came to my attention recently. I did not read or recall this email exchange beforeit was shown to me by my lawyers when reviewing documents for submission to the committees.No part of the meeting I attended included anything about the campaign, there was no follow upto the meeting that I am aware of, I do not recall how many people were there (or their names),and I have no knowledge of any documents being offered or accepted. Finally, after seeing theemail, I disclosed this meeting prior to it being reported in the press on a supplement to mysecurity clearance form, even if that was not required as meeting the definitions of the form.There was one more possible contact that I will note. On October 30, 2016, I received arandom email from the screenname "Guccifer400." This email, which I interpreted as a hoax,was an extortion attempt and threatened to reveal candidate Trump's tax returns and demandedthat we send him 52 bitcoins in exchange for not publishing that information. I brought the emailto the attention of a U.S. Secret Service agent on the plane we were all travelling on and askedwhat he thought. He advised me to ignore it and not to reply -- which is what I did. The sendernever contacted me again.6To the best of my recollection, these were the full extent of contacts I had during thecampaign with persons who were or appeared to potentially be representatives of the Russiangovernment.Transition Contacts with Foreign PersonsThe transition period after the election was even more active than the campaign. Startingon election night, we began to receive an incredible volume of messages and invitations fromwell-wishers in the United States and abroad. Dozens of messages came from foreign officialsseeking to set up foreign leader calls and create lines of communication and relationships withwhat would be the new administration. During this period, I recall having over fifty contacts withpeople from over fifteen countries. Two of those meetings were with Russians, neither of which Isolicited.On November 16, 2016, my assistant received a request for a meeting from the RussianAmbassador. As I mentioned before, previous to receiving this request, I could not even recallthe Russian Ambassador's name, and had to ask for the name of the individual I had seen at theMayflower Hotel almost seven months earlier. In addition, far from being urgent, that meetingwas not set up for two weeks -- on December 1. The meeting occurred in Trump Tower, wherewe had our transition office, and lasted twenty- thirty minutes. Lt. General Michael Flynn (Ret.),who became the President's National Security Advisor, also attended. During the meeting, afterpleasantries were exchanged, as I had done in many of the meetings I had and would have withforeign officials, I stated our desire for a fresh start in relations. Also, as I had done in othermeetings with foreign officials, I asked Ambassador Kislyak if he would identify the best person(whether the Ambassador or someone else) with whom to have direct discussions and who hadcontact with his President. The fact that I was asking about ways to start a dialogue after7Election Day should of course be viewed as strong evidence that I was not aware of one thatexisted before Election Day.The Ambassador expressed similar sentiments about relations, and then said he especiallywanted to address U.S. policy in Syria, and that he wanted to convey information from what hecalled his "generals." He said he wanted to provide information that would help inform the newadministration. He said the generals could not easily come to the U.S. to convey this informationand he asked if there was a secure line in the transition office to conduct a conversation. GeneralFlynn or I explained that there were no such lines. I believed developing a thoughtful approachon Syria was a very high priority given the ongoing humanitarian crisis, and I asked if they hadan existing communications channel at his embassy we could use where they would becomfortable transmitting the information they wanted to relay to General Flynn. TheAmbassador said that would not be possible and so we all agreed that we would receive thisinformation after the Inauguration. Nothing else occurred. I did not suggest a "secret backchannel." I did not suggest an on-going secret form of communication for then or for when theadministration took office. I did not raise the possibility of using the embassy or any otherRussian facility for any purpose other than this one possible conversation in the transition period.We did not discuss sanctions.Approximately a week later, on December 6, the Embassy asked if I could meet with theAmbassador on December 7. I declined. They then asked if I could meet on December 6; Ideclined again. They then asked when the earliest was that I could meet. I declined these requestsbecause I was working on many other responsibilities for the transition. He asked if he couldmeet my assistant instead and, to avoid offending the Ambassador, I agreed. He did so onDecember 12. My assistant reported that the Ambassador had requested that I meet with a person8named Sergey Gorkov who he said was a banker and someone with a direct line to the RussianPresident who could give insight into how Putin was viewing the new administration and bestways to work together. I agreed to meet Mr. Gorkov because the Ambassador has been soinsistent, said he had a direct relationship with the President, and because Mr. Gorkov was onlyin New York for a couple days. I made room on my schedule for the meeting that occurred thenext day, on December 13.The meeting with Mr. Gorkov lasted twenty to twenty-five minutes. He introducedhimself and gave me two gifts -- one was a piece of art from Nvgorod, the village where mygrandparents were from in Belarus, and the other was a bag of dirt from that same village. (Anynotion that I tried to conceal this meeting or that I took it thinking it was in my capacity as abusinessman is false. In fact, I gave my assistant these gifts to formally register them with thetransition office). After that, he told me a little about his bank and made some statements aboutthe Russian economy. He said that he was friendly with President Putin, expresseddisappointment with U.S.-Russia relations under President Obama and hopes for a betterrelationship in the future. As I did at the meeting with Ambassador Kislyak, I expressed the samesentiments I had with other foreign officials I met. There were no specific policies discussed. Wehad no discussion about the sanctions imposed by the Obama Administration. At no time wasthere any discussion about my companies, business transactions, real estate projects, loans,banking arrangements or any private business of any kind. At the end of the short meeting, wethanked each other and I went on to other meetings. I did not know or have any contact with Mr.Gorkov before that meeting, and I have had no reason to connect with him since.9To the best of my recollection, these were the only two contacts I had during thetransition with persons who were or appeared to potentially be representatives of the Russiangovernment.Disclosure of Contacts on My Security Clearance FormThere has been a good deal of misinformation reported about my SF-86 form. As myattorneys and I have previously explained, my SF-86 application was prematurely submitted dueto a miscommunication and initially did not list any contacts (not just with Russians) withforeign government officials. Here are some facts about that form and the efforts I have made tosupplement it.In the week before the Inauguration, amid the scramble of finalizing the unwinding of myinvolvement from my company, moving my family to Washington, completing the paper work todivest assets and resign from my outside positions and complete my security and financialdisclosure forms, people at my New York office were helping me find the information, organizeit, review it and put it into the electronic form. They sent an email to my assistant in Washington,communicating that the changes to one particular section were complete; my assistant interpretedthat message as meaning that the entire form was completed. At that point, the form was a roughdraft and still had many omissions including not listing any foreign government contacts andeven omitted the address of my father-in-law (which was obviously well known). Because of thismiscommunication, my assistant submitted the draft on January 18, 2017.That evening, when we realized the form had been submitted prematurely, we informedthe transition team that we needed to make changes and additions to the form. The very nextday, January 19, 2017, we submitted supplemental information to the transition, whichconfirmed receipt and said they would immediately transmit it to the FBI. The supplement10disclosed that I had "numerous contacts with foreign officials" and that we were going throughmy records to provide an accurate and complete list. I provided a list of those contacts in thenormal course, before my background investigation interview and prior to any inquiries or mediareports about my form.It has been reported that my submission omitted only contacts with Russians. That is notthe case. In the accidental early submission of the form, all foreign contacts were omitted. Thesupplemental information later disclosed over one hundred contacts from more than twentycountries that might be responsive to the questions on the form. These included meetings withindividuals such as Jordan’s King Abdullah II, Israel’s Prime Minister Bibi Netanyahu, Mexico’sSecretary of Foreign Affairs, Luis Videgaray Caso and many more. All of these had been left offbefore.Over the last six months, I have made every effort to provide the FBI with whateverinformation is needed to investigate my background. In addition, my attorneys have explainedthat the security clearance process is one in which supplements are expected and invited. Theform itself instructs that, during the interview, the information in the document can be"update[d], clarif[ied], and explain[ed]" as part of the security clearance process. A goodexample is the June 9 meeting. For reasons that should be clear from the explanation of thatmeeting I have provided, I did not remember the meeting and certainly did not remember it asone with anyone who had to be included on an SF-86. When documents reviewed for productionin connection with committee requests reminded me that meeting had occurred, and because ofthe language in the email chain that I then read for the first time, I included that meeting on asupplement. I did so even though my attorneys were unable to conclude that the Russian lawyerwas a representative of any foreign country and thus fell outside the scope of the form. This11supplemental information was also provided voluntarily, well prior to any media inquiries,reporting or request for this information, and it was done soon after I was reminded of themeeting.* * * *As I have said from the very first media inquiry, I am happy to share information with theinvestigating bodies. I have shown today that I am willing to do so and will continue to cooperateas I have nothing to hide. As I indicated, I know there has been a great deal of speculation andconjecture about my contacts with any officials or people from Russia. I have disclosed thesecontacts and described them as fully as I can recall. The record and documents I am providingwill show that I had perhaps four contacts with Russian representatives out of thousands duringthe campaign and transition, none of which were impactful in any way to the election orparticularly memorable. I am very grateful for the opportunity to set the record straight. I alsohave tried to provide context for my role in the campaign, and I am proud of the candidate thatwe supported, of the campaign that we ran, and the victory that we achieved.It has been my practice not to appear in the media or leak information in my own defense.I have tried to focus on the important work at hand and serve this President and this country tothe best of my abilities. I hope that through my answers to questions, written statements anddocuments I have now been able to demonstrate the entirety of my limited contacts with Russianrepresentatives during the campaign and transition. I did not collude, nor know of anyone elsein the campaign who colluded, with any foreign government. I had no improper contacts. Ihave not relied on Russian funds to finance my business activities in the private sector. Ihave tried to be fully transparent with regard to the filing of my SF-86 form, above andbeyond what is required. Hopefully, this puts these matters to rest.David KiharaCell: 571-329-3568

24 июля, 13:28

FULL TEXT: Jared Kushner's prepared statement to Congress

Remarks as prepared for delivery. STATEMENT OF JARED C. KUSHNER TO CONGRESSIONAL COMMITTEESJuly 24, 2017I am voluntarily providing this statement, submitting documents, and sitting for interviews in order to shed light on issues that have been raised about my role in the Trump for President Campaign and during the transition period.I am not a person who has sought the spotlight. First in my business and now in public service, I have worked on achieving goals, and have left it to others to work on media and public perception. Because there has been a great deal of conjecture, speculation, and inaccurate information about me, I am grateful for the opportunity to set the record straight.My Role in the Trump for President Campaign Before joining the administration, I worked in the private sector, building and managing companies. My experience was in business, not politics, and it was not my initial intent to play a large role in my father-in-law's campaign when he decided to run for President. However, as the campaign progressed, I was called on to assist with various tasks and aspects of the campaign, and took on more and more responsibility.Over the course of the primaries and general election campaign, my role continued to evolve. I ultimately worked with the finance, scheduling, communications, speechwriting, polling, data and digital teams, as well as becoming a point of contact for foreign government officials.All of these were tasks that I had never performed on a campaign previously. When I was faced with a new challenge, I would reach out to contacts, ask advice, find the right person to manage the specific challenge, and work with that person to develop and execute a plan of action. I was lucky to work with some incredibly talented people along the way, all of whom made significant contributions toward the campaign’s ultimate success. Our nimble culture allowed us to adjust to the ever-changing circumstances and make changes on the fly as thesituation warranted. I share this information because these actions should be viewed through the lens of a fast-paced campaign with thousands of meetings and interactions, some of which were impactful and memorable and many of which were not.It is also important to note that a campaign’s success starts with its message and itsmessenger. Donald Trump had the right vision for America and delivered his message perfectly. The results speak for themselves. Not only did President Trump defeat sixteen skilled and experienced primary opponents and win the presidency; he did so spending a fraction of what his opponent spent in the general election. He outworked his opponent and ran one of the best campaigns in history using both modern technology and traditional methods to bring his message to the American people.Campaign Contacts with Foreign PersonsWhen it became apparent that my father-in-law was going to be the Republican nominee for President, as normally happens, a number of officials from foreign countries attempted to reach out to the campaign. My father-in-law asked me to be a point of contact with these foreign countries. These were not contacts that I initiated, but, over the course of the campaign, I had incoming contacts with people from approximately 15 countries. To put these requests in context, I must have received thousands of calls, letters and emails from people looking to talk or meet on a variety of issues and topics, including hundreds from outside the United States. While I could not be responsive to everyone, I tried to be respectful of any foreign government contacts with whom it would be important to maintain an ongoing, productive working relationship were the candidate to prevail. To that end, I called on a variety of people with deep experience, such as Dr. Henry Kissinger, for advice on policy for the candidate, which countries/representatives with which the campaign should engage, and what messaging would resonate. In addition, it was typical for me to receive 200 or more emails a day during the campaign. I did not have the time to read every one, especially long emails from unknown senders or email chains to which I was added at some later point in the exchange.With respect to my contacts with Russia or Russian representatives during the campaign, there were hardly any. The first that I can recall was at the Mayflower Hotel in Washington, D.C. in April 2016. This was when then candidate Trump was delivering a major foreign policy speech. Doing the event and speech had been my idea, and I oversaw its execution. I arrived at the hotel early to make sure all logistics were in order. After that, I stopped into the reception to thank the host of the event, Dimitri Simes, the publisher of the bi-monthly foreign policy magazine, The National Interest, who had done a great job putting everything together. Mr. Simes and his group had created the guest list and extended the invitations for the event. He introduced me to several guests, among them four ambassadors, including Russian Ambassador Sergey Kislyak. With all the ambassadors, including Mr. Kislyak, we shook hands, exchanged brief pleasantries and I thanked them for attending the event and said I hoped they would like candidate Trump’s speech and his ideas for a fresh approach to America’s foreign policy. The ambassadors also expressed interest in creating a positive relationship should we win the election. Each exchange lasted less than a minute; some gave me their business cards and invited me to lunch at their embassies. I never took them up on any of these invitations and that was the extent of the interactions.Reuters news service has reported that I had two calls with Ambassador Kislyak at some time between April and November of 2016. While I participated in thousands of calls during this period, I do not recall any such calls with the Russian Ambassador. We have reviewed the phone records available to us and have not been able to identify any calls to any number we know to be associated with Ambassador Kislyak and I am highly skeptical these calls took place. A comprehensive review of my land line and cell phone records from the time does not reveal those calls. I had no ongoing relationship with the Ambassador before the election, and had limited knowledge about him then. In fact, on November 9, the day after the election, I could not even remember the name of the Russian Ambassador. When the campaign received an email purporting to be an official note of congratulations from President Putin, I was asked how we could verify it was real. To do so I thought the best way would be to ask the only contact I recalled meeting from the Russian government, which was the Ambassador I had met months earlier, so I sent an email asking Mr. Simes, “What is the name of the Russian ambassador?”Through my lawyer, I have asked Reuters to provide the dates on which the calls supposedly occurred or the phone number at which I supposedly reached, or was reached by, Ambassador Kislyak. The journalist refused to provide any corroborating evidence that they occurred.The only other Russian contact during the campaign is one I did not recall at all until I was reviewing documents and emails in response to congressional requests for information. In June 2016, my brother-in-law, Donald Trump Jr. asked if I was free to stop by a meeting on June 9 at 3:00 p.m. The campaign was headquartered in the same building as his office in Trump Tower, and it was common for each of us to swing by the other’s meetings when requested. He eventually sent me his own email changing the time of the meeting to 4:00 p.m. That email was on top of a long back and forth that I did not read at the time. As I did with most emails when I was working remotely, I quickly reviewed on my iPhone the relevant message that the meeting would occur at 4:00 PM at his office. Documents confirm my memory that this was calendared as "Meeting: Don Jr.| Jared Kushner." No one else was mentioned.I arrived at the meeting a little late. When I got there, the person who has since been identified as a Russian attorney was talking about the issue of a ban on U.S. adoptions of Russian children. I had no idea why that topic was being raised and quickly determined that my time was not well-spent at this meeting. Reviewing emails recently confirmed my memory that the meeting was a waste of our time and that, in looking for a polite way to leave and get back to my work, I actually emailed an assistant from the meeting after I had been there for ten or so minutes and wrote "Can u pls call me on my cell? Need excuse to get out of meeting." I had not met the attorney before the meeting nor spoken with her since. I thought nothing more of this short meeting until it came to my attention recently. I did not read or recall this email exchange before it was shown to me by my lawyers when reviewing documents for submission to the committees.No part of the meeting I attended included anything about the campaign, there was no follow up to the meeting that I am aware of, I do not recall how many people were there (or their names), and I have no knowledge of any documents being offered or accepted. Finally, after seeing the email, I disclosed this meeting prior to it being reported in the press on a supplement to my security clearance form, even if that was not required as meeting the definitions of the form.There was one more possible contact that I will note. On October 30, 2016, I received a random email from the screenname "Guccifer400." This email, which I interpreted as a hoax, was an extortion attempt and threatened to reveal candidate Trump's tax returns and demanded that we send him 52 bitcoins in exchange for not publishing that information. I brought the email to the attention of a U.S. Secret Service agent on the plane we were all travelling on and asked what he thought. He advised me to ignore it and not to reply -- which is what I did. The sender never contacted me again.To the best of my recollection, these were the full extent of contacts I had during the campaign with persons who were or appeared to potentially be representatives of the Russian government.Transition Contacts with Foreign PersonsThe transition period after the election was even more active than the campaign. Starting on election night, we began to receive an incredible volume of messages and invitations from well-wishers in the United States and abroad. Dozens of messages came from foreign officials seeking to set up foreign leader calls and create lines of communication and relationships with what would be the new administration. During this period, I recall having over fifty contacts with people from over fifteen countries. Two of those meetings were with Russians, neither of which I solicited.On November 16, 2016, my assistant received a request for a meeting from the Russian Ambassador. As I mentioned before, previous to receiving this request, I could not even recallhe Russian Ambassador's name, and had to ask for the name of the individual I had seen at the Mayflower Hotel almost seven months earlier. In addition, far from being urgent, that meeting was not set up for two weeks -- on December 1. The meeting occurred in Trump Tower, where we had our transition office, and lasted twenty- thirty minutes. Lt. General Michael Flynn (Ret.), who became the President's National Security Advisor, also attended. During the meeting, after pleasantries were exchanged, as I had done in many of the meetings I had and would have with foreign officials, I stated our desire for a fresh start in relations. Also, as I had done in other meetings with foreign officials, I asked Ambassador Kislyak if he would identify the best person (whether the Ambassador or someone else) with whom to have direct discussions and who had contact with his President. The fact that I was asking about ways to start a dialogue after Election Day should of course be viewed as strong evidence that I was not aware of one that existed before Election Day.The Ambassador expressed similar sentiments about relations, and then said he especially wanted to address U.S. policy in Syria, and that he wanted to convey information from what he called his "generals." He said he wanted to provide information that would help inform the new administration. He said the generals could not easily come to the U.S. to convey this information and he asked if there was a secure line in the transition office to conduct a conversation. General Flynn or I explained that there were no such lines. I believed developing a thoughtful approach on Syria was a very high priority given the ongoing humanitarian crisis, and I asked if they had an existing communications channel at his embassy we could use where they would be comfortable transmitting the information they wanted to relay to General Flynn. The Ambassador said that would not be possible and so we all agreed that we would receive this information after the Inauguration. Nothing else occurred. I did not suggest a "secret back channel." I did not suggest an on-going secret form of communication for then or for when the administration took office. I did not raise the possibility of using the embassy or any other Russian facility for any purpose other than this one possible conversation in the transition period.We did not discuss sanctions.Approximately a week later, on December 6, the Embassy asked if I could meet with the Ambassador on December 7. I declined. They then asked if I could meet on December 6; I declined again. They then asked when the earliest was that I could meet. I declined these requests because I was working on many other responsibilities for the transition. He asked if he could meet my assistant instead and, to avoid offending the Ambassador, I agreed. He did so on December 12. My assistant reported that the Ambassador had requested that I meet with a person named Sergey Gorkov who he said was a banker and someone with a direct line to the Russian President who could give insight into how Putin was viewing the new administration and best ways to work together. I agreed to meet Mr. Gorkov because the Ambassador has been so insistent, said he had a direct relationship with the President, and because Mr. Gorkov was only in New York for a couple days. I made room on my schedule for the meeting that occurred the next day, on December 13.The meeting with Mr. Gorkov lasted twenty to twenty-five minutes. He introduced himself and gave me two gifts -- one was a piece of art from Nvgorod, the village where my grandparents were from in Belarus, and the other was a bag of dirt from that same village. (Any notion that I tried to conceal this meeting or that I took it thinking it was in my capacity as a businessman is false. In fact, I gave my assistant these gifts to formally register them with the transition office). After that, he told me a little about his bank and made some statements about the Russian economy. He said that he was friendly with President Putin, expressed disappointment with U.S.-Russia relations under President Obama and hopes for a better relationship in the future. As I did at the meeting with Ambassador Kislyak, I expressed the same sentiments I had with other foreign officials I met. There were no specific policies discussed. We had no discussion about the sanctions imposed by the Obama Administration. At no time was there any discussion about my companies, business transactions, real estate projects, loans, banking arrangements or any private business of any kind. At the end of the short meeting, we thanked each other and I went on to other meetings. I did not know or have any contact with Mr. Gorkov before that meeting, and I have had no reason to connect with him since.To the best of my recollection, these were the only two contacts I had during the transition with persons who were or appeared to potentially be representatives of the Russian government.Disclosure of Contacts on My Security Clearance FormThere has been a good deal of misinformation reported about my SF-86 form. As my attorneys and I have previously explained, my SF-86 application was prematurely submitted due to a miscommunication and initially did not list any contacts (not just with Russians) with foreign government officials. Here are some facts about that form and the efforts I have made to supplement it. In the week before the Inauguration, amid the scramble of finalizing the unwinding of my involvement from my company, moving my family to Washington, completing the paper work to divest assets and resign from my outside positions and complete my security and financial disclosure forms, people at my New York office were helping me find the information, organize it, review it and put it into the electronic form. They sent an email to my assistant in Washington, communicating that the changes to one particular section were complete; my assistant interpreted that message as meaning that the entire form was completed. At that point, the form was a rough draft and still had many omissions including not listing any foreign government contacts and even omitted the address of my father-in-law (which was obviously well known). Because of this miscommunication, my assistant submitted the draft on January 18, 2017.That evening, when we realized the form had been submitted prematurely, we informed the transition team that we needed to make changes and additions to the form. The very next day, January 19, 2017, we submitted supplemental information to the transition, which confirmed receipt and said they would immediately transmit it to the FBI. The supplement disclosed that I had "numerous contacts with foreign officials" and that we were going through my records to provide an accurate and complete list. I provided a list of those contacts in the normal course, before my background investigation interview and prior to any inquiries or media reports about my form.It has been reported that my submission omitted only contacts with Russians. That is not the case. In the accidental early submission of the form, all foreign contacts were omitted. The supplemental information later disclosed over one hundred contacts from more than twenty countries that might be responsive to the questions on the form. These included meetings with individuals such as Jordan’s King Abdullah II, Israel’s Prime Minister Bibi Netanyahu, Mexico’s Secretary of Foreign Affairs, Luis Videgaray Caso and many more. All of these had been left off before.Over the last six months, I have made every effort to provide the FBI with whatever information is needed to investigate my background. In addition, my attorneys have explained that the security clearance process is one in which supplements are expected and invited. Theform itself instructs that, during the interview, the information in the document can be "update[d], clarif[ied], and explain[ed]" as part of the security clearance process. A good example is the June 9 meeting. For reasons that should be clear from the explanation of that meeting I have provided, I did not remember the meeting and certainly did not remember it as one with anyone who had to be included on an SF-86. When documents reviewed for production in connection with committee requests reminded me that meeting had occurred, and because of the language in the email chain that I then read for the first time, I included that meeting on a supplement. I did so even though my attorneys were unable to conclude that the Russian lawyer was a representative of any foreign country and thus fell outside the scope of the form. This supplemental information was also provided voluntarily, well prior to any media inquiries, reporting or request for this information, and it was done soon after I was reminded of the meeting.* * * *As I have said from the very first media inquiry, I am happy to share information with the investigating bodies. I have shown today that I am willing to do so and will continue to cooperate as I have nothing to hide. As I indicated, I know there has been a great deal of speculation and conjecture about my contacts with any officials or people from Russia. I have disclosed these contacts and described them as fully as I can recall. The record and documents I am providing will show that I had perhaps four contacts with Russian representatives out of thousands during the campaign and transition, none of which were impactful in any way to the election or particularly memorable. I am very grateful for the opportunity to set the record straight. I also have tried to provide context for my role in the campaign, and I am proud of the candidate that we supported, of the campaign that we ran, and the victory that we achieved. It has been my practice not to appear in the media or leak information in my own defense.I have tried to focus on the important work at hand and serve this President and this country to the best of my abilities. I hope that through my answers to questions, written statements and documents I have now been able to demonstrate the entirety of my limited contacts with Russian representatives during the campaign and transition. I did not collude, nor know of anyone else in the campaign who colluded, with any foreign government. I had no improper contacts. I have not relied on Russian funds to finance my business activities in the private sector. I have tried to be fully transparent with regard to the filing of my SF-86 form, above and beyond what is required. Hopefully, this puts these matters to rest.

24 июля, 09:06

Деньги для террористов

Правительства разных государств пытаются лишить террористические сети доступа к мировой финансовой системе. Толку от этого почти ноль. В арсенале противодействия политиков террористам «заморозка» финансовых активов, составление «чёрных списков», разработка законов, перекрывающих лазейки для финансирования теневой деятельности, которая может быть связана с терроризмом. Однако длинные минусы от такой политики получают в своих кассах бизнес и бюджет.

21 июля, 23:11

Anthony Scaramucci Is the Right Answer to the Wrong Question

If Trump were right to blame all of his problems on messaging, perhaps the smooth-talking businessman could solve them. But he’s not.

21 июля, 16:26

Пресс-конференция С.В.Лаврова и С.Камары | Sergey Lavrov & Samura M. W. Kamara Press conference

Пресс-конференция Министра иностранных дел России С.В.Лаврова с Министром иностранных дел и международного сотрудничества Республики Сьерра-Леоне Самурой Камарой, Москва, 21 июля 2017 года | Press-conference of the Russian Foreign Minister Sergey Lavrov Sergey Lavrov with Minister of Foreign Affairs and International Cooperation of the Republic of Sierra Leone Samura Kamara, Moscow, July 21, 2017

21 июля, 12:54

С.Лавров и С.Камара | Sergey Lavrov & Samura M. W. Kamara

Министр иностранных дел России С.В.Лавров встретился с Министром иностранных дел и международного сотрудничества Республики Сьерра-Леоне Самурой Камарой, Москва, 21 июля 2017 года | Russian Foreign Minister Sergey Lavrov Sergey Lavrov met with Minister of Foreign Affairs and International Cooperation of the Republic of Sierra Leone Samura Kamara, Moscow, July 21, 2017

20 июля, 21:42

Методология планирования Европейского Союза в области безопасности и обороны

Планирование в области безопасности и обороны является относительно новым направлением работы структур Европейского союза. Это связано с тем, что единая политика в данной области стала проводиться в рамках ЕС сравнительно недавно. Следует также учитывать, что собственные вооруженные силы у Евросоюза отсутствуют, и при выполнении соответствующих задач он вынужден опираться на ресурсы своих государств-членов. Тем не менее, с 2003 г. ЕС осуществил около 30 военных и гражданских миссий по урегулированию конфликтов на трех континентах. А с 2007 г. наработал потенциал для осуществления быстрого развертывания одновременно двух батальонных групп, численностью по 1500 военнослужащих каждая [8]. Поэтому уже сейчас можно сделать определенные выводы относительно методологии, используемой в планировании Евросоюза области безопасности и обороны. Концептуальной основой этого планирования является, прежде всего, Договор о Европейском союзе, что вполне закономерно для межгосударственного объединения. В этом ключе прослеживается явная аналогия с НАТО, где основу военного планирования составляет Североатлантический договор. А это порождает в Евросоюзе те же самые проблемы и ограничения, которые существуют в военном планировании НАТО. Правда — с той существенной разницей, что в Евросоюзе отсутствует одна доминирующая держава, которая может навязывать свою волю большинству участников альянса. Соответственно и оборонное планирование ЕС осуществляется еще в большей степени в рамках существующего договорного контекста. Этим контекстом являются, прежде всего, статьи 42–46 Договора о Европейском союзе, которые устанавливают принципы и цели общей политики  в области безопасности и обороны. В статье 42(1), в частности, говорится, что оборонная политика ЕС является «интегральной частью общей внешней политики и политики в области безопасности». Здесь можно отметить совпадение методологических подходов с США, где военное планирование представляет собой одну из областей планирования в области национальной безопасности. Далее в договоре отмечается, что «гражданские и военные средства» могут использоваться «в миссиях за пределами Союза в миротворческих целях, для предотвращения конфликтов и укрепления международной безопасности в соответствии с принципами Устава ООН». В статье 43(1) поясняется, что данные цели включают «совместные операции по разоружению, гуманитарные и спасательные задачи, военное консультирование и помощь, предотвращение конфликтов и миротворческие задачи, военные операции по урегулированию кризисов, в том числе принуждение к миру и постконфликтную стабилизацию». Отмечается также, что все эти задачи «могут способствовать борьбе с терроризмом, включая поддержку третьих стран в их борьбе с терроризмом на своей территории». [3, p. 38–41]. Тем самым в договоре устанавливаются достаточно четкие критерии и ограничения по проведению военных операций, что, естественно, отражается на характере планирования ЕС в области безопасности и обороны. Причем, осуществление указанных задач происходит за счет привлечения сил и средств отдельных членов Евросоюза. А это подразумевает необходимость постоянных согласований органов военного планирования ЕС с военными ведомствами и другими соответствующими структурами отдельных стран- участников. Для решения целого ряда совместных оборонных задач статья 42(3) договора учреждает Европейское оборонное агентство (ЕОА). Согласно положениям данной статьи, ЕОА отвечает за «определение операционных требований» в области обороны и «осуществление мер по удовлетворению этих требований», а также за содействие «укреплению промышленной и техно- логической базы оборонного сектора». Оно также участвует в формулировании политики Евросоюза в области обороны и вооружений, а также оказывает помощь руководству ЕС в оценке «улучшения военных возможностей». [3, p. 38–41]. Таким образом, можно сделать вывод, что значительная часть работ по военному планированию в рамках ЕС делегировано ЕОА. Этот вывод также подкрепляется положениями статьи 45(1), где задачи ЕОА раскрываются более подробно. Они заключаются в том, чтобы: a)         содействовать государствам-членам в определении задач по развитию военного потенциала и оценивать соблюдение ими своих обязательств в этой области; b)         способствовать гармонизации операционных потребностей и применению эффективных и совместимых методов закупки вооружений; c)         предлагать многосторонние проекты по достижению целей в области военного потенциала, обеспечивать координацию программ, осуществляемых государствами-членами и управление отдельными кооперационными программами; d)        поддерживать исследования в области военных технологий, координировать и планировать совместную исследовательскую работу и изучение технических решений, которые отвечают будущим операционным потребностям; e)         содействовать выявлению и, если необходимо,  применению    любых полезных мер для укрепления промышленно-технологической базы оборонного сектора и повышения эффективности военных расходов. [3, p. 38–41]. Таким образом, в отличие от НАТО, где органы управления, в том числе в сфере военного планирования, создавались в рабочем порядке, в ЕС некоторые элементы структуры и ответственность в области оборонной политики прописаны в самом тексте базового договора. Это, однако, не означает, что договор охватил все сферы этой деятельности. Некоторые органы ЕС, занимающиеся оборонным планированием, были созданы также в рабочем порядке. В частности, решением Совета Евросоюза в январе 2001 года был учрежден Военный комитет ЕС в составе министров обороны стран-членов. В подчинении Военного комитета находится Военный штаб Евросоюза. Согласно решению Европейского Совета,  Военный  комитет  является «форумом для военных консультаций и сотрудничества между ЕС и государствами-членами в области предотвращения конфликтов и управления кризисами». Основной задачей комитета является предоставление информации и рекомендаций вышестоящим органам ЕС по военным вопросам и руководство военной активностью в рамках Евросоюза. Практически все функции Военного комитета так или иначе связаны с военным планированием. Они, в частности, включают: •          разработку общей концепции кризисного регулирования в его военных аспектах; •          военные аспекты относящиеся к политическому контролю и стратегическому руководству операциями и ситуациями по урегулированию кризисов; •          оценку рисков потенциальных кризисов; •          военное измерение кризисных ситуаций и их последствий; •          рассмотрение, оценка и переоценка военных возможностей в соответ- ствии с согласованными процедурами; •          поддержание отношений ЕС с европейскими членами НАТО, не яв- ляющимися членами ЕС, кандидатами на вступление в ЕС, другими государствами и другими организациями, включая НАТО; •          оценку финансовых затрат на проведение операций и учений; •          в кризисных ситуациях — постановку Военному штабу задач по разработке стратегических и оперативных планов и после соответствующей оценки передачу их на рассмотрение вышестоящих органов ЕС, а так- же осуществление контроля за исполнением одобренных планов [4]. Помимо самого Договора о Европейском союзе, концептуальную основу планирования ЕС в области безопасности и обороны составляют политические установки, которые характеризуют состояние международной обстановки и положение Евросоюза в системе международных отношений с учетом его интересов, целей и ценностей. Утверждение этих установок находится в компетенции Европейского Совета, который, согласно статье 26 Договора о Европейском союзе, «определяет стратегические интересы Союза, устанавливает цели и вырабатывает общие направления единой внешней политики и политики в области безопасности, включая оборонные вопросы» [3, p. 31]. Также как в США и НАТО, указанные установки содержатся в различных официальных документах, которые условно можно разделить на две группы. К первой группе относятся основополагающие документы долговременного характера, ко второй — оперативные документы, отражающие изменяющийся характер международной обстановки. К основополагающим документам можно отнести «Европейскую стратегию безопасности» (ЕСБ), принятую в 2003 г., а также Отчет о внедрении Европейской стратегии безопасности «Обеспечение безопасности в изменяющемся мире», подготовленный в 2008 г. Структурно эти документы построены по достаточно традиционному принципу. В начале дается краткое описание положения Евросоюза в современном мире. Затем говорится о существующих угрозах безопасности ЕС, а потом определяются стратегические цели политики в области безопасности и обороны. Собственно, задачи военного планирования в этих документах не затрагиваются. Они дают лишь общие ориентиры для построения политики в области обороны, отвечающей заявленным целям. Так, в ЕСБ прямо говорится, что «никогда раньше Европа не была столь процветающей, безопасной и свободной, как в наши дни». Особо подчеркивается, что «крупномасштабная агрессия против какого-либо из государств-членов ЕС сегодня невероятна». В то же время по аналогии со стратегической концепцией НАТО, отмечается противоречивость процесса глобализации. «Потоки товаров и инвестиций, развитие технологий и распространение демократии принесли многим людям свободу и процветание. Другие же усматривают в глобализации источник горьких разочарований и несправедливости. Следствием этих процессов стало и расширение поля деятельности в международных делах для неправительственных групп. А также усиление зависимости, а отсюда и уязвимости, Европы от тесно взаимоувязанных инфраструктур транспорта, энергетики, информационного и иных полей», — отмечается в документе. [10, c. 3]. В этой связи акцентируется внимание на том, что сейчас Европа сталкивается с новыми угрозами, «носящими более диверсифицированный, менее явный и менее предсказуемый характер» [10, c. 4]. Характеристику этих угроз целесообразно взять из отчета о внедрении ЕСБ, так как это более современный документ по сравнению с самой ЕСБ. В отчете эти угрозы делятся, хотя и не формально, на две группы — функциональные, без конкретной географической привязки, и региональные. Таким образом, просматривается аналогия с методологией принятой в США и НАТО. К функциональным угрозам отнесены следующие вызовы: •          распространение оружия массового поражения, •          терроризм и организованная преступность, •          пиратство, •          безопасность в кибернетическом пространстве, •          энергобезопасность, •          изменение климата [11, с. 6]. В региональном плане Евросоюз уделяет особое внимание непосредственному географическому окружению. «Наша задача заключается в содействии тому, чтобы к востоку от Европейского Союза и вдоль его границ в Средиземноморье существовало кольцо хорошо управляемых стран, с которыми мы могли бы поддерживать отношения тесного сотрудничества», — подчеркивается в ЕСБ [10, с. 9]. При этом на первое место ставится ситуация на Балканах, в частности, в Косово, где задействована EULEX, крупнейшая на настоящий момент гражданская миссия в рамках европейской политики безопасности и обороны. Затем следуют конфликты на постсоветском пространстве. По этому поводу в отчете говорится: «Новое беспокойство было вызвано так называемыми «замороженными конфликтами» в соседствующей с нами восточной области. Ситуация в Грузии, затрагивающая Абхазию и Северную Осетию, обострилась, приведя к вооруженному конфликту между Россией и Грузией в августе 2008 года. ЕС отреагировал на международном уровне, выступив в качестве посредника между сторонами, оказав гуманитарную помощь, проведя гражданскую миссию наблюдения и оказав существенную финансовую поддержку. Наше участие продолжится, т.к. ЕС продолжит ведение Женевского процесса. Разрешение конфликта в Приднестровье стало более возможным, благодаря активному участию ЕС в переговорах формата 5+2, а также деятельности Миссии ЕС по приграничной помощи» [11, с. 6]. Далее рассматриваются конфликты в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, в частности, арабо-израильский конфликт, ситуация в Ливане и Ираке. Значительное место уделяется иранской ядерной программе, которая рассматривается как угроза Евросоюзу. «Иранская ядерная программа является предметом череды постановлений Совета Безопасности ООН и МАГАТЭ. Развитие военного ядерного потенциала — неприемлемая угроза безопасности ЕС», — отмечается в отчете [11, с. 7]. В итоге получается, что сфера географического охвата планирования ЕС в области безопасности и обороны выходит за пределы собственно европейского континента. Ведь Ирак и Иран вряд ли можно рассматривать как соседей Евросоюза даже с большой натяжкой. Однако, чтобы устранить имеющиеся сомнения в отчете заявляется, что «безопасность Европы зависит не только от ее непосредственных соседей» [11, с. 7]. В самой же ЕСБ по этому поводу говорится, что «в век глобализации отдаленные угрозы могут служить точно таким же основанием для беспокойства, как и ближайшие. Ядерная активность в Северной Корее, ядерные риски в Южной Азии, опасность их распространения на Ближнем Востоке — серьезные основания для озабоченности в Европе» [10, с. 8]. Поэтому ЕС объявляет вполне легитимным свое участие в операции в Афганистане, а также в соответствующих миссиях в Сомали, Гвинее-Биссау и Конго. Таким образом, видно, что в своем планировании в области безопасности и обороны Евросоюз выходит далеко за пределы собственной географической зоны и рассматривает в качестве угроз даже отдаленные регионы. В этом смысле географический охват военного планирования ЕС соразмерен охвату НАТО или даже превосходит его. То есть в отношении методологии планирования в области безопасности и обороны ЕС справедливо говорить если не о глобальном, то, по крайней мере, о расширенном региональном подходе. Из отчета также следует, что политика ЕС по обеспечению безопасности основывается на использовании преимущественно невоенных инструментов и механизмов. «Каждая ситуация требует последовательного задействования наших инструментов, в том числе политических и дипломатических, инструментов развития, гуманитарных инструментов и инструментов реагирования в кризисных ситуациях, экономического и торгового сотрудничества, управления гражданскими и военными кризисными ситуациями», — отмечается в документе [11, с. 9]. При этом главная задача политики ЕС на этом направлении состоит в том, чтобы «заблаговременно предотвратить перетекание угрозы в источник конфликта». «Укрепление мира и стабильное снижение уровня бедности играют в этом подходе существенную роль», — подчеркивается в документе [11, с. 9]. Примечательно в этой связи, что в отчете указывается на существенные недостатки стратегического прогнозирования Евросоюза. «Мы усилили системы предотвращения конфликтов и урегулирования кризисных ситуаций, но все еще испытываем необходимость в усовершенствовании аналитики и способности предвидеть опасность», — отмечается в документе. [11, с. 6]. Эта оценка в дальнейшем подтвердилась. Евросоюз оказался не способным спрогнозировать кризис даже в такой важной стране как Украина. Более того, сам же его и спровоцировал своим неграмотными внешнеполитическими шагами. Касательно военных миссий в отчете говорится о необходимости «принимать меры по укреплению потенциала», а также развивать «взаимное сотрудничество и соглашения о разделении ответственности». «Опыт показал, что необходимы дальнейшие усилия, в особенности направленные на  ключевые возможности, такие как стратегические воздушные перевозки, вертолеты, космические силы и наблюдение за морским пространством, — отмечается в документе. Эти меры должны сопровождаться конкурентоспособной и активной оборонной индустрией по всей Европе, причем необходимо больше инвестировать в исследования и развитие» [11, с. 10]. Также предусматривается повышение эффективности командных структур и функциональных возможностей центральных органов управления. «Наша способность совмещать гражданский и военный опыт от разработки концепции миссии до стадий планирования и внедрения должна совершенствоваться», — указывается в отчете. В частности, речь идет о «правильном размещении» соответствующих административных структур и разработке механизмов для финансирования военной деятельности. По- мимо этого предполагается улучшать систему обучения военных специалистов [11, с. 9]. Более подробно вопросы военного строительства Евросоюза рассматриваются в других документах. Этому, в частности, было посвящено решение Совета Евросоюза о развитии военного потенциала, принятое в декабре 2010 г. Целью данного решения было «обеспечить возможности, необходимые для проведения общей политики безопасности и обороны ЕС», достичь «национальных нормативов» развития оборонного потенциала, а также предотвратить «ненужное дублирование между странами- членами» [6]. Документ концентрировался на рекомендациях в области расширения сотрудничества в военной области, координации действий по строительству национальных вооруженных сил, создания контингентов, средств и ресурсов для общего использования, укрепления оперативной совместимости войск, экономической эффективности использования военных контингентов, развития взаимодействия между военными и гражданскими структурами в выполнении общих задач, а также взаимодействию с НАТО в развитии военного потенциала на основе принципов «вовлечения и автономности при принятии решений» [6]. Таким образом, решения Европейского Совета были посвящены в основ- ном управленческим, административным и организационным вопросам в военной области. Более конкретные вопросы, затрагивающие, в частности, военно-технические и военно-промышленные аспекты оборонной политики, а также направления военного строительства были делегированы Европейскому оборонному агентству. Ему, в частности, поручалось интенсифицировать работу по определению направлений совместного использования военных возможностей и разделению расходов, связанных с выполнением военных задач [6]. Само ЕОА, как уже отмечалось, было учреждено Договором о Европейском союзе. Однако в тексте договора функции агентства были установлены лишь в общем виде. Более подробно роль и ответственность ЕОА были определены решением Европейского Совета от 12 июля 2004 г. Согласно этому решению, главной миссией агентства является «содействие Европейскому Совету и государствам-членам в их усилиях по улучшению оборонного потенциала ЕС в области кризисного регулирования и поддержка общей политики в области безопасности и обороны в настоящее время и в будущем». В частности, работа ЕОА сосредотачивается на следующих основных направлениях: 1.         Развитие оборонного потенциала в области кризисного    регулирования, включая: определение будущих качественных и количественных требований к оборонному потенциалу ЕС (включая личный состав и технику). 2.         Координация выполнения плана ЕС по развитию потенциала  (ПРП), принятого в 2001 году, и любого последующего плана [9]. 3.         Изучение, анализ и оценка обязательств стран-членов в рамках ПРП и общих мер в области обороны. 4.         Содействие и координация шагов по гармонизации военных стандартов. 5.         Выявление и предложение мер по сотрудничеству в оперативной  области. 6.         Оценка финансовых приоритетов в области развития потенциала и приобретения военной техники. 7.         Содействие европейскому сотрудничеству в области вооружений    и расширение этого сотрудничества, в том числе: поддержка и разработка новых многосторонних проектов сотрудничества в области оборонного потенциала. 8.         Координация            существующих         программ,      реализуемых странами- членами. 9.         Принятие на себя по требованию государств-членов ответственности за управление отдельными программами. 10.       Содействие рациональному и эффективному приобретению   вооружений путем установления и распространения наилучшей практики. 11.       Укрепление  европейской  военно-промышленной  и   военно-технологической базы и создание европейского рынка оборонной продукции, конкурентоспособного на международной арене, включая: разработку соответствующей политики и стратегии, консультируясь при необходимости с Еврокомиссией и промышленностью. 12.       Осуществление разработки и гармонизации соответствующих  норм и правил, общих для всего ЕС. 13.       Повышение эффективности европейских оборонных исследований и технологий путем: содействия исследованиям, отвечающих будущим требованиям к потенциалу в области обороны и безопасности и таким образом повышающим европейский промышленный и технологический потенциал в этой сфере. 14.       Содействия более эффективно сфокусированным совместным   оборонным исследованиям и разработкам 15.       Координации  и  планирования  совместной  исследовательской деятельности. 16.       Ускорения оборонных исследований и разработок через научные проекты. 17.      Управления контрактами в области оборонных исследований и  технологий. 18.       Совместной работы с Еврокомиссией для максимизации   взаимодополняемости и совместимости между оборонными и гражданскими исследовательскими программами, относящимися к сфере безопасности [5]. Важным моментом является то, что при осуществлении этих функций ЕОА действует «под политическим контролем» и на основе «регулярных инструкций» поступающих от Европейского Совета. Таким образом, при осуществлении планирования в области военного строительства, агентство должно опираться на те оценки международной обстановки и существующих угроз, которые  выработаны высшим органом ЕС. С другой стороны,   и само ЕОА в состоянии влиять на решения Европейского Совета, так как, согласно своему статусу, должно предоставлять ему регулярные доклады, в которых могут содержаться соответствующие рекомендации [5]. В этом контексте представляют интерес документы, выработанные самим ЕОА. Так, важнейшей задачей агентства является подготовка Плана развития потенциала (ПРП), который призван «ответить на будущие угрозы в области безопасности и обороны в краткосрочной, среднесрочной и долгосрочной перспективе». План прогнозирует развитие «сценариев в области безопасности» и предоставляет рекомендации о том, какими возможностями должны обладать вооруженные силы стран Евросоюза, чтобы иметь возможность реагировать на различное развитие событий. Причем, составление плана не является одноразовым действом. Напротив, это текущий процесс, который осуществляется с 2008 г. План постоянно обновляется и совершенствуется. Последняя версия плана была одобрена министрами обороны стран ЕС в 2014 г [2]. Само ЕОА рассматривает ПРП как «всеобъемлющий метод планирования, создающий видение европейского военного потенциала в будущем». План составляется на базе различных источников. Прежде всего, это решения Европейского Совета по развитию оборонного потенциала ЕС. Используются также исследования по долговременным тенденциям мирового развития, опыт проведения военных операций и информация по текущим оборонным планам и программам. Подразумевается, что ПРП может применяться органами военного планирования государств-членов ЕС для выявления приоритетов и возможностей сотрудничества в военной области [2]. В краткосрочной перспективе ПРП дает оценку имеющимся возмож- ностям, предоставляемым государствами-членами. Там в частности, отра- жаются существующие «общие недоработки и риски» с точки зрения осу- ществления требований, обозначенных в решениях Европейского Совета по развитию потенциала. В этом разделе ПРП также рассматривает опыт проведенных операций по использованию вооруженных сил ЕС и делает выводы на будущее. При анализе среднесрочной перспективы ПРП опирается на те программы развития различных военных возможностей, которые существуют  у государств-членов ЕС. Источником для этого выступает Совместная база данных, а также национальные планы развития вооруженных сил стран-членов. Помимо этого производятся отдельные исследования, заказываемые в рабочем порядке для изучения возможностей в той или иной военной области. При рассмотрении долгосрочных перспектив ПРП исходит из анализа тенденций мирового развития. На этой основе делается оценка требований будущим военным возможностям. Помимо этого производится оценка недостатков и возможностей научно-исследовательских работ, ведущихся в оборонной промышленности ЕС. Затем на основе выявленных тенденций, информации, полученной от стран-членов и от Военного штаба ЕС, оценке имеющихся недостатков потенциала и возможностей по объединению ресурсов и разделению бремени, государства-члены выбирают сферу приоритетных действий по развитию военного потенциала. Эти действия могут осуществляться как в рамках ЕОА, так и за его пределами [2]. В настоящее время в ПРП выделены пять областей приоритетных действий: 1)         достижение информационного превосходства; i)          кибербезопасность, ii)         спутниковая связь, iii)        улучшенная система информации и связи на поле боя, iv)        использование беспилотников для наблюдения, 2)         защита личного состава на поле боя; i)          Усиление противоминной защиты личного состава, ii)         Усиление защиты личного состава от факторов воздействия ОМП, iii)        Противовоздушная и противоракетная оборона на театре военных действий, 3)         проведение экспедиционных операций; i)          использование авиации между театрами военных действий, ii)         боевые возможности на театре военных действий, iii)        расширенная логистическая поддержка для развернутых сил, iv)        медицинская помощь при операциях, 4)         защита морских коммуникаций; i)          морское патрулирование и эскортирование, ii)         системы наблюдения ВМС, 5)         вопросы, затрагивающие различные области; i)          энергетика и защита окружающей среды, ii)         исследования в рамках проекта SESAR (Единая система  управления воздушным движением), iii)        моделирование и экспериментирование, iv)        космические информационные системы. При этом отмечается, что по сравнению с 2011 г., нынешний ПРП делает более сильный упор на высокотехнологические средства войны, а также более сильный военно-морской компонент [2]. Более развернутый взгляд на военно-технические аспекты военного планирования Евросоюза дает документ ЕОА «Будущий потенциал. Зарождающиеся тенденции и ключевые приоритеты», изданный в 2014 г. По существу, данный документ раскрывает некоторые исходные данные, на которых базируется ПРП Евросоюза. Документ начинается с анализа угроз безопасности ЕС. При этом сразу же отмечается, что «изменения последних нескольких лет подчеркивают трудности в точном предсказании того, что может случиться даже в краткосрочной перспективе» [7]. Следовательно, можно констатировать, что в военное планирование ЕС, также как и НАТО, заложен принцип стратегической неопределенности. Опираясь на этот принцип, авторы документа исходят из того, что не- обходимо «принимать во внимание полный спектр возможностей, которые могут реализоваться до 2030 г, от в целом мирной до агрессивной мировой среды, которая включает межгосударственные конфликты» [7]. Таким образом, можно предположить, что военное планирование Евросоюза строится по сценарному принципу, где существуют несколько вариантов развития международной обстановки, начиная от позитивного, и кончая негативным. Причем за критерии позитива и негатива берется состояние международной среды, а не какие либо иные соображения, такие, как например, усиление собственного влияния, или «сохранение мирового лидерства», как в США. Изменение характера угроз авторы документа видят, скорее всего в украинском кризисе и соответствующих действиях России, хотя прямо об этом не говорится. Однако в документе отмечается, что «отсутствие безопасности вокруг Европы…, снова поставило в повестку дня вопрос территориальной обороны». До этого основное внимание ЕС концентрировалось на урегулировании кризисов за рубежом, для чего требовались экспедиционные силы. Далее в документе подчеркивается, что  «финансовая ситуация   в государствах-членах не позволит развивать отдельные силы для обороны территории и для операций по урегулированию кризисов». Согласно документу, такие силы существенно различаются по структуре и вооружению, хотя по ряду параметров могут быть взаимозаменяемы. Поэтому необходимо создать такой военный потенциал, который позволил бы выполнять обе функции [7]. Затем в документе рассматривается то, какими военными возможностями должны обладать вооруженные силы Евросоюза к 2030 году. Подчеркивается, что развитие потенциала — это «долговременное предприятие», поэтому военное строительство должно идти таким образом, чтобы военные возможности ЕС могли быть готовы действовать «в различных ситуациях, некоторые из которых могут не быть предсказаны», а вооруженные силы стран Евросоюза — «реагировать на широкий спектр возможных сценариев» [7]. Это, опять-таки подтверждает сценарный подход к прогнозированию будущих угроз безопасности. Указывается также, что в будущем эти угрозы существенно изменятся. Они будут включать возможность нападения с использованием различных видов ОМП, а также экономических, юридических, дипломатических ме- роприятий и попыток дестабилизировать информационное пространство и политическую систему государств. «Противники будут стремиться использовать технологически передовые и иррегулярные методы войны во всех возможных сферах: на суше, на море, в воздухе, в космосе и киберпространстве», - подчеркивается в документе. Для отражения этих угроз европейские вооруженные силы должны обладать «более высокой гибкостью, быстротой и приспособляемостью» [7]. Далее рассматриваются долговременные тенденции, вызванные развитием военных технологий. В частности, указывается, что в вооруженных силах будет все более возрастать использование роботизированных систем. Улучшиться огневая поддержка с использованием средств, «наносящих удары за пределы видимости», оружия направленной энергии, лазерных технологий. Будет соответственно меняться и тактика применения оружия. Появится оружие не летального действия, а также «дозирующего» действия, то есть позволяющее менять мощность используемого боеприпаса. Все это ставит перед армиями Евросоюза новые задачи. Так, например, повышаются требования к эффективности системы военного управления. По существу, речь идет о необходимости дублирования всей системы C4i — командование, управление, связь, компьютеризация и разведка. С этой задачей связана и необходимость улучшения средств кибербезопасности. «Фактор развития средств ведения войны в киберпространстве следует принимать во внимание во всех областях военного строительства», - отмечается в документе [7]. Все это смыкается с другой важной задачей — поддержанием на должном уровне «управления информацией и владения оперативной обстановкой». Значение этого фактора, согласно документу, будет возрастать с учетом большого количества информации, которую придется обрабатывать и правильно распределять. По мнению авторов документа: «Дублирование систем, криптография, а также оптимальное использование воздушных и космических средств связи станут ключевыми элементами будущих операций» [7]. При этом стандартным средством получения информации будут беспилотные системы воздушного, морского и наземного применения, хотя при этом роль человека по-прежнему останется существенной. Поэтому сохранит свое значение агентурная разведка и разведка на основе изучения открытых источников. Важное внимание уделяется в документе вопросу «совместимости и взаимодополняемости» в действиях войск различных стран ЕС. Это не удивительно, с учетом отсутствия у ЕС единой армии, что требует умения взаимодействовать при ведении совместных операций. Особо важное значение эта задача, согласно документу, приобретает в «конфликтах высокой интенсивности». При этом «модульный» подход к развитию военного потенциала рассматривается как средство снижения затрат на такое развитие. По существу речь идет о том, что каждая страна должна специализироваться на чем-то своем и затем поставлять этот элемент потенциала в общий «пул» ресурсов войск Евросоюза, выделяемых для решения той или иной задачи. К этой области примыкает и другая важная задача — совершенствование материально-технического снабжения войск. Отмечается, что «эта сфера часто является узким местом для участия государств-членов в операциях, особенно когда речь идет об операциях в отдаленных районах с ограниченной поддержкой принимающей страны». Такая ситуация, согласно документу, имела место во время операций в Конго, Чаде, Мали и на Африканском роге. Для улучшения снабжения войск на продолжительные периоды времени требуется усиление «координации логистических возможностей» государств- членов. Создание «автономных сил», нуждающихся «в меньших поставках энергии», рассматривается как одно из направлений решения этой проблемы [7]. Высокий приоритет получает также задача защиты личного состава вооруженных сил от средств поражения противника. Прежде всего, это относится к различным видам ОМП — ядерному, химическому, бактериологическому и радиологическому. В этом контексте предполагается развивать системы раннего предупреждения, ПРО и ПВО. Отмечается, что технологическое превосходство Европы в этой области без соответствующих инвестиций может быть утеряно уже в среднесрочной перспективе. Требуется также повышать индивидуальную защиту военнослужащих на поле боя. «Политическая поддержка операций очень чувствительна к потерям и необходимо приложить максимум усилий, чтобы свести их к минимуму», - подчеркивается в документе [7]. Наконец, важным направлением развития военного потенциала Евросоюза является обретение способности к развертыванию войск в любом районе мира. Это предусматривает повышение возможностей как авиационного, так и морского транспорта. Одновременно развертывание на удаленных театрах требует «подвижных и маневренных сил, поддержанных приспособленными для этих целей и интегрированными системами наблюдения». Одним из направлений создания такого потенциала должны стать силы специального назначения. Помимо этого, требуются способные к удаленному развертыванию медицинский персонал и оборудование. Частью потенциала глобального развертывания является также способность обеспечивать безопасность морских коммуникаций для европейской торговли и других интересов [7]. Далее в документе рассматриваются задачи для каждого вида вооруженных сил: сухопутных войск, ВМС и ВВС. В отношении сухопутных войск выдвигается требование повышения их гибкости как по структуре, так и в применении. «Операционный контекст использования сухопутных войск варьируется от мало интенсивных гуманитарных операций и операций по стабилизации до межгосударственных конфликтов высокой интенсивности», — отмечаются в документе. Поэтому войска должны иметь широкие возможность адаптироваться к развитию обстановки. Здесь, согласно документу, также применим «модульный» подход, позволяющий войскам быть готовыми к выполнению широкого спектра задач, как по территориальной обороне, так и в экспедиционных операциях. По- мимо этого, важнейшее значение в будущих военных действиях, особенно  в составе многонациональных сил, приобретает фактор подготовки личного состава. «Каждый военнослужащий должен обладать высоким уровнем аналитических и коммуникационных способностей, чтобы справляться со все более сложными ситуациями на поле боя», - отмечается в документе [7]. ВМС также отводится важная роль. В качестве основной задачи выдвигается контроль над морскими коммуникациями и «потоками товаров». Указывается, что ВМФ стран ЕС должен иметь возможность действовать в отдаленных районах, находясь в открытом море в течение продолжительных периодов времени. Это требует соответствующего изменения структуры ВМФ: необходимо строить суда для океанской зоны и иметь систему жизнеобеспечения личного состава в расчете на длительное плавание. Также встает задача координации между военными и гражданскими структурами. Это требует создания соответствующих «средств связи и обмена информацией». Также возникает задача осуществления взаимодействия между ВМФ и гражданскими организациями, такими как береговая охрана и полиция, а также другими гражданскими властями, находящимися на берегу. Также продолжит иметь важное значение роль ВМФ в оказании боевой поддержки сухопутным войскам в проведении операций по урегулированию кризисов. С появлением новых морских держав, способность осуществлять «воспрещение выходу в море» остается важнейшим элементом проецирования мощи. В этом отношение ключевую роль будут играть подводные лодки. При этом ЕС, согласно документу, «все еще обладает технологическим превосходством в подводном флоте» и его необходимо сохранить. С учетом старения европейского флота встает задача его обновления, что натыкается на финансовые затруднения. Одним из способов решения этой проблемы является установление адекватного баланса между дорогостоящими кораблями высокого класса, такими как эсминцы и фрегаты, и малыми судами такими, как патрульные катера и корабли береговой охраны [7]. Далее в документе рассматривается роль военно-воздушных сил. В нем указывается, что главная задача, стоящая перед ВВС стран Евросоюза, состоит в сохранении контроля над воздушным пространством, что, как подчеркивается в документе, не гарантировано. «Распространение современных систем ПВО является фактом… Сохранение превосходства Европы в истребительной авиации будет вести к увеличению использования противником передовых интегрированных наземных систем ПВО», - отмечается в документе. Более того, доступ к этим системам получают негосударственные акторы. Между тем, возможности стран ЕС по подавлению средств ПВО противника являются недостаточными и не могут дать надлежащего результата без помощи США. Это направление является вызовом, который ЕС может преодолеть путем развития соответствующих ударных систем и средств радиоэлектронной борьбы. По мнению авторов документа, характер воздушного боя в будущем существенно не изменится. Однако, он будет включать беспилотные аппараты и крылатые ракеты, что позволит вести долговременные воздушные операции «в более сложной обстановке». Поскольку одной из задач авиации является поддержка наземных операций, это потребует концентрации огневой мощи, точности, дальности действия, быстроты реакции при стрельбе и всепогодных возможностей. Вертолеты будут продолжать играть ключевую роль в этом отношении. Также возрастет значение разведки, наблюдения, обнаружения целей и соответствующей обработки информации. Поэтому возрастет роль беспилотников, пилотируемых и космических средств. Дозаправка в воздухе будет оставаться вызовом для ВВС стран Евросоюза, что связано с ограниченным количеством соответствующих средств и  их распыленностью. Это требует как новых инвестиций в данную область, так и объединения имеющихся ресурсов. Между тем, стратегическая транспортная авиация является ключевым элементом для развертывания сил, особенно в условиях ограниченного времени. Для некоторых государств, ввиду ограниченности ресурсов, документ рекомендует поддерживать баланс между высокотехнологичными и менее технологичными авиационными средствами. В то же время там отмечается, что необходимо обеспечить, чтобы ВВС Евросоюза в целом обладали самыми передовыми средствами. Так как это является предпосылкой взаимодействия с такими передовыми партнерами, как США. Достижение этой цели потребует координации и сотрудничества в рамках ЕС [7]. Также как в США и НАТО, в методологии военного планирования Евро- союза присутствуют элементы динамического прогнозирования. Этой цели посвящены оперативные документы ЕС, где осуществляется переоценка существующей международной обстановки, включая политику самого Евросоюза, а также содержатся предложения по корректировке политики в области обороны и безопасности. Примером таких документов могут служить ежегодные доклады Высокого представителя ЕС по иностранным делам и политике безопасности для Европейского парламента. В этих докладах рассматривается не только практическая работа структур ЕС, ответственных за проведение внешней политики и политики безопасности, но и дается характеристика текущей международной обстановки, а также новых угроз и вызовов Евросоюзу. Так, в последнем опубликованном докладе (2014 г.) перечисляются следующие угрозы: •          нераспространение ОМП; •          обычные вооружения; •          терроризм; •          кибербезопасность; •          энергетическая безопасность; •          изменение климата; •          доступ к запасам пресной воды [1, p. 95–110]. Большое внимание в докладе уделено также урегулированию конфликтов и кризисному реагированию. В этом контексте приоритет отдается политике предотвращения конфликтов и, в частности, созданию системы «раннего предупреждения» о назревающих конфликтах и реакции на них. По существу, речь идет о краткосрочном динамическом прогнозировании и планировании. В докладе указано, что в 2013 г. была разработана и опробована специальная методология для раннего предупреждения конфликтов [1, p. 102]. Однако эффективность этой системы прогнозирования пока вызывает сомнения. По крайней мере, она никак не помогла предсказать и предупредить политический кризис и вооруженный конфликт на Украине. Одной методологии здесь оказалось не достаточно. Нужны были еще правильные исходные данные,  в том числе адекватное понимание международных реалий и соотношения сил в регионе. А вот с этим у Евросоюза, похоже, не все в порядке. Помимо этого, в докладе рассматривается текущее состояние военного потенциала ЕС и задачи по его развитию. В частности, отмечается, что «постоянная недостаточность потенциала продолжает ограничивать поддержку странами-членами военно-морских и военно-воздушных сил быстрого реагирования ЕС». Также присутствует критика стран-членов в связи с их недостаточными усилиями по развитию военного потенциала, особенно в передовых областях. А также — в отношении недостаточного сотрудничества друг с другом в области военного строительства, включая национальное военное планирование [1, p. 132]. С целью преодоления этих недостатков Европейский Совет поддержал конкретные проекты по развитию потенциала, осуществляемые с участием ЕОА, в том числе «четыре важные инициативы»: •          разработку беспилотных летательных аппаратов на период до    2020–2025 годов; •          создание потенциала дозаправки в воздухе; •          подготовку  следующего  поколения  правительственной  спутниковой связи; •          разработку дорожной карты и конкретных проектов по кибербезопасности. Помимо этого, для продвижения более систематического и долговременного сотрудничества Европейский совет «предложил Высокому представителю и ЕОА разработать к концу 2014 г. основы соответствующей политики в полном соответствии с существующим процессом планирования НАТО» [1, p. 133]. В то же время в докладе отмечается, что «оборонное сообщество продолжало углублять участие в «горизонтальных европейских проектах», таких как Единое европейское небо и Галилео». «Важность космического пространства возрастает не только для нас, но и для других, особенно для США, которые все больше рассматривают ЕС, как партнера в укреплении безопасности в космосе», — подчеркнуто в документе. В этой связи была отмечена необходимость «оптимального использования» Спутникового центра ЕС для эффективного решения вопросов спутниковой съемки высокого разрешения с целью повысить информированность руководства ЕС в процессе принятия решений и поддержку военных и гражданских миссий и операций [1, p. 138]. Таким образом, из доклада следует, что в ЕС происходит не только постоянная корректировка оценки имеющихся угроз, с учетом меняющейся международной обстановки, но и достаточно оперативно выдвигаются новые инициативы по развитию военного потенциала с целью нейтрализации этих угроз. То есть вносятся коррективы и в военное планирование. Другое дело, что эти рекомендации и инициативы не обязательно реализуются на практике. И даже тогда, когда запускаются конкретные программы и проекты, они далеко не всегда ведут к достижению необходимых результатов. Об этом наглядно свидетельствуют критические замечания, высказанные в докладе относительно недостатков сотрудничества и развития потенциала государствами-членами ЕС. В целом, можно констатировать, что методология планирования ЕС в области безопасности и обороны имеет многие общие черты с военным планированием НАТО. Это, в частности, касается структуры планирования, его географического охвата и значительную пропагандистскую составляющую в публичных документах. В своем планировании в области безопасности и обороны ЕС слабо использует стратегическое прогнозирование и, также как США и НАТО, ставит во главу угла принцип «стратегической неопределенности». При этом в планировании ЕС широко используются элементы динамического прогнозирования, особенно на краткосрочный период. В то же время методология планирования ЕС в области безопасности и обороны обладает и некоторыми существенными особенностями, связанными с тем, что Евросоюз является в основном организацией гражданского назначения, где военные вопросы занимают лишь небольшое, хотя и достаточно важное место. Поэтому приоритет в планировании отводится поддержке гражданских усилий по обеспечению безопасности и лишь в последнюю очередь использованию вооруженной силы. В этом контексте вполне логично, что теоретической основой методологии планирования ЕС в области безопасности и обороны выступает либеральная школа исследования международных отношений. А это предопределяет тот факт, что основной акцент в политике ЕС сделан на такие инструменты как кризисное регулирование, политическая стабилизация, миротворческие операции, вовлечение других государств в различные формы партнерства и сотрудничества. Это, конечно, не меняет сути эгоистической внешней политики Евросоюза, однако придает ей привлекательную внешнюю форму. Важно также то, что ЕС в своем подходе опирается не только на элементы динамического прогнозирования, но на динамическое планирование. Об этом свидетельствует постоянная корректировка Плана развития потенциала (ПРП), которая происходит сообразно изменению международной обстановки. С этой точки зрения, методологию планирования ЕС в области безопасности и обороны, видимо, можно считать наиболее продвинутой по сравнению с США и НАТО. С другой стороны, преимущества такой методологии, в случае ее применения на уровне национальных государств, не до конца ясны. Дело в том, что планирование ЕС в области безопасности и обороны носит в основном рекомендательный характер и как таковое не влечет за собой конкретных решений по выделению ресурсов, созданию новых вооружений или изменению структуры вооруженных сил стран-членов. Все эти рекомендации рассматриваются на национальном уровне и уже потом применяются или не применяются в национальных планах военного строительства. Поэтому ПРП Евросоюза может относительно легко видоизменяться без серьезных финансовых и материальных последствий для кого-либо. Что касается национальных государств, то для них такая постоянная корректировка планов означала бы существенные материальные издержки и даже ущемление интересов влиятельных экономических субъектов. А это делает весьма затруднительным применение динамического военного планирования на национальном уровне. Автор: Александров М.В. Список литературы 1.         Annual report from the High Representative of the European Union for Foreign Affairs and Security Policy to the European Parliament. Council Of The European Union. 12094/14. Brussels, 23 July 2014 (OR. en). 2.         Capability  Development  Plan.  Fact  Sheet.  European  Defense  Agency. 7 May 2015. 3.         Consolidated Versions of the Treaty on European Union and the Treaty on the Functioning of the European Union. Luxembourg: Publications Office of the European Union, 2010. 4.         Council Decisionof 22 January 2001 setting up the Military Committee of the European Union (2001/79/CFSP). Official Journal of the European Communities, L 27/4 EN, 30.1.2001. 5.         Council Joint Action 2004/551/CFSP of 12 July 2004 on the Establishment of the European Defence Agency. Official Journal of the European Union. EN. 17.7.2004. L 245/17–28. 6.         Council of the European Union. Council conclusions on Military Capability Development. 3055th Foreign Affairs (Defence) Council meeting. Brussels, 9 December 2010. 7.         Future capabilities. Emerging Trends and Key Priorities. European Defense Agency. Brussels, 2014. 8.         http://www.eeas.europa.eu/csdp/ 9.         Statement on Improving European Military Capabilities. 13802/01 (Presse 414-G). Excerpt. 2386th Council meeting. General Affairs. Brussels, 19–20 November 2001. 10.       Безопасная Европа в мире, который  должен стать лучше.   Европейская стратегия безопасности. Брюссель, 2003. 11.       Обеспечение безопасности в изменяющемся мире. Отчет о   внедрении Европейской стратегии безопасности. Документ S407/08, 2008. 20.07.2017 Tweet июль 2017

20 июля, 21:32

The Guardian view on Sir Vince Cable as Lib Dem leader: a voice for the centre | Editorial

The Liberal Democrats are still in intensive care after the bruising experience of coalition and an election fought in a newly polarised country. But that leaves an important space for them to fillNot only does Sir Vince Cable have the experience to lead the Liberal Democrats, he has actually done the job before. He held the reins temporarily before Nick Clegg was chosen in 2007. Since then, Sir Vince has published a well-received book on the causes of the financial crisis and served as a cabinet minister.An opposition party suffering depleted influence might consider itself lucky to have a figure with those credentials ready to step into a leadership breach. Indeed, Sir Vince’s appointment is about as good an outcome as the Lib Dems could hope for, when optimism about their prospects is not abundant and, with only 12 MPs, the pool of contenders was small. It shrank to one as potential rivals ruled themselves out. Of those, Jo Swinson, the party’s foreign affairs spokesperson, is the figure who might have offered the most dynamic alternative. The consolation is that she has a long career ahead. So the role is still notionally available to her one day. Continue reading...

20 июля, 12:11

The Hill Staffer at the Center of the Russia Intrigue

Meet Paul Behrends, an aide to Rep. Dana Rohrabacher whose friendliness toward Moscow is raising hackles on Capitol Hill.

20 июля, 07:00

A Top Rohrabacher Aide Is Ousted After Russia Revelations

Paul Behrends, a controversial staffer associated with the California congressman’s pro-Russia stances, was pushed out of his role on a subcommittee after questions were raised about a recent trip to Moscow.

20 июля, 02:36

Lobbyists cash in on dispute between Qatar, Saudi Arabia

Both sides hope to head off any punitive measures from Washington while seeking favorable terms in any American-brokered settlement.

20 июля, 00:03

The Qatar Blockade Is Threatening The OPEC Deal

The blockade of Qatar could persist for quite a long time, according to the foreign minister of the UAE, who insisted that the Gulf States that have imposed the punitive barricade are not looking for a “quick fix.” The UAE Minister of State for Foreign Affairs Anwar Gargash told Bloomberg earlier this week that the blockade would be in place for “weeks, months…as long as it takes them to realize that this is not a crisis that we are looking for a quick fix. This is a crisis that we want to get to the bottom of, and we want…

19 июля, 22:16

Is Closing Guantanamo Still Conceivable?

Former officials of both parties have endorsed the goal. But the 41 inmates left there have reason to wonder if they'll ever leave.

19 июля, 22:16

Is Closing Guantanamo Still Conceivable?

Former officials of both parties have endorsed the goal. But the 41 inmates left there have reason to wonder if they'll ever leave.

19 июля, 16:54

Сирийский капкан: как Вашингтон оказался заложником своих амбиций

Федеральное агентство новостей представляет обзор статьи «Washingtons Dead End in Syria» («Тупик Вашингтона в Сирии»), опубликованной на аналитическом портале Foreign Affairs. Автор статьи: Сэм Хеллер (Sam Heller).

19 июля, 02:50

Russian Anti-Sanctions Campaign Turned to California Congressman

U.S. diplomats were concerned about Russian outreach to House Republican Dana Rohrabacher while on a trip to Moscow last year.

18 июля, 03:07

Trump's NAFTA goals draw from TPP, campaign pledges

The Trump administration today released long-awaited goals for renegotiating NAFTA, borrowing heavily from the discarded Trans-Pacific Partnership agreement and putting a strong emphasis on reducing the bilateral trade deficits with Canada and Mexico. “Too many Americans have been hurt by closed factories, exported jobs, and broken political promises,” U.S. Trade Representative Robert Lighthizer said in a statement released along with the goals. “Under President [Donald] Trump’s leadership, USTR will negotiate a fair deal.”The administration’s decision to target the trade gaps with Mexico and Canada as a negotiating goal is a significant departure from past practices. It is also one that may be hard to achieve, since many economists argue the deficit is driven by macroeconomic factors, rather the provisions of trade agreements. However, it reflects Trump’s apparent belief that the United States’ $63.2 billion deficit with Mexico and $10.9 billion deficit with Canada are signs that the current deal has failed.The Office of the U.S. Trade Representative said it wanted to keep many provisions of the 23-year-old agreement while bringing it into the 21st century. The proposal aims to add rules to govern digital trade, state-owned enterprises and currency practices. That will be a relief to farm and manufacturing groups worried about losing sales to Canada and Mexico if tariffs are reimposed after years of duty-free trade. "We must preserve the advantages that our manufacturers, service providers, farmers, workers and consumers now enjoy with respect to NAFTA across our economy," House Ways and Means Chairman Kevin Brady said. "Maintaining existing benefits, plus improving our access to Mexico and Canada, will allow us to continue to create American jobs, spur economic growth and open up new opportunities for all Americans through NAFTA.” The objectives also reflect Trump’s insistence on reshaping the pact to try to bring back jobs to the United States. In one example that could affect North American automotive trade, the goals call for tougher rules of origin “to ensure that the benefits of NAFTA go to products genuinely made in the United States and North America.” The goals also heavily discuss maintaining the United States’ ability to impose trade remedy measures, such as anti-dumping and countervailing duties, against imports that it believes are unfairly traded or that threaten domestic industries. Those provisions are likely to resonate in the industrial Midwest. In a related vein, the White House wants to eliminate a chapter in the current agreement that established a special tribunal for NAFTA countries to challenge each other’s anti-dumping and countervailing duty decisions. They also have targeted another provision that excludes NAFTA partners from emergency “safeguard” tariffs that could be imposed to protect a domestic industry under stress from imports. But House Democrats, who may hold the key to the ultimate fate of the renegotiated pact, blasted the objectives as overly vague and said they made it seem as if the administration "is only seeking to bevel the edges of a trade pact in need of an overhaul.”"The summary of objectives published today raises more questions than it answers,” Rep. Richard Neal, the top Democrat on Ways and Means, said in a statement. "In certain areas, there continues to be a complete lack of clarity or specificity, suggesting the administration may not even know what it wants in a new NAFTA.”Neal and Rep. Bill Pascrell, ranking member of the Trade Subcommittee, both criticized what they saw as a step to incorporate aspects of the TPP into NAFTA 2.0, even though Trump vilified the Asia-Pacific pact during last year's campaign and pulled out of it on his third day in office.“The objectives reveal an approach to trade negotiations that looks like the same, conventional approach taken in previous trade agreements — suggesting that the ‘new' NAFTA might not be new at all,” Neal said.“It looks as if he wants to take the contents of the TPP, a deal he rejected in his first week in office, and call it NAFTA,” Pascrell added. The document did not directly address the inclusion of or any alterations to the controversial investor-state dispute settlement mechanism, which labor and environmental groups want to be dropped in any revamped deal. They charge that the system undermines the right of governments to regulate in the public interest by giving companies a special forum to challenge government decisions that they believe have adversely affected their investment in violation of the pact's rules. The document’s investment section simply mandates that a deal should “secure for U.S. investors in the NAFTA countries important rights consistent with U.S. legal principles and practice.”The objectives do outline expectations more broadly for dispute settlement, such as making procedures more transparent. However, it’s unclear if those demands apply only to disputes under the agreement between governments or if private companies would also be subject to those rules.“We must be sure to enforce new and current rules through effective dispute settlement provisions, including the proven tool of investor-state dispute settlement,” Rep. Dave Reichert, the chairman of the House Ways and Means Trade Subcommittee, said in a statement. “The need for modern trade rules is clear — particularly in light of our withdrawal from TPP earlier this year.”Another top Republican said the objectives should have gone further in pushing for stronger protections for intellectual property rights, among other areas. “If we are to truly modernize NAFTA and establish the most advantageous rules for selling American goods and services around the globe, future negotiating objectives must include stronger protections for intellectual property rights, upgraded rules and enforcement procedures for American exporters and investors, and improved regulatory practices that treat American goods and services fairly,” Senate Finance Chairman Orrin Hatch said in a statement.Sen. Ron Wyden, the top Democrat on the Finance Committee and a vocal advocate for the need to implement stronger digital trade rules, criticized the provisions included in that areas as lacking “the level of ambition I would expect given the promises this president has made.”Both Canada's and Mexico's top trade officials declined to comment on the negotiating objectives. Ottawa “will be ready to work with our partners to modernize NAFTA, while defending Canada's national interest and standing up for our values," Canadian Foreign Affairs Minister Chrystia Freeland said.USTR is required under U.S. trade law to publish negotiating objectives 30 days before it begins talks on a free trade agreement. The first NAFTA round is expected in mid-August, although no date or location has been announced yet.

17 июля, 19:01

Dead woman’s family want answers

THE family of an Australian woman who was shot and killed by police in Minneapolis says they’re trying to understand why it happened. In a statement released by Australia’s Department of Foreign Affairs

17 июля, 17:02

Australian woman killed in Minneapolis police shooting

THE family of an Australian woman who was shot and killed by police in Minneapolis says they're trying to understand why it happened. In a statement released by Australia's Department of Foreign Affairs

06 февраля 2016, 11:56

ФРС на Украине: идеальное порабощение

Глава Федрезерва Бен Бернанке сделал все, чтобы вызвать в "незалежной" хаос

03 декабря 2015, 06:06

Ливия. Приглашение в бездну

Из огня да в полымя. Так кратко можно описать последние события в Ливии. Запад взялся за примирение двух правительств, существующих в стране, но последствия этой инициативы могут ввергнуть Ливию в ещё больший хаос и окончательно уничтожить когда-то процветавшее государство.

26 октября 2015, 15:30

Как работать с Россией в Сирии ("Foreign Affairs", США)

Трудно вести войну, когда твои союзники не могут договориться, кто враг. Именно с такой ситуацией Соединенные Штаты столкнулись в Сирии. Вашингтон в попытках создать коалицию для борьбы вынужден уговаривать союзников из Персидского залива, которые хотят воевать с сирийским лидером Башаром аль-Асадом, но не с радикальными исламистами. Ему приходится иметь дело с Турцией, которая выступает против Асада и радикальных исламистов, но воевать хочет преимущественно с курдами. Еще один союзник США Израиль нерешительно смотрит на бурлящий водоворот своих врагов и, как кажется, готов вмешаться лишь в том случае, если появятся серьезные угрозы. И наконец, Германия желает вооружать курдов, а американский спецназ уже взаимодействует с ними. Во всей этой путанице неудивительно, что результаты борьбы с самопровозглашенным «Исламским государством» (ИГИЛ) у коалиции сегодня - весьма неутешительные.

22 апреля 2015, 14:22

Китай: правила дорожного движения для Шелкового пути ("Foreign Affairs", США)

Пекин задумался о евразийской интеграции Пока мир внимательно следит за агрессивным поведением Китая в восточных морях, китайские лидеры глядят на запад. В конце марта китайская Комиссия по национальному развитию и реформам совместно с министерством иностранных дел и министерством торговли подготовила подробный проект «Экономического пояса Шелкового пути» и «Морского Шелкового пути 21 века». Этот проект зачастую сокращенно называют «Один пояс, один путь». В случае успеха амбициозных планов Пекина, Китай станет ключевой движущей силой экономической и дипломатической евразийской интеграции. «Один пояс, один путь» призывает страны Азии, Европы, Ближнего Востока и Африки координировать дипломатические усилия, стандартизировать и объединять торговые площадки, зоны свободной торговли и торговые процедуры, интегрировать финансовую сферу с опорой на юань и развивать международные культурные и образовательные программы. Иногда его называют «китайским планом Маршалла», но китайские власти не согласны с такими сравнениями. С их точки зрения, они объединяют Евразию, а не проводят в ней новые границы и стремятся к экономическому росту, а не к политическому влиянию. Однако это не отменяет опасности, связанной с усилиями Китая: если Пекин не сможет найти баланс между инвестициями и дипломатией, с одной стороны, и поиском политического влияния, с другой, он может оказаться втянутым в конфликты, к которым он не готов. В дальний путь Хотя точная конфигурация «Одного пояса, одного пути» в разных вариантах выглядит по-разному, в целом проект предусматривает, что сухопутный «пояс» из автомобильных и железных дорог, трубопроводов и телекоммуникационных сетей должен будет связать Китай, Центральную Азию, Ближний Восток, Европу и Россию. Морской «путь», в свою очередь, пройдет от берегов Китая по Южно-Китайскому морю, Индийскому океану, Красному морю и Средиземному морю (через Суэцкий канал) с остановками в Африке. В основе «Одного пояса, одного пути» лежит давняя идея китайских ученых о продвижении на Запад в ответ на американский «стратегический поворот к Азии». Название двойного проекта Пекина отсылает к еще боле давнему прошлому — к временам Шелкового пути — и к исторической роли Китая в торговле между Европой и Азией. Китайский президент Си Цзиньпин впервые официально заявил о проекте «пояса» в сентябре 2013 года в Казахстане, а о проекте «пути» — в октябре того же года в Индонезии. Деньги на проекты пойдут из пресловутого Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ), капитал которого составляет 50 миллиардов долларов, Фонда нового Шелкового пути с капиталом в 40 миллиардов долларов и Нового банка развития, созданного странами БРИКС. По расчетам китайских властей, их программы затронут 4,4 миллиарда человек в 65 странах, а объем торговли Китая со странами-участниками может за десятилетие дойти до 2,5 триллиона долларов в год. South China Morning Post назвала этот проект в своей редакционной статье «самым крупным и масштабным в истории страны». Стратегия «Один пояс, один путь» должна помочь Китаю достичь ряда внутриполитических целей, соответствующих «китайской мечте» Си о национальном обновлении. Главная из этих целей — укрепить китайскую экономику, дав выход излишкам промышленного производства. Сейчас, когда Пекин старается охладить перегретый инфраструктурный сектор, не создавая при этом массовой безработицы, планы, которые позволяют перенаправить вызываемый притоком инвестиций рост за пределы Китая, особенно актуальны. Внутри китайских границ проект фокусируется на сравнительно слаборазвитых западных и южных регионах. Власти надеются, что экономический рост и рост занятости в них помогут снизить межэтническую напряженность — а также улучшат ситуацию с занятостью в других регионах. Во внешней торговле Китай также рассчитывает получить выгоду от валютных операций, подкрепляющих статус юаня как глобальной валюты. Помимо этого, энергетические сделки должны будут гарантировать Китаю бесперебойные поставки энергоносителей на фоне растущего спроса. Вдобавок сухопутная энергетическая инфраструктура сможет ослабить опасную зависимость от морских поставок. К тому же развитые экономики по-прежнему растут медленно, и Китай рассматривает азиатские развивающиеся страны как удобные — и географически близкие — источники роста. «Один пояс, один путь» также служит внешнеполитическим целям, укрепляя отношения Китая с соседями. Двойной проект расширит связи Пекина с ведущими развивающимися странами и сможет послужить основой для новой международной системы, в центре которой будет находиться Китай. Рост значения Китая заставил Пекин смириться — пусть и неохотно — с международными обязательствами, а теперь торговый проект позволит Си начать воплощать в жизнь идею «сообщества общей судьбы», подразумевающую совместный рост азиатских экономик в ближайшие десятилетия. Укрепление двусторонних связей со странами, лежащими вдоль «пути» и «пояса», может помочь Китаю создать сеть незападных международных организаций, в которых он сможет играть основную — если не преобладающую — роль. Такие структуры, как Шанхайская организация сотрудничества и Совещание по взаимодействию и мерам доверия в Азии дадут Пекину возможность обрести дипломатический вес за пределами отношений с Вашингтоном. Препятствия на пути Сейчас «Один пояс, один путь», по-видимому, постепенно набирает обороты. У проекта есть серьезная финансовая база, которую ему обеспечивают, в первую очередь, хваленый китайский АБИИ и поддержка китайских политических и экономических элит. Тем не менее, на пути китайских амбиций по-прежнему лежат определенные препятствия. Хотя попытки заполнить инфраструктурный вакуум Азии (в инфраструктуру в этом регионе необходимо вложить до 2020 года восемь триллионов долларов) можно только приветствовать, прогрессу могут помешать недостаточно жесткие правила кредитования. Если страны-участники потратят связанное с «Одним поясом, одним путем» финансирование на бессмысленные или нерациональные проекты и не смогут расплатиться с долгами, пострадают китайские капиталовложения. Вдобавок, если с этими проектами будут связаны скандалы в областях экологии или прав человека, может пострадать имидж Китая на международной арене. В морской сфере усилия Китая по модернизации портовой инфраструктуры вдоль пути и созданию зон свободной торговли должны увеличить торговый потенциал стран-участников, однако пока не ясно, как «морской Шелковый путь» повлияет на существующие судоходные линии. Более того, хотя китайский министр иностранных дел Ван И (Wang Yi) подчеркивал, что «Один пояс, один путь» не следует считать «геополитическим инструментом», Китай, скорее всего, попробует превратить экономическое сотрудничество в источник политического влияния. Для этого Пекину потребуется преодолеть ряд серьезных преград — таких, как конкуренция в Центральной Азии, Южной Азии и на Ближнем Востоке со стороны Индии, России и Соединенных Штатов. Российский проект Евразийского союза, экономически объединяющего бывшие советские республики, напрямую конкурирует с интеграционной стратегией Китая — несмотря на улучшающиеся китайско-российские отношения. У Индии китайские планы также вызывают опасения, так как проекты Пекина могут подорвать ее программы «Действия на Востоке» и «Связь с Центральной Азией». Кроме того Индию тревожит расширяющаяся деятельность Китая в Индийском океане — особенно в портах, которые могут послужить опорными точками для операций китайского военного флота. Хотя Соединенные Штаты сейчас уменьшают свою роль в Центральной Азии по мере ухода из Афганистана, китайское присутствие в Евразии, на Индийском океане и на Ближнем Востоке все равно будет требовать от Пекина постоянных поисков баланса между конкуренцией и сотрудничеством. Китайцам придется работать совместно с соседями и мировыми державами — вместо того, чтобы бороться с ними. Успех «Одного пояса, одного пути» во многом будет зависеть от готовности капризных региональных и местных лидеров сотрудничать. Многие лидеры, особенно в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, опираются на многовековой опыт стравливания иностранных держав друг с другом ради личных политических и финансовых выгод. Скажем, на фоне нарастающего межконфессионального конфликта на Ближнем Востоке китайским лидерам будет трудно совместить давние связи между Китаем и Ираном и новые отношения с суннитскими государствами во главе с Саудовской Аравией. Еще один характерный пример — недавнее решение Шри-Ланки пересмотреть более двух десятков проектов, поддерживаемых Китаем. Вдобавок существуют негосударственные субъекты, порождающие дополнительные политические риски, к которыми Китай не привык. Талибы в Афганистане, «Исламское государство» (ИГИЛ) в Ираке и в Сирии и хуситы в Йемене угрожают китайским капиталовложениям и ключевым перевалочным пунктам на будущих торговых маршрутах. «Один пояс, один путь» станет серьезной проверкой на прочность для внешнеполитической доктрины и внешнеполитического потенциала Пекина. Риторика Китая с ее «взаимовыгодными решениями», «консенсусами» и «невмешательством» может не выдержать столкновения с суровой реальностью, требующей защищать китайских граждан и китайские инвестиции. Опыт китайской миротворческой деятельности в Судане наглядно демонстрирует, что Китай готов идти на военные операции, когда речь идет о защите его финансовых интересов. Китайское стремление не вмешиваться исчезло, когда Судан начал распадаться и под угрозой оказались нефтяные инвестиции Китая. В итоге Пекин был вынужден выступить дипломатическим посредником и разместить в стране свой миротворческий контингент. Если Китай перейдет от простой защиты своих вложений к более широкой геополитической деятельности и начнет активнее вмешиваться в происходящее в других странах, это может окончательно убедить соседей в наличии у него империалистических амбиций. Именно так в последние годы развивались отношения Пекина с соседями по Восточно-Китайскому и Южно-Китайскому морям. Не трудно представить себе нечто подобное и на западном направлении. На оперативном уровне обширные глобальные интересы Китая могут поставить новые задачи перед его растущими, но неопытными вооруженными силами. Недавняя эвакуация китайских граждан из Йемена стала важной вехой: это была первая успешная военная операция по вывозу китайцев и граждан других стран из зоны кризиса. Еще в 2011 году Народно-освободительная армия не смогла осуществить аналогичную операцию в Ливии. В дипломатической сфере Китай явно претендует на глобальную роль. Он пытается стать посредником в афганском урегулировании, организовывая переговоры с талибами, и помочь израильско-палестинскому диалогу, предлагая мирный план из пяти пунктов. Впрочем, пока все эти усилия остаются символическими — у страны до сих пор не получилось добиться подлинных дипломатических побед ни по одному из вопросов, которыми она занималась. В целом во внешней политике Китай может оказаться в парадоксальном положении: пытаясь обеспечить себе стратегическую глубину на западном направлении, он может чрезмерно — и преждевременно — растянуть свои силы, оказаться втянутым во множество конфликтов и столкнуться с проблемами, с которыми он пока не готов справляться. Необходимость превратить «Один пояс, один путь» из амбициозных историко-картографических построений в рабочую экономическую и дипломатическую стратегию и — возможно — в инструмент геополитического влияния, станет испытанием для внешнеполитических возможностей Китая во всех возможных аспектах. Путь на запад может оказаться долгим. Автор: Джейкоб Стоукс (Jacob Stokes),  Источинк: ИноСМИ 22.04.2015 VK.init({apiId: 4591053, onlyWidgets: true}); VK.Widgets.Like("vk_like", {type: "mini", height: 20 }); Tweet апрель 2015