Фрэнсис Фукуяма
19 ноября, 07:45

Конец Фукуямы

В условиях экономического кризиса (когда не хватает даже "золотому миллиарду") и в условиях глобальной турбулентности стратегическим преимуществом становится централизованная власть, сосредоточившая у себя максимальные полномочия и действующая на историческом промежутке, выходящем далеко за пределы одного-двух электоральных циклов. Пример того же Путина в этом смысле показателен. Западные республики с их пряничными парламентскими демократиями смотрят на Кремль и делают соответствующие выводы.

18 ноября, 12:06

Американцы не понимают, в чем суть российского вмешательства в президентские выборы в 2016 году

Не имеет значения, верит ли кто-то в то, что Россия успешно «вмешалась» в президентские выборы в Соединенных Штатах. Слишком много обвинительных улик, связанных с этим взломом, исходящих как от разведслужб, так и от авторов многочисленных журналистских расследований, указывают на то, что Россия сделала это. Доказательств даже больше, чем необходимо.

17 ноября, 15:38

Политика vs экономика: популизм не даст стабильности

В 1992 г. американский философ Фрэнсис Фукуяма в своей книге "Конец истории и последний человек" (The End Of History and the Last Man) провозгласил победу либеральной демократии. Появление авторитарных лидеров в ряде стран и растущая мощь абсолютистского Китая поставили под сомнение это утверждение на геополитическом уровне. А события последних лет вызвали вопросы о способности либеральной демократии процветать в странах, где она, как казалось, прочно утвердилась.

17 ноября, 10:30

Политика vs экономика: популизм не даст стабильности

В 1992 г. американский философ Фрэнсис Фукуяма в своей книге "Конец истории и последний человек" (The End Of History and the Last Man) провозгласил победу либеральной демократии.

17 ноября, 10:30

Политика vs экономика: популизм не даст стабильности

В 1992 г. американский философ Фрэнсис Фукуяма в своей книге "Конец истории и последний человек" (The End Of History and the Last Man) провозгласил победу либеральной демократии.

14 ноября, 09:18

Гегель и платонический прыжок вниз

14 ноября 1831 года умер величайший философ-романтик всей мировой истории мысли Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770 – 1831 гг.). Хайдеггер наряду с Ницше считал Гегеля тем, кто завершает историю философии западного Логоса, является вершиной истории философии и философии вообще. Если Платон – философ начала, то Гегель и Ницше – философы конца. В этом смысле Гегель – суммарный философ. Все есть инобытие Другого Политическая философия Гегеля очень сложна. Она основана на его общей философской картине. Как мы видели, у каждой философии всегда имеется возможность вывести из себя политическое измерение. Как и Платон, Гегель в философии права делает это  жест – он берет свою философию и применяет ее к политике, то есть находит эксплицитно место политической философии в контексте всей своей философии. Через философию он объясняет политическую философию, и одновременно поясняет политику через ее метафизическое измерение. В этом отношении Гегель представляет собой классического философа, который сочетает политическую философию имплицитно. В этом смысле совершенно прав Хайдеггер, который говорит, что если мы поймет «Феноменологию духа», мы можем вывести из нее все остальное. В качестве чтения, как правило, предлагают два фундаментальных труда Гегеля: «Феноменология духа» и «Философия права». Основная идея Гегеля заключается в том, что изначально существует Субъективный Дух, «Дух для себя» (нем. der subjektive Geist). Этот пункт совпадает с теологическим тезисом о существовании Бога: Субъективный Дух – это Бог для себя. Для того, чтобы развернуть себя для Другого, этот Субъективный Дух проецирует себя в Объективный Дух (нем. der objektive Geist), в котором становится природа и материя. То есть, субъект проецирует себя в объект. Обратите внимание на фундаментальное отличие от картезианской топики, предопределяющей структуру Нового времени. Для Декарта существует дуализм между субъектом и объектом – Гегель же пытается снять этот дуализм и преодолеть гносеологический пессимизм Канта через пояснение материи или объекта из Духа. На самом деле, это не что иное, как развитие кантианской модели представления об абсолютном «Я», но взятое в динамической, диалектической модели. Если Фихте – это реакция на Канта, то Гегель – на Фихте, но в постоянном диалоге с Кантом и картезианством. Итак, Гегель утверждает, что существует Субъективный Дух, который развертывает себя через Объективный Дух через диалектическое отчуждение. Тезис – Субъективный Дух, Антитезис – Объективный Дух, или природа. Поэтому природа – это не природа. По Гегелю, ничто не тождественно самому себе, все есть инобытие Другого, поэтому это и называется диалектикой. Цикл исхода и возврата: Абсолютный Дух Иными словами, существует Субъективный Дух как таковой, который проецирует себя как Антитезис. И далее начинается история. Для Гегеля философия истории имеет фундаментальное значение, потому что история это не что иное, как процесс развертывания Объективного Духа, собирающегося на новом этапе своей духовной составляющей, которая лежит в его сути. Но первое действие Объективного Духа  - скрывать свою духовную характеристику, выдавать себя за материю или природу, а потом сквозь историю это инобытие Субъективного Духа, через человека и человеческую историю он возвращается к своей сути. Но это уже новая суть – уже не Субъективного Духа («Духа для себя») и не «Духа для другого», а «Духа в себе». То есть, он возвращается в самого себя через собственное отчуждение. Возникает цикл исхода и возврата – причем возврат по Гегелю имеет большее значение, чем исход. Исход создает предпосылки возврата, а возврат, пройдя весь цикл, возвращает самому себе Субъективный Дух, который становится Третьим Духом – Абсолютным Духом (нем. der absolute Geist). То есть, сначала Субъективный Дух, затем Объективный Дух и потом – Абсолютный Дух. Абсолютный Дух по Гегелю развертывается через человеческую историю и восходит к концу истории. Смысл истории – это осознание Духом самого себя через материю. Сначала Дух себя имеет, но не осознает, потом начинает себя осознавать, но не иметь. Природа сама по себе имеет предпосылки истории, потому что она – элемент истории. Отсюда история религии, история обществ, и в результате развертывания Духа сквозь историю он доходит до своей кульминации в конце истории, когда Дух полностью осознает и имеет себя: Тезис, Антитезис, Синтез. Поэтому история конечна. Это общая картина философии Гегеля, которая имеет много нюансов и сложностей. Таким образом, по Гегелю, история движется позитивно, но это иной позитивизм, нежели в философии Великой Матери. Титаническое начало предполагает, что сначала было меньше, а потом стало больше. Маркс в прочтении Гегеля убрал Субъективный Дух и сказал, что есть природа, которая совершенствуется. Тем самым он восстановил философию Великой Матери, согласно которой все растет из материи, из природы. Но Гегель – это не Маркс. У Гегеля этот рост, этот прогресс, это движение снизу вверх обосновано тем, что сначала был прыжок сверху вниз. Сначала Дух прыгает и падает в природу, и поэтому природа начинает расти, она – не что иное, как инобытие Духа. Антитезисом Духа является не просто его оппозиция – она также является им самим в снятом виде. Понятие «снятие» у Гегеля очень важное: Антитезис не уничтожает Тезис, он его снимает, вбирая в себя, а потом демонстрируя через Синтез. Поэтому Тезис не абсолютен, и Антитезис не абсолютен. Все они диалектически зависимы. Абсолютен только их Синтез, через который происходит и снятие Тезиса, и снятие Антитезиса. В этом смысл гегелевского понимания истории как развертывания Духа через фазы: Субъективный Дух (предысторический), Объективный Дух, который проявляется сквозь историю, и финально Абсолютный Дух, который проявляется через высшие напряжения истории, через создание некоего культурного социально-политического пика, пирамиды Духа, который наконец стал Абсолютным. Гегель и концепция немецкого государства При чем здесь политическая философия? Понятно, что в каком-то смысле история становится политической. Поэтому у Гегеля есть понятие эволюции политических систем, моделей и режимов как момента становления Абсолютного Духа. Политика и есть кристаллизация Синтеза. Политическая история есть движение Духа, чтобы стать Абсолютным. Политика есть история абсолютизации Духа. Между разными политическими формами Гегель устанавливает иерархию. С одной стороны, это эволюционистская иерархия, потому что каждый режим лучше предыдущего.  Но, в отличие от идеи Маркса, одновременно эта эволюция не является всего лишь отражением Антитезиса, это не развитие материи или природы. Это выявление Духа, который был изначально заложен в материи и природе. Соответственно, здесь нет материализма. Мы имеем дело со сложной схемой, которая сочетает в себе платоническую опцию (вначале был Дух, а не материя) и эволюционистскую модель (когда начинаем рассматривать историю с Антитезиса – и это уже напоминает идею Великой Матери). Маркс отрезал платоническую часть, поэтому перетолковал Гегеля в исключительно материалистическом ключе.  Но у Гегеля все сложнее. Еще один принципиальный момент у Гегеля: как он определяет политический конец истории. Что является пиком становления политической истории и выражения Абсолютного Духа. И тут Гегель говорит интересную вещь – о Пруссии и немецком государстве. У немцев не было государства, не было исторически этого выражения; поэтому немцы вбирают в себя логику мирового движения, и прусско-немецкое государство является выражением Абсолютного Духа. Вся история – это прелюдия к становлению Германии в XIX веке. Гегель говорил, что великие народы – те, что имеют либо великое государство, либо великую философию. Он говорил, что русские имеют великое государство, а немцы в XIX веке не имеют вообще никакого государства. Соответственно, у немцев должна быть великая философия – тогда будет и великое государство. Самое поразительное, что Гегель создал философию великого германского государства до того, как появилась Германия. Он измыслил такую версию, находясь в разрозненной Германии из княжеств, которые были чем угодно, но не мощным и сильным государством. Гегель собрал Германию, наделил ее интеллектуальной миссией, создал наряду с Фихте и Шеллингом идеалистическую романтическую концепцию германской государственности как выражение Духа, ставшего Абсолютным. Пиком и концом истории, по версии Гегеля, и становится немецкое государство. При этом он мыслил в качестве наиболее оптимальной формы политического устройства просвещенную монархию, в которой будут доминировать политические философы-гегельянцы, носители Синтеза всего мирового Духа, которые распознали логику мировой истории. Он сам себя считал пророком философии, человечества и Германии, и в каком-то смысле был мистиком. Методологически философия была абсолютно рациональной, но в предпосылках – иррациональной. Он обосновал идею того, что гражданское общество и французская революция и эпоха Просвещения вообще – еще один диалектический момент становления просвещенной монархии. Гражданское общество – это то, из чего вырастает монархия, снимающая гражданское общество. Он был мистическим монархистом, который рассматривал представление о логике истории как пути различных политических форм к русской монархии. Неудивительно, что эту идею взяли представители итальянского фашизма – в частности, теория итальянского государства Джованни Джентиле, который был гегельянцем. Поэтому, как ни парадоксально, ни фашизм, ни нацизм не могут быть рассмотрены как представители классического национализма. В этих двух мировоззрениях были некоторые элементы, которые не позволяют их рассмотреть как классические и даже радикальные формы европейского буржуазного национализма, потому что в данном случае добавление гегельянской инстанции в виде Субъективного Духа, и вся эта метафизика истории, которая была заложена Джентиле в основу теории итальянского фашизма – просто гегельянство, примененное к Италии. Гегель, несмотря на то, что считается классиком политической философии, представляет собой довольно сложный случай, составной. Таким образом, его политическая философия не отражает идеологию Третьего Пути, на основании метафизически усеченного гегельянства построена марксистская теория. То есть, "левое" гегельянство легло в основу Второй Политической Теории, а "правое" повлияло на некоторые особенности Третьей. Более того, гегелевская идея конца истории была применена его учеником Александром Кожевым[1], его последователем Фрэнсисом Фукуямой и другими философами к либеральной модели. Маркс применял "конец истории" к коммунизму, Джентиле – к государству, некоторые философы-гегельянцы – к торжеству либерального мирового порядка. Поэтому, говорят они, гражданское общество - не пролегомены к монархии (как считал сам Гегель), а пик развития человеческой цивилизации. Эту же идею взял за основу Фрэнсис Фукуяма, использовавший термин "конец истории". Этот термин Гегеля имел для него фундаментальное значение, поскольку означает конечный момент достижения Духом своей абсолютной стадии сквозь историю, диалектический момент возврата Духа к самому себе уже в самом себе и для самого себя – это Синтез. Таким образом, гегельянство мы находим во всех трех классических идеологиях современности; но это не означает, что он может быть квалифицирован с точки зрения какой-то одной из них. Гегель шире, чем все политические теории Модерна, и поэтому в них не попадает. Соответственно, в нем есть то, что было растащено на фрагменты тремя политическими идеологиями Модерна, и нечто, что туда не попало - например, идея изначального Субъективного Духа, который является предшествующим всякому движению снизу. Этот элемент изначального платонического прыжка, неоплатонизма, который потом переходит в более-менее прогрессивно-эволюционистские топики, позволяет не причислять Гегеля ни к философам современности, ни к политическим философам современности. Потому что парадигма Модерна, как мы видели, не предполагает никакого предшествующего материи компонента. Прочтение Гегеля – не либеральное, не марксистское и не фашистское – позволяет открыть в нем компоненты альтернативы Модерну и интегрировать его в Четвертую Политическую Теорию. Таким образом, через эти действия мы перемещаем Гегеля из эпохи Модерна, в которой он жил и мыслил, в некоторый иной контекст. Это иной Гегель, иная политическая философия Гегеля, где внимание акцентируется на платоническом прыжке вниз. Эта часть его философии политического воплощения не получила, да и не могла получить в рамках парадигмы Модерна. Но, тем не менее, может его получить в контексте Четвертой Политической Теории. [1] Русский философ Александр Кожевников, который после эмиграции сменил фамилию на Кожев  

10 ноября, 12:16

В мире: Западная молодежь вернула Ленина в большую политику

К юбилею пролетарской революции ее вождь подошел в хорошей форме. Политизированная молодежь голосует за социализм, миллениалы США считают Ленина героем, лидеры ведущих европейских партий провозглашают: «Этот лысый парень был гений». Образ Ильича будто восстал из пепла в странах, где его было принято демонизировать. Но почему так вышло? И к чему приведет? Еще 10–15 лет назад казалось, что звезда вождя мирового пролетариата закатилась навсегда. Построенное им государство бесславно развалилось, а коммунистические партии по всему миру утратили влияние или, как в Китае, радикально пересмотрели свою политику. Капитализм взял реванш за свое поражение, и все выглядело так, будто для Ленина и его идей наступил предсказанный Фрэнсисом Фукуямой «конец истории». «Первая реакция публики на идею об актуальности Ленина – это, конечно, вспышка саркастического смеха, – писал в 2002 году влиятельный левый философ Славой Жижек. – С Марксом все в порядке... Но Ленин?! Нет! Вы ведь не всерьез говорите об этом?!» Однако столетняя годовщина Октябрьской революции прошла в несколько иной атмосфере. Экономический кризис 2008 года в ряде стран преодолен не был, а в ряде других преодолен лишь частично. Молодежь по всему миру столкнулась с безработицей и отсутствием перспектив. Крупный капитал, расслабившись в отсутствие конкурирующей социалистической системы, начал наступление на права трудящихся и развязал несколько бессмысленных и кровопролитных войн. На этом фоне от концепции «конца истории» понемногу отказались все, даже сам ее автор. А «призрак коммунизма» вновь бродит по Европе. В последнее время старые коммунистические партии наращивают свое влияние даже в традиционно капиталистических странах. Зачастую от них отпочковываются новые левые движения и быстро завоевывают сердца избирателей, как это произошло с испанской «Подемос». Эти люди отнюдь не скрывают того, что ищут вдохновения в 54-х томах полного собрания сочинений В. И. Ленина. Столетие организованной им революции так или иначе отмечали едва ли не в каждой стране мира. Конференции и конгрессы, выставки и съезды проходили от Молдавии до Вьетнама, от Боливии до Новой Зеландии. Вышли в свет десятки новых биографий и книг об Октябрьской революции. Славой Жижек тоже выпустил новую книгу – «Ленин. 2017», в которой больше не жалуется на невостребованность своего героя. По крайней мере, многие идеи Ленина – местного самоуправления, низовой демократии, равноправия, общественной собственности на средства производства, сосуществования социалистической и рыночной экономики – внезапно оказались востребованными вновь. Во многом возрождению ленинизма способствовали невероятные успехи Китая на его пути построения гибрида из капиталистического производства и социалистических методов управления. Став по факту первой экономикой мира, КНР естественным образом стала диктовать моду на многое – в том числе на идеи. А ведь ее руководство по-прежнему пытается демонстрировать миру вполне традиционный, «олдскульный» марксизм-ленинизм. Генеральный секретарь Си Цзиньпин регулярно напоминает партийным руководителям, чиновникам и магнатам о необходимости хранить верность заветам Маркса, Ленина и Мао. Его директивы – все эти «Восемь пунктов», «Восемь долженствований», «Три ограничения, три доблести» – своей риторикой весьма напоминают стиль Ленина с его «Апрельскими тезисами» и «Тремя источниками, тремя составными частями марксизма». Парадоксальным образом эта старомодная риторика и частично заимствованная у СССР экономическая система отнюдь не мешают процветанию Китая. Напротив, государственное управление позволяет демпфировать риски хаотичного развития бизнеса. А целенаправленная «борьба с бедностью», заявленная товарищем Си в качестве главной цели, выглядит как построение реального социализма, в котором люди смогут не только самоотверженно трудиться, но и наслаждаться потреблением не хуже, чем в странах «золотого миллиарда». Даже небольшие и небогатые страны, упорно хранящие верность коммунистическим идеалам, демонстрируют подчас удивительную стабильность по сравнению с хаосом сугубо капиталистических кризисов. Неудивительно, что на Кубе, в Эквадоре или Вьетнаме Ленин остается натуральным божком местного пантеона. Удивительно другое – его наследие обретает все большую популярность в тех странах, где коммунистические идеи выжигались каленым железом. В мае этого года лидер Лейбористской партии Великобритании Джереми Корбин добился успеха на парламентских выборах, выдвинув откровенно революционную программу. В частности, он предложил обложить сверхналогами всех сверхбогатых, отменить плату за высшее образование и деприватизировать почти все, что было приватизировано при Тэтчер. Его правые критики называют кепочку, в которой любит фотографироваться Корбин, «типично ленинской». Но это имя больше не работает жупелом. Ближайший соратник Корбина Джон Макдонелл, возглавляющий «теневой кабинет» лейбориста, открыто признается в том, что его вдохновляют Маркс, Ленин и Троцкий. Это не помешало подавляющему большинству молодых англичан – 60% среди избирателей от 18 до 24 лет – проголосовать в 2017 году за лейбористов. Немыслимого прежде успеха добился и сенатор от американского штата Вермонт Берни Сандерс. И если бы не аппаратные интриги в Демпартии, «слившей» его ради Хиллари Клинтон, мог бы пойти гораздо дальше, включая непредсказуемый финал с Дональдом Трампом. В ходе своей предвыборной кампании Сандерс сумел сплотить массы людей. «Он пробудил наше классовое сознание», – с ностальгией вспоминал журналист Salon о многотысячном митинге в центре Нью-Йорка. Пацифистская повестка Сандерса напоминала войну Первой мировой войне, некогда объявленную Лениным. А его налоговая и финансовая политика имела целью почти социалистическую уравниловку. 75-летний политик собирал десятки тысяч людей на площадях, призывая их к «революции». Возможно, для него это была просто метафора, но для толпы это слово звучало вполне серьезно. Политические противники припомнили сенатору его странный медовый месяц в 1988 году, который он провел в СССР. Со своей невестой он посетил Москву, съездил в Ярославль и даже зашел в мавзолей Ленина. Но молодые фанаты Сандерса этих нападок просто не поняли – для них в посещении мавзолея не было никакой крамолы. Социальное расслоение и неуверенность в завтрашнем дне сделали современную западную молодежь симпатизантами Ленина. Недавний опрос американского фонда «Жертвы коммунизма» показал довольно неожиданные для этого фонда результаты. Оказалось, что половина опрошенных из поколения миллениалов хотели бы жить не в капиталистической, а в социалистической или коммунистической стране. Более 23% американцев от 21 до 29 лет считают Иосифа Сталина героем. У Ленина показатели еще лучше – его называют героем 26% американцев. Ленинизм сегодня – это не пронафталиненный красный флаг, которым размахивают на демонстрациях пожилые коммунисты. Он стал модным интеллектуальным направлением, причудливо смыкаясь с радикальным феминизмом, интернационализмом, борьбой за права национальных и даже сексуальных меньшинств. Вождь пролетариата оказался героем мемов, вирусных видео, футболок и демотиваторов – почти таким же популярным, как Че Гевара. Политические аналитики задаются вопросом «а не Ленин ли это?» по поводу любого нового лидера. В Италии обсуждают, станет ли «новым Лениным» Беппе Грилло – лидер движения «Пять звезд». Во Франции эту роль примеряли на Жан-Люка Меланшона, получившего на президентских выборах 19,58% голосов. Лидер испанского «Подемоса» Пабло Иглесиас Туррион даже внешне похож на Ленина. И только греки уже смирились с тем, что их премьер и «левый революционер» Алексис Ципрас на Ленина не тянет, а жаль. Личность вождя мирового пролетариата привлекает многих своим бескорыстием. Его идеи – стремлением к переустройству мира на справедливых началах. Его практика – успешным экспериментом по построению нового общества. Но прежде всего людей очаровывает его умение слышать «мнение народное» – и отвечать на запросы большинства. Лидер «Подемоса» отлично разъяснил испанской молодежи истинную суть революционной практики Ленина: «У русских был один лысый парень – он был гений... Он во время войны, в 1917 году, когда в России рухнул царский режим, сказал русским – кто бы они ни были, солдаты, рабочие, крестьяне – одну очень простую вещь. Он сказал: «Мира и хлеба!» И русские, которые даже не знали, левые они или правые, сказали: «А лысый-то прав!» Потому что лысый парень не говорил о «диалектическом материализме», он говорил о «хлебе и мире». Это один из главных уроков двадцатого столетия». Теги:  США, Великобритания, Владимир Ленин, Испания, коммунизм, Джереми Корбин, Берни Сандерс, Октябрьская революция

08 ноября, 20:17

Сущность понятия ( Knignik )

Человеческая цивилизация и, соответственно, её познание, находится на определённом этапе своего развития. Существуют ли критерии, позволяющие строго определить, каков именно этот этап? Существуют разные взгляды на эту проблему, например, идея “конца истории“, предложенная четверть века назад американским философом Френсисом Фукуямой. С точки зрения же СВФ – системно-вакуумной физики (СФКМ – системно-физической концепции мира) человеческая цивилизация находится на самом раннем этапе своего ...

31 октября, 10:00

Александр Дугин: Фукуяма и не конец истории

В чем не прав Фукуяма? Прав во всем. Но это не значит, что надо с ним соглашаться. https://izborsk-club.ru/14245

30 октября, 01:31

Фукуяма и не конец истории

Философу Фрэнсису Фукуяме, провозгласившему в 1990-х «Конец истории», в этом октябре исполнилось 65 лет. В книге «Конец истории и последний человек», опубликованной в 1992 году, он доказывал, что триумф либерального миропорядка, демократии и капиталистической экономики – это логичный финал, после которого дальнейшая эволюция форм государственной власти невозможна. Либерализм, как мы видим, действительно торжествует – но все же откуда тогда победы «правых» кандидатов в Европе, неожиданные геополитические изменения и все возрастающий запрос на альтернативу либеральному миропорядку? В чем же Фукуяма оказался не прав? Об этом рассказывает философ Александр Дугин, который лично беседовал с мыслителем в далеком 2005-м году: «Сам Фукуяма считает, что его прогнозы не оправдались, и что надо их скорректировать. К этому он пришел еще в 90-х гг., а когда мы встретились в 2005-м, он уже был в этом убежден. На мой взгляд, его концепция «конца истории» - очень серьезна и основательна. Фукуяма исходит (вслед за Кожевым) из прочтения Гегеля в либеральном ключе. Сам концепт, безусловно, взят у Гегеля. В принципе можно прочитать гегелевский тезис о «конце истории» в трех парадигмах – в консервативно-монархической (как думал сам Гегель или как это мы видим у фашистского теоретика Джованни Джентиле), коммунистической (это коммунизм Маркса – ведь в коммунизме истории больше нет тоже, так как смысл истории – классовая борьба, после окончательной победы пролетариата она завершается) или в либеральной (как и делает Фукуяма). Фукуяма в конце 80-х – начале 90-х подвел итог войны за интерпретацию «конца истории», что составляло сущность ХХ века. Вначале рухнул фашистский конец истории, затем коммунистический, и либерализм остался наедине с самим собой. Значит, делает вывод из краха коммунизма Фукуяма, конец истории наступил или наступает. И в чем тут оправдываться? Этот конец просто оказался не таким, каким он виделся. Но в целом Фукуяма был прав, если судить по шкале идеологий. После конца коммунизма осталась одна идеология, либеральная, а значит, исчез тот принципиальный двигатель диалектики, который заключался в антагонизме. История есть борьба идеологий. История заканчивается тогда, когда у победившей идеологии – либерализма – больше нет системной оппозиции. Поэтому отныне все должно перейти от политики к экономике, а от международной политики – к внутренней политике (глобализация и глобальное мировое правительство любую политику превращает во внутреннюю). Именно это изложено к тексте Фукуямы, и это совершенно верно. Непонятно, за что тут извиниться и корректировать. В рамках идеологии все именно так. Однако у Фукуямы мы видим не просто догматизм, но и отклик на добросовестно проведенный reality check. В конце 90-х годов Фукуяма заявляет, что он несколько поспешил, поскольку после принципиальной победы либеральной демократии в мире вскрылось новое – совершенно принципиальное – обстоятельство. Не везде степень либерализма оказалась столь глубокой, чтобы при крахе своего формального идеологического оппонента в лице мирового коммунизма все общества оказались в равной мере готовыми к глобализации и усвоению ее нормативов и парадигм. «Конец истории» наступает тогда, когда по сути единственным классом остается средний класс, носитель буржуазного сознания. Тогда общество любой страны состоит из разрозненных индивидуумов, которые можно объединять в любые агломерации – как национальные, так и глобальные. Это не принципиально, так как коллективная идентичность (классовая – коммунизм и национально-расовая – фашизм/нацизм) упразднена. Но этого в 90-е годы как раз и не обнаружилось. Идеологически либеральной демократии никто ничего возразить не мог, но тут вступил в дело фактор цивилизации. Общества Запада (Евросоюз, США) либерализм проработал основательно, а вот другие цивилизации оказались носителями новых – хотя и не идеологических – идентичностей, весьма далеких от либерального индивидуализма. И это несмотря на рынок, технологию и повсеместное распространение демократических институтов и конституций. Эту поправку внес оппонент Фукуямы Хантингтон. И она оказалась чрезвычайно важной. Фукуяма попытался идентифицировать новую преграду в «исламо-фашизме», как он назвал феномен исламского фундаментализма, но дело было куда серьезнее. И вот тут Фукуяма высказывает второй не менее важный тезис – «стэйт билдинг» в книге «Госстроительство: управление и мировой порядок в 21 веке». Этот тезис будет понятен только тогда, если мы поняли первый – про «конец истории». Итак под формальным протоколом либерализма, принятого человечеством, обнаружились цивилизационные различия, а значит, особые идентичности, не учтенные классическими идеологиями Модерна. И чем больше глобалисты настаивали на упразднении национальных государств, тем больше (а не меньше) эти различия проявлялись. Яркий пример – арабская весна. Снесли диктатуры, получили запрещенные в России ИГИЛ (запрещена в РФ) или Аль-Каиду (запрещена в РФ). И так везде. Стоит перегнуть палку в продвижении гей-браков, и забытые консерваторы и традиционалисты возвращаются в популистском тренде.   Вот тогда Фукуяма говорит: надо немного подождать с глобализацией, чуть отложить «конец истории» и заново укрепить государство. Это необходимо по прагматическим соображениям: государственная машина подавления необходима для того, чтобы использовать репрессивную власть государственных структур и с их помощью глубже укоренить либерализм. В этом суть второго тезиса Фукуямы. Он обосновал по сути необходимость либеральной диктатуры (или даже цезаризма) для того, чтобы подготовить человечество к глобализации. Рано упразднять государство. Его надо использовать для глубинного уничтожения всех форм идентичности, не являющихся чисто индивидуальными. Для этого кстати служили буржуазные государства изначально. В этом второй тезис Фукуямы. И здесь, я полагаю, он снова прав. Интересно, что в конце 90-х вслед за Фукуямой, или просто получив директиву из общего с Фукуямой источника, либеральный олигарх Патер Авен, идеолог и один из совладельцев Альфа-группы, пишет программный текст в «Коммерсанте» о том, что России не хватает не демократии (как считали большинство российских либералов), а сильной руки, так как, по Авену, только просвещенный авторитаризм способен обеспечить защиту интересов российского олигархата перед лицом обобранного и раздавленного народа. То есть в России необходимо было ввести либеральную диктатуру. Ровно это и было сделано на рубеже 2000-х и «Альфа-группа» оказалась в этом проекте в авангарде. Таким образом Фукуяма предсказал и российский цезаризм, и возможно, выступил его апологетом. Transformismo в таком случае и есть «стэйт билдинг» - модернизация общества во имя искоренения иллиберальных идентичностей. Оба тезиса Фукуямы - это две скорости глобализации – быстрая («конец истории» здесь и сейчас) и медленная ( к тому же «концу истории» через этап либеральной диктатуры – то есть через цезаризм). Быстрая скорость оказалась опасной, Фукуяма предложил перейти к плану Б. Этот план Б заработал не только в России, но и в Америке. Фукуяма, как и другие неоконсы, вначале горячо поддержал Буша младшего, правда, позднее – к моменту нашей с ним беседы - в нем разочаровался. Но не из той ли серии Трамп? План Б – «стэйт билдинг», что-то типа «нации россиян» -- без миссии, Империи или сложных глубинных идентичностей. Ничего не напоминает? Вот именно. В чем не прав Фукуяма? Прав во всем. Но это не значит, что надо с ним соглашаться. Он описывает то что есть и то, что он хочет, чтобы было. И в этом он догматичен. Он предсказывает как неизбежное, фатальное то, во что верит и чего хочет. Но всякое thinking – это wishful thinking. Поэтому глупо сердиться на него, если мы хотим иного и видим по другому саму структуру времени. Тогда все, о чем говорит Фукуяма, и что весьма реалистично, надо признать за status quo и одновременно за либеральный проект. А само status quo есть не что иное, как реализованный либеральный проект вчерашнего дня. Факт – дословно это нечто сделанное, причастие от facere – factum. Либералы вчера хотели своей победы и добились своего. На завтра у них есть следующий план, который они и воплощают в жизнь – делают, чтобы он стал завтра фактом и status quo. Это можно принять, если мы согласны с предпосылками либерализма, с его метафизикой индивидуума, разрыва, освобождения субиндивидуального уровня и перехода к роботам и к сильному искусственному интеллекту (трансгуманизм). Тогда вы не просто принимаете либеральное будущее, но одобряете его, легитимизируете его и помогаете ему сбыться. То есть вы на стороне Фрэнсиса Фукуямы. Есть, однако, и другое wishful thinking – воля к иному – иллиберальному – завтра. Без плана А (“конец истории”) и плана Б (откладывание “конца истории” до окончания цикла либеральных авторитетарных диктатур – стейт билдинг). То есть, борьба за конец истории не закрыта, поскольку кроме трех идеологий Модерна может быть – должна быть – четвертая. Речь идет о Четвертой Политической Теории. И здесь, если наш wishful thinking сбудется, то Фукуяме – а не истории - придет конец». Полная беседа Александра Дугина и Фрэнсиса Фукуямы: https://www.youtube.com/watch?v=BB33yagk-1M    

25 октября, 20:35

How Blockchain Will Accelerate Business Performance and Power the Smart Economy - SPONSOR CONTENT FROM MICROSOFT

Political economist Francis Fukuyama predicted a future when social capital would be as important as physical capital, and that only those societies with a high degree of social trust would be able to create large-scale organizations capable of competing in the new economy. Two decades later, an incredible tool is shoring up the foundations of social at the level of every transaction—blockchain. Originally gaining notoriety as the data technology underneath the cryptocurrency called bitcoin, today blockchain technology is expanding its reach far beyond the confines of currency and tackling issues involving transactional social trust throughout the world. Blockchain is a cryptographically secure, shared data layer that enterprises can use to digitally track the ownership of assets across trust boundaries, opening up new opportunities for cross-organizational collaboration and imaginative new business models. As a shared source of trust, it can extend the scope of digital transformation from a single company to the processes it shares with its suppliers, customers, and partners. So how does blockchain work? A Smart Ledger That Builds Trust and Single Source for Truth Imagine a ledger you’re familiar with, such as an Excel spreadsheet. Blockchain is like that spreadsheet, but with several key differences. First, it’s unchangeable; no data can be replaced. Only new transactions—such as credits to offset debits—can be recorded within it. Second, the blockchain spreadsheet is cryptographically secure. This provides a high level of confidence that the data hasn’t been tampered with. Third, the spreadsheet is shared among multiple parties. And finally, the blockchain spreadsheet has a mechanism—referred to as a consensus algorithm—that determines what is placed in the spreadsheet by mutual agreement among its users. On top of this ledger, many blockchains will provide “smart contracts.” These are representations of business processes in code; they extend the opportunity to have not just attestable data shared between multiple parties, but also attestable processes. Organizations can agree on the contract that defines HOW their business will be done, and that implementation will be executed consistently with attestable recording of the interactions by the participants. When fully automated, blockchain can enforce consistency in execution, assist with dispute resolution, increase accountability, and deliver end-to-end transparency that can inform better business decisions. Ignite your Blockchain StrategyAs you evaluate your opportunities for transformation, ask how your business can take advantage of this technology to provide attested data and trusted workflows, transfer of assets, track provenance of goods, or provide audit capabilities. Is blockchain appropriate? A target use case will involve a process that spans multiple parties, with multiple parties writing data, and where there is a lack of trust. If these characteristics aren’t present, a traditional database might be more appropriate. What scenarios would benefit from smart contracts? As an organization begins to look at scenarios, leaders need to consider what would make sense to place in a smart contract. Is this something the organization would create for themselves, or share with others? Who are the right consortium members for your scenario? It’s important to understand which organizations would be appropriate to partner with for a blockchain opportunity. Does your organization have the “market power” to implement the scenario? Identify whether your organization has the ability, based on market size and/or influence, to get other parties to participate in a consortium. What transactional data will you have to provide contextual reputational data? It will be key to understand the specifics of the data you’ll have stored within the blockchain as trusted transactions. Once that is defined, identify which audiences will respond to that content and what its value is. Good for Business, Good for Society Imagine a company that makes ice cream and sells its products to companies all over the world. The routes taken from farm to factory to store shelves will vary, and may include some combination of trucks, boats, planes, and warehouses. A blockchain-powered solution would capture information about the product from participants across the supply chain and from different perspectives. The blockchain data could serve as a source of truth for the location of origin for the product, all the way down to the cows the milk came from and the patch of farmland the vanilla was sourced from. A blockchain could record registered attestations important for supply chain participants, producers, and consumers, including ensuring source farms use sustainable practices and live up to fair trade practices. Because the blockchain can also contain representations of business workflows housed within smart contracts, it can be used to automatically define, monitor, and enforce agreements between members of the supply chain. For instance, when goods are delivered to the final recipient, the smart contract could automatically trigger payments, and when there are disputes, a contract could govern how claims are handled among the participants. Automated blockchain triggers and enforcements might have even helped entire nations avoid humanitarian disasters caused by economic transactions, such as the milk scandal of 2008 which claimed 300,000 victims, dis-incenting the use of forced child labor, or managing recent threats from ISIS to poison the European food supply. Powering the Supply Chain with Internet of Things (IoT) technology The intersection of IoT and blockchain also offers new ways of monitoring and enforcing compliance throughout a supply chain. Let’s look at that ice cream company again: Ice cream is one of many types of products—such as meat, milk, and medicine—whose safety for consumption can be impacted by the environment in which it’s stored. Ice cream can melt and refreeze while in transit, which can make it unsafe to consume without any obvious signs to consumers that they are at risk. Historically, the ice cream company’s transport partners might be unaware of problems or unwilling to share their information with the ice cream company or their customers, as it could introduce financial liability. With a blockchain-powered solution, sensors could deliver temperature and humidity information to a smart contract, which would monitor the status of the environment against the terms agreed to by the supply chain participants. If the temperature or humidity falls outside of the acceptable range, it could trigger a compliance issue within the smart contract. And because all parties have agreed to use the blockchain as a single source of truth, the ice cream company would be alerted to this in real time, which would allow it to both pull the product from the supply chain and hold the appropriate party accountable for violating the terms of the transportation agreement. IoT sensors combined with blockchain could also help the pharmaceutical industry tackle a major public safety issue—counterfeit drugs. It is estimated that counterfeit drugs cost the industry approximately $200 billion a year. Up to one-third of drugs in developing economies are counterfeit, with 30% not having active ingredients, so companies such as 3M are introducing blockchain-powered solutions that can detect and deter tampering to address a bottom-line concern and a public health issue. Empowered and Trusted Digital World The true power of blockchain technology is best harnessed when its many attributes are brought together across organizations. Consider this scenario: John, a Seattle-based driver for a popular ride-sharing service, is an excellent driver and has a stellar reputation with customers. John wants to buy a high-end auto to offer a higher tier of service but has limited funds. He’ll need proof of a driver’s license, a loan, and insurance. Today, the auto manufacturers, banks, insurers, and government agencies are all evolving their digital capabilities and services in parallel. What would happen if they digitally transformed with an eye to opportunities beyond their walls and focused on how they can transform to power the smart economy? With a “smart economy” approach, auto manufacturers, recognizing that millennials are buying fewer cars, start exploring alternative models for car sales and leasing. They create a smart contract for doing business with the ride-sharing service to underwrite loans for qualified drivers. Read More from Microsoft Empowering Digital Societies Navigating New Zealand’s largest city with Auckland Transport and digital transformation John applies to lease a car from the car manufacturer using that smart contract. The smart contract for the application process uses multiple contextual reputation sources: The government attests to John’s identity. The department of transportation attests that he is currently licensed to drive this type of vehicle. The ride-sharing service attests that he is currently employed and confirms his salary. The ride-sharing service attests to his driving reputation (how many rides, how often, value, etc.). John’s bank attests to his wealth and ability to make payments. The auto manufacturer attests to the service history of the vehicle and provenance of its parts. Then an algorithm is applied against this data and a determination is made about what type of offer should be made to John. With a low score, John could be offered a lease using an automated, smart contract-based process with reasonable rates. With a good score, John could be offered the car at no cost with loan terms that allocated a percentage of his fares directly to the manufacturer or loan servicing company. With an exceptional score, John would be offered the car at no cost, as well as coverage of fueling and tolls, all of which would be paid for with a percentage of his fares. John will also need insurance for his new car. An insurance company can be given access to the vehicle service history, John’s employment details, and John’s driving history to generate a custom insurance quote for the vehicle. As with tolls and lease payments, smart contracts could be interconnected with fractional payments being made to the automaker from the proceeds of fares for rides delivered. As organizations coordinate using this incorruptible ledger, they will increase the speed and efficiency with which every kind of transaction is completed. From a public safety perspective, government regulators and riders of the car service can feel confident that their ride will be safe. Attestations and transparency are available to show that John has passed criminal background checks, has a valid license, has a history of driving in the community, hasn’t driven more hours today than allowed by law, and has a positive reputation as a driver. They can also trust that the car John is driving is safe—that it has been well-maintained and is not subject to a recall. The government can also have a synchronized copy of the blockchain from the ride-sharing service to provide a real-time audit to help ensure compliance and reduce enforcement costs. The Edges Are No Longer the Boundaries Billions of dollars are being invested in blockchain, and some of the smartest people on the planet are engaged in understanding how this technology can reinvent organizations and industries. The potential impact of blockchain is driving businesses to rethink existing business models, re-examine opportunities previously thought nonviable, and explore a new frontier of opportunity that can impact the bottom line and benefit society. A new smart global economy built on an innovative digital platform of trust is being constructed. The edges are no longer the boundaries and the opportunities are limitless, with new directions and possibilities. It takes a growth mind-set and mission-driven approach to activate progressive change and make it happen. The organizations that have the agility to reinvent themselves, that rise above the noise to unlock new business opportunities in a commercially viable way at speed, will thrive in the digital age. For more information visit Microsoft.com/digital difference.

24 октября, 18:50

The Political Thrill of Having an Enemy

Knowing what you’re against has a way of clarifying the mind and sharpening the focus.

10 октября, 10:11

Что может дать России социал-демократия

Во время многочисленных встреч с гражданами мне часто задают вопрос: почему СПРАВЕДЛИВАЯ РОССИЯ выбрала для себя именно социал-демократическую идеологию? Ответ простой: во-первых, мы верим в то, что наша идеология наиболее адекватна реалиям постиндустриальной эпохи и "общества знаний". Ну, а во-вторых, стоит задуматься над таким фактом: за последние 100 лет Россия уже пробовала жить и по коммунистическим рецептам, и по капиталистическим. Ни то ни другое настоящего социального благополучия людям не принесло. Единственное, чего не пробовало наше общество, – это третьего, срединного пути. Той самой социал-демократии, которая обеспечила высокий уровень жизни целому ряду стран, где восприняли ее идеи и ценности. Упущенный шанс Судьба российской социал-демократии драматична. В год 100-летия Октября 17-го об этом уместно напомнить. Вопрос вопросов: почему в итоге тогдашних бурных событий власть оказалась в руках большевиков – самой радикальной из партий социалистической ориентации? Почему не был реализован шанс на социал-реформистский путь, без гражданской войны, без случившихся в дальнейшем репрессий, без ГУЛАГа и т.д.? А ведь шанс реально был! Известно, что на выборах в Учредительное собрание, которые состоялись уже после захвата власти большевиками, за делегатов от РСДРП(б) проголосовали только 22%. 40% было у эсеров, ратовавших за так называемый крестьянский социализм. В целом же 85% голосов были отданы за разные силы левой ориентации. Народ однозначно делал выбор в пользу социализма. Но вопрос: какого именно? Большевистского с его "диктатурой пролетариата"? Или такого, который бы соединял понятия "социализм" и "демократия", "рынок" и "социальная справедливость"? Кто-то скажет: ну, какой смысл говорить о разогнанном по приказу В.И. Ленина Учредительном собрании, если оно собралось, уже когда поезд истории ушел? Да, это так. История не знает сослагательного наклонения. Что произошло, то произошло. Но никто не запрещает изучать прошлое с точки зрения возможных исторических альтернатив. Сам Ленин, кстати, в 1920 году высказывал интересное предположение: "Какой дурак стал бы делать революцию, если б эсеры и меньшевики провели те социальные реформы, которые обещали?". То есть при всей нацеленности на силовой вариант взятия власти прагматик Ленин при определенных условиях допускал и мирные формы борьбы. А шанс на создание таких условий возникал не раз. Скажем, после подавления Корниловского мятежа возникала идея лидера партии эсеров В. Чернова о создании "однородного социалистического правительства" с участием большевиков. Ленин с готовностью откликнулся на это в своей статье "О компромиссах". Кто знает, как бы все сложилось, если б тогда объединение левых действительно случилось? Возможно, у нас с вами могла бы быть совсем другая история. Но, увы, как гласит одна восточная мудрость, "нельзя пожать друг другу руки сжатыми кулаками". А именно на это походили поиски тогдашних "компромиссов". Клеймо "оппортунистов" и "ренегатов" Что и говорить, в 1917-м тогдашние партии социал-реформистского направления наделали много ошибок. Им не хватало гибкости, политической воли, умения слышать массы. Плюс ко всему мешала ужасная раздробленность. На три части – правых, левых и центристов – разделились эсеры. Немыслимое количество мелких группировок возникло в рядах меньшевиков. Причем эти группировки больше боролись не с оппонентами, а друг с другом. А потенциал-то ведь был в принципе очень хороший. Среди людей с социал-реформистскими взглядами была огромная плеяда блестящих интеллектуалов. Взять, к примеру, лидера эсеров Виктора Чернова, главного идеолога "крестьянского социализма". Или Питирима Сорокина, ученого-социолога, оппонировавшего во многих своих работах Ленину, за что в итоге он оказался выдворен большевиками в эмиграцию. Трагической оказалась судьба выдающегося экономиста Николая Кондратьева. Между прочим, это именно Кондратьев теоретически обосновывал ту самую "новую экономическую политику" (НЭП), которая с подачи Ленина проводилась в 20-е годы. Увы, заслуги перед новой властью не побудили ее "простить" Кондратьеву эсеровское прошлое. В 1938 году он был расстрелян. Вот так и оказалось, что после того как большевики взяли власть, наше общество оказалось надолго отлучено от богатства идей и опыта, которые нарабатывались и отечественной, и мировой социал-демократической мыслью. Социал-реформистские концепции клеймились как "предательство интересов трудящихся", "соглашательство с буржуазией" и т.д. На любого из тех, кто осмеливался выйти за рамки жестких догм марксизма-ленинизма, вешали клеймо "оппортунистов", "ренегатов", и конец их был, как правило, печален. Одомашнивание капитализма При всем критическом отношении к Ленину и его соратникам я отнюдь не сторонник того, чтобы как-то принижать Октябрь 17-го. Убежден: это великое событие, повлиявшее на ход всего мирового развития. Оно было великим уже хотя бы потому, что миру было воочию предъявлено доказательство: альтернатива капитализму возможна. И этот прецедент заставил вздрогнуть правящие режимы и имущие классы Запада, побудив их корректировать свою политику. Коррективы, в частности, вносились в тактику и стратегию в отношении социал-реформистских сил. Стало ясно, что выталкивать их на обочину политического процесса, в "безответственную" оппозицию, будет себе дороже. В ряде стран социал-демократы и социалисты вообще стали регулярно и на большие сроки приходить к власти. Российские либералы и консерваторы любят кивать на пример развитых западных стран: вон, дескать, какого благосостояния там добились благодаря рыночной экономике. Но надо договаривать до конца. Рынок рынком, но достижения большинства стран Запада в социальной сфере – это в значительной мере результат деятельности социал-демократов Германии, Австрии, Дании, Норвегии, лейбористов Великобритании, социалистов Франции, Италии и т.д. Один из классических примеров в этом плане – Швеция с ее шведской моделью. Когда-то лидер тамошних социал-демократов П. Хансон заявил: "Мы не станем убивать "корову капитализма", но мы будем изо всех сил доить ее на благо всего народа". И они это сделали! Если в стране в достатке высокооплачиваемых рабочих мест, если простая уборщица получает зарплату всего в три раза меньше руководителя отдела крупной компании, если восемь из 10 шведов владеют акционерным капиталом, то это уже совсем не похоже на классический капитализм с его хищным оскалом. Немецкий социолог Ю. Хабермас назвал это "социалистическим одомашниванием капитализма". "Квазисоциализм" и сахаровская конвергенция Зададимся вопросом: можно ли считать ту социальную модель, что была выстроена в СССР, социализмом? На мой взгляд, вернее было бы говорить о номенклатурном или казарменном квазисоциализме. На начальном этапе система работала очень эффективно. К 60-м годам ХХ века Советский Союз обгонял капстраны по темпам роста настолько, что, казалось, еще чуть-чуть, и исход исторического соревнования будет ясен. Особого почитания, конечно, заслуживают великая Победа над фашизмом, прорыв СССР в космос, многие яркие достижения советских времен в сферах науки, образования, культуры. Это страницы нашей истории, которые всегда будут национальной гордостью. В то же время жизнь показала историческую ограниченность "социализма по-советски". Когда народ стал разуверяться в идеологемах КПСС, а та, в свою очередь, стала терять рычаги давления на общество, вдруг выяснилось, что внутренних стимулов саморазвития у командно-административной системы нет. Была ли альтернатива, способная спасти советский проект от провала? На мой взгляд, была. Ее предлагал академик А.Д. Сахаров. Недруги прилепили ему ярлык антисоветчика. Но на самом деле он как раз излагал, видимо, единственно возможный план спасения СССР. Констатируя, что пока "капитализм и социализм сыграли вничью", он призывал к "социалистической конвергенции", к обогащению социалистической модели всем лучшим опытом, выработанным человечеством: демократическими ценностями, рыночными стимулами, современными технологиями и т.д. Однако, к сожалению, не нашлось в тогдашней правящей верхушке СССР человека, подобного китайскому Дэн Сяопину, который смог бы осознать, что и в квазисоциалистическую модель можно вдохнуть жизнь, если по-умному, поэтапно и дозированно внедрять рыночные элементы. Где выход из тупиков? В начале 90-х Россию обрушили в капитализм, причем в наиболее дикой, архаичной форме. Либерал-реформаторы придумали железную отмазку: это, мол, единственная возможность возвращения "на столбовую дорогу цивилизации". Людям внушают: "Хотите жить, как на Западе? Значит, терпите и ждите улучшений. Вы же сами отвергли социализм в августе 91-го!". Неправда! В августе 91-го граждане выступали против несвободы и тоталитаризма, но не против идеи социализма как таковой. Никто не призывал к демонтажу социальных завоеваний и тем более к нынешнему вопиющему социальному расслоению. "Капитализм по-российски" получился не просто алчным, но воровским и хищническим. Серьезно заставляют задуматься данные американского Национального бюро экономических исследований, недавно обнародованные в СМИ. Эксперты проанализировали уровень офшоризации разных стран. По их данным, самые богатые россияне смогли вывести в офшоры сумму, сравнимую с 60% российского ВВП, и этот показатель постоянно растет. Конечно, в мире практически нет стран, где бы так или иначе не сталкивались с выводом активов в "налоговые гавани". Но у нас выводится 60% ВВП, а, скажем, в скандинавских странах – 2%. Как говорится, почувствуйте разницу! Сегодня весь мир говорит о кризисе идей либерализма и неоконсерватизма, об их неспособности генерировать ответы на вызовы все усложняющейся реальности. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма, когда-то воспевший "триумф либерализма" в книге "Конец истории", теперь пишет иное: "Мы уткнулись в идейный тупик. Современный капитализм умирает у нас на глазах". Вот и хочется задать вопрос нашим либерал-реформаторам: если даже сами идеологи капиталистической системы признают ее бесперспективность, то какая же это "столбовая дорога цивилизации"? Мы в СПРАВЕДЛИВОЙ РОССИИ убеждены: нужен срочный перевод страны на альтернативный путь развития. И таким путем может быть только один – путь к новому социализму ХХI века. Нами наработан большой комплекс идей, способных уже сейчас, в условиях экономических трудностей и западных санкций, эффективно помочь стране. Я имею в виду, в частности, введение прогрессивной шкалы подоходного налога, госмонополию на производство и оборот этилового спирта, трехступенчатую систему изъятия природной ренты в добывающих отраслях и многое другое. Подсчитано, что если реализовать все, что предлагает СПРАВЕДЛИВАЯ РОССИЯ, мы сразу получили бы как бы "второй бюджет". Вы представляете, какой бы появился ресурс для финансирования инновационных проектов, для поддержки аграрного сектора и малого бизнеса, для выведения на достойный уровень зарплаты и пенсий и т.д.? "Третья версия" социализма Наш новый социализм ХХI века – не некая очередная искусственная модель "светлого будущего". Мы вообще не хотим мыслить моделями, схемами, формациями. Для нас главное – ценности! Скажем, демократия – безусловная ценность. Поэтому мы в первых рядах борцов за честные выборы. Мы признаем рынок и частную собственность. Но при этом жестко оговариваем: экономика должна быть рыночной, но общество ни в коем случае! Исторически менталитет россиян формировался вокруг понятия "Справедливость". Он по исконной природе своей – левый. Думается, если бы сегодня дело дошло до референдума с вопросом "Какой общественный строй вы бы предпочли – обновленный социализм или нынешний капитализм?", результаты были бы те же, что 100 лет назад на выборах в Учредительное собрание: процентов 85, а то и больше проголосовали бы за то, чтобы жить в справедливом обществе с социально ориентированной экономикой. В этом плане Россию и ее народ не переделаешь. Однако приходится признать, что пока идеи социал-демократии внедряются в общественное сознание непросто. Дело в том, что у многих россиян понятие "социализм" ассоциируется лишь с тем, что было при СССР. Мы, справороссы, понимаем, что путь тут только один – упорно разъяснять и разъяснять согражданам суть того, что мы предлагаем стране. Да, мы, конечно, учитываем опыт советского прошлого и готовы брать из него все, что сохраняет актуальность. Мы готовы брать все лучшее и из опыта зарубежной социал-демократии. Тем более, что СПРАВЕДЛИВАЯ РОССИЯ с 2012 года является членом Социнтерна – авторитетной международной организации, объединяющей 156 партий из 126 стран. Но внимательно относясь и к советскому прошлому, и к современному опыту коллег по Социнтерну, мы все-таки никого и ничего не хотим копировать. Надо искать то, что лучше всего подошло бы современной России, формировать, как мы иногда говорим, "третью версию" социализма. Абстрактное благо или конкретное зло? Влиятельный философ ХХ века, один из идеологов современного социального реформаторства Карл Поппер как-то сказал: "Устранение конкретного зла гораздо важнее борьбы за абстрактное благо". Это формула очень подходит СПРАВЕДЛИВОЙ РОССИИ. Конечно, у нас есть некий образ будущего, к которому надо стремиться. Но этот идеал подобен маяку, помогающему прокладывать курс. А в повседневности надо заниматься не умозрительными мечтаниями о "светлом будущем", а тем, что можно сделать уже сегодня во имя социальной справедливости. Приведу такой пример. Недавно власть в очередной раз озаботилась подтягиванием уровня минимального размера оплаты труда (МРОТ) к уровню прожиточного минимума. Нам обещают: к январю 2018-го МРОТ составит 85% от прожиточного минимума, а к 2019-му будет якобы и все 100%. Это подается как некое благодеяние. Но извините! Разговоры о подтягивании МРОТ идут уже где-то с середины 90-х! И разного рода планы уже не раз афишировались, да только всякий раз все возвращалось на круги своя. Эдакая "сказка про белого бычка"! Мы в СПРАВЕДЛИВОЙ РОССИИ категорически против подобной профанации. Надо не бесконечными играми с МРОТ заниматься, а иметь ясную стратегию борьбы с таким позорнейшим явлением, как бедность работающего населения. "Ядром" этой стратегии должны стать коренная реформа системы оплаты труда и подъем ее в течение ряда лет как минимум в три раза. Мы убеждены, что необходимо вовсе отказаться от таких инструментов, как МРОТ и прожиточный минимум. Этот пережиток времен гайдаровской шоковой терапии пора отбросить прочь, как дурной сон. Надо вводить систему социальных стандартов, как в Европе, и переходить на почасовую оплату труда. Не повторять ошибок прошлого Итак, что же способна дать России социал-демократия? Во-первых, правильный вектор развития. Во-вторых, эффективные решения острых социально-экономических проблем. В-третьих, социал-демократия – это самая подходящая платформа для широкого объединения всех левых сил. Такую платформу не в состоянии дать, к примеру, КПРФ. Недавно мне в руки попала новая книга лидера КПРФ Г.А. Зюганова "Отсчет пошел". Двойственное осталось впечатление. С одной стороны, в целом ряде фрагментов книги автор выступает почти как классический социал-демократ. Тут многое перекликается с нашими подходами. Но с другой стороны, текст переполнен цитатами пролетарских вождей, которые к сегодняшним проблемам просто пришиты белыми нитками. Вот такая зашоренность на неких ритуальных поклонах Марксу, Ленину и Сталину делает идеологию КПРФ непригодной для объединения левых сил. В отличие от нее социал-демократическая доктрина предполагает, что вера в социалистический идеал может иметь самый разный мировоззренческий фундамент. К социализму можно прийти от Маркса, а можно и от Иммануила Канта с его нравственным императивом. К социализму человека может вывести искренняя вера в Бога, а может и наша великая русская литература, которая всегда несла людям идеи справедливости. Наконец, к социализму можно прийти просто от голоса своей совести, от гражданских инициатив, от желания служить Отечеству. Я убежден, что сегодня ни в коем случае нельзя допускать тех ошибок, которые допустили социал-демократы начала ХХ века в 1917 году. Нельзя уходить в разногласия, конфликты и распыление сил. Вот почему мы протягиваем руку коллегам из КПРФ и всем другим левым партиям и организациям. Давайте объединяться на социал-демократической платформе! России сегодня очень нужен мощный левый фланг политики. Только это может покончить с затянувшейся аномалией, когда левая по своему социокультурному коду страна вынуждена терпеть праволиберальный экономический курс. Только объединением левых можно разрушить политический монополизм "Единой России", на котором сегодня в сущности держится система всевластия олигархических и бюрократических кланов. Россия должна в конце концов попробовать, что такое социал-демократия и убедиться, что путь эволюционных, постепенных, но глубоких социальных реформ, предлагаемых ею, – это наилучший путь к тому, чтобы обустроить нашу жизнь по Правде, по Совести, по Справедливости.

04 октября, 12:18

Третий закон Ньютона, или Сопротивление глобализации

 "Сила действия равна силе противодействия" И. Ньютон   Основная проблема, с которой сталкивается каждый желающий понять современную мировую политику, заключается в переизбытке информации. Это неотъемлемая данность нового мира, но из-за нее бывает весьма трудно понять, что имеет значение, что – нет, и куда скатывается мир.      С одной стороны, безусловный прогресс налицо: такие глобальные проблемы, как голод, эпидемии и войны, если еще и не искоренены, то взяты под контроль. Например, в 2012 году умерли приблизительно 56 миллионов человек. Но только 620 тысяч из них – непосредственно от человеческого насилия (120 тысяч жизней унесли войны и 500 тысяч –  криминальные убийства). В то же время 800 тысяч совершили суицид и 1,5 миллиона скончались от диабета. Да-да, сахар теперь стал опаснее пороха, и это, увы, тоже данность нового мира.  (Noah, 2017)   Согласно другой статистике, вопросы повальной автоматизации,  роботизации и искусственного интеллекта в ближайшие 15-20 лет сильно повлияют на человеческую жизнь. Количество рабочих мест начнет катастрофически снижаться. Уже сегодня во многих отраслях человек проигрывает искусственному интеллекту. (Ford,2015). Ожидается, что ИИ превзойдет людей в таких задачах, как перевод языков (к 2024 году), написание эссе (к 2026 году) и вождение грузовика (к 2027 году). (WEF, 2017) Уже сегодня такие компании, как Uber, Amazon, Facebook, Google, Apple и многие другие, своими подрывными инновациями, разрушают и одновременно создают целые новые индустрии, новые возможности, доселе неизвестные и недоступные, находящиеся на грани реальности.     Об огромных массивах данных и о том, что это «новая нефть», известно, наверное, каждому. Но знаете ли вы, что когда поставили "лайк" какой-либо статье и уж точно – когда поделились ею на своей странице в соцсетях, вы дали возможность почти со стопроцентной уверенностью определить ваш пол, политические взгляды и даже сексуальную ориентацию? (Das Magazine, 2017)  Это правда, но лишь отчасти. На самом деле все это определено уже с того самого момента, как вы кликнули и начали читать статью, ибо  непредсказуемы мы лишь индивидуально, а вот коллективно — вполне. То есть масса ведет себя вполне предсказуемо, а отклонения отдельных индивидов можно не принимать во внимание. (Pentland,2014) Каждый день мы оставляем за собой миллионы цифровых отпечатков, которые в дальнейшем используются для манипуляций нашим сознанием и координации нашего поведения. (Mayer, 2017)   Чтобы понять причины, по которым происходят те или иные события, лучше начать с разбора процесса, благодаря которому все вышеперечисленное стало возможным – феномена глобализации.    В сильно упрощенном варианте глобализацию можно определить как процесс увеличения взаимосвязей между обществами – настолько, что события в одной части мира все чаще оказывают влияние на дальние народы и общества. Глобализованный мир – это мир, в котором политические, экономические, культурные и социальные события становятся все более взаимосвязанными и все более взаимовлияющими. Иными словами, одни общества все более обширно и глубоко подвергаются влиянию событий других обществ. Эти события делятся на три типа: социальные, экономические и политические.    В каждом случае кажется, что мир «сокращается». Интернет является наглядным примером этого, так как вы получаете мгновенный доступ к многочисленным веб-сайтам мира, не выходя из дома. Но это лишь очевидные примеры. Прочие включают всемирную телевизионную связь, всемирные газеты; такие международные движения как Amnesty International или Greenpeace; такие мировые франшизы как McDonald’s, Coca-Cola и Mac; мировую экономику и всемирные риски, к примеру, загрязнение, изменение климата и ВИЧ.    Есть множество и других примеров, но общая картина ясна. Эти разработки изменили характер мировой политики. И важно здесь не то, что мир изменился, а то, что эти изменения носят качественный, а не количественный характер. И что в результате этих процессов возникла «новая» мировая политическая система.    Важно также, что глобализация – эта новая форма мировой политики, или новое название векового ряда особенностей, или еще что-то другое, – очевидно, феномен комплексный, противоречивый и сложный для понимания. И отнюдь не все в этом мире разделяют мнение о том, что глобализация есть прогрессивная сила мировой политики. То, что мы думаем о политике глобальной эпохи, отражает не только нашу приверженность той или иной теории, но и наше место в глобализованном мире. Наша реакция  на мировые события сама по себе в конечном счете зависит от социального, культурного, экономического положения, которое мы занимаем. Иными словами, мировая политика внезапно стала очень личной: ваше экономическое положение, ваша этническая, половая, культурная или религиозная принадлежность определяют то, что для вас означает глобализация.   Известный французский маркетолог Клотер Рапай в своей книге "Культурный код. Как мы живем, что покупаем и почему" пишет: "Если вы хотите лучше понять, как вокруг вас меняются мир, города и общества, лучшим источником для этого послужит общение с последующим поколением". В нашем случае это – «миллениалы» или «Поколение Y». Сегодня, согласно выводам доктора Рапая, у молодежи нет чувства патриотизма в традиционном для нас понятии. Она перебирается из одного города в другой, из одной страны в другую. Есть определенные центры, где она любит собираться и называет их своим домом – Сингапур, Дубай, Лондон, Лос-Анджелес и др. Сегодняшняя молодежь говорит на нескольких языках, использует последние технологии и считает себя более гражданами мира, нежели какой-то определенной страны. И ей совсем не важно, царит ли в стране монархия или демократия. Намного важнее последовательность и верховенство закона: правила игры должны быть прозрачны, понятны и одинаковы для всех. Тем самым молодежь может прогнозировать риски при выборе своего нового "дома". Это и является важнейшим критерием при решении. Кто-то жертвует свободой слова ради безопасности и чистоты, кто-то наоборот. Не важно, что предлагает та или иная страна, и какие в ней приняты законы – важно, чтобы они работали для всех и каждого.     Но все вышесказанное вовсе не означает, что суверенные государства будут приходить в упадок. Суверенная власть и авторитет национальных правительств в пределах своей территории трансформируются, но ни в коем случае не разрушаются. Вестфальское представление о суверенитете – как о неразделимой, территориально разделенной форме государственной власти – сменяется новым режимом суверенитета, где суверенитет воспринимается как разделенное осуществление государственной власти и авторитета. В этом отношении мы становимся свидетелями возникновения пост-вестфальского мирового порядка. Более того, глобализация приводит к активизации государства. Причина этого в том, что в мире глобальных паутин национальные правительства вынуждены – для достижения внутренних целей – принимать все более активное участие в обширном многостороннем взаимодействии и сотрудничестве. Однако, в условиях большей интеграции в глобальное и региональное управления, государства сталкиваются с серьезной проблемой: при стремлении к более эффективной государственной политике и соответствию ее требованиям граждан, риску подвергается способность государств к самоуправлению, то есть – государственная автономия.   На сегодняшний день между эффективным управлением и самоуправлением существует весьма сложный компромисс.    Но отойдем немного от теории и вернемся к конкретным примерам  того, что происходит сейчас в мире. Известнейшая книга Томаса Фридмана "Плоский мир: краткая история ХХI века", вышедшая в свет в 2005 году, в свое время предвещала триумф глобализации на всей планете. Руководители бизнесов считали, что мир становится «плоским», и что глобальные компании, не стесненные границами стран, скоро будут доминировать в мировой экономике. Однако эти утверждения оказались, мягко говоря, преувеличением. (HBR,2017) Сегодня многие ведущие эксперты и аналитики уже говорят о массовом откате от глобализации перед лицом новых протекционистских давлений. Ведь неспроста Великобритания проголосовала за Brexit, Соединённые Штаты Америки выбрали Дональда Трампа, который поставил интересы Америки во главу угла, а в Германии, впервые после Второй мировой войны, в парламент прошли ультраправые, став третьей партией Бундестага. И это, заметьте, три ведущие страны  Большой семерки!    Тут возникает вопрос: а что же тогда происходит с демократией? Ведь глобализация есть продукт демократии. Слово "продукт" здесь использовано не случайно. Если задуматься, то в конечном итоге в центре любой системы находится потребитель. У системы, как и у каждого товара, тоже есть своя кривая спроса и предложения, которая находит свою точку равновесия посредством волеизъявления народа.  Как и у каждого продукта, у системы есть свой жизненный цикл, которой обусловлен  веянием нового времени и переменами. Для большей наглядности представляем график жизненного цикла продукта, то есть демократии.     Данный график отражает историю жизни самых успешных продуктов - историю их прохождения через определенные этапы, которые можно обозначить в следующем порядке (HBR,1965):   Этап 1. Развитие рынка   Это этап, когда новый продукт впервые выходит на рынок, прежде чем обнаружен доказанный спрос на него, и часто, прежде чем будет полностью доказана его необходимость. Продажи на этом этапе низки и растут медленно. В нашем случае таким этапом можно считать американскую революцию и принятие Декларации о независимости США в 1776 году.   Этап 2. Рост рынка   Спрос начинает ускоряться, и размер всего рынка быстро расширяется. Этот этап также можно назвать «стадией взлета». Для демократии он наступил после окончания Второй мировой войны и с началом создания ООН и Совета Европы.   Этап 3. Рыночная зрелость   Уровень спроса снижается, объемы продаж значительны, но дальнейшего роста не наблюдается. Только за период с 1972-го по 2005-й демократическими стали 67 стран. Сегодня же почти каждое государство мира является демократией или хотя бы позиционирует себя таким образом.    Этап 4. Снижение рынка   Продукт начинает терять потребительскую привлекательность, а уровень продаж снижается. Так, например, было, когда популярные в свое время телефоны BlackBerry и Nokia  были вытеснены продукцией компании Apple – iPhone. Вот и либеральная демократия тоже теряет сегодня свою потребительскую привлекательность.    Если задуматься, то весь XX век был эпохой идеологической борьбы  двух основных продуктов: в экономическом смысле – социализма с капитализмом, в идеологическом – коммунизма с демократией.  И после окончания Холодной войны, после распада СССР,  многие эксперты почти единогласно провозгласили победу либерального мира и его ценностей. Ознаменовавшая победу этих ценностей книга Фрэнсиса Фукуямы "Конец истории" пророчила мир и спокойствие планете Земля. Америке при этом отводилась особая, исключительная роль в новом миропорядке. Ведь в конечном итоге,  главной компанией, производивший продукт демократии, были именно США.    Однако сегодняшние мировые тенденции говорят об обратном. Вот что  пишет бывший посол США в Ираке Кристофер Р. Хилл: "После окончания Холодной войны более четверти века тому назад основной целью американской внешней политики было распространение демократии по всему миру. Но в преследовании этого высокой цели США иногда были слишком амбициозны. Хотя поддержка Америкой демократии, казалось бы, ставила эту страну на сторону ангелов, эта политика часто проводилась с чувством высокомерия и даже злости. Это государство является для других стран прекрасным образцом для подражания, но никакой образец нельзя вводить силой. Рассказ о том, что все страны непременно должны быть похожими на Америку, – стратегия не рациональная". Правда, с приходом Дональда Трампа стратегия США заметно изменилась.    Но вопрос заключается в совершенно ином. Почему ни один из аналитиков не смог предвидеть победы Дональда Трампа, выхода Великобритании из Евросоюза, прихода к власти правых или националистов по всей Европе? А ведь еще пару лет назад никто в здравом уме даже не мог представить, что мировая политика так изменится!    Как мы считаем (и с этим во многом солидарны некоторые эксперты), это обусловлено распространением интернета и подачей информации посредством социальных сетей. Дело в том, что истеблишмент часто игнорирует волю простого народа, а политический курс, базирующийся лишь на социологических опросах, мнениях аналитиков и экспертов, никак не отражает действительности. Неспроста администрация Белого дома все чаще прибегает к термину "лже-новости" или "Fake News". Задавленное собственной прессой и рассуждениями о высокой морали мнение основной массы населения не может найти отражения в «свободной» прессе.  Даже несмотря на уровень свободы слова в этих странах, население (из-за самоцензуры медиа, искусственно насаждаемых ценностей и чуждых целей)  вынуждено "стыдиться" своего мнения. Таким образом, в этих государствах происходит критическое накопление конфликтогенных факторов, причем в последнее время это имеет мультипликационный эффект, способный привести к серьезным социальным столкновениям.    Либеральная демократия, как политическая модель, в последнее время все чаще дает сбои. Рост националистических настроений в странах ЕС, конфликты на расовой почве в США и многое другое – лишь в очередной раз демонстрируют ее несовершенство и деградацию.   Демократия на протяжении не одного столетия действительно позволяла снижать угрозы национализма, сепаратизма и терроризма, однако в последнее время, при активизации так называемого «исламского фактора» и фактическом провале мультикультурализма, западные либеральные демократии, да и всё западное общество, сталкиваются с проблемами и вызовами нового порядка. Теми, на которые в либеральной модели демократии нет ответа, вернее, на которые она вообще не призвана отвечать.   Тем не менее, эти безудержно растущие проблемы совершенно не мешают западным демократиям продолжать транслировать собственные   ценности. Они пытаются насаждать глобальную масс-культуру в странах с диаметрально противоположными социальными и политическими системами (Ливия, Сирия, Афганистан и т.п.), без учета национальной специфики, без понимания того, что в этих странах отсутствует как ментальная, так и институциональная база для формирования либеральной демократии. В своей попытке распространиться на весь прочий мир либеральная демократия сама подвергает себя рискам новых внутренних угроз и социальных взрывов, с которыми явно не в состоянии справиться.    Отсюда и все проблемы. Это подтверждает и бывший министр иностранных дел Германии Йошка Фишер: "Такая масса проблем могла бы заставить европейцев заняться укреплением ЕС, чтобы взять ситуацию под контроль и смягчить нарастающие угрозы. Однако вместо этого многие европейцы пошли за популистскими лозунгами, назад к национализму и политике изоляции, характерной для XIX и начала XX веков. Это не сулит Европе ничего хорошего. Как же мы дошли до этого? Оглядываясь на 26 лет назад, мы должны признать, что распад СССР (а вместе с ним и завершение Холодной войны) не стал концом истории. Это было скорее начало последнего акта западного либерального порядка. Потеряв своего экзистенциального врага, Запад утратил контраст, на фоне которого провозглашалось его моральное превосходство".   Безусловно, не стоит делать поспешные выводы и озвучивать громкие заявления вроде того, что "демократия мертва".  В конечном итоге, быть может, сам этот продукт, если никогда и не был лучшим предложением на рынке, однако вполне успешно прошел испытание на время и на прочность. Конкурируя с другими альтернативами, вроде диктатуры, монархии, автократии, тоталитаризма и пр., демократия доказала свою жизнеспособность. Что лишний раз подтверждают и слова Уинстона Черчилля: "Много форм правления применялось и еще будет применяться в этом грешном мире. Все понимают, что демократия не является совершенной. Правильно было сказано, что демократия – наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые пробовались время от времени".    Одной из главных проблем сегодняшней демократии является избрание кандидатов, которые не имеют необходимых навыков управления и качеств, нужных политикам. Посредством обещаний недостижимых целей и популистских лозунгов они манипулируют сознанием общества. И даже развитие технологий и расширение каналов доступа информации не всегда используется во благо. Именно поэтому поколение Y и все последующие  дистанцируется от политики и политиков. Но это  вовсе не значит, что их мышление и действия на нее не влияют. Поколение, выросшее на смартфонах, имеет неограниченный доступ к информации в любой момент времени, что делает их очень "неудобным" электоратом.     Однако проблема кроется намного глубже. Хотя предполагалось, что технологии объединят массы, в реальности происходит совершенно другое. Как бы парадоксально это ни звучало, но развитие технологий лишь увеличивает разрыв – и между поколениями, и между людьми с различными взглядами. То, что эти технологии используются сегодня для влияния на сознание, лишь больше радикализирует людей, сея меж ними вражду.    Количество информации настолько увеличилось, а ее подача стала настолько  предвзятой, что обычному человеку очень сложно ее фильтровать, поэтому у него возникает ощущение разочарования в системе и постоянное ожидание скорого краха всего мира.    В сознании людей образуется вакуум, рвется связь между поколениями, возникает чувство потерянности, непонимания причин происходящего из-за быстрой смены событий, и как следствие – рождается всеобъемлющий страх перед неизвестным будущим. Все эти факторы, собранные воедино, заставляют людей в поисках истины либо обращаться к религии, либо брать в руки оружие. И именно поэтому происходит сопротивление, казалось бы, лучшему решению проблемы – прогрессу.   Из всего вышесказанного исходит очевидный вывод: демократия (а вместе с ней – и глобализация), как и все на свете, подвержено законам природы. Одним из которых и является Третий закон Ньютона. Сила воздействия глобализации натолкнулась на аналогичную силу противодействия ей. На чьей стороне будет победа – неизвестно. Как писал Артур Кларк в романе «Фонтаны рая»: «Мне всегда хотелось узнать, что будет, если неотразимая сила натолкнется на несокрушимую преграду». Нам бы тоже этого хотелось, но не ценой потери всего.     А пока можно лишь констатировать, что развитие технологий и разрушение железных занавесов вполне может обусловить возведение других стен и строительство новых границ. И не исключено, что Джордж Оруэлл был прав, когда писал:  "Прогресс человечества, возможно, лишь наша иллюзия".   Библиография    Das Magazin. 2017. Ichhabenurgezeigt, dasses die Bombe gibt - Das Magazin [ONLINE] Available at: https://www.dasmagazin.ch/2016/12/03/ich-habe-nur-gezeigt-dass-es-die-bo.... [Accessed 28 September 2017]. Ford, M., 2016. The Rise of the Robots. One world Publications. Harvard Business Review. 1965. Exploit the Product Life Cycle. [ONLINE] Available at: https://hbr.org/1965/11/exploit-the-product-life-cycle. [Accessed 30 September 2017]. Harvard Business Review. 2017. Globalization in the Age of Trump. [ONLINE] Available at: https://hbr.org/2017/07/globalization-in-the-age-of-trump. [Accessed 29 September 2017]. Joschka Fischer. 2017. Последнийшанс Европы - Project Syndicate . [ONLINE] Available at: https://www.project-syndicate.org/commentary/europe-needs-bold-leaders-b.... [Accessed 24 April 2017]. Mayer-Schönberger, V., 2017. BigData. JohnMurray. Noah, Y.H., 2017. HomoDeus. Vintage. Pentland A. Social Physics. — NewYork, 2014 Rapaille, C., 2015. The Global Code. St. Martin'sPress. Richard N. Haass. 2017. Мировой порядок 2.0 ProjectSyndicate . [ONLINE] Availableat: https://www.project-syndicate.org/commentary/globalized-world-order-sove.... [Accessed 13 April 2017]. World Economic Forum. (2017). This is when a robot is going to take your job, according to Oxford University. [online] Available at: https://www.weforum.org/agenda/2017/07/how-long-before-a-robot-takes-you... [Accessed 28 Sep. 2017].  

15 сентября, 15:15

Россия за два триллиона, или «Русские хакеры» вновь разводят США

К нашумевшей статье Владислава Иноземцева в The American Interest.

13 сентября, 18:08

After the Guns of August: Max Weber: Hoisted from Ten Years Ago

**Hoisted from Ten Years Ago**: After World War I: Weber: Marxism, liberalism, and what we will here call "nationalism"—just to be polite... * We've talked about Marxism... * We've talked about classical liberalism... * We haven't talked about "nationalism"... We read Norman Angell: We did not read Max Weber: nationalism as social-darwinist doctrine: >Max Weber, "The National State and Economic Policy": [W]e all consider the German character of the East as something that should be protected, and that the economic policy of the state should enter into the lists in its defense. Our state is a national state, and... we have a right to make this demand.... >[T]he economic struggle between the nationalities follows its course even under the semblance of 'peace'. The German peasants and day-labourers of the East are not being pushed off the land in an open conflict by politically-superior opponents. Instead, they are getting the worst of it in the silent and dreary struggle of everyday economic existence, they are abandoning their homeland to a race which stands on a lower level, and moving towards a dark future in which they will sink without trace. >There can be no truce even in the economic struggle for...

28 августа, 16:30

Разрыв истории как попытка реванша «однозначных». Анастасия Скогорева

В последние дни я много думаю о том, что стоит за странным движением по сносу...

18 августа, 09:59

И Фукуяма провозгласил конец истории… напрасно? Le Monde, Франция

Взгляд в будущее. Многие специалисты пытались заглянуть в общество завтрашнего дня. В 1992 году экономист...

19 июля, 22:51

Государство безнадежного прошлого

Российские власти не готовы принять новую эпоху, в которой главная ценность — это люди. Недавно умер, почти 90-летним, американский футуролог Элвин Тоффлер — потрясающий человек, в 1980-м предсказавший, например, появление Фейсбука и тогда же объяснивший логику нового российского застоя времен «позднего Путина». Да-да, работал на сильное упреждение. У нас «футуролог» — что-то вроде бабки Маланьи. Но в Америке футурология — вполне себе дисциплина с набором громких имен, от Бжезинского и Фукуямы до главы частного разведагентства Stratford Фридмана. Все они так или иначе работают с future in present, с «будущим в настоящем». далее➤

13 июля, 14:39

Четвертая Политическая Теория и проблема дьявола

Пояснение о сущности 4 ПТ Четвертая политическая теория (4 ПТ) - это концептуальная матрица, описывающая возможность альтернативы по отношению к той политической тенденции, которая стала доминировать в эпоху модерна. Три главные политические идеологии эпохи модерна, которые включают в себя либерализм (как первую политическую теорию), коммунизм (как вторую политическую теорию) и национализм (как третью политическую теорию), по сути, исчерпывают и воплощают в себе различные аспекты самой парадигмы политической философии модерна. Эти политические концепты столкнулись между собой в XX веке и предопределили структуру мировых войн, холодной войны, альянсов, союзов и т.д. Если Первая мировая война была столкновением ряда крупных национальных европейских держав между собой, то Вторая мировая война уже показывала конфликт между собой всех трех идеологических сил: либералов - в лице Запада (США, Англии), коммунистов - в лице СССР, нацистов/фашистов - в лице Италии Муссолини, Германии Гитлера, а также других близких к ним движений. Соответственно, после того как третья политическая теория потерпела поражение (фашизм и национал-социализм), осталось две политические теории, первая и вторая, между которыми развивалась холодная война, пока в 1989 и особенно в 1991 году первая политическая теория (либерализм) не победила вторую (коммунизм). Три версии модерна Вся история модерна проходила под знаком этих трех политических теорий, которые воплощали в себе саму матрицу, саму парадигму политической философии Нового времени. И все они строились по логике политической философии Матери: все они были материалистичными, эволюционистскими, прогрессистскими, все они рассматривали строение мира снизу вверх, а не сверху вниз, то есть строились на фундаменте имманентной материалистической доктрины. Соответственно, порядок их возникновения и порядок их исчезновения (или маргинализации) тоже отражал определенную логику, поскольку битва трех политических идеологий была битвой за то, какая из них более остальных соответствует парадигме модерна. Эти три версии модерна сражались между собой за самое важное: на кону стояло выяснение того, какая из этих идеологий воплощает суть модерна. Претендовал на это и коммунизм, который считал, что он придет после либералов, и сам либерализм, считавший себя выражением модерна как такового, но, что важно, претендовал на это и национализм (фашизм, национал-социализм), который тоже считал себя революционным учением, отражавшим дух модерна, но в ином контексте, в других пропорциях, с иными ценностными ориентирами, нежели либерализм и коммунизм. Победа либералов: первые стали последними В любом случае все эти три идеологии бились за то, чтобы одна из них воплотила дух модерна. Каждая считала, что она и есть модерн. После поражения нацизма уже две идеологии оспаривали право воплощать модерн (либерализм и коммунизм), а после 1989-1991 годов оказалось, что только одна идеология выиграла эту длительную борьбу - либерализм. То есть из трех политических теорий парадигмы модерна по-настоящему парадигмальной оказалась только одна. С этим связаны и процесс глобализации, и универсализация либеральной идеологии, которая стала сегодня мировой и единственной идеологией, победившей по результатам истории. Здесь обнаруживается связь с утверждением Фрэнсиса Фукуямы о "конце истории". "Конец истории" - это победа либерализма не как одной из трех идеологий, а как идеологии модерна вообще. Атомы атакуют Капитализм (либерализм) изначально считал себя воплощением духа модерна, но это не было очевидно никому, кроме представителей самого либерализма. Этому бросали вызов коммунисты и фашисты, и в принципе в течение нескольких столетий все было не до конца понятно. Были возможности различного поворота в истории (и коммунизм серьезно претендовал на то, что именно он является воплощением модерна как "конца истории", а не либерализм). И только в конце XX века определилась безусловная матрица мировой политической истории, где дух модерна победил в лице либерализма. Либерализм отстоял свое право на то, что это не одна из идеологий, а Идеология с большой буквы. Это первая и последняя политическая теория модерна. Именно из победы либерализма мы получили политическую философию постмодерна. Именно доминация индивидуума как атома и позволила двинуться к субатомарному уровню. Модерн, победивший в либерализме, перешел в постмодерн как в следующую - постлиберальную - стадию. Но возможным это стало только благодаря тому, что были упразднены все формы коллективной идентичности: и те, что преобладали во второй политической теории (коммунизм), и те, что преобладали в третьей (нацизм). Индивидуум утвержден либералами как последняя атомарная достоверная онтологическая форма бытия. Индивидуум как атом стал той антропологической основой, на которой строился либерализм. И только после победы этой идеологии и триумфа индивидуального, - что выражено в идеологии гражданского общества, идеологии прав человека, идеологии глобализации и всемирного либерального капиталистического рынка (переход от глобальной политики к глобальной экономике, с упразднением истории, как писал Фукуяма), - только в этот момент по-настоящему открылась дверь в постмодерн. Как только атом был утвержден основным моментом бытия, все дальнейшее движение обратилось к субатомарному уровню. С этим связана феноменология политической постфилософии, или политической философии постмодерна. Итак, без победы либерализма была невозможна победа постмодерна. Политический постмодерн строится на достигнутом абсолюте либеральной идеологии, то есть первой политической теории, которая полностью победила вторую и третью. Приблизительно в этом контексте и находится сейчас глобальное общество. Глобальное общество - это еще не реальность, это проект, это "глобальный Запад". Когда мы говорим "Запад", мы понимаем под "Западом" не только географический Запад, но, к примеру, и Японию, и даже тихоокеанское побережье Китая, где преобладают западные модели в экономике, в культуре, в социуме, и некоторые страны, которые идут по западному пути развития в Тихоокеанском регионе. То есть "Запад" - понятие глобальное. Безусловно, Запад еще не до конца проник в плоть и кровь обществ, народов земли и цивилизаций, но тем не менее уже проникает. Запад - это процесс глобализации, постмодернизации и расширения, собственно говоря, евроамериканской/евроатлантической культуры на всю планету. Соответственно, сегодня повестка дня глобальных процессов в политике - это доминация и утверждение победы либерализма в глобальном масштабе, ликвидация национальных государств (что мы наблюдаем в Европе), уничтожение всех форм коллективной идентичности (нация, религия, гендер). Переход от модерна к постмодерну: магистраль Возникает вопрос: есть ли какая-нибудь альтернатива этому процессу? Напомню: сам глобальный политический процесс сегодня представляет собой переход от политической философии модерна (в форме победившей либеральной идеологии) к постмодерну. Вот что является повесткой дня западного общества. В какой мере эта повестка дня является универсальной? Этот вопрос очень сложен. Запад мыслит себя глобально (глобализация - это и есть распространение "пятна" Запада на все пространство), поэтому в той степени, в какой мы являемся современным обществом и проходим модернизацию и вестернизацию, в той же степени мы являемся частью европейского мира или евроатлантической цивилизации (да и все остальные народы также, ведь практически все по умолчанию признают императив модернизации, признавая Запад глобальной судьбой, в том числе судьбой не западных народов и обществ). Если мы безоговорочно признаем универсальность Запада, то нам останется лишь применить первую политическую теорию и ее шкалу (в нынешнем контемпоральном моменте это означает признать судьбоносность перехода от политического модерна к политическому постмодерну) к оценке процессов, которые происходят в нашем обществе. Тогда мы получаем нормативный образец для сравнения, оценивая все, что происходит в России, на том основании, насколько все это похоже на Запад. Чем больше у нас гомосексуалистов во власти, тем больше мы западная, модернизированная, прогрессивная страна. Чем больше у нас толерантности и чисто индивидуальной и даже постиндивидуальной идентичности в обществе, тем больше у нас элементов, сближающих нас с Западом и делающих нас частью этого универсального процесса. По сути дела, предложение модернизировать российское общество означает окончательное укоренение либерализма в нашем обществе и переход к постмодерну. Универсальность Запада и преобладающего в нем идеологического процесса (триумф первой политической теории и переход к постатомарному обществу постмодерна) молчаливо признается здесь как аксиома и догма. Запад действует глобально, и следовательно, все общества (даже не западные) находятся под его влиянием. Этот вектор заложен в глобальную повестку дня. А поскольку мы являемся частью глобального мира, то он заложен и в повестку российской политики (но, кроме того, в повестку дня китайской, индийской, исламской политики; новейшие проявления модернизации и демократизации исламской политики мы видели и видим в буйстве ваххабитов в Ливии, Египте, Сирии, Ираке и т.д.). Гражданская война в Ливии, в Сирии, на Украине - это форма модернизации. Смерть как способ модернизации. Тем более что политическая философия постмодерна является откровенно нигилистической и диссипативной. По сути дела, это философия смерти. Философия гражданского общества, доведенного до своего логического конца (отсутствие государства, порядка, вертикали, каких бы то ни было общих элементов и ценностей), приводит к тому, что человеческое одиночество доходит до такой степени, что ничего, кроме смерти самого себя или ближнего, развлечь человеческое существо не может. Спор о скорости и спор о направлении движения Естественно, в мире существуют люди, которые, глядя на происходящее, чувствуют, мягко говоря, некоторую неловкость. Четвертая политическая теория строится на том замечании, что происходит "что-то не то и не так" в глобальном смысле. Что-то не так с базовой фундаментальной установкой общества, в котором мы живем сегодня. 4 ПТ начинается с дистанцирования от самоочевидных процессов, протекающих в глобальном масштабе. 4 ПТ есть результат несогласия с ходом смены и внутренней эволюции этих политических парадигм. Первым жестом 4 ПТ является жест радикального отвержение либерализма и его постмодернистской, в чем-то уже постлиберальной субатомарной версии, становящейся сегодня мэйнстримом политики. Но это отвержение сопрягается в 4 ПТ с четким пониманием, что и коммунизм, и фашизм являются сегодня, во-первых, включенными в либерализм (в снятом виде), а во-вторых, не являются больше настоящими альтернативами по двум фундаментальным причинам: 1) вторая и третья политические теории исторически проиграли либерализму (на уровне философии политики они оказались менее соответствующими чистой парадигме политической философии Нового времени, нежели либерализм); 2) вторая и третья политические теории были продуктами политической философии модерна, поэтому даже если бы они победили, в конечном итоге они все равно выразили бы собой матрицу политической философии Матери. На самом деле, если бы коммунизм одержал победу над либерализмом и тем самым доказал, что именно коммунистическая парадигма является максимально современной и поэтому только через коммунизм можно войти в постмодерн, то он привел бы приблизительно к тем же самым парадигмальным результатам, с которыми мы сталкиваемся сейчас. И даже если бы в глобальном масштабе победил фашизм, рано или поздно (поскольку это тоже идеология модерна) он привел бы к тем же самым следствиям, которые лежат в основе обще материалистического подхода. Расизм и Запад Одной из характерных черт идеологии национал-социализма является расизм. Расизм изначально был частью раннелиберального мировоззрения, свойственного эпохе англосаксонских колониальных завоеваний. Кстати, расизм в его культурной (а не биологической) форме сегодня побеждает в глобальном масштабе: именно Запад навязывает свои критерии всему миру, свои ценности объявляя всеобщими, а свои интересы требуя признать общечеловеческими. В контексте доминации либерализма, однако, атлантический, проамериканский фашизм является лишь вторичным, сублиберальным элементом. Но представьте себе, что, условно говоря, при победе Гитлера пропорция была бы иной: расизм был бы доминирующим элементом, а либерализм - подспудным, субфашистским. Одним словом, гипотетически, если бы другие политические идеологии победили в битве за сущность модерна, то и они все равно выражали бы ту же самую парадигму, которую выражает сегодня либерализм. "Нет" постмодерну 4 ПТ начинается с того, что человеку/группе/народу/цивилизации/религии предлагается сказать "нет" постмодерну, матрицей которого является либерализм. Тем самым, возникает вопрос: если ты не либерал, то кто ты? Коммунист? Или, может быть, приверженец третьей политической теории? Иными словами, критическая дистанция в отношении базового "тренда" современности на уровне политической философии естественным образом отбрасывает нас ко второй и третьей политическим теориям либо же к их миксу - национал-большевизму. Все это действительно было бы оппозицией либерализму, но в рамках модерна. Поэтому наша оппозиция либерализму снова неизбежно оказывалась бы обращением к периферийным формам все того же модерна. В этом случае мы декларировали бы лишь то, что нам не нравится сущность модерна в ее чистом виде (собственно либерализм) и встали бы в оппозицию к модерну со стороны его же периферии. Таков консерватизм: он предлагает лишь "притормозить" модерн, двигаясь в том же самом направлении, к той же самой цели, но только значительно медленнее. И вот что мы получаем: как только мы встали на дистанцию по отношению к доминирующему "тренду" политической философии постмодерна как к результату господства в глобальном масштабе первой политической теории (либерализм), мы оказались в позиции "модернистов-консерваторов". Даже в самих либеральных кругах есть как авангардно мыслящие либералы, которые радуются переходу к постмодерну, так и те, которые говорят: "Может быть, не так скоро, не так быстро, помедленнее?" Следовательно, все три политические идеологии модерна перед лицом своего "образа будущего", перед лицом постмодерна, могут встать на консервативные позиции. Коммунизм и фашизм консервативны сами по себе перед лицом либерализма в любой его форме. А либеральный консерватизм - в той мере, в какой он ужасается предельным выражениям своей же собственной идейной платформы. Тем не менее человечество сегодня движется, "плывет" в постмодерн. Но есть те, кто понимает, что это не только слишком быстрое течение, но это течение "не туда", что оно осуществляется в неверном направлении. "Река" должна течь вспять. В этом смысл 4 ПТ. Мать убивающая Суть 4 ПТ заключается в том, что ей отвергается не одна из политических идеологий эпохи модерна, а все они. Три политические теории исчерпывают спектр предложений модерна. 4 ПТ говорит всем им "нет". Ее не устраивает "течение реки" в сторону политической философии Матери. 4 ПТ - это теория глобальной, абсолютной, радикальной Революции, направленной не только против конкретной доминации Запада, против современного состояния европейской цивилизации, против гегемонии Соединенных Штатов Америки, против либерализма, но против самого модерна, против политической парадигмы Логоса Великой Матери, против той метафизики, где представление о мире строится снизу вверх. Здесь огромное значение приобретает политическая философия Отца (или политический платонизм) и политическая философия Сына (политический аристотелизм)[1]: мы вступили в эпоху модерна, когда произошли убийство Отца и кастрация Сына. Победа модерна и переход к постмодерну в мифе описана как двойной жест Великой Матери, описанный в традициях разных народов. Мать-Земля убивает своего Отца/Мужа, фигуру, что является фундаментальной осью вертикальной топики политической философии платонизма, и оскопляет Возлюбленного-Сына, то есть лишает аристотелевскую модель "недвижимого двигателя" духовной (эйдетической) составляющей. Это и есть материализм; для того чтобы прийти к доминации живой материи снизу вверх, надо с корнем вырвать две возможные альтернативы - политическую философию Отца и политическую философию Сына. Обе они несовместимы с политической философией Матери. Но модерн есть именно политическая философия Матери, материализма, живой материи, ὕλη. И соответственно, в рамках этой политической философии Матери осуществляются все фундаментальные идеологические и политико-философские процессы эпохи Нового времени. По результатам политико-идеологической истории Нового времени либерализм оказывается максимально приближенным к матриархальному видению мира, а политический постмодерн еще резче выдает эту изначально феминоидную структуру либерализма, так как в нем полнее и яснее всего проступает сама матрица модерна как политической философии Матери. Камень или птица? 4 ПТ представляет собой обращение не к вариациям или комбинациям политической философии модерна, а к смене радикальной парадигмы. Эту смену можно описать отрицательно как отказ от политической философии Матери в ее метафизическом основании, то есть просто как ликвидацию модерна вообще. Начало модерна уже несет смысл, содержание, логику его конца. И такое начало Нового времени не могло привести ни к чему иному, кроме современной либеральной гегемонии. Для того чтобы сегодня по-настоящему сойти с этой колеи, нам нужно двигаться в противоположном направлении. Но это не означает, что нужно просто "не двигаться" в сторону модернизации, речь о том, что нужно поставить себе радикально иную цель. И двигаться в ином направлении. Не вперед, но назад. Ведь позади нас - небо. Мы спускаемся от политической философии Отца через политическую философию Сына к политической философии Земли. Пойти направо или налево - это является вопросом выбора в условиях твердого стояния на горизонтальной плоскости. Но если мы - камень, который бросили, то мы падаем, и наше время - время падения, нисхождения, Untergang. И только в том случае, если мы - птицы, то у нас есть шанс обнаружить, что падение из гнезда является не падением камня, а падением птенца, которого таким жестким образом учат летать. В этот момент происходит радикальный поворот в сознании. Он и есть начало 4 ПТ. Пока птенец, выброшенный из гнезда, летит, он еще не знает, камень он или птица. Тот, кто привык падать, не способен двигаться "назад" по единственно возможной гравитационной траектории (движение в бездну не есть движение по плоскости, это - падение). Соответственно, принять 4ПТ может только "крылатое существо". Здесь можно вспомнить учение Платона о том, что такое человек. С точки зрения греческого философа, человек - это крылатое существо. И оно находится в теле в результате падения, вследствие определенной катастрофы, которая с ним произошла. Задача человека - культивировать свои крылья, чтобы научиться летать и чтобы смерть стала, как для бабочки, концом существования гусеницы, но праздником рождения/воскресения. Еще лучше "умереть при жизни" и взлететь по вертикали - назад к нашей небесной родине. Вот каков смысл 4 ПТ. 4 ПТ - это стремление радикально развернуть логику мировой истории в обратном направлении. Но поскольку эта история есть падение (движение сверху вниз: Логос Отца - Логос Сына - Логос Матери), то 4 ПТ есть фундаментальный полет. Не консерватизм (!). Для того чтобы вернуться "назад", нужно двигаться вверх, то есть туда, куда машина модерна двигаться не может. Модерн подобен спущенному с горы катафалку. Но этот катафалк не летает. Для того чтобы по-настоящему изменить ситуацию, необходимо принципиально пересмотреть отношение ко всем тем вещам, которые являются абсолютными эвиденциями при доминации политической философии Матери. Дьявол как метафора и не только В рамках политической философии Матери никакой альтернативы нет, и поэтому первая политическая теория (либерализм) и ее субидеологические формы в рамках диссипативной программы модерна - это судьба. Это не случайность, не девиация и не тупик. Это именно судьба. К этому шли, туда звали. Самая главная хитрость дьявола заключается в том, чтобы отрицать Бога. Люди думают, что раз нет Бога, значит, нет и дьявола. На что дьявол отвечает: верно, меня тоже нет. Это его вторая хитрость. Но кто же в таком случае нам все это внушает? Сам дьявол. В конце процесса секулярного модерна как темперированного, последовательного когерентного сатанизма дьявол вновь появляется. Но уже без Бога. Вначале это была тень Бога, потом не стало ни Бога, ни его тени. Затем нет Бога и есть только тень. Соответственно, обнаружение дьявола, его воплощение, его явление и составляют сущность перехода от последней фазы политической философии модерна к фазе политической философии постмодерна. Дьявол (Антихрист) становится очевиден, открывает себя. С точки зрения политической философии, мы можем рассмотреть это как метафору (Антихрист как политико-философская фигура). С религиозной точки зрения, это вполне может толковаться буквально. 4 ПТ предлагает, отталкиваясь от обнаружившегося в полной мере дьявола постмодерна, осуществить взлет/переход к тем парадигмам, которые были отброшены, ликвидированы еще на первой стадии модерна. Иными словами, нужно не "притормозить", а пойти вообще в другом направлении. 4 ПТ начинается с того, что человек несогласный, отрицающий, отвергающий предлагаемую программу эволюции политической истории, осуществляет холодный и углубленный семантический анализ всех предыдущих смысловых моментов политической истории. Без этого анализа все останется на уровне эмоций, реактивных моделей, обращения к периферийным формам модерна, к его предшествующим стадиям, и по большому счету будет вписано в "глобальный тренд консерватизма". И здесь самое интересное: 4 ПТ контрконсервативна. Консерватизм есть лишь стремление двигаться в том же самом направлении, но с уменьшенной скоростью. 4 ПТ не предполагает ни ускорения, ни торможения, она не мыслит в этих терминах. 4 ПТ настаивает, что весь этот путь с самого начала и до самого конца вел и ведет не туда… Отказ от гипноза Матери Радикальный прорыв гипноза политической философии Матери - это первый фундаментальный жест 4 ПТ. Но мы знаем, что политическая философия Отца и политическая философия Сына существуют. Это не конвенции. В истории они имеют множество примеров эффективной реализации. Это не абстрактная мечта, не греза. Это фактически существовавшие политические системы, причем существовавшие на всем протяжении человеческой истории и частично сохранившие свое влияние до сих пор, в современном мире. Когда мы отвергаем политическую философию Матери, мы не попадаем в ничто и хаос. У нас остаются еще две вполне действенные политико-философские модели. Если бы мы не знали о политической философии Отца и политической философии Сына, то как бы нам ни отвратительно было бы двигаться по этой "реке", по течению, мы, быть может, согласились бы на это, при полном отсутствии самой возможности избрать иное русло, из-за ужаса ничто. Если не модерн, то ничто, хотят сказать нам сторонники модерна и постмодерна. Но, к счастью, мы знаем, что есть парадигма Отца и Сына. И это является второй - позитивной, созидательной - половиной программы 4 ПТ. Самое главное заключается в том, что 4 ПТ основывается на том, что вопрос выбора парадигмы размещается не внутри трех политических идеологий (Логос Великой Матери), а внутри трех Логосов политических философий: философии Отца (платонизм), философии Сына (аристотелизм) и философии Матери (материализм). Это свободный выбор, в котором модерн не более чем одна из опций, но далеко не все. Политическая философия Отца и политическая философия Сына (или их альянс) являются объектами свободного выбора. Это не данность, это задание. И, видимо, мы оказались в модерне потому, что мы забыли, что политическую философию Отца и политическую философию Сына нужно утверждать каждый раз, каждым поколением, каждым человеком заново. Мы приняли их за нечто гарантированное, taken for granted. Как только даже вертикально ориентированное политическое устройство становится инерцией, чем-то готовым, данным, оно начинает падать, разрушаться. Если вместо свободного учреждения монархической, имперской, традиционной, кастовой вертикали мы берем ее как факт и как данность и не утверждаем заново на каждом этапе, рано или поздно мы свалимся в "помойку" современности и в ее последний логический аккорд, которым является политическая философия Матери. Черный двойник Поэтому в 4 ПТ сегодня открывается сущность политико-философского достоинства человека как вида. То человечество, которое сейчас двигается как ни в чем не бывало в сторону модернизации, вестернизации, прогресса - быстрее или медленнее, - есть "черный двойник" человечества; это то человечество, которое, выбрав свободу, выбрало несвободу, получив право на достоинство, взлет и героизм, низвергло себя в рабство, ничтожность и служение материи. Сегодня вернуться к политической философии Отца или к политической философии Сына сложнее, чем когда бы то ни было. Но именно сейчас этот выбор имеет всю полноту своего изначального патриархально-героического смысла. Человек отличается от своего "черного двойника" тем, что он - существо философское, способное к свободному выбору. Ему дана свобода выбирать свою политическую философию на парадигмальном уровне (не из того, что "предлагается в меню"). Можно сказать, что 4 ПТ - это приглашение к восстановлению/воссозданию политической философии Отца и политической философии Сына. Мы знаем, что эти альтернативы есть, мы можем их свободно выбрать, и разрушив гипноз тотальности матрицы трех современных идеологий, гипноз матрицы политической философии Матери, мы можем спокойно выбрать альтернативную политическую философию за пределами того, что предложено нам как исчерпывающая полнота. Если это и полнота, то полнота номенклатуры дьявольских искушений.   Фото: Sanja Knezevic (Serbia)

25 октября 2012, 23:49

Фрэнсис Фукуяма: Когда Китай взорвется…

«Я думаю, что данная система, рано или поздно, взорвется», — в глазах американского политолога, социолога и философа Фрэнсиса Фукуямы будущее Китая представляется очень неопределенным. По его мнению, костность китайской политической системы неизбежно натолкнется на свободное распространяемую в социальных сетях информацию. Он предсказывает неизбежный перелом. В интервью журналисту агентства «Франс Пресс», Мэрлоу Худу, Фрэнсис Фукуяма дает анализ текущим бурным политическим событиям. Интеллектуал, постепенно дистанцирующийся от американского неоконсерватизма и утверждающий, что 6 ноября он проголосует за Обаму, только что опубликовал переведенную на французский язык работу «Начало истории, с возникновения политики до наших дней» (Le Début de l'histoire, des origines de la politique à nos jours, издательство Saint-Simon). Данное сочинение, посвященное образованию политических институтов в мире, выходит спустя 20 лет после публикации его бестселлера «Конец истории и последний человек».   В субботу, 13 октября, Фрэнсис Фукуяма участвовал в диспутах, организованных французским философом Мишелем Серре (Michel Serres) в рамках дебатов газеты Nouvel Observateur. Фрэнсис Фукуяма, 11 октября 2012 года, Париж (Фото AFP) ВОПРОС: Вы только что опубликовали первую книгу двухтомника, прослеживающего возникновение политических систем. Согласно Вашей теории, стабильность общества базируется на трех столпах: сильном государстве, власти закона и ответственности правительства. И пока вы работаете над редактированием второго тома, мы являемся свидетелями серьезных потрясений на Ближнем Востоке и в Северной Африке, так называемой «арабской весны». Характер указанных событий подтверждает Вашу теорию или противоречит ей?   ОТВЕТ: «Арабская весна» — очень позитивное событие. Демократия невозможна без мобилизации общества. Чтобы совершить подобное, люди должны испытывать недовольство, гнев от того, как к ним относится авторитарное правительство. До января 2011 года на Западе существовало широко распространенное мнение, согласно которому арабы отличаются от остального мира, потому что, ввиду арабской культуры или мусульманской религии, населению арабских стран приходилось мириться с диктатурой, и в культурном отношении оно долго оставалось пассивным. Но если посмотреть на происходящее в Сирии, где мы уже в течение 18 месяцев наблюдаем гражданскую войну, становится ясно, что это мнение было ошибочным. Происходящее в данный момент — это точка отсчета. Народы Европы и, в первую очередь, Англии обрели демократию путем сопротивления власти короля и борьбой за свои права, в конечном итоге, победив.   Естественно, настоящая демократия для Египта, Туниса и Ливии - это отдаленная перспектива. Одной из причин написания указанной книги было показать людям на Западе, как трудно строятся институты демократии. Начальный переходный период — это самый легкий этап. Создание политических партий, юридической системы и культуры соглашений занимает намного больше времени... Но нужно с чего-то начинать. И без первичной мобилизации масс это невозможно. Площадь Тахрир, Каир, египтяне празднуют победу кандидата от Братьев-мусульман, Мохаммеда Мурси, на выборах президента. 24 июня 2012 года (Фото AFP/Халед Десуки (Khaled Desouki))   В: В большинстве арабских стран, переживших революцию, до нее существовала сильная государственная власть. Государство рассыпалось на части. Является ли это знаком того, что трех столпов, по Вашей теории, необходимых для создания стабильного и динамичного общества, в данных странах больше нет?   О: Все страны индивидуальны. Такой аргумент справедлив в случае с Ливией. Каддафи полностью лишил страну каких-либо государственных институтов, поэтому там нет государства. Исключительно государство должно монопольно и легитимно владеть правом на применение насильственных мер, ничего подобного в Ливии нет. Но Египет — это еще государство. В этом как раз и состоит часть египетских проблем: это страна с глубоко укоренившейся системой государства, нетронутой армией. Эти силы остаются значимыми, как это было и в истории Турции. Сирию также ожидают большие проблемы — если свергнут Асада, за этим последует демонтаж государства. В Йемене никогда не было сильного централизованного государства. Нет таких проблем и в Тунисе, относительно небольшой стране с сильной национальной идентификацией.   Основная трудность либеральной демократии в данном регионе состоит, без сомнения, в подъеме исламизма. Исторически, религия всегда была важным источником политической самоидентификации и мобилизации. Поэтому не стоит удивляться тому, что на Ближнем Востоке демократия приходит таким образом. Опасения всего мира вызывает тот факт, что либеральная демократия плохо совместима с салафизмом и другими радикальными проявлениями ислама. На данном этапе, никто не может дать точного прогноза действиям Братьев-мусульман в Египте. Иногда они тревожат, иногда обнадеживают. Это настоящая дилемма. Никому не хотелось бы стать свидетелем создания нового теократического государства по типу иранского или саудовского, но пока еще рано говорить об этом. Исламский суд в Дассе, Нигерия, октябрь 2004 года (Фото AFP/Пиус Этоми Экпеи (Pius Etomi Ekpei)) В: Вы полагаете, что Католическая церковь сыграла ключевую роль в становлении власти закона в Европе. Это особенность Старого континента?   О: Совсем нет. Единственная цивилизация, в которой власть закона не берет свое начало из религии, — это Китай, в котором никогда не было государственной религии. Но в мусульманском мире и Индии религия стояла у истоков правопорядка, так же как в иудаизме и христианстве на Западе. Любопытно, если посмотреть на названия исламистских партий, в них всегда присутствует слово «справедливость», как, например, Партия справедливости и развития Марокко. Справедливость понимается в шариате, как стремление к законности. Мы склонны ассоциировать шариат с крайними мерами наказания, практикуемыми в Саудовской Аравии или Талибаном в Афганистане. Но, на самом деле, во многих мусульманских странах стремление к справедливости аналогично требованию того, чтобы правители государств уважали закон. Возьмем пример Боко Харам (радикальная исламистская группировка - прим. издания) в Нигерии, одной из самых коррумпированных стран мира, где руководство без стыда разворовывает народные богатства. Конечно, их акции приняли очень жестокий характер. Но стремление к победе шариата сродни идеям западных христиан заставить своих правителей подчиняться более строгим моральным законам и не позволять им делать все, что они хотят. Конечно, эти правила значительно отличаются в том, что касается прав женщин и др. Но, по сути, ситуация та же самая: люди хотят ограничить власть вождей. В этом плане шариат мог бы играть положительную роль.   Конституция Ирана 1979 года не так плоха сама по себе, кроме главы, определяющей статус Совета Стражей революции и роль Вождя, что делает восьмую главу очень недемократичной. В ней предусматривается также деятельность религиозных судов, и если бы они существовали наряду с гражданскими судами, все было бы не так плохо. Закон играет важную роль для противостояния тирании правительств. Это так же верно для мусульманского мира, как и для стран Запада. Интернет-пользователь читает социальную сеть Weibo, кафе в Пекине, апрель 2012 года (Фото AFP/Марк Ральстон (Mark Ralston)) В: Вы утверждаете, что религия сыграла существенную роль в становлении власти закона во всем мире, кроме Китая. Почему кроме Китая?   О: На христианском Западе, в мусульманском мире и в Индии религия всегда служила противовесом государственной власти. Во всех этих трех цивилизациях право существовало под контролем не государства, а религии. Именно данный факт лежит в основе становления законовластия на Западе. Хотя история западных стран уникальна, сначала появилась власть закона, она предшествовала созданию первого сильного государства. Именно поэтому Германия смогла объединиться только в 1870 году: ранее законы Священной Римской империи служили препятствием объединению.   В Китае же никогда не было сильных религиозных элит, способных помешать императору. Там не было разделения правового механизма. В Китае государство образовалось само по себе. Оно не давало обществу сформировать группы, способные противостоять власти. Такой порядок превалировал все 2000 лет китайской истории.   Сейчас, когда Китай переживает период бурного экономического роста, ситуация очень сильно меняется. Неожиданно, на государственном ландшафте появляются новые социальные группы. Этот слой возник в результате капиталистического развития: бизнес и средний класс, образованные люди, зарегистрированные на Sina Weibo, китайском аналоге Твиттера... И они пришли в движение.   В данном отношении показателен пример с крушением скоростного поезда: правительство вложило миллиарды в проект скоростной железной дороги. Катастрофа произошла почти сразу после запуска в эксплуатацию, и первым шагом правительства было закопать вагоны потерпевшего крушение поезда, чтобы население ничего об этом не узнало. Но люди начали обсуждать указанное событие, пересылать фотографии через Weibo и, таким образом, заставили власти изменить свое решение.   Хотя в истории Китая почти не было организованных социальных протестов, модернизация способствовала созданию новой социальной группы, изменивший расклад для правительства страны. Глобализация здесь играет основную роль: Китай, в отличие от Северной Кореи, хочет быть частью этого мира. Интересный факт: 90% членов Центрального Комитета Коммунистической партии Китая держат свои семьи и сбережения за рубежом. Они видят альтернативу существующему строю. Несмотря на длительный период централизованной государственной власти в Китае, есть основания думать, что страну ждет не слишком стабильное будущее. Железнодорожная катастрофа в Шанъюй, на востоке Китая, июль 2011 года (Фото AFP)   В: Год назад Вы говорили о том, что Китай стоит на распутье. Что Вы под этим подразумеваете?   О: Дело Бо Силая (руководителя высокого ранга, исключенного из Коммунистической партии за коррупцию — прим. издания) обнажает структурную слабость китайской системы. Один из факторов, почему авторитарное правительство Китая функционирует все же лучше, чем правительство Мубарака или Каддафи, состоит в том, что оно лучше институализировано. Оно подчиняется определенным правилам: мандат выдается на 10 лет, возрастное ограничение для состава Политбюро 67 лет и т.д. Дело Бо Силая показывает ограниченность этой системы. Одной из причин, по которой власти хотели избавиться от Бо Силая, была его харизматичность, дающая новую жизнь революционным песням эпохи Мао, что создавало популистскую базу, способную однажды разрушить систему. В этом и состоит ее слабость: современные китайские руководители пережили Культурную революцию и не хотят ее возврата. Но после того, как они уйдут, у нас нет никакой гарантии, что не появится новый Мао.   Китай — огромная страна, где всегда существовала проблема доступа к информации. Император не знал о том, что происходит в провинциях. Точно такая же проблема и у Коммунистической партии Китая: при отсутствии свободных средств массовой информации, местных выборов невозможно знать, о чем думает народ. Они компенсируют это механизмами контроля, что и будет одной из причин, по которой система, рано или поздно, взорвется. Экономический рост замедляется, правительство не имеет точной информации о том, что реально происходит на местах, так как руководители регионов склонны обманывать о текущем положении дел. Люди не верят статистике.   В Китае 50000 сотрудников следят за интернетом, отчасти, с репрессивной целью, но, в основном, чтобы донести до правительства информацию, о чем думает население, чтобы оно не теряло связи с реальностью. Китайский полицейский пытается запретить съемку штаб-квартиры Коммунистической партии Китая, Пекин, апрель 2012 года (Фото AFP/Марк Ральстон (Mark Ralston)) В: Вы упомянули социальные сети. В данном контексте они играют какую-то роль?   О: Конечно. Постепенно, с ростом уровня образования люди получают доступ к технологиям, социальные сети становятся проводниками информации в национальном масштабе. Технологии облегчают появление национального сознания, которого не существует во времена подконтрольных средств массовой информации при коммунистическом режиме. История железнодорожной катастрофы тому пример. Правительство было вынуждено откопать вагоны и начать расследование. Естественно, реальные виновники катастрофы избежали наказания, для этого есть множество способов. Но факт остается интересным. Такое не могло бы произойти еще десять лет назад. В: За кого Вы будете голосовать на президентских выборах в Америке?   О: Я проголосую за Обаму. В некотором отношении, он меня разочаровал. Но республиканская партия проявляет такую узость идеологии, что я ни в коем случае не могу за нее голосовать. В: Четыре года назад Вы тоже голосовали за Обаму?   О: Да. Фрэнсис Фукуяма, автопортрет В: В своих работах Вы обращаетесь к биологии и психологии эволюции. Это необычно для специалиста в области политических наук. Что Вам это дает?   О: Многие специалисты в области социальных наук совсем не интересуются естественными науками. Они считают, что общественные институты — производная социума и биология здесь ни при чем. Я думаю, что это не так. Все мы обладаем свойствами, генетическим наследием, которые делают наше поведение, отчасти, прогнозируемым. Поэтому, в своей книге я начинаю с биологии. Постулат о том, что человек — существо общественное, принят как аксиома, но эта естественная социализация подразумевает естественное предпочтение своим биологическим родителям и знакомым. Эту модель поведения не нужно воспитывать: она естественная, врожденная и не зависит от происхождения человека.   В некоторой степени, это проблема современной политики: мы не хотим, чтобы люди следовали такой модели поведения. Мы запрещаем политикам покровительствовать своим избирателям, это называется коррупцией. Мы хотим, чтобы они относились ко всем на основе равенства. Такая проблема стоит перед каждой политической системой. Наше естественное желание — дать преимущества своей семье и друзьям. Невозможно построить современную политическую систему и государство, не преодолев эту тенденцию. Китай давно вошел в категорию современных государств, 2000 лет назад введя обязательные экзамены для назначаемых функционеров. Турки захватывали на Балканах христианских детей и воспитывали их мусульманами, обрывая семейные связи и делая их абсолютно лояльными государству, благодаря чему они покончили с влиятельной родовой системой, существовавшей ранее. История развития политики модерна как раз и состоит из проведения всех этих стратегий, направленных на преодоление нашей естественной тенденции покровительства своим ближним. В: Что Вы думаете о ситуации в Европе?   О: Очевидно, что в структуре Европейского Союза много уязвимых мест: принятие решений зависит от общего консенсуса, тогда как слишком большое число участников обладает правом вето, это затрудняет эффективное принятие решений. Европейские государства сильны сами по себе, но надгосударственная структура Европейского Союза слаба. Не представляю, каким образом Европа сможет создать бюджетный союз, которого так желает Германия. Система должна быть более гибкой.   Греции нужно было выйти из зоны евро два года назад. Тогда еще можно было избежать развала всей системы. Сейчас сделать это очень трудно. В конце концов, Германия будет вынуждена спасать все страны, испытывающие трудности. У нее не будет другого выбора.