• Теги
    • избранные теги
    • Люди1876
      • Показать ещё
      Страны / Регионы852
      • Показать ещё
      Разное1229
      • Показать ещё
      Международные организации101
      • Показать ещё
      Издания185
      • Показать ещё
      Компании733
      • Показать ещё
      Формат56
      Показатели84
      • Показать ещё
      Сферы7
25 марта, 09:25

Опасная форма глобализма

Анна-Лоре Делатте (Anne-Laure Delatte), Джереми Адельмае (Jeremy Adelman) «Америка прежде всего», — трубит Дональд Трамп. «Британия прежде всего», — заявляют сторонники Брексита. «Франция прежде всего», — кричит Марин Ле Пен и её Национальный фронт. «Россия прежде всего», — провозглашает Кремль Владимира Путина. На фоне такого внимания к вопросу национального суверенитета глобализация выглядит в наши дни обречённой. Это не так. Сегодня не идёт борьба глобализма с антиглобализмом. Мир оказался в центре соперничества двух моделей интеграции. Одна модель основана на принципах интернационализма и многосторонних подходов (мультилатерализм), а вторая — на империализме и двусторонних отношениях (билатерализм). Мир колеблется между ними в течение всей современной истории.

21 марта, 18:08

Obamacare Architects 'Sad,' 'Irritated' And 'Determined' As Repeal Looms

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); “Disturbing.” “Tragic.” “Extraordinarily troubling.” “Disconcerting.” “Sad.” Those are just some of the words original architects of the Affordable Care Act used in interviews with The Huffington Post to describe the effort by President Donald Trump and congressional Republicans to speed through a bill to repeal major parts of the law and “replace” it with a more meager set of health care reforms. It’s easy to see why key figures behind the biggest expansion of the social safety net in decades would be aghast at what’s happening now. On Thursday ― seven years to the day since President Barack Obama signed the Affordable Care Act into law ― the House is tentatively scheduled to advance its repeal measure. “More people are going to get hurt under the Republican version than under the ACA. They may not like the ACA, but we could certainly work on it and improve it,” said former Sen. Max Baucus (D-Mont.), who chaired the Finance Committee during the period the Affordable Care Act passed Congress. The legislation that emerged from the committee in September 2009 formed the backbone of the eventual law. “But they’re going to hate the Republican version,” Baucus continued, “because it’s going to give much more benefits to the wealthy at the expense of others, and a lot of people are going to get hurt along the way.” If House Speaker Paul Ryan (R-Wis.) and the White House succeed in this gambit ― a far from certain prospect, given major schisms among Republican lawmakers about the bill ― the consequences would be significant. A law that extended coverage to 20 million previously uninsured people and reduced the national share of Americans without health coverage to its lowest-ever percentage would be throttled. Almost $1 trillion in money currently financing health benefits for low- and middle-income households would be diverted for tax cuts on the wealthy and health care companies. In the process, if the Affordable Care Act does not remain in place, 24 million more people would lack health coverage a decade from now, according to a Congressional Budget Office review of the legislation approved by three House committees this month. We Americans have to ask ourselves: Are we in this together or are we not? Former Sen. Max Baucus (D-Mont.) Older Americans, especially those with less income, would exit the health insurance market because they wouldn’t be able to afford policies, the CBO projected. States would lose $880 billion in Medicaid funding, forcing cutbacks to that program. House leaders have made changes to the bill since that analysis, but do not have a new CBO score yet. “We’re in a very tough spot, and it’s sad. It really is very sad. But what do we do about it? People who care about all this have to just keep presenting the facts,” Baucus said. And the Democratic Party’s decades-long mission to strengthen the social safety net, dating back to President Franklin Roosevelt’s New Deal, would suffer a major setback. “It really comes down to an attitude. We Americans have to ask ourselves: Are we in this together or are we not?” asked Baucus, who served six terms in the Senate before becoming Obama’s ambassador to China from 2014 until Trump’s inauguration. “The Republican bill answers that question by saying, no, we’re not in this together, that insurance is really available for those who can afford it and is not really as available for those who can’t afford it. The sort of underlying basis of the ACA was: We’re in this together, we’re all Americans,” Baucus said. Kathleen Sebelius, who served as Obama’s secretary of health and human services from 2009 to 2014, is worried about the people she’s encountered who would be worse off under the House Republican bill. “I am really troubled to my soul and very disturbed about what is going to happen to the people I meet on a still-regular basis who tell me about their family situation, about their stories, about their worries that ― whether it’s themselves or their children or their parents who finally have some health security, who finally have a sense that they can count on affordable health coverage ― now this is going to be swept away,” Sebelius said. “I find it extraordinarily troubling that individuals are rushing to take away people’s health care, to shift costs onto people who are in difficult medical situations,” Sebelius said. “It’s hard to see who the beneficiaries are.” Beyond the human cost, those who spent all of 2009 and one-quarter of 2010 writing the Affordable Care Act in Congress see a deep irony in GOP leaders’ rush to pass their repeal and “replace” bill within three months of Trump taking office. “We spent more time going through the particulars of any bill in all of my years here,” said Rep. Sandy Levin (D-Mich.), who’s serving his 18th term in the House. Levin chaired the Ways and Means Committee during the final months of the Affordable Care Act debate in 2010. When Baucus and other key lawmakers wrote their legislation, they held dozens of hearings and spent many days marking up and amending the bill in committee. By contrast, two House committees approved the Republican bill without a Congressional Budget Office analysis of its impact. I am really troubled to my soul. Former Health and Human Services Secretary Kathleen Sebelius “It makes me very irritated, and it’s sad, because we were open, we Democrats were,” Baucus said. Accusations that Democrats rushed their bill by lawmakers who are now doing just that are adding “insult to injury,” he said. The Finance Committee approved its version of the Affordable Care Act after eight days of debate, some of which stretched into the night. The Senate Health, Education, Labor and Pensions Committee spent even longer on the bill in June and July 2009. The Finance Committee action came after Baucus ― with the Obama White House’s support ― spent months courting Republican senators, including Chuck Grassley (Iowa), Mike Enzi (Wyo.) and Olympia Snowe (Maine). In the end, all he got was Snowe’s vote in committee, before she opposed it on the floor two months later. “As we were starting to put it together, regrettably, it became partisan. You just feel it falling away at the very end,” Baucus said. “Republicans saw a major political opportunity to try to demonize Obama, demonize the Democrats and all vote against it. And they’ve been demonizing the ACA every since.” Even the lengthy committee work in 2009 understates the groundwork Democrats laid in Congress before Obama took office. “For two years, we worked on this. Worked very hard. Had all kinds of groups and subgroups. It was all nonpartisan. We all worked together,” Baucus said. In 2007 and 2008, Baucus convened 14 hearings on health reform, plus eight more in 2009. Eight days after Obama won the 2008 presidential election, Baucus released a 98-page white paper laying out options for health care legislation. Before the election was even over, Sen. Edward Kennedy (D-Mass.), dying from a brain tumor, and his staff convened meetings with a wide array of interest groups that would be affected by health care reform. The contrast with today’s proceedings is stark. At present, the Senate isn’t even planning committee action on the House bill and will take it directly to the floor if it passes the lower chamber. “There is this sort of beat-the-clock mentality of ‘We have to fulfill campaign promises at any cost’ [that is] is very, very troubling in an area where there are real life and death consequences,” Sebelius said. Levin is the last person who chaired a committee that passed a version of the Affordable Care Act who’s still in Congress, so he’s seeing all this firsthand. He still serves on the Ways and Means Committee and participated in its markup of the Republican health bill that went until 4:30 a.m. Levin shares Baucus’ frustration about the alternative history told by Republicans opposed to the Affordable Care Act. As a sitting member of Congress, however, he is “absolutely determined” to use his position to push back, directly and in concert with voters and allied interests. “We’re in battle trim,” he said. “What we need to do is to battle them here, but to combine resources, to coordinate, to organize,” Levin said. “What we need is just a massive outpouring. The people, I think, will speak and we need to help them speak out, to provide more and more opportunities and to organize.” -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

Выбор редакции
21 марта, 13:58

Американист: Иванка Трамп оказывает положительное влияние на президента США

Директор Фонда изучения США имени Франклина Рузвельта в МГУ Юрий Рогулёв в беседе с НСН прокомментировал новость о том, что у 35-летней дочери американского президента Иванки Трамп будет своё рабочее место Белом доме, а также доступ к секретной информации и телефон правительственной связи. Читать далее

20 марта, 17:30

SHOCKING NEWS: Nashville Hipsters Don’t Like Trump. The divisions here are reflected across Amer…

SHOCKING NEWS: Nashville Hipsters Don’t Like Trump. The divisions here are reflected across America, after an election that exposed brutal faultines and the education split among whites was said to be the critical factor. Nadine Hubbs, a professor of music at the University of Michigan and author of Rednecks, Queers, and Country Music, said: “In […]

19 марта, 14:04

The Most Abused Press Secretary in History

Sean Spicer, meet Ron Ziegler.

18 марта, 08:01

Иванка Трамп: дочь президента или первая леди?

Политическая роль дочери 45-го президента США в Вашингтоне заметно усилилась после намерения Мелании Трамп остаться в Нью-Йорке, пока ее 10-летний сын Бэррон не окончит учебный год. У Иванки же все больше поводов стать полноправной хозяйкой Белого дома.

18 марта, 00:01

«Ничего не поделаешь». Как американские японцы «ответили» за Перл-Харбор

18 марта 1942 года президент США подписал указ о создании Военного управления перемещений, отвечавшего за депортацию американских японцев.

13 марта, 11:11

Колонки: Дмитрий Дробницкий: Либеральному интервенционизму пора на покой

Видимо, 70 лет или около того – некий предельный срок существования больших доктрин. Сегодняшний евроатлантический военно-экономический блок находится примерно в том же состоянии, что и СССР в 1987 году. Две тысячи семнадцатый станет годом жарких политических баталий на Западе. После того как британцы проголосовали за выход из ЕС, а граждане США избрали своим президентом Дональда Трампа, пришла очередь материковой Европы. Через два дня граждане Нидерландов отправятся на избирательные участки, чтобы определить состав нижней палаты своего парламента и, возможно, судьбу правительства. Следом, уже в этом месяце, состоится первый тур президентских выборов во Франции. Немцы будут избирать депутатов Бундестага в сентябре. Не исключено, что и в Италии пройдут досрочные парламентские выборы. Нынешней элите есть о чем беспокоиться. Большие шансы на победу или, во всяком случае, значительное усиление своих политических позиций имеют так называемые популисты – евроскептики, антиглобалисты и сторонники традиционных национальных ценностей. Есть определенная ирония в том, что все эти события происходят в самом сердце Европейского союза, в четырех из шести стран, которые 60 лет назад подписали Римский договор, считающийся документом, официально провозгласившим рождение Единой Европы. На 25 марта в Риме запланированы торжественные мероприятия, посвященные юбилею ЕС (если быть совсем точным – ЕЭС, Европейского экономического сообщества, которое было переименовано в Европейское сообщество в 1992 году и в Евросоюз в 2009-м). На них по понятным причинам не приглашена делегация из Великобритании. Как стало известно изданию The Guardian, в итоговой декларации праздничного форума раскольникам будет дана жесткая отповедь и обещаны все возможные экономические кары. Оставшимся же членам союза предлагается сплотиться, противостоя уже не только «агрессивной России», но и Америке. Не то чтобы против США готовятся какие-то санкции, но «изменившееся поведение» Вашингтона европейская элита призывает учитывать при построении планов на будущее. Исполнилось ровно 70 лет с момента оглашения так называемой Доктрины Трумэна (фото: AP/ТАСС) Эти мотивы уже звучали в феврале на неформальном саммите ЕС на Мальте, где чуть ли не главной темой стала критика Дональда Трампа и его «неприемлемых» заявлений относительно Единой Европы и НАТО. Ангела Меркель, чья парламентская коалиция скоро подвергнется проверке на прочность, заявила тогда, что «Европейский союз должен двигаться вперед по собственным планам независимо от того, что говорит США». Раньше столь смелых заявлений фрау канцлерин не делала. Что ж, времена нынче особые! Правда, ее высказывание практически полностью повторяет слова главы Евросовета Дональда Туска, написанные им в специальном послании к участникам мальтийского форума: «Сегодня мы должны с особой доблестью отстаивать наше достоинство – достоинство Единой Европы. Не важно, с кем мы разговариваем – Россией, Китаем, США или Турцией, – нам нужно набраться мужества постоять за собственные достижения, сделавшие наш континент лучшим местом на Земле». В официальном обращении европейского политика Россия, Китай, Америка и Турция поставлены в один ряд. Согласитесь, это что-то новенькое. То, что это не игра на эмоциях и не полемический запал, Туск подтверждает подробным рассказом об угрозах континентальному братству. И одна из этих угроз – новая Америка. Вот что пишет глава Евросовета: «Перемены в Вашингтоне ставят Европейский союз в сложное положение. Новая администрация ставит под вопрос последние 70 лет американской внешней политики». Почему в год 60-летнего юбилея ЕС один из главных европейских чиновников говорит о 70 годах какой-то особой внешней политики США? Почему не о 68 годах с даты основания НАТО? И не о 72 годах с момента окончания Второй мировой войны? И не о 75 годах, когда Америка впервые после окончания Первой мировой вступила в боевые действия по другую сторону Атлантики (в Северной Африке)? Может быть, Туск просто округляет? Не думаю. Он очень хорошо знает, о чем говорит. В минувшее воскресенье исполнилось ровно 70 лет с момента оглашения так называемой Доктрины Трумэна, действительно ставшей основой всей послевоенной политики Соединенных Штатов на мировой арене. То, что сегодня называют либеральным интервенционизмом, родилось тогда, 12 марта 1947 года, когда Гарри Трумэн выступил перед Конгрессом и изложил свое видение новой американской внешней политики, включавшей «сдерживание» Советского Союза, помощь «всем свободным людям» Земли (отсюда – «гуманитарные интервенции»), а также тезис о лидерстве США в мире. Некоторые эксперты называют другую дату появления Доктрины Трумэна – 12 июля 1948 года, когда США вмешались в гражданскую войну в Греции и оказали финансовую и материально-техническую помощь Турции. Но это было уже практическим применением доктрины, которое было бы невозможным, если бы к тому времени она не стала частью двухпартийного консенсуса (как раньше ею была Доктрина Монро). Разумеется, новая внешняя политика США появилась на свет не вдруг. Более того, «продать» американскому правящему классу долгосрочную интервенционистскую политику было не так просто. В 1940 году большинство республиканцев и демократов в Конгрессе и слышать не хотели о вступлении Соединенных Штатов в очередную войну на чужом континенте. Многие требовали даже не поставлять вооружения и продовольствие противникам нацистской Германии. Большинство политиков, участвовавших в республиканских праймериз 1940 года, стояли на изоляционистских позициях. Рузвельт переизбрался на свой третий срок с обещанием «оставить Америку вне войны». Когда США уже воевали с Японией (в 1941 году случился Перл-Харбор), большинство их граждан выступали против участия в боевых действиях с Германией. Согласованная совместная англо-американская операция в Северной Африке против фашистов началась лишь в ноябре 1942 года, когда прошли промежуточные выборы в Конгресс. Успехи союзников в Африке, Италии, а затем и в Западной Европе постепенно изменили общественное мнение, но если бы какой-нибудь демократ или республиканец попытался сделать в 1944–1945 гг. частью своей внешнеполитической программы «сдерживание» СССР, за его будущее в Вашингтоне никто не дал бы и цента. Но в коридорах власти уже вовсю роились лоббисты ВПК, нарождающихся транснациональных корпораций и новой евроатлантической конструкции – не только военно-политической, но и экономической. На предвыборной партийной конференции демократов в 1944 году произошел своего рода дворцовый переворот. Действующего президента Франклина Делано Рузвельта, разумеется, утвердили на ура. Он был любимцем народа и лидером-победителем. Но тогда уже практически никто не сомневался, что Рузвельт не переживет свой четвертый срок (22-я поправка к конституции, ограничивающая количество президентских сроков, была принята лишь в 1947 году). Поэтому ключевой становилась фигура вице-президента. Именно он должен был определить будущее Америки в послевоенную эпоху. Второе лицо государства Генри Уоллес представлялся рузвельтовскому окружению, сложившемуся к концу войны, человеком ненадежным и слишком дружелюбно настроенным по отношению к СССР. Его решено было заменить на Гарри Трумэна, который бóльшую часть своего недолгого вице-президентства провел за покерным столом и на различных вечеринках. Когда ему сообщили о смерти президента, он поначалу решил, что его разыгрывают. Убедил его лишь звонок Элеоноры Рузвельт. Трумэна сразу же взяли в оборот интервенционисты и сторонники жесткого курса по отношению к СССР. Тем не менее вплоть до своего переизбрания в 1948 году новый президент был вынужден осуществлять меры, обещанные Рузвельтом, – сокращение военных расходов и численности вооруженных сил, возвращение американских солдат домой и т.п. Именно в это время часть республиканцев увидела в концепции «американского мирового лидерства» тот рычаг, с помощью которого она сможет опрокинуть консервативное ядро партии, придерживавшееся изоляционистских взглядов (и принципа «Америка прежде всего!»). Одним из таких республиканцев-интервенционистов был Артур Ванденберг. Когда готовилась историческая речь 1947 года, этот конгрессмен часто навещал президента. И когда Трумэн спросил Ванденберга, как заставить законодателей принять его неоднозначную доктрину, тот ответил: «Господин президент, вы должны напугать их до чертиков!». Что Гарри Трумэн и сделал. Да, замгоссекретаря Дин Ачесон и эксперт Джордж Кеннан (позже стал послом в СССР) подготовили всю теоретическую базу концепции «сдерживания» и борьбы с «красной угрозой», но именно Трумэн придал этим построениям алармистское звучание. В это же время госсекретарь Джордж Маршал готовил свой знаменитый экономический план. Словом, евроатлантическое единство обретало плоть и кровь. Более того, именно тогда сложился двухпартийный консенсус относительно роли США в мире и ее «приверженности защите свободных людей всего мира» (в 1990-х неоконы и либеральные интервенционисты назовут это концепцией «Обязанность защищать») и родился внешнеполитический истеблишмент в его современном виде – состоящий из представителей обеих партий, экспертократии и бюрократов Госдепартамента. Но вся эта конструкция была бы очень неустойчивой, если бы «напуганными до чертиков» остались только конгрессмены. Надо было нагнать страху на весь американский народ и принудить к лояльности новому курсу всех экспертов и политиков. Через девять дней после произнесения речи перед Конгрессом Трумэн подписывает свое печально знаменитое распоряжение № 9835, обязывающее офис генерального прокурора составить специальный список подрывных организаций (AGLOSO) внутри США. Начались чистки госаппарата и руководящих органов обеих партий. В декабре 1947 года список был обнародован, что привело к «охоте на ведьм» на всех уровнях – от муниципального до федерального. Замечу, что это произошло еще до того, как сенатор Джозеф Маккарти развернул свою кипучую деятельность. Маккартизм был лишь внешним антуражем так называемой трумэновской программы лояльности, призванной закрепить новую внешнеполитическую доктрину в американской политике. Историк Роберт Гольдштейн, один из самых скрупулезных исследователей той эпохи, в своей книге 2009 года «Американский черный список» пишет: «Все началось с указа президента Трумэна № 9835 от 21 марта 1947 г., согласно которому всех федеральных служащих надлежало проверить на «лояльность». И далее: «Несмотря на то, что AGLOSO был предназначен для проверки федеральных госслужащих, с момента опубликования список быстро был взят на вооружение самыми различными общественными и частными организациями, а также местными властями, минобороны, предприятиями ВПК, школами, университетами, гостиницами, министерством финансов и Госдепартаментом и служил основанием для увольнения, отказа в найме, а также других форм дискриминации». Так что когда Маккарти ненадолго стал одним из самых известных политиков в США, дело было уже сделано: двухпартийный консенсус достигнут, бюрократия и партийные структуры сверху донизу присягнули на верность новой доктрине (а сомневающихся попросту уволили), в школьные и университетские программы внесены разделы о «советской угрозе», которые для пущей убедительности были подкреплены тезисами о «врожденной русской агрессивности», что никак не стыковалось с долгой историей дружественных отношений двух стран, начавшейся еще в период американской войны за независимость. С тех пор ни один политик, ни один эксперт не мог достичь хоть каких-нибудь высот в своей карьере, если не высказывался в духе трумэновской доктрины: мол, русские – вечные враги, а всякий, кто утверждает обратное, – агент Кремля. В начале 1990-х, когда Советский Союз распался, а железный занавес рухнул, появилась Доктрина Вулфовица, которая, по сути дела, была лишь перелицовкой старого учения в новых исторических условиях. Внешнеполитический истеблишмент США остался интервенционистским и маккартистским до мозга костей. Само собой, ничто не бывает вечным. Особенно власть какой-то одной предельно идеологизированной концепции. Глядя на то, как о России и новом президенте США говорят люди вроде сенатора Джона Маккейна и лидера демократического меньшинства в палате представителей Нэнси Пелоси, невольно начинаешь вспоминать позднесоветскую геронтократию, медленно, но уверенно впадающую в маразм. И избиратель отреагировал на свежие идеи «нью-йоркского выскочки» Трампа, а также на программы европейских «популистов». Отреагировал, быть может, даже не умом, а шестым чувством, но – vox populi vox Dei. Западному истеблишменту сегодня приходится сражаться за свое существование. Видимо, 70 лет или около того – некий предельный срок существования больших доктрин. Сегодняшний евроатлантический военно-экономический блок находится примерно в том же состоянии, что и СССР в 1987 году. Еще звучат бравурные речи, еще невозможно даже представить себе разрушение эдакой громадины, еще пока хватает сил и средств латать хотя бы самые опасные трещины в фундаменте грандиозной конструкции, но конец уже близок и отчетливо чувствуется дыхание нового времени. Американские эксперты-советологи в свое время испытали мощнейший шок, когда СССР, Варшавский блок и мировая система социализма рухнули практически в одночасье. Они всю жизнь моделировали постсоветское будущее, но оказались к нему не готовы. Отчасти поэтому западная элита за последние четверть века понаделала столько катастрофических внутри- и внешнеполитических ошибок. Чего ни в коем случае нельзя делать России перед лицом тектонической трансформации Запада. Теги:  Россия и Запад, Евросоюз, Ангела Меркель, Запад, идеология

12 марта, 12:40

Семь десятилетий американского гегемонизма подошли к концу

Семьдесят лет назад президент США Гарри Трумэн выступил с речью перед Конгрессом. Это выступление потом было названо изложением «доктрины Трумэна» – обоснования американских претензий на вмешательство в чужие дела, да и в целом на мировое господство. Спустя семьдесят лет новый хозяин Белого дома думает о том, как вернуть Америку домой. Получится ли у него это?

12 марта, 10:49

Запутанная история американской разведки

Просчеты разведки многочисленны и разнообразны. Аллен Даллес, один из крупнейших специалистов США в области разведки и директор ЦРУ (1953–1961), как-то сказал о них с юмором: «Часто труднее использовать информацию, чем получить ее. Получатели разведывательной информации в основном начинают с того, что отвергают какое-либо сообщение как фальшивое или сфабрикованное. Затем, когда они преодолевают эти сомнения, они отвергают сообщение, потому что оно им не нравится, и они ему не верят. Наконец, когда они получают сообщение, которому они верят и которое им нравится, они не знают, что с ним делать».

12 марта, 09:45

Политика: Семь десятилетий американского гегемонизма подошли к концу

Семьдесят лет назад президент США Гарри Трумэн выступил с речью перед Конгрессом. Это выступление потом было названо изложением «доктрины Трумэна» – обоснования американских претензий на вмешательство в чужие дела, да и в целом на мировое господство. Спустя семьдесят лет новый хозяин Белого дома думает о том, как вернуть Америку домой. Получится ли у него это? 12 марта 1947 года президент США просил у своего парламента выделить несколько сот миллионов долларов для помощи Греции и Турции. Но деньги были лишь поводом для обоснования новой геополитической доктрины: «Одна из главных целей внешней политики Соединенных Штатов – создание необходимых условий, в которых мы и другие народы мира будем в состоянии защитить образ жизни людей, свободный от любого принуждения. Это было решающей причиной войны с Германией и Японией. Наша победа была одержана над странами, которые стремились навязать свою волю и свой образ жизни другим нациям... Народам многих стран мира недавно навязали тоталитарные режимы против их желания... Я полагаю, что Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению. Я полагаю, что мы должны помочь в освобождении народов, чтобы они сами могли решать свою собственную судьбу». Это был исторический момент: Штаты перешли Рубикон, однозначно высказали свои претензии на мировое господство. И озвучил это тот же человек, который за полтора года до этого отдал приказ о применении ядерного оружия. Гарри Трумэн стал президентом США во многом случайно: бывшего артиллерийского капитана в начале 20-х заметил политический хозяин штата Миссури. Трумэна взяли в оборот, и уже в середине 30-х он стал сенатором. В конце июня 1941 года он сформулировал истинное отношение американской элиты к мировой войне: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и пусть они убивают как можно больше, хотя мне не хочется ни при каких обстоятельствах видеть Гитлера в победителях». В 1944-м Трумэна неожиданно поставили в пару на выборах к переизбиравшемуся в четвертый раз Франклину Рузвельту, чтобы убрать популярного и конфликтовавшего с истеблишментом вице-президента Уоллеса. И когда спустя полгода президент внезапно умер, Трумэн въехал в Белый дом. До победы над Германией оставалось меньше месяца, а до Хиросимы – еще три. Трумэн встретился со Сталиным, «победил» Японию – и оказался руководителем страны, которая являлась самой сильной в мире. Европа лежала в руинах, Англия отправила на покой Черчилля, в Китае шла гражданская война. США смотрели на мир, в котором единственным их соперником был Советский Союз, – и не знали, что же им делать. Их войска стояли в Берлине, в Париже, в Токио, но еще не было понятно, надолго ли. Именно при Трумэне США решили, что навсегда: выбор в пользу мировой гегемонии был сделан 12 марта 1947 года. Нужно понимать, что в США всегда были сильны изоляционистские тенденции, то есть нежелание заниматься чужими делами. Европейская политика не нравилась американцам, да у них и не было на нее сил – они не хотели, чтобы Европа лезла в дела «их» Латинской Америки, а весь остальной мир предоставляли заботам англичан и французов. Колебаться они начали только на рубеже ХХ века – после войны с Испанией. Президент Теодор Рузвельт заинтересовался большой политикой – и был, например, посредником на русско-японских переговорах. И хотя в Первую мировую США вступили лишь в 1917-м, именно они стали ее главным победителем. Даже не государство США, а тот наднациональный капитал, который двигал Штаты вперед, к борьбе за мировое лидерство. Впрочем, в полной мере воспользоваться итогами Первой мировой США не смогли: мощь Великобритании и Франции была все еще такова, что ни о каком признании Америки даже первой среди равных речи не шло. У американцев были очень большие финансовые интересы в Германии, но ключевые элитарии были завязаны все-таки на Лондон – и когда на континенте началась большая война, оставаться в стороне Вашингтон не собирался. После вступления США в войну с Японией и Германией стало понятно, что в случае победы Америка однозначно станет самой сильной страной в мире. Так и произошло. Вот только никто не ожидал, что возглавлять страну в этот момент будет Трумэн. Холодная война между СССР и США на самом деле не была предрешена. Хотя Черчилль и рассматривал СССР как исторического врага и подумывал о том, как бы нанести удар по русским уже весной 1945-го, Рузвельт никогда бы не пошел на это. Трумэна оказалось проще правильно сориентировать – фултонская речь Черчилля, произнесенная им в присутствии американского президента в 1946-м, стала репетицией начала холодной войны. Официально ее объявил Трумэн – именно речь 12 марта 1947 года является началом американского похода за мировым господством, обоснованием их права вмешиваться в дела иностранных государств. Новым врагом был назван «тоталитаризм» – и все понимали, что речь идет о СССР. Понятно, что Запад боялся коммунизма, который как антикапиталистическая и антиимпериалистическая идеология наступал тогда и в Европе, и в Азии. Но было несправедливо объяснять успехи коммунистического движения происками СССР и уж тем более обвинять Москву в том, что «подрывной идеологией» она маскирует свое намерение поработить «свободные народы». Это обвинение нужно было США для оправдания своего права вмешательства во внутренние дела других стран. А для того чтобы получить добро на это право от американской элиты, Трумэн (и экспансионистская часть американского истеблишмента) и использовал «красную угрозу». Необходимость скорее вывести США на первые роли была вызвана еще и тем, что в это время уже шел ускоренный демонтаж Британской империи, Лондон не мог контролировать ситуацию даже в своих частях Европы (в частности, в той же Греции). Отныне управление Старым Светом брали на себя Штаты: появляется план Маршалла, НАТО, начинаются тайные операции по недопущению прихода к власти в странах Европы левых, то есть симпатизирующих Москве сил. Кстати, с той же Грецией, попаданием которой в руки красных партизан пугал Конгресс Трумэн, все было очень показательно – в стране шла гражданская война между красными и белыми, в которую Сталин категорически не желал вмешиваться. СССР подыгрывал коммунистам только в тех странах Европы, где стояли наши войска, и не вел подрывной работы на «чужой», то есть западной территории. Штаты же умудрялись вести подрывную работу и на востоке Европы, и на занятой ими же территории – об операциях ЦРУ «Гладио», направленных на дискредитацию левых сил в Западной Европе, станет известно только в 90-е. И это была не кампания в прессе, а, например, теракты, проводимые якобы от лица левых. Но США запугивали не только европейцев – следствием 12 марта 1947-го стал и маккартизм, то есть шпиономания и разгром левых в США. Да и просто изоляционистские настроения оказались в США в загоне – всякое сомнение в том, что на Штатах лежит святая обязанность поддерживать порядок во всем мире, бороться со злом тоталитаризма (очень дальновидно тогда Трумэн не употребил слово «коммунизм»), трактовалось в идейном плане как непатриотическое, едва ли не как предательство национальных интересов. Ближайшими последствиями доктрины Трумэна стали не только холодная война с СССР и создание НАТО, но и более чем горячая война в Корее (куда США пришли защищать «право» корейцев быть разделенной нацией). А в последующие десятилетия – и десятки военных интервенций и переворотов, как результат – масштабнейшая сеть военных баз по всему миру. Все это сначала оправдывалось необходимостью сдерживания советской угрозы, а потом, с распадом СССР, просто обязанностью по поддержанию мира, ликвидации «режимов – спонсоров терроризма» и продвижению демократии. Освобождение афганских женщин от «средневековых ужасов» длится уже 16-й год, Ирак разнесен подчистую, Ближний Восток пылает – и сами США не знают, как им выбраться из горячих точек. Понадобилось семь десятилетий, чтобы в Белом доме появился президент, ставящий под сомнение американское право руководить миром, – одно уже использование Трампом лозунга «Америка прежде всего» приводит в бешенство глобалистов-интервенционистов, прекрасно знающих об изоляционистских корнях этой фразы. Конечно, Дональду Трампу будет чрезвычайно сложно изменить направление движения американского корабля, все еще продолжающего плыть курсом Гарри Трумэна. На скалы, о которые он неминуемо разобьется. Теги:  холодная война, Россия и США, США и СССР, геополитика, президент США

11 марта, 02:54

How Baby Donald Slew the Imperial Presidency

He deserves one good cheer for burning the throne and trashing the crown. Hurrah!

10 марта, 19:00

Что говорит наука о кризисе капитализма

То, что до сих пор не преодолевающийся экономический кризис привёл к полному краху господствовавшие все предыдущие десятилетия неолиберальные теории, – это, можно сказать, уже совершенно банальная истина. Вопрос состоит в том, куда теперь двигаться буржуазной экономической науке, занятой поисками способов спасения и стабилизации капиталистической системы. Альтернативой неолиберализму в рамках этой системы могут выступить лишь теории, […]

10 марта, 04:07

Procrastinating on March 9, 2017

**Over at [Equitable Growth](http://EquitableGrowt...

09 марта, 21:26

While Trump Was Dominating In Deep-Red Oklahoma, This Democrat Won A Landslide

As precinct data rolled into his war room at the Aloft Hotel in downtown Oklahoma City last November, Joe Maxwell realized his team had a landslide on its hands. He saw no need to delay the victory speeches, having been up since before daybreak orchestrating a statewide get-out-the-vote operation for what was expected to be a close contest. His team took the elevator to the rooftop bar, where about 50 small farmers gathered anxiously to watch the returns and, they hoped, celebrate. For the previous 14 months, they had battled a so-called “right to farm” ballot initiative, with Maxwell serving as “the general” (to quote his friends) of that campaign. Corporate agricultural interests in Oklahoma hoped the measure would protect factory farming from environmental, food safety and humanitarian regulations. The deep-red state’s Republican governor and every member of its all-GOP congressional delegation backed it. In response, Maxwell, who works for the Humane Society, had helped assemble an opposition force of animal welfare activists, environmental groups, Native American tribes and family farmers. Few political strategists would have picked that coalition to overcome the influence of the state’s dominant industry. But there Maxwell was, quietly enjoying a beer as he listened to former state Attorney General Drew Edmondson (D) deliver the news of their crushing victory to a cheering audience. The “no” vote had carried every congressional district in the state and defeated Big Ag by more than 20 points. Maxwell slapped a few backs, shook a few hands and made small talk about the view of Oklahoma City’s modest skyscrapers. The party broke up early, as people relocated to await the presidential returns. Maxwell and a few of his top deputies retreated to a bar down the street. Not many Democrats enjoyed the evening of Nov. 8, 2016. A bit after 10 p.m., Maxwell called Barry Lynn, director of the Open Markets Program at the New America Foundation in Washington, D.C., to complain that he had no one to celebrate with. Democrats don’t have to throw out their values. Democrats don’t even have to abandon their issues. Joe Maxwell Donald Trump’s triumph last November was a victory for rural and small-town voters over metropolitan enclaves, the culmination of a grim trend for Democrats that has been intensifying since the 1990s. In 1996, Bill Clinton won nearly half of America’s 3,142 counties. Sixteen years later, Barack Obama carried fewer than 700 counties and still won the election. Hillary Clinton carried just 487 and lost. Running up the score in population centers isn’t helping much with down-ballot contests either. As culturally liberal people move away from suburban and rural communities and concentrate themselves in cities, they’ve increased the Democratic Party’s margins in already blue areas — but decreased them in swing suburban, exurban and rural districts. At the same time, Republicans have aggressively gerrymandered many previously competitive districts, redrawing them to neutralize Democratic votes. Those two factors make it extremely difficult going forward for Democrats to win the U.S. House of Representatives, where they’ve shed 69 seats since 2008, or state legislatures, where they’ve ceded more than 900 seats over the same stretch, without revitalizing their position in exurban and rural America. After the 2016 disaster, Democrats tasked Rep. Sean Patrick Maloney (D-N.Y.) with performing an independent “autopsy” of the party’s disappointing performance in House races across the country. His team conjured a 350-variable mathematical model, studying hundreds of districts. The massive resulting equation predicts doom for Democrats in districts with few college-educated voters, but sees promise in wealthier, diversifying suburbs. It suggests a strategy that effectively writes off all of rural America. “They’re just wrong,” Maxwell said. “They can’t do that, and they don’t have to.” Maxwell’s brand of politics looks beyond the poll-tested analytics that dominate Washington. Even the best mathematical models — tools like Maloney’s current project — are only useful at a particular snapshot in time. They treat voters as static data points, rather than human beings capable of changing their minds. A model might focus on the number of Democrats registered in a district to predict the party’s performance in an upcoming race. But models can’t explain how to create more Democrats in that district. Maxwell won where Democrats weren’t even playing, in a state where Trump carried every single county. When he convinced the Humane Society to get involved against the right-to-farm measure in 2015, independent polling showed his side trailing 64 percent to 15 percent. His decision to fight and battle plan reveal a possible path for the Democratic Party out of the political wilderness and back to electoral relevance. But taking it would require rejecting the political strategy that Democratic leaders are now honing in Washington. “Democrats don’t have to throw out their values,” Maxwell insists. “Democrats don’t even have to abandon their issues. It’s about how you frame it. It’s about connecting with people and showing them how your ideas fit with their values.” Maxwell, 59, and his brother Steve run a farm in northeastern Missouri, just outside the town of Mexico, with a population of roughly 11,000. They’re fourth-generation hog farmers, and politics wasn’t a focus growing up. After stints in the Army and the U.S. Postal Service, Maxwell returned to the family business in the late 1970s, just in time for Federal Reserve Chairman Paul Volcker’s crusade against inflation. The Fed’s ruthless interest rate hikes didn’t just bring down prices; they devastated small farmers, sparking a great wave of farm foreclosures across the country. When the farms failed, so did the local community banks that had loaned them money. And when the banks collapsed, so did other local businesses that relied on them for credit. Rural America was ravaged. Farmers rode tractors into Washington to snarl traffic in protest, and Maxwell decided to go into politics. “That’s when I realized that government actions pick winners and losers,” he said. “And they’d decided that my industry was a loser.” Maxwell began volunteering for Rep. Harold Volkmer (D-Mo.), and by 1986 he was working on the presidential campaign of Rep. Dick Gephardt (D-Mo.). He helped Gephardt organize his ultimately unsuccessful opposition to the North American Free Trade Agreement before striking out on his own. Maxwell won election first to the Missouri legislature and then as the state’s lieutenant governor in 2000 — another year when his win bucked a bad national trend for Democrats. “I’m pretty good at getting up and giving a line to people on the stump,” said Wes Shoemyer, a former Missouri state senator. “Me personally, I’m just a good ol’ boy, not too sophisticated. Joe, he’s a sophisticated good ol’ boy. And that’s something the Democrats lost.” Statewide Democratic campaigns in Missouri typically set up shop in Democratic-friendly cities like St. Louis or Kansas City. Maxwell ran his campaign for lieutenant governor from his hometown, which meant he didn’t have to sit through city traffic every time he set out to stump in rural Missouri. Working adjacent to a farm did have its drawbacks, however. “We were in an at-times flea-infested office,” recalled Tricia Workman, a Missouri-based lobbyist who managed the campaign. “I probably paid to exterminate them myself. But he campaigned on agriculture, which is the state’s biggest industry.” “And he campaigned on health care, the working class, the middle class — everybody gets a quality education,” she said. “And we won on that. ... Democrats used to be a lot more popular in the state.”  Maxwell still speaks lovingly of “Jeffersonian democracy” and hails Franklin Roosevelt’s New Deal. There’s a harmony between his attacks on corporate farm interests and the rhetorical assaults from Sen. Bernie Sanders (I-Vt.) against the 1 percent. But Maxwell and his allies aren’t selling democratic socialism. “We don’t want government subsidies,” said Fred Stokes, a Maxwell collaborator who founded the Organization for Competitive Markets, which advocates for small farms against big producers like Tyson, Perdue and Smithfield. “We just want the game to be fair. Apply the damn antitrust laws and it’ll work. Teddy Roosevelt had this figured out 100 years ago. I don’t know why it’s so damn hard for people to understand.” The work that Maxwell and the Humane Society of the United States are doing in rural America could serve as a foundation for further outreach. The Humane Society’s battles against factory farms, puppy mills, research labs and other places that abuse animals are nonpartisan. Its advocates are Democratic and Republican alike, and its explicit political organ, the Humane Society Legislative Fund, supports candidates from both parties. But many of the alliances it has built look like the nascent stage of a new rural liberalism. In 2010, the group’s president, Wayne Pacelle, was in Jefferson City, Missouri, to lobby in favor of a state ballot proposal to crack down on puppy mills. He ran into Maxwell at the statehouse. “It was a pure case of serendipity,” Pacelle said.  Maxwell had backed a bill to ban cockfighting during his time in the state legislature, and he’d gone after Big Ag for animal cruelty before. Pacelle hired him to direct the Humane Society’s rural outreach program. Connecting with farmers as an animal welfare advocate requires overcoming some significant cultural barriers. A lot of farmers see the Humane Society’s efforts against animal cruelty as a Trojan horse — the first step in a project that ends with forced vegetarianism and the elimination of all animal agriculture. “What people may not realize about places like Oklahoma is, yes, there is a huge agricultural industry, mostly wheat and cattle,” said F. Bailey Norwood, an agricultural economist at Oklahoma State University. “But ag is also a very popular hobby. … For a lot of kids growing up, their hobby was showing cattle or showing hogs. They show farm animals the way other people show dogs. So even when people don’t farm for a living, there’s a real connection with farm culture.” “With my students, there’s a lot of us-versus-them mentality,” he said. “Us, the good Oklahomans who raise our animals right, and them, these crazy animal rights activists and environmentalists from California who wanna tell us what to do.” Stokes, the small-farmers advocate, acknowledged that Maxwell’s association with the Humane Society is a significant cultural barrier. “All of us catch a lot of hell for that,” Stokes said. “They’ve been conditioned by Farm Bureau and everyone else over the years to think badly about the Humane Society, when they’ve been very good to us and asked for absolutely nothing in return.” (The American Farm Bureau Federation is a century-old organization that advocates for the agricultural industry, but tends to represent the goals of Big Ag.) But there is a common interest between family farmers — who are routinely undercut by the market power of big meat-packing companies — and animal welfare advocates — who want to end brutal factory farming techniques that small farms, by definition, don’t deploy. And Maxwell is getting results. Back in 2002, when he was still lieutenant governor, the Humane Society helped pass an anti-cockfighting ballot initiative in Oklahoma. But it did so by getting strong turnout in Tulsa and Oklahoma City. Initiative supporters carried only 11 of the state’s 77 counties. On the 2016 right-to-farm question, Maxwell’s side won 37. “You have to go meet them,” said Maxwell, referring to voters. “You have to go be where they are. It’s about who they are and showing them that you are like them, that you share their values. If you’re in their coffee shop or barber shop or their synagogue or their church — if you’re there, then they feel comfortable to express themselves. You can’t do that in a poll.” The Humane Society’s success at state-level politics has earned it a lot of enemies. Major food and agriculture companies hired PR guru and super-lobbyist Rick Berman to target the Humane Society with a complex propaganda operation. Berman is behind both the think-tank-sounding Center for Consumer Freedom and the blog HumaneWatch.org, which has visually caricatured Maxwell as a puppet and falsely smeared him as an animal torturer. “HSUS is a vegan organization — they don’t want people to ultimately eat meat,” Will Coggin, research director for the Center for Consumer Freedom, claimed. “If they want to be like PETA, they should be as honest as PETA is about their agenda.” This charge is, of course, impossible to square with Maxwell’s career as a hog farmer.  “I represent Monsanto, which Joe hates, but I still have the absolute biggest respect for him that I possibly could, as a human being and as a politician,” said Workman, his former campaign manager who has since returned to lobbying. While Maxwell is notching victories now, any broader Democratic Party strategy for rural America would take time to pay off. But he didn’t win the first one either. In 2014, when Maxwell decided to fight a right-to-farm ballot initiative in Missouri, Big Ag had a 35-point lead. Maxwell’s side ended up losing the vote by a whisper-thin 0.2 percent. Former Oklahoma state Sen. Paul Muegge (D) took note. When a similar plan was introduced in Oklahoma, he called Maxwell and urged him to join the opposition campaign, which was headed by Cynthia Armstrong, the Humane Society’s top operative in the state. Right-to-farm measures come with a sympathetic label, but they benefit big agricultural conglomerates, giving them legal protections that help elbow smaller producers out of the market. The Oklahoma initiative would have amended the state constitution to make it all but impossible for the state government to regulate farming technology, either by statute or agency rules. Unless the government could demonstrate “a compelling state interest” — an extremely high standard of legal scrutiny that also applies, for example, to restrictions on voting rights — new farming rules would be forbidden. Even if the state could show a compelling interest, corporate agriculture could have used the right-to-farm law to tie up new standards in court for years. Maxwell was tasked with everything from writing speeches to pitching farmers face-to-face on the “no” campaign. “The farm community is so much faith-based, I thought the idea of stewardship could really be a powerful message,” Maxwell said. “Stewardship of the animals, stewardship of the land.” He also saw an opening on environmental concerns, which are paramount in many portions of the state. The Illinois River, Lake Tenkiller and other waterways in eastern Oklahoma have been polluted for years, due primarily to chicken waste runoff from big poultry farms. Eastern counties broke hard for Maxwell’s side on election night. “I think Joe’s an amazing person,” said Mike Callicrate, a Kansas cattle rancher who serves on the board of the Organization for Competitive Markets. “And it’s going to be his work and his coalition-building that will save family farming and get people back to the land. That win in Oklahoma might be the turning point.” Victory builds confidence. Maxwell spent this past New Year’s Eve in his hometown with brother Steve and former lawmaker Shoemyer. In deep-red northeastern Missouri, one of the bars on the town square displayed a sign declaring that anyone who had voted for Hillary Clinton would not be served.  Maxwell’s crew took the hint and started their evening on the other side of the square. After a few rounds, his drinking buddies looked up to see him walking toward the anti-Clinton sign. Maxwell walked in, slammed his hand down on the bar and said, “I voted for Hillary Clinton and I want a beer!” He got his beer. Sign up for the HuffPost Must Reads newsletter. Each Sunday, we will bring you the best original reporting, long form writing and breaking news from The Huffington Post and around the web, plus behind-the-scenes looks at how it’s all made. Click here to sign up! Correction: A previous version of this article stated that Trump won every voting precinct in Oklahoma. He won every county. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

09 марта, 21:26

While Trump Was Dominating In Deep-Red Oklahoma, This Democrat Won A Landslide

As precinct data rolled into his war room at the Aloft Hotel in downtown Oklahoma City last November, Joe Maxwell realized his team had a landslide on its hands. He saw no need to delay the victory speeches, having been up since before daybreak orchestrating a statewide get-out-the-vote operation for what was expected to be a close contest. His team took the elevator to the rooftop bar, where about 50 small farmers gathered anxiously to watch the returns and, they hoped, celebrate. For the previous 14 months, they had battled a so-called “right to farm” ballot initiative, with Maxwell serving as “the general” (to quote his friends) of that campaign. Corporate agricultural interests in Oklahoma hoped the measure would protect factory farming from environmental, food safety and humanitarian regulations. The deep-red state’s Republican governor and every member of its all-GOP congressional delegation backed it. In response, Maxwell, who works for the Humane Society, had helped assemble an opposition force of animal welfare activists, environmental groups, Native American tribes and family farmers. Few political strategists would have picked that coalition to overcome the influence of the state’s dominant industry. But there Maxwell was, quietly enjoying a beer as he listened to former state Attorney General Drew Edmondson (D) deliver the news of their crushing victory to a cheering audience. The “no” vote had carried every congressional district in the state and defeated Big Ag by more than 20 points. Maxwell slapped a few backs, shook a few hands and made small talk about the view of Oklahoma City’s modest skyscrapers. The party broke up early, as people relocated to await the presidential returns. Maxwell and a few of his top deputies retreated to a bar down the street. Not many Democrats enjoyed the evening of Nov. 8, 2016. A bit after 10 p.m., Maxwell called Barry Lynn, director of the Open Markets Program at the New America Foundation in Washington, D.C., to complain that he had no one to celebrate with. Democrats don’t have to throw out their values. Democrats don’t even have to abandon their issues. Joe Maxwell Donald Trump’s triumph last November was a victory for rural and small-town voters over metropolitan enclaves, the culmination of a grim trend for Democrats that has been intensifying since the 1990s. In 1996, Bill Clinton won nearly half of America’s 3,142 counties. Sixteen years later, Barack Obama carried fewer than 700 counties and still won the election. Hillary Clinton carried just 487 and lost. Running up the score in population centers isn’t helping much with down-ballot contests either. As culturally liberal people move away from suburban and rural communities and concentrate themselves in cities, they’ve increased the Democratic Party’s margins in already blue areas — but decreased them in swing suburban, exurban and rural districts. At the same time, Republicans have aggressively gerrymandered many previously competitive districts, redrawing them to neutralize Democratic votes. Those two factors make it extremely difficult going forward for Democrats to win the U.S. House of Representatives, where they’ve shed 69 seats since 2008, or state legislatures, where they’ve ceded more than 900 seats over the same stretch, without revitalizing their position in exurban and rural America. After the 2016 disaster, Democrats tasked Rep. Sean Patrick Maloney (D-N.Y.) with performing an independent “autopsy” of the party’s disappointing performance in House races across the country. His team conjured a 350-variable mathematical model, studying hundreds of districts. The massive resulting equation predicts doom for Democrats in districts with few college-educated voters, but sees promise in wealthier, diversifying suburbs. It suggests a strategy that effectively writes off all of rural America. “They’re just wrong,” Maxwell said. “They can’t do that, and they don’t have to.” Maxwell’s brand of politics looks beyond the poll-tested analytics that dominate Washington. Even the best mathematical models — tools like Maloney’s current project — are only useful at a particular snapshot in time. They treat voters as static data points, rather than human beings capable of changing their minds. A model might focus on the number of Democrats registered in a district to predict the party’s performance in an upcoming race. But models can’t explain how to create more Democrats in that district. Maxwell won where Democrats weren’t even playing, in a state where Trump carried every single voting precinct. When he convinced the Humane Society to get involved against the right-to-farm measure in 2015, independent polling showed his side trailing 64 percent to 15 percent. His decision to fight and battle plan reveal a possible path for the Democratic Party out of the political wilderness and back to electoral relevance. But taking it would require rejecting the political strategy that Democratic leaders are now honing in Washington. “Democrats don’t have to throw out their values,” Maxwell insists. “Democrats don’t even have to abandon their issues. It’s about how you frame it. It’s about connecting with people and showing them how your ideas fit with their values.” Maxwell, 59, and his brother Steve run a farm in northeastern Missouri, just outside the town of Mexico, with a population of roughly 11,000. They’re fourth-generation hog farmers, and politics wasn’t a focus growing up. After stints in the Army and the U.S. Postal Service, Maxwell returned to the family business in the late 1970s, just in time for Federal Reserve Chairman Paul Volcker’s crusade against inflation. The Fed’s ruthless interest rate hikes didn’t just bring down prices; they devastated small farmers, sparking a great wave of farm foreclosures across the country. When the farms failed, so did the local community banks that had loaned them money. And when the banks collapsed, so did other local businesses that relied on them for credit. Rural America was ravaged. Farmers rode tractors into Washington to snarl traffic in protest, and Maxwell decided to go into politics. “That’s when I realized that government actions pick winners and losers,” he said. “And they’d decided that my industry was a loser.” Maxwell began volunteering for Rep. Harold Volkmer (D-Mo.), and by 1986 he was working on the presidential campaign of Rep. Dick Gephardt (D-Mo.). He helped Gephardt organize his ultimately unsuccessful opposition to the North American Free Trade Agreement before striking out on his own. Maxwell won election first to the Missouri legislature and then as the state’s lieutenant governor in 2000 — another year when his win bucked a bad national trend for Democrats. “I’m pretty good at getting up and giving a line to people on the stump,” said Wes Shoemyer, a former Missouri state senator. “Me personally, I’m just a good ol’ boy, not too sophisticated. Joe, he’s a sophisticated good ol’ boy. And that’s something the Democrats lost.” Statewide Democratic campaigns in Missouri typically set up shop in Democratic-friendly cities like St. Louis or Kansas City. Maxwell ran his campaign for lieutenant governor from his hometown, which meant he didn’t have to sit through city traffic every time he set out to stump in rural Missouri. Working adjacent to a farm did have its drawbacks, however. “We were in an at-times flea-infested office,” recalled Tricia Workman, a Missouri-based lobbyist who managed the campaign. “I probably paid to exterminate them myself. But he campaigned on agriculture, which is the state’s biggest industry.” “And he campaigned on health care, the working class, the middle class — everybody gets a quality education,” she said. “And we won on that. ... Democrats used to be a lot more popular in the state.”  Maxwell still speaks lovingly of “Jeffersonian democracy” and hails Franklin Roosevelt’s New Deal. There’s a harmony between his attacks on corporate farm interests and the rhetorical assaults from Sen. Bernie Sanders (I-Vt.) against the 1 percent. But Maxwell and his allies aren’t selling democratic socialism. “We don’t want government subsidies,” said Fred Stokes, a Maxwell collaborator who founded the Organization for Competitive Markets, which advocates for small farms against big producers like Tyson, Perdue and Smithfield. “We just want the game to be fair. Apply the damn antitrust laws and it’ll work. Teddy Roosevelt had this figured out 100 years ago. I don’t know why it’s so damn hard for people to understand.” The work that Maxwell and the Humane Society of the United States are doing in rural America could serve as a foundation for further outreach. The Humane Society’s battles against factory farms, puppy mills, research labs and other places that abuse animals are nonpartisan. Its advocates are Democratic and Republican alike, and its explicit political organ, the Humane Society Legislative Fund, supports candidates from both parties. But many of the alliances it has built look like the nascent stage of a new rural liberalism. In 2010, the group’s president, Wayne Pacelle, was in Jefferson City, Missouri, to lobby in favor of a state ballot proposal to crack down on puppy mills. He ran into Maxwell at the statehouse. “It was a pure case of serendipity,” Pacelle said.  Maxwell had backed a bill to ban cockfighting during his time in the state legislature, and he’d gone after Big Ag for animal cruelty before. Pacelle hired him to direct the Humane Society’s rural outreach program. Connecting with farmers as an animal welfare advocate requires overcoming some significant cultural barriers. A lot of farmers see the Humane Society’s efforts against animal cruelty as a Trojan horse — the first step in a project that ends with forced vegetarianism and the elimination of all animal agriculture. “What people may not realize about places like Oklahoma is, yes, there is a huge agricultural industry, mostly wheat and cattle,” said F. Bailey Norwood, an agricultural economist at Oklahoma State University. “But ag is also a very popular hobby. … For a lot of kids growing up, their hobby was showing cattle or showing hogs. They show farm animals the way other people show dogs. So even when people don’t farm for a living, there’s a real connection with farm culture.” “With my students, there’s a lot of us-versus-them mentality,” he said. “Us, the good Oklahomans who raise our animals right, and them, these crazy animal rights activists and environmentalists from California who wanna tell us what to do.” Stokes, the small-farmers advocate, acknowledged that Maxwell’s association with the Humane Society is a significant cultural barrier. “All of us catch a lot of hell for that,” Stokes said. “They’ve been conditioned by Farm Bureau and everyone else over the years to think badly about the Humane Society, when they’ve been very good to us and asked for absolutely nothing in return.” (The American Farm Bureau Federation is a century-old organization that advocates for the agricultural industry, but tends to represent the goals of Big Ag.) But there is a common interest between family farmers — who are routinely undercut by the market power of big meat-packing companies — and animal welfare advocates — who want to end brutal factory farming techniques that small farms, by definition, don’t deploy. And Maxwell is getting results. Back in 2002, when he was still lieutenant governor, the Humane Society helped pass an anti-cockfighting ballot initiative in Oklahoma. But it did so by getting strong turnout in Tulsa and Oklahoma City. Initiative supporters carried only 11 of the state’s 77 counties. On the 2016 right-to-farm question, Maxwell’s side won 37. “You have to go meet them,” said Maxwell, referring to voters. “You have to go be where they are. It’s about who they are and showing them that you are like them, that you share their values. If you’re in their coffee shop or barber shop or their synagogue or their church — if you’re there, then they feel comfortable to express themselves. You can’t do that in a poll.” The Humane Society’s success at state-level politics has earned it a lot of enemies. Major food and agriculture companies hired PR guru and super-lobbyist Rick Berman to target the Humane Society with a complex propaganda operation. Berman is behind both the think-tank-sounding Center for Consumer Freedom and the blog HumaneWatch.org, which has visually caricatured Maxwell as a puppet and falsely smeared him as an animal torturer. “HSUS is a vegan organization — they don’t want people to ultimately eat meat,” Will Coggin, research director for the Center for Consumer Freedom, claimed. “If they want to be like PETA, they should be as honest as PETA is about their agenda.” This charge is, of course, impossible to square with Maxwell’s career as a hog farmer.  “I represent Monsanto, which Joe hates, but I still have the absolute biggest respect for him that I possibly could, as a human being and as a politician,” said Workman, his former campaign manager who has since returned to lobbying. While Maxwell is notching victories now, any broader Democratic Party strategy for rural America would take time to pay off. But he didn’t win the first one either. In 2014, when Maxwell decided to fight a right-to-farm ballot initiative in Missouri, Big Ag had a 35-point lead. Maxwell’s side ended up losing the vote by a whisper-thin 0.2 percent. Former Oklahoma state Sen. Paul Muegge (D) took note. When a similar plan was introduced in Oklahoma, he called Maxwell and urged him to join the opposition campaign, which was headed by Cynthia Armstrong, the Humane Society’s top operative in the state. Right-to-farm measures come with a sympathetic label, but they benefit big agricultural conglomerates, giving them legal protections that help elbow smaller producers out of the market. The Oklahoma nitiative would have amended the state constitution to make it all but impossible for the state government to regulate farming technology, either by statute or agency rules. Unless the government could demonstrate “a compelling state interest” — an extremely high standard of legal scrutiny that also applies, for example, to restrictions on voting rights — new farming rules would be forbidden. Even if the state could show a compelling interest, corporate agriculture could have used the right-to-farm law to tie up new standards in court for years. Maxwell was tasked with everything from writing speeches to pitching farmers face-to-face on the “no” campaign. “The farm community is so much faith-based, I thought the idea of stewardship could really be a powerful message,” Maxwell said. “Stewardship of the animals, stewardship of the land.” He also saw an opening on environmental concerns, which are paramount in many portions of the state. The Illinois River, Lake Tenkiller and other waterways in eastern Oklahoma have been polluted for years, due primarily to chicken waste runoff from big poultry farms. Eastern counties broke hard for Maxwell’s side on election night. “I think Joe’s an amazing person,” said Mike Callicrate, a Kansas cattle rancher who serves on the board of the Organization for Competitive Markets. “And it’s going to be his work and his coalition-building that will save family farming and get people back to the land. That win in Oklahoma might be the turning point.” Victory builds confidence. Maxwell spent this past New Year’s Eve in his hometown with brother Steve and former lawmaker Shoemyer. In deep-red northeastern Missouri, one of the bars on the town square displayed a sign declaring that anyone who had voted for Hillary Clinton would not be served.  Maxwell’s crew took the hint and started their evening on the other side of the square. After a few rounds, his drinking buddies looked up to see him walking toward the anti-Clinton sign. Maxwell walked in, slammed his hand down on the bar and said, “I voted for Hillary Clinton and I want a beer!” He got his beer. Sign up for the HuffPost Must Reads newsletter. Each Sunday, we will bring you the best original reporting, long form writing and breaking news from The Huffington Post and around the web, plus behind-the-scenes looks at how it’s all made. Click here to sign up! -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

09 марта, 13:00

How Significant Are Trump's Attacks on Obama?

In the latest entry in their ongoing conversation, two historians debate the significance of the president’s wiretapping claims.

08 марта, 23:53

The Resistance Will Be … Underwritten By Corporations

A grassroots fundraising strategy isn’t enough. Democrats need the big money.

06 марта, 06:17

Weekend Reading: John Maynard Keynes (1938): Private Letter to Franklin Delano Roosevelt of February 1, 1938

**Weekend Reading: John Maynard Keynes** (1938): _[John Maynard Keynes’s Private Letter to Franklin Delano Roosevelt of February 1, 1938][]_: >To Franklin Delano Roosevelt, 1 February 1938 >Private and personal >Dear Mr. President, >You received me kindly when I visited you some three years ago that I make bold to send...

05 марта, 12:00

"Это не та Европа, за которую мы боролись". Как начиналась холодная война

  С момента возникновения советской власти руководство РСФСР рассматривало все без исключения капиталистические страны в качестве врагов. Это исходило из марксистской доктрины, согласно которой капиталисты непременно будут пытаться уничтожить социалистическое государство, поэтому единственным вариантом, при котором коммунизм может состояться, является мировая революция.  Однако время шло, а мировой революции все никак не происходило. В 30-е годы, уже сосредоточив власть в своих руках, Сталин сформулировал концепцию построения социализма в отдельно взятой стране. Незадолго до войны были предприняты попытки создания антигитлеровского англо-франко-советского союза, но стороны не пришли к пониманию из-за взаимного недоверия. Лишь после нападения Германии на СССР стороны сумели преодолеть недоверие и пусть и в прагматичных целях, но объединиться в союз. Попытки экспансии На Потсдамской и Ялтинской конференциях союзники в общих чертах достигли консенсуса по послевоенному устройству мира и сферам влияний. В сферу влияния СССР переходили восточноевропейские страны, которые освобождались Советской армией. К середине 1945 года СССР располагал огромной и прекрасно обученной армией с большим военным опытом и прекрасным вооружением. Эта машина способна была паровым катком пройтись по любому европейскому государству, что вызывало опасения у союзников. В марте 1945-го СССР выдвинул территориальные претензии к Турции, потребовав вернуть земли, переданные туркам Лениным в начале 20-х годов. Тогда в пылу увлечения мировой революцией Ленин щедро отписал туркам весьма значительную часть земель Российской империи, а также дал денег в обмен на дипломатическое признание со стороны Турции. Только пару десятилетий спустя в Кремле смекнули, что договор с турками оказался неравноценным. В марте 1945 года министр иностранных дел Молотов предложил туркам вернуть те земли, которые Ленин передал им в 1921 году, а также предоставить военно-морскую базу на черноморских проливах. Турки были готовы предоставить свободный проход Советской армии в случае войны, но не больше. Дипломатические переговоры зашли в тупик, и летом 1946 года советское правительство выдвинуло официальные претензии в дипломатической ноте. Однако турки к тому моменту получили заверения в полной поддержке от американцев и отвергли ноту. Чуть раньше — в 1941 году — советские и британские войска совместно оккупировали Иран из-за потенциальной опасности захвата его нефтяных месторождений немцами. Армии находились там до конца Второй мировой войны. Согласно договорённостям, армии союзников должны были покинуть Иран не позднее чем через полгода после окончания войны. Однако в декабре 1945 — январе 1946 года при советской поддержке в северных провинциях Ирана были провозглашены два государства: Демократическая Республика Азербайджан и курдское Мехабадское государство. 1 марта были выведены британские войска, однако советские войска остались в стране. Иран поднял вопрос о выводе советских войск на Совете Безопасности ООН. СССР подвергся серьёзному дипломатическому нажиму со стороны Британии и США и в конце концов через три недели уступил, начав вывод войск в обмен на создание совместной советско-иранской нефтяной компании. Кроме того, СССР пытался добиться на Лондонской конференции получения протектората над Ливией, чтобы присутствовать и в Средиземноморском регионе. Но это также не удалось. Смерть Рузвельта Американский президент Франклин Рузвельт скончался в апреле 1945 года, ещё до окончания войны. Из-за его политики Нового курса многие его противники в Америке считали Рузвельта коммунистом. Им он, конечно, не был, однако в отношениях с ССР придерживался прагматичного, а не идеологического подхода. Именно в начале первого президентского срока Рузвельта американцы установили дипломатические отношения с СССР, сделав это последними из великих держав. Рузвельт прекрасно понимал, что СССР Америке не соперник — как из-за принципиально разных экономических укладов, так и из-за огромного расстояния между странами, фактически делавшими невозможной полноценную войну в условиях развития довоенной техники. Главным экономическим конкурентом США была Британская империя, которая мешала американским товарам попадать в её многочисленные колонии. Поэтому главным условием вступления в войну американцев было подписание англичанами Атлантической хартии, в которой они обязались содействовать деколонизации послевоенного мира, что открывало бы огромные рынки для американских товаров. Прагматичный Рузвельт был готов сотрудничать с СССР, закрыв глаза на идеологические противоречия и признавая за СССР право на определённые сферы влияния. Но после неожиданной смерти Рузвельта страну возглавил вице-президент Гарри Трумэн. Он был выдвинут кандидатом в вице-президенты Демократической партией на смену прежнему рузвельтовскому вице-президенту Генри Уоллесу, который имел репутацию самого симпатизирующего СССР американского политика. Трумэн же придерживался полностью противоположных взглядов. Он полагал, что с коммунизмом надо бороться повсюду, и считал Рузвельта слишком мягким и уступчивым за то, что он позволил включить Восточную Европу в сферу влияния СССР. Некоторое время после прихода к власти происходило противоборство между сторонниками старого рузвельтовского курса во главе с Уоллесом, считавшими, что новая доктрина Трумэна приведёт к очередной безумной войне, и сторонниками Трумэна, считавшими, что никаких послаблений коммунистическим режимам давать нельзя и необходимо бороться с ними повсюду. В конце концов верх взял Трумэн, отправивший своего соперника в отставку с министерского поста. Длинная телеграмма Кеннана В феврале 1946 года американское руководство запросило у своего посла в СССР Джорджа Кеннана отчёт о причинах, по которым СССР отказывается присоединиться к Международному валютному фонду. Кеннан вместо короткого ответа отправил развёрнутый ответ на несколько страниц, исчерпывающе характеризующий достоинства и недостатки советской власти. Это послание, получившее название "Длинная телеграмма", послужило основой для доктрины Трумэна, а сам Кеннан считается одним из главных архитекторов холодной войны. Краткое содержание этой телеграммы сводилось к следующим пунктам: — Советское правительство уважает только силу. Оно будет пробовать на прочность всех противников, но если увидит серьёзное сопротивление и силу, то отступит и не будет идти на открытую конфронтацию и доводить ситуацию до войны. — Советская система не смогла создать механизм передачи власти от одного лидера к другому. После смерти Ленина шла жестокая и кровавая борьба за власть на протяжении 15 лет. Можно ожидать, что после смерти Сталина случится нечто подобное. — Сила советской пропаганды в капиталистических странах — в её разрушительной направленности и популизме. Поэтому в противовес советской пропаганде необходимо создать какую-то конструктивную программу и оказывать экономическую поддержку странам, в которых существует опасность прихода к власти коммунистов. — Отсталые колонии западных стран будут главным источником проблем и будут наиболее подвержены коммунистической пропаганде. — Мирное сосуществование с СССР вполне возможно, но для этого необходимо сплотить западные страны и оказывать решительное противодействие всем попыткам коммунистической экспансии за пределами её сферы влияния. Телеграмма Кеннана произвела такой фурор в американской администрации, что её копии были разосланы всем американским чиновникам для чтения. Позднее некоторые пункты из этой программы стали пунктами внешнеполитической доктрины Трумэна. Фултонская речь 5 марта 1946 года оппозиционный британский политик Уинстон Черчилль произнёс речь, которая официально считается началом холодной войны. Несмотря на несколько реверансов в сторону "его военного товарища Сталина", Черчилль раскритиковал сложившееся в Европе положение вещей, когда две её географические части оказались по разные стороны баррикад, выразил опасение из-за растущего влияния коммунистической идеологии и заявил, что, хотя он не считает, что СССР хочет новой войны, однако он знает, что советское правительство уважает только военную силу и главный способ избежать новой разрушительной войны — создать такую военную силу. Сделать это должны Британия и США, под эгидой которых объединятся все остальные страны, пока ещё не попавшие под влияние коммунизма. "Эта не та освобождённая Европа, за которую мы боролись", — охарактеризовал сложившуюся ситуацию Черчилль. Хотя свою речь он произносил как частное лицо, он сделал это в присутствии американского президента Трумэна, которому речь очень понравилась. Сталину речь совсем не понравилась. Подождав несколько дней, он ответил в советской "Правде", заявив, что господин Черчилль всё больше напоминает Гитлера и пытается развязать новую войну уже с позиций англосаксонского расизма. Доктрина Трумэна К 1947 году были сформулированы основные положения новой внешнеполитической доктрины президента. Согласно им, в целях мира и процветания Америки она должна была отказаться от своей традиционной двухсотлетней политики изоляционизма и невмешательства в дела европейских держав. Новая политика определялась как политика противодействия любым попыткам советской экспансии. Как только СССР пытался поддерживать коммунистические силы в какой-то отдельно взятой стране, от Америки требовалось оказать как можно большую поддержку противоборствующей стороне. Кроме того, с целью противодействия распространению коммунистического влияния все европейские государства, разорённые войной, должны получить от Америки финансовую поддержку в рамках специального плана Маршалла. Потому что только богатая и обеспеченная Европа, жители которой ни в чём не нуждаются, сможет устоять перед разрушительной коммунистической пропагандой. Главным условием получения финансовой помощи является устранение из национальных правительств коммунистических политиков. Блокада Берлина Согласно договорённостям, союзники по антигитлеровской коалиции управляли своими отдельными оккупационными зонами, а Берлин был разделён на две части. Западной сообща управляли западные страны, восточной — СССР. В 1948 году западные союзники объединили свои оккупационные зоны в одну, получившееся образование стало именоваться Тризонией. В СССР это восприняли как нарушение договорённостей и попытку воссоздать капиталистическую Германию. В ответ СССР вышел из Контрольного совета, сообща управлявшего оккупированными территориями. Обе стороны стали готовить денежную реформу, но союзники успели сделать это на несколько дней раньше. Из-за условий обмена старых денег на новые у жителей Западного Берлина осталось на руках много старой валюты, которая ещё принималась в восточном Берлине, где реформу не успели провести. Чтобы избавиться от обесценившихся денег, жители западной части города стали сметать с прилавков продукты в восточной части, которая оказалась к этому не готова. В СССР это сочли диверсией и в ответ организовали сухопутную блокаду западной части города, а жителям предложили получать продовольствие по карточкам в Восточном Берлине. В ответ союзники ограничили для жителей Западного Берлина возможность получать продукты в Восточном (вплоть до прямого запрета в некоторых случаях) и организовали снабжение города по воздуху. Блестящей находкой стало применение т.н. изюмных бомбардировок, когда с самолётов на парашютах сбрасывались шоколадки, жевательные резинки и прочие сладости. К местам таких бомбардировок сбегались дети, и для многих немцев, чьё детство пришлось на полуголодные военные и послевоенные годы, падающие прямо с неба на парашютиках сладости стали одним из самых ярких воспоминаний детства. Во многом благодаря этим изюмным бомбардировкам блокада завершилась убедительной имиджевой победой союзников, чья популярность в мире значительно выросла, а вот популярность СССР поколебалась. Охота на ведьм И в США и в СССР практически одновременно начинается охота на ведьм. В СССР она проявляется в виде кампании по борьбе с безродным космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Было резко ограничено количество культурных контактов между СССР и западными странами, запрещено издание в СССР нескольких британских и американских газет и журналов, выходивших в годы войны согласно союзническим договоренностям. На экраны выходит множество фильмов о коварных американских шпионах — агентах империализма. Писатели, художники, поэты, учёные-гуманитарии обвиняют друг друга в безродном космополитизме и недостаточном советском патриотизме. Начинается курс на изоляцию советской культуры. В Америке охота на ведьм воплощается в маккартизме. Малоизвестный сенатор Джозеф Маккарти заявляет, что весь госдепартамент и другие правительственные учреждения, а также Голливуд наполнены коммунистическими агентами, которые только и ждут сигнала, чтобы захватить власть и покончить с Америкой. Он утверждал, что у него даже есть списки этих людей — коммунистических агентов. Маккарти моментально становится суперзвездой, он едва ли не ежедневно обращается к американцам с экранов телевизоров, которые только начали входить в широкое потребление, и предупреждает их о необходимости быть бдительными, ведь коммунисты могут быть совсем рядом. Начинается период, известный как "поиски красных под кроватью". Чиновники и деятели Голливуда вынуждены давать показания перед комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Попавшим в списки неблагонадёжных отказывалось в работе. НАТО и первая настоящая война В 1949 году создаётся военно-политический альянс НАТО, объединяющий 12 государств во главе с США, обладавшими наибольшим военным и экономическим потенциалом из всех. После этого эпицентр противостояния двух экономических и идеологических систем перемещается из Европы в Азию. Корея по результатам Второй мировой войны была поделена на советскую и американскую зоны влияния, где были установлены соответствующие режимы. Обе стороны годами провоцировали друг друга в приграничных стычках. В июне 1950 года получившие от СССР вооружение войска Северной Кореи атаковали территорию Южной Кореи. Американцы отправили на помощь союзникам свою армию, северные корейцы запросили поддержку у СССР и Китая, также приславшего свои войска (СССР отправил только лётчиков и персонал ПВО). Так начался первый горячий конфликт холодной войны, после которого стало ясно, что это противостояние затянется на долгие годы.

23 января, 11:26

Дмитрий Перетолчин. Фёдор Лисицын. "Неизвестная история. Новый курс Рузвельта"

Дмитрий Перетолчин и Фёдор Лисицын о фигуре одного из архитекторов того мира, в котором мы сейчас живём, Франклина Делано Рузвельта. Как именно изменились Соединённые Штаты во время правления Рузвельта, правдивы ли мифы, которые о нём существуют, какие неизвестные страницы американской истории раскрываются при пристальном взгляде на 32-го президента США. #ДеньТВ #Перетолчин #Рузвельт #США #тайны #загадки #история #мифы #мировоеправительство #экономика #новыйкурс #Трамп #Сталин #великаядепрессия #обществопотребления

03 февраля 2016, 17:23

Нацистские связи семьи Буш

Прескотт Буш, дед Джорджа Буша младшего, и Джордж Герберт Уолкер, его прадед, в честь которого был назван его отец, сотрудничали с нацистами, и которых должны были судить за государственную измену. Прескотт Буш – дед Джорджа Буша младшего и отец Джорджа Буша старшего. Джордж Буш старший или Джордж Герберт Уолкер Буш получил имя своего деда Джорджа Герберта Уолкера.

25 ноября 2015, 20:25

Как США выходили из Великой депрессии.

Рыночные условия.Как США выходили из Великой депрессииВеликая депрессия остается классическим примером финансового кризиса рыночной экономики. Изучение методов выхода из неё, которые были применены разными странами, может оказаться полезным для проверки моделей кризиса на соответствие реальности. Модель финансового кризиса в виде роста денежного пузыря должна быть проверена на основе анализа имеющихся исторических материалов, показывающих, как развивались предыдущие кризисы и какие меры оказались успешными в их преодолении. Наиболее интересным является опыт ведущих экономик мира. В данной статье речь пойдет о США.ГУВЕР Распространённая легенда, будто администрация Гувера в условиях кризиса бездействовала, весьма далека от реальности. Президент Гувер не стал уповать на саморегулирование экономики и решил смягчить удары кризиса с помощью активного государственного вмешательства. Он развил бурную деятельность". Уже в ноябре 1929 года был обнародован президентский план «Направить мощь государства на спасение экономики». Предполагалась активная государственная поддержка банковской системы, промышленности и сельского хозяйства. Только Сельскохозяйственной сбытовой ассоциации, созданной в 1929-м, было выделено 600 миллионов долларов кредитов. Правительство Г. Гувера пыталось ослабить действие кризиса путем оказания финансовой помощи банкирам и промышленникам, чтобы спасти их от банкротства. Была создана «Реконструктивная финансовая корпорация», которая, кредитуя кампании, истратила миллиарды долларов, спасая от неминуемого банкротства неплатежеспособные банки, предприятия, железные дороги и фермерские хозяйства. Скачок государственных расходов при Гувере был самым большим за всю американскую историю в мирное время. 9 марта 1931 г. был принят чрезвычайный закон о банках, главным положение которого было предоставление Федерально-резервной системой США (аналог Центрального банка) займов частным банкам. Одновременно были предприняты меры по предотвращению массового изъятия вкладов из банков. Установлен запрет на экспорт золота. Проведены банковские каникулы, т.е. почти все банки были закрыты для проведения финансовой проверки (не путайте эти каникулы с банковскими каникулами Рузвельта, см. ниже). После нее к концу марта 80% банков было открыто, а 20% ликвидировано. Но это помогло мало. В последний год своего президентства Гувер отчаянно пытался реализовать другие планы по оздоровлению банковской системы. Однако не получилось, так как для принятия решения в Конгрессе было необходимо заручиться поддержкой демократического большинства. Вторым пунктом была справедливая социальная политика. Осенью 1929 года президент провел ряд встреч с крупными промышленниками и заставил их торжественно пообещать не снижать заработную плату своим работникам. Обещание честно выполнялось до лета 1931-го. В 1930-м было предпринято снижение налогов: налоги семейного американца с доходом в 4000 долларов упали на 2/3. Всячески поощрялась гуманитарная деятельность муниципальных структур и частная благотворительность. Наконец, были организованы масштабные общественные работы по строительству инфраструктурных объектов. Уже весной 1930-го на общественные работы было выделено 750 миллионов долларов — баснословная сумма. Повсеместно возводились новые административные здания. За четыре года президентства Гувера в США затеяли больше крупных строек, чем за предыдущие 30 лет. Именно при Гувере началось строительство моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско и гигантской плотины на реке Колорадо. А теперь сравните с планом Обамы. Очень похоже. Не правда ли? Тщетно пыталось изъять с рынка излишки сельскохозяйственной продукции образованное правительством «Федеральное фермерское бюро», оказавшее практически помощь лишь крупным фермерам. Следующим элементом плана была защита национального производителя. В 1930 году был принят закон Смута-Холи о таможенных тарифах, внесенный однопартийцами президента сенаторами Смутом и Хоули и вводивший высокие таможенные пошлины на импортные товары. Новые таможенные пошлины, одобренные Гувером, были рекордно высокими, а круг охватываемых товаров — рекордно широким. В итоге объем импорта сократился в несколько раз. Между тем, сейчас этот закон, считают одним из факторов, подстегнувших наступление Великой депрессии. Высокий таможенный тариф способствовал резкому сокращению ввоза в США товаров из-за границы. Это в свою очередь снизило и без того неважную покупательную способность населения, а также вынудило другие страны применить контрмеры, навредившие американским экспортерам – иностранцы в ответ ввели тарифы против США. Все это привело к сокращению международной торговли. В результате все экономики проиграли и ещё больше усугубили кризис. Потом, как обычно, все свои внутренние беды в массовом сознании американцы свалили на происки иностранцев. Именно поэтому главным решением двадцатки в ноябре 2008 года был мораторий на протекционистские меры в течение года. По мере развития Великой депрессии в наиболее пострадавших странах стали принимать меры по недопущению Великой депрессии в будущем, поняли опасность зависимости от США. Поэтому там установили контроль за иностранным капиталом, возник государственный сектор экономики и кое-где было ограничено господство латифундистов, особенно в Бразилии, Чили, Мексике… В Мексике реформы были настолько глубоки, что были национализированы железные дороги, нефтяная промышленность. Лишь в середине 30-х годов после вступления в силу Закона о соглашениях о взаимной торговле, существенно снизившем таможенные пошлины, международная торговля начала восстанавливаться, оказывая позитивное влияние на мировую экономику.К чему же привели героические попытки мистера Гувера уменьшить масштабы кризиса? Несмотря на принятые меры, началась дефляция — общее снижение индекса цен за 1929-1932 г. составило 25%. Хотя учетная ставка последовательно снижалась с 6% в октябре 1929 г. до 1,5% в сентябре 1931 г. В 1932 году депрессия достигла апогея: 12 миллионов безработных, двукратное сокращение промышленного производства, тысячи разорившихся компаний и лопнувших банков… Компании и банки, которые президент пытался спасти с помощью государственных вливаний, вылетали в трубу после мучительной агонии. Удержать зарплаты на прежнем уровне не удалось. Беспрецедентный рост государственных расходов вынудил администрацию Гувера резко повысить налоги. Своими действиями Гувер лишь отсрочил падение американской экономики на самое дно. Герберт Гувер с треском проиграл выборы 1932 года: он был самым ненавистным человеком в стране, его имя ассоциировалось с кризисом и нищетой, на встречах с избирателями действующего президента забрасывали гнилыми овощами. В результате президентских выборов 1932 года хозяином Белого Дома стал Франклин Делано Рузвельт.ШАГИ РУЗВЕЛЬТА. БАНКОВСКАЯ РЕФОРМА Популярные аналогии между экономическим кризисом-2008 и Великой депрессией заставляют повторять имя Рузвельта. Его рецепты активно вспоминают и рекомендуют властям для спасения отечественной экономики. Между тем Рузвельту повезло: он пришел в Белый дом, когда низшая точка кризиса осталась позади. Причем, придя к власти, Рузвельт не знал, что делать. Первое время своего президентства Рузвельт атаковал менял (банкиров) как виновников депрессии. Хотите — верьте, хотите — нет, но вот слова, сказанные им 4 марта 1933 года в обращении к народу по поводу инаугурации: «Нечистоплотные действия менял заклеймены судом общественного мнения, они противны сердцу и разуму народа… Менялы подлежат смещению с пьедестала, который занимают в храме нашей цивилизации». Но далее Рузвельт действовал решительнее и тоньше. Так в качестве первого шага к преодолению Великой депрессии он сказал: «Давайте перестанем врать друг другу». Как только Рузвельт занял свой пост, были срочно предприняты чрезвычайные меры по выводу банковской системы из кризиса. 6 марта 1933 года, всего через два дня после инаугурационной речи Рузвельта, были объявлены недельные «банковские каникулы». Указом президента были закрыты ВСЕ банки США и взяты под контроль полиции с тем, чтобы провести проверку их деятельности и исключить малейшие намеки на махинации. Далее с целью «очистки» банковской системы была проведена тотальная ревизия всех банков. Разорившиеся банки попали под внешнее управление. Устойчивые банки получили право на дальнейшую работу.11 марта президент выступил сначала перед прессой, 12 марта — уже по радио, объясняя ситуацию и меры правительства по выходу из кризиса. Постепенно паника пошла на убыль, 15 марта открылись примерно 30% всех банков. В результате этих мер произошло укрупнение банковской системы, поскольку большинство банков, признанных «здоровыми», были крупными. Был резко усилен контроль Федерального Резерва над денежным обращением, увеличен контроль за выдачей кредитов, за созданием кредитных денег. Были приняты два важнейших закона, регулирующих банковскую сферу — 21 июня 1933 г. — Закон Гласса-Стигалла, а в 1935 г. — Закон Флетчера-Стигалла. Именно тогда была создана современная финансовая система США. Изменения в её характер работы стали делать только после недавней серии скандалов (Enron, WorldCom, Артур Андерсен и т.п.) Закон Гласса-Стигалла запрещал коммерческим банкам работать с ценными бумагами, это право получали специализированные финансовые организации — тем самым были снижены риски, которым подвергались средства вкладчиков банка. Были разъединены инвестиционные и коммерческие банки. Банкам, которые принимали депозиты, было запрещено вкладывать деньги в ценные бумаги, предприятия, пускаться в рисковые операции со средствами клиентов. С целью пресечения привлечения средств по повышенным ставкам, характерных для проведения высокорискованных операций, был введен запрет на выплату процентов по текущим счетам, проценты по депозитным счетам стали регулироваться Федеральным Резервом. Был принят закон о страховании депозитов и создана Федеральная корпорация страхования депозитов — банки отчисляли взносы в страховой фонд, в случае банкротства корпорация санирует банк и выплачивает вклады в пределах установленного законом лимита на вклад в одном банке. Именно эта мера во многом позволила в итоге стабилизировать ситуацию с «бегством вкладчиков». Была создана Федеральная корпорация, которая страховала вклады клиентов коммерческих банков. Президент США получил право назначать членов Совета Управляющих Федерального Резерва. Совет устанавливал не только нормы резервов для банков-членов Федерального Резерва, но и учетную ставку для федерально-резервных банков. Он полностью контролировал иностранные операции федерально-резервных банков, а также операции на открытом рынке. Одновременно был усилен контроль над биржей и рынком ценных бумаг.1. Устанавливался контроль над выпуском акций и других долговых обязательств фирм в ценных бумагах. Директора компаний-эмитентов несли персональную ответственность за выпуск ценных бумаг.2. Приняты нормативные акты, которые ограничивали использование банковских кредитов в биржевых операциях.3. Вводилась ежегодная публичная отчетность корпораций, зарегистрированных на бирже.4. Были ужесточены условия включения компаний в биржевые списки, установлены пределы колебаний котировок на торгах. Для организации контроля над рынком ценных бумаг была создана Комиссия по ценным бумагам и биржам . Все эти меры привели к усилению контроля Федеральной Резервной Системой (аналог ЦБ) над частными банками и денежным обращением. Только после этого Федеральный Резерв начал «развязывать кошелек» и подпитывать голодающий американский народ новыми деньгами.ОТМЕНА ЗОЛОТОЙ ПРИВЯЗКИ Во время Великой депрессии в США рушилось всё, кроме курса доллара — доллар стоял как стена, так как он был привязан к золоту. Федеральный Резерв продолжал упрямо сокращать денежную массу, еще более усугубляя депрессию. Вследствие чего между 1929 г. и 1933 г. объем денег в обращении сократился на 33%. Если учесть, что производство тоже сократилось, то нехватка денег стала угрожающей. В день своей инаугурации 5 марта 1933 года вновь избранный президент Рузвельт объявил о почти двукратном снижении курса доллара по отношению к золоту — или, что-то же самое, об удорожании золота в долларовом выражении. «Одновременно с золотым „ограблением века“ были объявлены недельные банковские каникулы (то есть попросту принудительные выходные в финансовых учреждениях), из-за которых ни один частный вкладчик не мог в экстренном порядке извлечь свои враз обесценившиеся сбережения». До этого момента цена золота в долларах была жестко зафиксирована, и правительство не имело права ее менять. Рузвельт не только сделал банковский выходной — отдал распоряжение о временном прекращении работы банков и запрещении дальнейшего выпуска вспомогательной валюты, но и убеждал общественность расстаться со своим золотом, говоря, что «консолидация ресурсов страны необходима, чтобы вывести Америку из депрессии». Президентским декретом население обязывалось сдавать все имевшиеся у него золотые слитки и монеты государству — причем по старой, гораздо более низкой цене золота. Население заставили сдать все золотые украшения. Разрешалось оставить только по две золотые монеты. Вопреки расхожим представлениям, первой реальной мерой президента Рузвельта был банальный дефолт. Механизм прост [8]: допустим, вы англичанин и у вас был 1 млн. фунтов стерлингов, которые вы обменяли на доллары по курсу 2 доллара за фунт. Полученные 2 млн. долларов вы вложили в американские облигации и через год получили их обратно вместе с небольшим доходом. Допустим, этот доход составил 100 тыс. долларов — таким образом, всего у вас теперь 2.1 млн. долларов. Но за это время американское правительство провело полуторакратную девальвацию своей валюты, так что теперь за 1 фунт дают уже не 2, а 3 доллара. В результате ваши 2.1 млн. долларов превращаются всего лишь в 0.7 млн. фунтов, в то время как изначально вы имели 1 млн., так что итогом всех ваших операций становится убыток в размере 30%. Тем, кто сдал свое золото, выплачивалась фиксированная цена в $20,66 за унцию. Эта конфискационная мера была столь непопулярна, что никто в правительстве не взял на себя смелость признаться в авторстве. Интересно, но на церемонии подписания постановления Рузвельт недвусмысленно объяснил всем присутствующим, что автором документа является не он и он его даже не читал. Даже Секретарь Казначейства заявил, что не был ознакомлен с документом, лишь добавив — «…это то, на чем настаивали эксперты». После банковского выходного частное владение золотыми слитками и монетами, за исключением коллекционных, было объявлено незаконным. Большая часть золота, находившаяся в то время в руках средних американцев, была в форме золотых монет. Новый закон на самом деле означал не что иное, как конфискацию. Нарушителям грозило 10-летнее тюремное заключение и штраф $10.000, эквивалент $100.000 сегодня. Некоторые люди не верили в указание Рузвельта. А многие разрывались между желанием сохранить заработанное тяжким трудом и лояльностью к правительству. В 1935 году, как только золото было собрано, официальную цену золота резко повысили до $35 за унцию. Эта цена сохранилась до 1971 г., когда был запрещен свободный обмен золота на доллары. Однако по новой, более высокой цене, продавать золото имели право только иностранцы. Менялы же, заранее получившие предупреждение о грядущем кризисе от Уорберга, скупившие золото по цене $20,66 за унцию, а затем вывезшие его в Лондон, имели возможность вернуть его обратно и продать американскому правительству по цене $35 за унцию, получив при этом почти 100% доход, в то время как среднестатистический американец голодал. С большой помпой было объявлено о строительстве национального хранилища золота Форт-Нокс, что в штате Кентукки. К 1936 году строительство нового национального хранилища в Форт-Ноксе было завершено и в январе 1937 года туда начало поступать золото. Спустя 4 года все отобранное государством золото было туда торжественно свезено. Когда 13 января 1937 года золото начало сюда поступать, были приняты беспрецедентные меры безопасности. Тысячи официально приглашенных лиц наблюдали за прибытием поезда из 9 вагонов из Филадельфии в сопровождении вооруженных солдат, почтовых инспекторов, секретных агентов и охранников с американского монетного двора. Все выглядело как огромная театральная постановка — собранное со всей Америки золото сосредотачивалось в одном месте, предположительно для пользы общества. Итак, первым делом были приняты меры к уменьшению цены денег и увеличению доверия к деньгам. Затем Рузвельт отнял у населения золото, чтобы не мешать государству самому решать, сколько выпускать денег. Второй важной мерой стало увеличение денег в обороте через государственные структуры. Деньги же, утраченные во время депрессии большинством американцев, не просто потерялись. Они перетекли в руки тех, кто заранее знал о биржевом крахе и вложил свои деньги в золото перед самой депрессией. Золото же всегда было самым надежным способом сбережения средств.УЖЕСТОЧЕНИЕ ПРАВИЛ ИГРЫ В ЭКОНОМИКЕ 16 июня 1933 г. Конгресс принял Закон НИРА о реконструкции национальной промышленности, который устанавливал государственную помощь индустрии и государственный контроль за честностью взаимоотношений в бизнесе. В условиях отмены анти-трестового законодательства бизнес получил возможность саморегулироваться, а профсоюзы право на коллективную защиту. Главной целью было прекращение конкуренции за счет рабочих, отсюда повышение покупательной способности населения и все это способствовало выходу из кризиса. Всем ассоциациям предпринимателей предписывалось вырабатывать кодексы «честной конкуренции», определявшие условия, объем производства, минимальный уровень цен. Кодекс должен был разрабатываться торговыми группами, а если их нет, то вводился без особых оговорок сверху. — право рабочих на организацию; — запрет дискриминации при найме на работу членов профсоюзов; — минимальный уровень зарплаты; — максимальная продолжительность рабочего дня; — фиксация цен; — продавать продукцию по ценам, ниже минимально установленных, нельзя.Во 2-ом и 3-ем разделах речь шла об оказании помощи нуждающимся, о создании организации общественных работ (финансируемых за счет налогоплательщиков) [4].РЕФОРМЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА В области сельского хозяйства «новый курс» состоял в попытках остановить процесс разорения фермеров, и поднять цены на сельскохозяйственную продукцию путем сокращения производства и уменьшения посевных площадей, за что фермерам выплачивались премии. 12 мая 1933 г. был принят парадоксальный закон «О регулировании сельского хозяйства», устанавливающий субсидии за сокращение производства продукции аграрного сектора. Поскольку рынок сельскохозяйственной продукции, на который работали фермеры США, вдруг оказался для них закрытым благодаря принятым многими странами протекционистским мерам, пришлось принимать меры по сокращению поголовья скота и посевных площадей, чтобы повысить цены до уровня, при котором хотя бы окупались затраты. Фермерам предоставлялась компенсация за каждый незасеянный гектар и средства брались из налогов на компании и из 30% налога на муку и хлопчато–бумажную пряжу. До этого цены были очень низкими. 10 млн. акров под хлопок, 1/4 посевных площадей зерновых уничтожено, 6 млн. свиней ушло под нож. Сама природа способствовала успеху в борьбе с понижением цен, т.к. в 1936г. в США была жесточайшая засуха, песчаные бури, что привело к снижению урожая и повышению цен на сельскохозяйственную продукцию. Также были приняты меры по консолидации фермерской задолженности, фермерам предоставлялись кредиты и скоро прекратилась массовая продажа ферм с аукционов. Таким образом, к 1936 г. доходы фермеров были вполне нормальными, но 10% фермеров за эти смутные годы разорилось. Аграрная политика Ф. Рузвельта была на руку крупным фермам, которые могли сравнительно безболезненно сократить часть своих посевных площадей. Эти фермы, пользуясь правительственными субсидиями, в большом количестве приобретали сельскохозяйственные машины и химические удобрения, что повышало производительность труда и урожайность, и, несмотря на снижение посевных площадей, позволяло сохранить размеры производства на прежнем уровне. Благодаря этому процесс концентрации земельной собственности усилился, о чем свидетельствовало сосредоточение к 1940 г. в руках 1,6% общего числа ферм 34 % сельскохозяйственных площадей. В то же время 38% ферм использовало менее 5 % этих площадей, и эту группу ферм правительственная помощь, как правило, обходила.РЕФОРМЫ В СОЦИАЛЬНОЙ СФЕРЕ «Новый курс» предусматривал также ряд социальных мероприятий, направленных, прежде всего на сокращение безработицы. Была принята программа общественных работ (строительство автострад, аэродромов, мостов и т.д.) с привлечением безработных. Была введена система выдачи минимальных пособий бедствующим безработным. В марте 1933 г. на базе Закона НИРА был создан Гражданский корпус сохранения ресурсов. Задачей было направление безработной молодежи в лесные регионы для сохранения ресурсов. К лету для этой цели были созданы спецлагеря, где побывало 250 тыс. молодых людей (от 18 до 25 лет), которым предоставлялась бесплатная еда, жилье, форменная одежда и зарплата в 1 доллар в день. Руководили ими офицеры из резерва Вооруженных Сил. Работами по сохранению ресурсов являлись: строительство автомагистралей, очистка лесов, создание лесонасаждений, благоустройство парков, т.е. общественно-полезные работы. В январе 1934 г. на них было занято 5 млн. человек, а пособия получали 20 млн. человек. В мае 1933 г. был принят Закон о федеральной чрезвычайной административной помощи. По нему штатам предоставлялись средства для оказания помощи нуждающимся. Был принят закон о социальной обеспеченности, по которому создавались пенсионные фонды, выплачивались пособия по безработице. Государство признало права профсоюзов. К 1936 г. Кодексами честности, разработанными на основе Закона НИРА, охвачено 99% промышленных компаний и хотя консервативно настроенный Верховный суд, блюдя «священные принципы» отменяет NIRA, как антиконституционный акт, — но кодексы де-факто сохраняются: игра по правилам предпочтительнее. В 1935 г. был принят закон Вагнера-Коннэри «О трудовых отношениях», который провозглашал необходимость коллективной защиты трудящихся через профсоюзы, запрещал преследование рабочих за создание профсоюзов и участие в стачках и подтверждал право рабочих заключать с предпринимателями коллективные договора. Закон запрещал дискриминацию членов профсоюзов. Однако для урегулирования споров между рабочими и предпринимателями вводился принудительный арбитраж. Устанавливалось обязательное заключение коллективного договора. Была создана комиссия по борьбе с дискриминацией при найме на работу.В 1937 г. был принят Закон о справедливых условиях труда, согласно которому — запрещалось использование детского труда; — устанавливался минимум З./п. (25 центов в час, а в течение 6-ти лет был доведен до 40 центов в час); — устанавливалась максимальная продолжительность рабочей недели (44 часа, а затем в течение 2-х лет до 40 часов);Рузвельт также пытался реформировать Верховный Суд, опасаясь, что он отменит законы Вагнера и социального обеспечения. И хотя реформа суда не удалась, но и законы остались, так как Верховный Суд не стал их отменять. Для борьбы с безработицей американское правительство организовало общественные работы, затратив в 1933-1939 годах на их финансирование более 12 млрд. долларов. Рабочие строили дороги и мосты, которые работают до сих пор. И эта работа давала им возможность не умереть с голоду. Для сокращения молодёжной безработицы в 1933 году власти создали также полувоенную организацию Cи-Си-Си: Civilian Conservation Corps. Через трудовые лагеря ССС, размещённые по всей стране, за десятилетие прошло около двух миллионов молодых людей в возрасте от 18 до 25 лет, которые трудились там на общественных работах за 30 долларов в месяц. В 1938 г. Рузвельт объявил о начале осуществления плана «Подкачки насоса». Суть его состояла в том, что спрос должен был повыситься с помощью гос. инъекций в экономику (строительство жилья, автомагистралей и т.д.). Было увеличено количество людей, получающих пособия. Во время Великой депрессии в США для расшивки нехватки денег и недопущения их оттока в виртуальные пузыри использовались псевдо-деньги, а также сегментация денежного рынка. Так, существовали деревянные деньги в Тенино, штат Вашингтон, картонные деньги в Рэймонде, штат Вашингтон, обеспеченные кукурузой деньги в Клиар Лейк, штат Айова. Были выпущены купоны, которые обменивались на товары и услуги там, где не хватало федеральных долларов. Купонами платили учителям в Вилдвордебе штат Нью-Джерси, зарплаты в Филадельфии и многих других штатах. Купоны выпускали правительства штатов школьные округа, торговцы, ассоциации предпринимателей, различные агентства и даже частные лица. Издатель газеты «Springfield Union» в штате Массачусетс Сэмюель Боулз рассказал историю эмиссии купонов его газетой. Во время банковского кризиса 30-х годов она платила сотрудникам купонами. Их можно было потратить в магазинах, дававших объявления в газете, а магазины затем расплачивались купонами за рекламу в этой газете, замыкая круг. Как видим, никаких правительственных долларов не понадобилось. Купон был так популярен, что клиенты стали просить выдавать им сдачу купонами: они знали издателя и больше верили в его деньги, чем в федеральные доллары". Итак, были приняты все меры, чтобы успокоить население реформами в социальной сфере и не допустить в дальнейшем паники. Были точно определены границы уступок трудящимся (представители профсоюзов не входили в правительство). Хотя и возникло недовольство крупных бизнесменов, но оно было устранено. РЕЗУЛЬТАТ Все эти меры оказались весьма эффективными. За несколько месяцев 1933 г. объем промышленного производства возрос на 70%, а к июлю этого года он равнялся 90% от уровня 1928 г. Но развитие было очень медленным — после 1929-33 гг. снова небольшая депрессия на 2-3 года, и лишь затем подъем и в 1937 г. — снова кризис. Можно выделить следующие способы борьбы с кризисом. Это, прежде всего общественные работы, через которые деньги доставлялись непосредственно потребителям. Далее получив деньги, работники шли на рынок продовольствия и запускали спрос там. Сельское хозяйство, потребляя машины, запускало спрос в промышленности. Но этот путь оказался ограниченным. Экономическая политика Ф. Рузвельта не смогла спасти страну от очередного экономического кризиса, наступившего в 1937 г. и вновь поразившего экономику США сильнее других стран. За два года уровень промышленного производства в США упал на 21 %. Кризис 1937-1938 гг. вновь отбросил американскую экономику на полтора десятка лет назад. Объем промышленного производства в целом по капиталистическим странам упал на 11% (в США на 21%). Наиболее пострадавшими оказались выплавка стали (в США на 21%), судостроение (на 40%), в новых отраслях также отмечалось падение производства (в отличие от 1929-33 гг., когда авиапромышленность, радиопромышленность понесли незначительные потери). В 1937 г. производство автомобилей в США упало на 40%. Развития этот кризис не получил, т.к. был прерван подготовкой к войне. В целом, восстановление американской экономики заняло около 20 лет — окончательно США встали на ноги и вышли из депрессии только в 50-е годы. Помог американской экономике принятый 11 марта 1941 года закон о ленд-лизе, в рамках которого США впоследствии смогли осуществить колоссальные по объёмам поставки вооружений и военных материалов Британии, России, Китаю, Бразилии и многим другим странам. За один 1944 год национальный доход США составил $183 млрд., из которых $103 млрд. было потрачено на войну. Это в 30 раз превосходило темпы расходов, достигнутые во время Первой Мировой. На самом деле американский налогоплательщик оплатил 55% всех расходов Второй Мировой войны. Но, что не менее важно, практически каждая страна, вовлеченная в эту войну, многократно увеличила свой долг. Например, в США долг федерального правительства вырос с $43 млрд. в 1940 г. до $257 млрд. в 1950 г. — увеличение на 598%. За тот же период долг Японии увеличился на 1348%, Франции — на 583%, Канады — на 417%. Итак, последовательная, но интуитивно выработанная программа Рузвельта дала результат, но ничего нового в этой программе не было. Она была, по сути, продолжением реформ Гувера. Фактически рузвельтовский «Новый курс» был продолжением антикризисных мероприятий Гувера. К тому же Рузвельт был долгожданным новым лидером, обладал харизмой и умел вселять в людей оптимизм. Высокий авторитет Рузвельта позволил все эти реформы успешно осуществить. Американцы поверили Рузвельту и стойко переносили затяжной и болезненный процесс выздоровления экономики. Так Рузвельту досталась репутация спасителя Америки" . Нынешний мир и американское общество многому научились и сильно изменились за прошедшие десятилетия. Впрочем, как выразился бывший Госсекретарь США Генри Киссинджер, «человечество не повторяет своих старых ошибок, но постоянно делает новые» .

20 апреля 2015, 22:42

Франклин Рузвельт и золото. 1933

Некоторые фотографии прошлого цепляют нас за живое. Одни из них вызывают кучу ассоциаций, другие - желание "поговорить об этом". Сегодня меня впечатлило фото, на котором изображён Франклин Рузвельт в окружении золотых слитков. Вот оно: Видите, с какой любовью 32-й президент США смотрит на золото? Между тем, отношения у него с золотым запасом своего государства были сложные. Ни для кого ни секрет, что американский доллар начал свою дорогу по миру с 1914 года, когда началась Первая Мировая Война. Именно в то время появились долларовые зоны в Латинской Америке и Северной.Тогда доллар был подкреплён золотом. Существовало правило "золотого стандарта". К 1933 году США успели пережить серьёзный кризис и даже начали выходить из него, но экономика всё-равно была шаткая. Франклин Рузвельт решился на рискованный в то время шаг - отменил правило "золотого стандарта" и пустил доллар в свободное плавание. Через несколько месяцев он осознал, что свободное плавание доллара - дело хорошее, но для экономики проблемное. Тогда в январе 1934 года он решил немножко подправить экономический курс и ратифицировал "золотой резервный акт", в котором фиксировалось соотношение доллара к золоту. Тройская унция стала стоить 35 долларов.