• Теги
    • избранные теги
    • Люди708
      • Показать ещё
      Издания58
      • Показать ещё
      Страны / Регионы305
      • Показать ещё
      Разное316
      • Показать ещё
      Формат21
      Международные организации49
      • Показать ещё
      Компании112
      • Показать ещё
      Показатели9
      • Показать ещё
      Сферы1
Фрэнсис Фукуяма
21 апреля, 23:44

Weekend Roundup: Amid Great Cultural Shifts, Voting Settles Little

In an era of profound cultural transformation, elections and referendums have very real consequences ― such as the repeal of environmental regulations or crackdowns on press freedom. But as much as they reveal how markedly divided societies are at this historical moment, they settle little. For those who are nostalgic for an ideal past, the challenges of a complex future wrought by globalization, digital disruption and increasing cultural diversity remain unresolved. For those looking ahead, there is no going back. The present political reaction is only the first act, not the last. It is the beginning, not the end, of the story of societies in fluid transition. The recent Turkish referendum, like Brexit and U.S. President Donald Trump’s election, fits a pattern of a territorial divide. Residents in large cities and coastal zones linked to global integration and cosmopolitan culture represented just under half of the vote; rural, small-town and Rust Belt regions linked more to the traditions and economic structures of the past were just over half. But there is also a major difference. The populist, nationalist narrative that won the day in Great Britain and the United States championed the “left behind” and splintered the unresponsive mainstream political parties. In Turkey, the day was won by a conservative, pious and upwardly mobile constituency already empowered by some 15 years of rule by President Recep Tayyip Erdoğan’s Justice and Development Party. The cultural duel there, backed up by neo-Islamist and nationalist statism, will thus be more intense than elsewhere. In an interview following the historic vote in her country, novelist Elif Shafak says, “The referendum has not solved anything. If anything, it deepened the existing cultural and ideological divisions.” She also laments the decline of Turkey’s long experiment as a majority-Muslim country attempting to balance culture, secularism and Western democracy. “This is the most significant turning point in Turkey’s modern political history,” she declares. “It is a shift backwards; the end of parliamentary democracy. It is also a dangerous discontinuation of decades of Westernization, secularism and modernization; the discontinuation of Atatürk’s modern Turkey.” Writing from Istanbul, Behlül Özkan explains the details of the constitutional referendum, how the playing field was tilted in Erdoğan’s favor and how it will have massive implications for Turkey’s future. He also emphasizes the historic importance of Turkey’s reverse. Özkan cites the political theorist Samuel Huntington who, in an essay decades ago on transitions from authoritarian rule, once defined Turkey as a clear example of a one-party system becoming more open and competitive under the constitution put in place by Mustafa Kemal Atatürk. It is rare in history to move in the other direction, as Erdoğan has now accomplished. Also writing from Istanbul, Alev Scott believes Turkey is in for “a decade of paranoia under a modern-day Sultan” who was unnerved by the slim margin of his victory. Noting a widely circulated photograph of the president at his moment of triumph, she saw a man not “celebrating victory” but “a man alarmed by near-defeat.” Even as critics within Turkey and others abroad expressed concern over the extinguishing of democracy, Trump again showed his affinity for strongman politics by calling to congratulate Erdoğan on his victory. Yet, as with other countries from India to Argentina, there is likely another element as well to this potentially budding bromance. Sam Stein and Igor Bobic report on ethical issues raised by Trump’s business ties with Turkey. In 2012, Erdoğan joined Trump and his family to mark the opening of Trump Towers Istanbul.  Here are a few additional highlights from The WorldPost this week: 11 Things To Know About North Korea’s Secret Nuclear Program North Korea’s Simple But Deadly Artillery Holds Seoul And U.S. Hostage Bill Clinton’s Secretary Of Defense Likes Trump’s North Korea Strategy Photo Series Show The People Of North Korea You Rarely Get To See 4 Reasons Why France’s Presidential Election Is So Important France’s Youth Are Turning To The Far-Right National Front Can American Democracy Survive The Era Of Inequality? Trump Shouldn’t Mess With The Clean Air Act, American Lung Association Warns Amazing Photos Capture How Flowers Look Under Ultraviolet Light  WHO WE ARE     EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar(First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherlandand Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

21 апреля, 23:44

Weekend Roundup: Amid Great Cultural Shifts, Voting Settles Little

In an era of profound cultural transformation, elections and referendums have very real consequences ― such as the repeal of environmental regulations or crackdowns on press freedom. But as much as they reveal how markedly divided societies are at this historical moment, they settle little. For those who are nostalgic for an ideal past, the challenges of a complex future wrought by globalization, digital disruption and increasing cultural diversity remain unresolved. For those looking ahead, there is no going back. The present political reaction is only the first act, not the last. It is the beginning, not the end, of the story of societies in fluid transition. The recent Turkish referendum, like Brexit and U.S. President Donald Trump’s election, fits a pattern of a territorial divide. Residents in large cities and coastal zones linked to global integration and cosmopolitan culture represented just under half of the vote; rural, small-town and Rust Belt regions linked more to the traditions and economic structures of the past were just over half. But there is also a major difference. The populist, nationalist narrative that won the day in Great Britain and the United States championed the “left behind” and splintered the unresponsive mainstream political parties. In Turkey, the day was won by a conservative, pious and upwardly mobile constituency already empowered by some 15 years of rule by President Recep Tayyip Erdoğan’s Justice and Development Party. The cultural duel there, backed up by neo-Islamist and nationalist statism, will thus be more intense than elsewhere. In an interview following the historic vote in her country, novelist Elif Shafak says, “The referendum has not solved anything. If anything, it deepened the existing cultural and ideological divisions.” She also laments the decline of Turkey’s long experiment as a majority-Muslim country attempting to balance culture, secularism and Western democracy. “This is the most significant turning point in Turkey’s modern political history,” she declares. “It is a shift backwards; the end of parliamentary democracy. It is also a dangerous discontinuation of decades of Westernization, secularism and modernization; the discontinuation of Atatürk’s modern Turkey.” Writing from Istanbul, Behlül Özkan explains the details of the constitutional referendum, how the playing field was tilted in Erdoğan’s favor and how it will have massive implications for Turkey’s future. He also emphasizes the historic importance of Turkey’s reverse. Özkan cites the political theorist Samuel Huntington who, in an essay decades ago on transitions from authoritarian rule, once defined Turkey as a clear example of a one-party system becoming more open and competitive under the constitution put in place by Mustafa Kemal Atatürk. It is rare in history to move in the other direction, as Erdoğan has now accomplished. Also writing from Istanbul, Alev Scott believes Turkey is in for “a decade of paranoia under a modern-day Sultan” who was unnerved by the slim margin of his victory. Noting a widely circulated photograph of the president at his moment of triumph, she saw a man not “celebrating victory” but “a man alarmed by near-defeat.” Even as critics within Turkey and others abroad expressed concern over the extinguishing of democracy, Trump again showed his affinity for strongman politics by calling to congratulate Erdoğan on his victory. Yet, as with other countries from India to Argentina, there is likely another element as well to this potentially budding bromance. Sam Stein and Igor Bobic report on ethical issues raised by Trump’s business ties with Turkey. In 2012, Erdoğan joined Trump and his family to mark the opening of Trump Towers Istanbul.  Here are a few additional highlights from The WorldPost this week: 11 Things To Know About North Korea’s Secret Nuclear Program North Korea’s Simple But Deadly Artillery Holds Seoul And U.S. Hostage Bill Clinton’s Secretary Of Defense Likes Trump’s North Korea Strategy Photo Series Show The People Of North Korea You Rarely Get To See 4 Reasons Why France’s Presidential Election Is So Important France’s Youth Are Turning To The Far-Right National Front Can American Democracy Survive The Era Of Inequality? Trump Shouldn’t Mess With The Clean Air Act, American Lung Association Warns Amazing Photos Capture How Flowers Look Under Ultraviolet Light  WHO WE ARE     EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar(First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherlandand Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

11 апреля, 15:44

Социотехнические последствия коммуникативных технологий

Современные протесты в России (март 2017 года) продемонстрировали, что поколение Интернета более политически активно, чем поколение телевизора. Рожденные в постсоветской реальности не имеют того типа страха, который был у их предшественников. Это результат, в том […]

08 апреля, 02:50

Weekend Roundup: For China And The U.S., The Solution Is In The Problem

Harvard’s Graham Allison worries that China and the U.S. risk falling into the “Thucydides Trap” ― named after the historian who chronicled the conflict between ancient Athens and Sparta ― in which rivalry between rising and established powers inevitably leads to war. More often than not, Allison’s research shows, similar rivalries throughout history have held to that pattern. The great question in this era is whether the world’s two largest economies can embark on a new departure, or if they are fated to replay an all too familiar past.  The first face-to-face meeting this week of Chinese President Xi Jinping and U.S. President Donald Trump is an opening indicator of which path will be taken. One summit does not make a relationship. But it does set a tone. That Donald Trump has changed his tune from charging “rape” by China on the campaign trail to inviting President Xi for a lavish repast at Mar-a-Lago is a sign that convergent interests may out of necessity forge a different future than history would suggest.  The interwoven relationship that has tightly tethered the U.S. and Chinese economies over the past three decades is the basis both of the present conflict and for resolving it. Hundreds of millions of Chinese have escaped poverty and climbed the income ladder by supplying cheap goods and produce to the likes of Walmart, Costco and Home Depot or assembling Apple iPhones and other electronics that are ubiquitous in the daily lives of Americans. This accounts for the huge trade deficit with China ― though the main reason for U.S. trade imbalances globally is simply that, since the 1970s, Americans consume more as a nation than they save and invest. As the made-for-export low-wage factory of the world, China has surely taken up jobs that might have been created in the U.S. Yet China, too, is a major importer of components for what it produces, reportedly spending more on importing microchips than oil, to take but one example. Increasingly, the fortunes of leading U.S. industries like Hollywood and Boeing depend on Chinese markets. If “the globalists gutted the American working class and created a middle class in Asia,” as White House adviser Steve Bannon has declared, then therein lies the solution. Having achieved relative prosperity built upon the American-led open trading order that President Trump says he is seeking to dismantle, China now has the income and the intent to shift to a domestic consumption-driven economy less reliant on exports to the U.S. As Shen Dingli writes from Shanghai, that means the present trade imbalance can best be addressed by China through increasing imports from the U.S. rather than cutting exports. The enormous financial resources China has accumulated from its trade surplus with the U.S., David Shambaugh suggests from Singapore, could be plowed back into the U.S. to finance the very kind of infrastructure projects Trump has promoted. If Trump can manage to restore a manufacturing base in the U.S. that is not mostly automated, it will reinforce the trajectory toward a more stable balance between the American and Chinese economies. Further, China is plotting an economic future that largely looks away from the U.S. ― through regional free trade agreements in East Asia, building out a revived Silk Road trading route that stretches across Eurasia from Beijing to Istanbul and deepening commercial ties with Africa. In short, if the U.S. and China can manage the bumps over the next few years, the root of economic conflict will resolve itself over time. But there’s a big hurdle they’ll have to get over first. For the two leaders, dealing with North Korea’s nuclear and missile program is a continuing conundrum. The likely course ahead appears to be a hybrid of harsher sanctions ― which the U.S is pushing ― followed in time by direct talks with North Korean leader Kim Jong Un, which China is pressing for, according to top Chinese diplomat Fu Ying.  As Xi sat down with Trump in Florida, the American president launched his first direct military strike against Syrian President Bashar Assad’s airfield, where the planes which allegedly delivered this week’s deadly Syrian gas attack were based. Former NATO commander James Stavridis calls the move “proportional, tactically sound [and] professionally executed” and says it “sends a reasonable coherent strategic signal.” That signal, he suggests, was not only to Russia and Syria, but also to China and North Korea. The follow-up message Secretary of State Rex Tillerson should carry on his visit to Moscow next week, the former admiral adds, is that it must “restrain” its Syrian ally. China’s intertwined relationship with the U.S. is also getting entangled in the immigration debate. While most of that debate has focused on Mexicans and Muslims, a new schism has broken out between second and third generation Asian Americans and immigrants who have arrived in recent years from a bolder and more prosperous Middle Kingdom. Frank Wu, who chairs the prestigious Committee of 100 top Chinese-American entrepreneurs, scorns the new immigrants “from an ascendant Asia.”: “Some of our cousins, distant kin who have shown up here, are alarming. They are bigots who do not care about democracy. They believe themselves to be better than other people of color ― it hardly is worth pointing out since it is so obvious. They even suppose, not all that secretly, that they will surpass whites.” Responding furiously to this characterization from Shanghai, Rupert Li fires back that, “The Chinese-American elite were appalled by the watershed of support for Donald Trump among new Chinese arrivals.” If “they do not feel solidarity with disadvantaged groups,” he goes on to say, it is “not because they are bigoted, but because they do not consider themselves disadvantaged.”  Reflecting on events elsewhere in the world, Scott Malcomson reports on the latest turmoil in Hungary around the government’s effort to impose crippling restrictions on the Central European University, founded with the help of the Hungarian-born billionaire George Soros, and other institutions that receive foreign funding. As Malcomson sees it, the anti-foreigner animus of Hungarian Prime Minister Viktor Orban is “self-destructive” because it isolates the country and will undermine what it needs to progress. Muhammad Sahimi worries that the tough stance of the Trump administration on Iran only boosts the chances of the hard-liners ousting reformist President Hassan Rouhani from power in upcoming elections and putting a conservative, Assad-supporting cleric in his place. Erin Fracolli and Elisa Epstein contend that what they call Trump’s “Muslim ban” harms women by identifying “honor killings” as an Islam problem in the same way he conflates the Muslim religion with terrorism in his rhetoric about “radical Islamic terrorism.”  Pax Technica author Phil Howard reports on his new research that shows “more than half the political news and information being shared by social media users in Michigan [a pivotal state that helped Trump triumph in the recent U.S. president election] was not from trusted sources.” He contrasts that experience with an election in Germany where, “for every four stories sourced to a professional news organization, there was one piece of junk.” He concludes: “Social media platforms like Facebook and Twitter don’t generate junk news, but they do serve it up to us. They are the mandatory point of passage for this junk, which means they could also be the choke point for it.” Finally, our Singularity series this week looks at how CRISPR gene editing for crops can feed the 9.7 billion people our planet is expecting to host by 2050. WHO WE ARE   EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar (First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherland and Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

08 апреля, 02:50

Weekend Roundup: For China And The U.S., The Solution Is In The Problem

Harvard’s Graham Allison worries that China and the U.S. risk falling into the “Thucydides Trap” ― named after the historian who chronicled the conflict between ancient Athens and Sparta ― in which rivalry between rising and established powers inevitably leads to war. More often than not, Allison’s research shows, similar rivalries throughout history have held to that pattern. The great question in this era is whether the world’s two largest economies can embark on a new departure, or if they are fated to replay an all too familiar past.  The first face-to-face meeting this week of Chinese President Xi Jinping and U.S. President Donald Trump is an opening indicator of which path will be taken. One summit does not make a relationship. But it does set a tone. That Donald Trump has changed his tune from charging “rape” by China on the campaign trail to inviting President Xi for a lavish repast at Mar-a-Lago is a sign that convergent interests may out of necessity forge a different future than history would suggest.  The interwoven relationship that has tightly tethered the U.S. and Chinese economies over the past three decades is the basis both of the present conflict and for resolving it. Hundreds of millions of Chinese have escaped poverty and climbed the income ladder by supplying cheap goods and produce to the likes of Walmart, Costco and Home Depot or assembling Apple iPhones and other electronics that are ubiquitous in the daily lives of Americans. This accounts for the huge trade deficit with China ― though the main reason for U.S. trade imbalances globally is simply that, since the 1970s, Americans consume more as a nation than they save and invest. As the made-for-export low-wage factory of the world, China has surely taken up jobs that might have been created in the U.S. Yet China, too, is a major importer of components for what it produces, reportedly spending more on importing microchips than oil, to take but one example. Increasingly, the fortunes of leading U.S. industries like Hollywood and Boeing depend on Chinese markets. If “the globalists gutted the American working class and created a middle class in Asia,” as White House adviser Steve Bannon has declared, then therein lies the solution. Having achieved relative prosperity built upon the American-led open trading order that President Trump says he is seeking to dismantle, China now has the income and the intent to shift to a domestic consumption-driven economy less reliant on exports to the U.S. As Shen Dingli writes from Shanghai, that means the present trade imbalance can best be addressed by China through increasing imports from the U.S. rather than cutting exports. The enormous financial resources China has accumulated from its trade surplus with the U.S., David Shambaugh suggests from Singapore, could be plowed back into the U.S. to finance the very kind of infrastructure projects Trump has promoted. If Trump can manage to restore a manufacturing base in the U.S. that is not mostly automated, it will reinforce the trajectory toward a more stable balance between the American and Chinese economies. Further, China is plotting an economic future that largely looks away from the U.S. ― through regional free trade agreements in East Asia, building out a revived Silk Road trading route that stretches across Eurasia from Beijing to Istanbul and deepening commercial ties with Africa. In short, if the U.S. and China can manage the bumps over the next few years, the root of economic conflict will resolve itself over time. But there’s a big hurdle they’ll have to get over first. For the two leaders, dealing with North Korea’s nuclear and missile program is a continuing conundrum. The likely course ahead appears to be a hybrid of harsher sanctions ― which the U.S is pushing ― followed in time by direct talks with North Korean leader Kim Jong Un, which China is pressing for, according to top Chinese diplomat Fu Ying.  As Xi sat down with Trump in Florida, the American president launched his first direct military strike against Syrian President Bashar Assad’s airfield, where the planes which allegedly delivered this week’s deadly Syrian gas attack were based. Former NATO commander James Stavridis calls the move “proportional, tactically sound [and] professionally executed” and says it “sends a reasonable coherent strategic signal.” That signal, he suggests, was not only to Russia and Syria, but also to China and North Korea. The follow-up message Secretary of State Rex Tillerson should carry on his visit to Moscow next week, the former admiral adds, is that it must “restrain” its Syrian ally. China’s intertwined relationship with the U.S. is also getting entangled in the immigration debate. While most of that debate has focused on Mexicans and Muslims, a new schism has broken out between second and third generation Asian Americans and immigrants who have arrived in recent years from a bolder and more prosperous Middle Kingdom. Frank Wu, who chairs the prestigious Committee of 100 top Chinese-American entrepreneurs, scorns the new immigrants “from an ascendant Asia.”: “Some of our cousins, distant kin who have shown up here, are alarming. They are bigots who do not care about democracy. They believe themselves to be better than other people of color ― it hardly is worth pointing out since it is so obvious. They even suppose, not all that secretly, that they will surpass whites.” Responding furiously to this characterization from Shanghai, Rupert Li fires back that, “The Chinese-American elite were appalled by the watershed of support for Donald Trump among new Chinese arrivals.” If “they do not feel solidarity with disadvantaged groups,” he goes on to say, it is “not because they are bigoted, but because they do not consider themselves disadvantaged.”  Reflecting on events elsewhere in the world, Scott Malcomson reports on the latest turmoil in Hungary around the government’s effort to impose crippling restrictions on the Central European University, founded with the help of the Hungarian-born billionaire George Soros, and other institutions that receive foreign funding. As Malcomson sees it, the anti-foreigner animus of Hungarian Prime Minister Viktor Orban is “self-destructive” because it isolates the country and will undermine what it needs to progress. Muhammad Sahimi worries that the tough stance of the Trump administration on Iran only boosts the chances of the hard-liners ousting reformist President Hassan Rouhani from power in upcoming elections and putting a conservative, Assad-supporting cleric in his place. Erin Fracolli and Elisa Epstein contend that what they call Trump’s “Muslim ban” harms women by identifying “honor killings” as an Islam problem in the same way he conflates the Muslim religion with terrorism in his rhetoric about “radical Islamic terrorism.”  Pax Technica author Phil Howard reports on his new research that shows “more than half the political news and information being shared by social media users in Michigan [a pivotal state that helped Trump triumph in the recent U.S. president election] was not from trusted sources.” He contrasts that experience with an election in Germany where, “for every four stories sourced to a professional news organization, there was one piece of junk.” He concludes: “Social media platforms like Facebook and Twitter don’t generate junk news, but they do serve it up to us. They are the mandatory point of passage for this junk, which means they could also be the choke point for it.” Finally, our Singularity series this week looks at how CRISPR gene editing for crops can feed the 9.7 billion people our planet is expecting to host by 2050. WHO WE ARE   EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar (First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherland and Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

03 апреля, 14:10

«Закручивание гаек» решает не проблему, а ее следствие

Подавление протеста и запугивание может быть эффективной тактикой, если власти хотят играть в короткую. Однако в долгосрочной перспективе такой подход вряд ли можно назвать действенным.

01 апреля, 08:33

Теневая экономика в СССР: с чего все началось

Вопрос о причинах развала и уничтожения СССР – далеко не праздный. Он не теряет своей актуальности и сегодня, спустя 22 года после того, как произошла гибель Советского Союза. Почему? Потому что некоторые на основе этого события делают вывод о том, что, мол, капиталистическая модель экономики более конкурентоспособна, более эффективна и не имеет альтернатив. Американский политолог Френсис Фукуяма после развала СССР даже поспешил заявить о том, что наступил «Конец истории»: человечество достигло высшей и последней стадии своего развития в виде всеобщего, глобального капитализма.

Выбор редакции
31 марта, 22:19

How Will The Rise of Automation Affect Our Workforce?

How will the rise of automation and AI affect the workforce and economy moving forward? This question was originally answered on Quora by Francis Fukuyama.

Выбор редакции
27 марта, 17:31

ALL IS PROCEEDING AS SCOTT ADAMS HAS FORESEEN: Francis Fukuyama in Politico: Trump’s a Dictator? H…

ALL IS PROCEEDING AS SCOTT ADAMS HAS FORESEEN: Francis Fukuyama in Politico: Trump’s a Dictator? He Can’t Even Repeal Obamacare.

25 марта, 10:31

Апокалиптические прогнозы про успехи популистов и "экзиты" были преждевременными – эксперт

Прогнозы 2016 года, подобно прогнозам Фрэнсиса Фукуямы о "конце истории", оказались неточными.

25 марта, 02:22

Weekend Roundup: The End Of (Human) History

Francis Fukuyama famously declared that the triumph of liberal democracy and free markets after the Cold War heralded “the end of history.” Yuval Noah Harari now predicts the end of human history as post-Promethean science grants us godlike powers to redesign our own species and create a new one in the form of artificial intelligence. Only time will tell if his vision of the future is closer to the mark than Fukuyama’s, and if humans as we know ourselves today will even be around to witness it. As the Israeli historian says in a WorldPost interview, “Human history began when men created gods. It will end when men become gods.” Harari contends that a new mythic authority ― “dataism” ― is being born and that the algorithm is its patron saint. “Authority came down from the clouds, moved to the human heart and now authority is shifting back to the Google cloud and the Microsoft cloud,” he provocatively quips. “Data and the ability to analyze data is the new source of authority. If you have a problem in life, whether it is what to study, whom to marry or whom to vote for, you don’t ask God above or your feelings inside, you ask Google or Facebook. If they have enough data on you, and enough computing power, they know what you feel already, and why you feel that way.”  The Homo Deus author has little doubt that dataism’s brave new dominance over our lives will be established willingly. “What will ram such a future through the wall is health,” he says. “People will voluntarily give up their privacy.” And while Harari acknowledges the dangers these developments could bring, he also sees the potential for a future that goes beyond the humanist literature that has historically warned us that transgressing natural limits invites catastrophe. “These are myths that try to assure humans that there is never going to be anything better than you. If you try to create something better than you, it will backfire and not succeed,” Harari says. But science is changing all that, he concludes. “Humans are now about to do something that natural selection never managed to do, which is to create inorganic life – AI. If you look at this in the cosmic terms of 4 billion years of life on Earth, not even in the short term of 50,000 years or so of human history, we are on the verge of breaking out of the organic realm.” For Fukuyama, the prime locus of history’s end was a Europe whole and free after the fall of the Berlin Wall. And as leaders mark the 60th anniversary of the founding of the European Union through the signing of the Treaty of Rome, things don’t look so rosy. Writing from Brussels, Florian Lang worries that the Eastern European nations ― Poland, Hungary, the Czech Republic and Slovakia ― that were some of the latest to join the EU in the wake of the Cold War “have not only throttled the speed of the European car but, also changed it into reverse gear” by promoting anti-Muslim and anti-immigrant sentiment and eroding civil liberties.  Writing from Paris, Natalie Nougayrède warns that it is no exaggeration to say that the French republic is in danger in the upcoming elections as Marine Le Pen’s right-wing National Front sees recent advances in the polls. “France is today a deeply fragmented country,” the former editor of Le Monde says, “with no common national narrative driving it forward, no sense of direction, and a loss of trust in the political class. Wide gaps separate those who believe in openness and those who would prefer to erect walls on national borders. France’s upcoming presidential election is not just a battle for the Élysée Palace ― it amounts to a redefinition of a collective identity and a nation’s role in the world in the 21st century.” Even if Le Pen falls short at the polls as Geert Wilders did in last week’s Dutch elections, Cas Mudde writes that the swell of authoritarianism and nativism exemplified by leaders like Le Pen and Wilders isn’t confined to anti-establishment parties. “Under the cover of fighting off the ‘populists,’” he says, “the political establishment is slowly but steadily hollowing out the liberal democratic system.” Writing from Rome, populist Five Star Movement partisan Davide Casaleggio wants to dismantle the distant EU edifice and reboot democracy at the opposite end, from the bottom up at the grassroots. “People shouldn’t settle for delegation; they should be able to choose participation,” he argues. That can be done, says Casaleggio, through interactive technologies that enable citizens themselves to propose and deliberate legislation. At around 30 percent in recent national polls in Italy, the Five Star Movement may well have a chance to demonstrate if governance through social networks can supplant representative democracy and the Brussels bureaucracy. Back in the United States where Twitter dictates much of the new administration’s actions lately, Jennifer Mercieca notes the paradox of U.S. President Donald Trump’s “conspiracy rhetoric.” What he “uses to legitimize himself as president threatens the fragile trust that legitimizes his government,” she says. Looking at one issue continually threatening Trump’s trust in the public eye ― his connection to Russia ― Matthew Rojansky writes that as America focuses on the Kremlin threat at home, Moscow is filling the power vacuum in Libya and elsewhere in the Middle East. Our Singularity series this week reports on a short film that depicts moral philosophers debating the ethics of superintelligent AI in front of superintelligent AI. The Future of Life Institute’s Ariel Conn also focuses on superintelligent AI by examining its risk with leading researchers. One of the discussants, Roman Yampolskiy, calls on the principle of “non-zero probability” when answering how we should prepare for AI threats: “Even a small probability of existential risk becomes very impactful once multiplied by all the people it will affect,” he warns. “Nothing could be more important than avoiding the extermination of humanity.” WHO WE ARE   EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar (First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherland and Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

24 марта, 11:50

Remapping the World and Nowruz in Iran: The Week in Global-Affairs Writing

The highlights from seven days of reading about the world

23 марта, 21:05

Предыдущий мир уже никогда не вернется

В "Форбс" вышла мрачная статья-рефлексия на тему краха текущего мироустройства и конца глобалистского проекта.Основной посыл - старое мироустройство, которое олицетворяли США и продвигали его по всему миру, неотвратимо уходит в прошлое, мир стремительно фрагментируется и крайне сложно определить контуры нового миропорядка, который будет выстраиваться вокруг ослабевшего гегемона и региональных лидеров вроде ЕС, Китая и России. Автор конечно не удержался от того, чтобы в очередной раз пнуть Фукуяму с его смешными прогнозами 90х годов про безраздельное американское доминирование. Но тут все заслуженно.В остальном же, человечество регулярно переживает смену мироустройства, которое как правило определяется лидерством одной или нескольких держав на разных этапах развития человечества. Если брать совсем глобально, то ничего необычного не происходит, просто эра безраздельного американского доминирования подошла к концу, что не означает, что США куда-то завтра возьмут и исчезнут - не стоит повторять ошибку Фукуямы наоборот. Просто меняется роль США в мире, а вместе с этим меняется и окружающий нас мир, который по прогнозам 90х годов должен был стать веком неоспоримого американского лидерства, но на практике, нас ждет совсем другой мир.Конец истории: предыдущий мир уже никогда не вернется.Идет разрушение структуры прежнего глобального монополярного мироустройства.Еще сравнительно недавно, на свежих развалинах биполярного мира, Френсис Фукуяма провозгласил в книге «Конец Истории», что безусловная победа либеральной доктрины, дальнейшему расширению которой после распада СССР и соцблока уже ничего не мешало, давала ему все основания верить в светлое завтра. «Наблюдаемое ныне — это, возможно, не просто окончание холодной войны или завершение какого-то периода всемирной истории, но конец истории как таковой…». Уверенность в этом будущем не поколебали даже тектонические разломы экономики 2007-2008 годов, списанные на издержки роста. Концепция «сияющего Града на холме» удачно завершили возведение нового миропорядка. Некоторый отказ от суверенитета, принятие либеральных ценностей, включение в цепочку глобального производства и товарообмена, а взамен — рост уровня жизни, повышение личных свобод, прямой и ясный путь в светлое будущее.Но, как известно – если хочешь насмешить Господа, расскажи ему о своих планах. Фукуяму критиковали с разных сторон и, как выяснилось, не зря – похоже, что «Конец Истории» не состоялся (недавно даже сам Ф.Ф. отчетливо выразил беспокойство, что «что-то пошло не так»). Причем основной удар был нанесен по опорному камню всей конструкции, по идеологии — и безусловному примату либеральной доктрины. Фактически, именно в ее цитадели, в США и Европе, в настоящее время наблюдается глубинный раскол общества по основным идеологическим постулатам. «Восстание правых» и проблемы мигрантов — лишь наиболее очевидные признаки процессаКроме них, отчётливо проявляются другие, причем многочисленные признаки идеологического кризиса. Национализм процветает во всех формах и регионах. Безусловной звучит религиозная составляющая, где феномен ИГИЛ (* - запрещена на территории России — Forbes), дополнительно оттеняющий противостояние шиитов и суннитов, выглядит вызовом явному кризису в христианстве, пытающемся за счёт отхода от традиционных (иногда базовых!) постулатов, соответствовать запросам изменившегося мира. На этом фоне повсеместная и резкая активизация сепаратизма (от привычных Шотландии и Каталонии до гротеска с «отделением Калифорнии»), и обострение языкового вопроса (Бельгия или Канада), выглядят куда меньшими проблемами, но добавляют штрихов к общей картине идеологического разломаКвинтэссенцией происходящего является кризис СМИ. Еще недавно «вершители судеб» и «властители мыслей», они явно теряют свои лидирующие позиции – и прежде всего в США. Выволочка, устроенная Дональдом Трампом журналистам сразу после избрания, могла бы показаться спровоцированной личной обидой на предвыборные потоки грязи. Но, фактически лишь является одним из признаний разрыва между реальностью и картиной мира, рисуемой СМИ. Поэтому же «разорванная в клочья» Россия коварно избирает Трампа, Brexit состояться не может, а ИГ является меньшей проблемой, чем кровавая тирания Асада. Современный потребитель медиа-продуктов меняется, он еще верит всему, но уже не верит никому. Социальные сети и мессенджеры вытесняют телевидение в область развлечений, подрывая статус СМИ, как трансляторов истины. Но они же окончательно размывают контуры общей картины, заменяя их мозаикой излишне подробных деталей.В итоге, даже среди экспертного сообщества пока не сформировалось адекватного восприятия кризисных явлений, что наглядно иллюстрируют череда ошибок в прогнозах. При этом фактически отсутствует консенсус по теоретическому осмыслению происходящего, а существующие попытки носят преимущественно описательный характер.Причем именно идеологический компонент уже оказывает определяющее влияние на политическую жизнь, где пресловутый Brexit и победа Дональда Трампа были, как оказалось, лишь верхушкой айсберга. «Трампизм» уверенно шагает по Европе, бывшей недавно если и не эталоном стабильности, то уж точно образцом либеральных норм. «Евроскепсисом» поражены и Нидерланды, и Франция, и даже сама Германия — не говоря уже о прочих Австриях и Венгриях. И все это наслаивается и на процессы в политически неустойчивых Италии и Греции, усугубляя общий кризис. Латинскую Америку лихорадит череда смен правительств и курсов, приближая её к состоянию устойчиво нестабильной Африки. После «арабской весны» тлеет (а местами полыхает) Ближний Восток, трясет Закавказье и Среднюю Азию, хронически больны Афганистан и Ирак, нарастает напряжение в трегольнике Пакистан-Индия-Китай. А сам Китай дополнительно будоражит соседей в Южно-Китайском море. Причём ситуация еще обострится, если Трамп, в рамках выполнения предвыборных обещаний, продолжит повышать градус конфронтации. И это все без упоминания проблем Восточной Украины.Однако, проблема не только в том, что по кругу идет разрушение прежних политических союзов и формирование новых, сохранение старых очагов с обострением — и возникновением свежих. В конце концов, мир регулярно переживал и это, перестраиваясь — но оставаясь в рамках прежней иерархической модели. Самое главное — идет разрушение самой структуры этой иерархии, прежнего глобального монополярного мироустройства. США демонстрируют желание развернуться к внутренним проблемам, отказавшись от миссионерства в пользу прагматизма – а нового лидера аналогичного масштаба не предвидится. При этом в каждом регионе формируется свои собственные локальные политические структуры. Китай, при всей широте интересов, занимается утверждением их в ЮВА, Германия в Европе, Россия – примерно в рамках прежнего СССР и т.д. Фактически, достаточно быстро формируется уже новая, мультиполярная мировая политическая структура. И скорость такова, что можно назвать эту смену структуры мировым политическим кризисом. Еще не взрыв – но уже разгорающийся пожарСтабильности в ситуацию могла бы добавить экономика, побеждая телевизор холодильником, однако и здесь не все гладко. Пока тревожные голоса приутихли настолько, что реальностью стало ожидание цикла повышения ставок ФРС. Мол, основные проблемы с финансовой системой решены, занятость и оплата труда близки к целевым значениям, и созревший к скачку рост экономики может привести к всплеску инфляции или перегреву экономики. Однако, по факту, многолетние и беспрецедентные программы стимуляции, пока привели в реальной экономике только к вялому боковому тренду, особенно если «очистить» статданные. Инфляция не достигает желательных уровней, и скорее придавливает спрос, а производство, хотя и превысило «докризисные» показатели, совсем не демонстрирует провозглашаемого оптимизма.Экономическая аналитика до недавнего времени обещала нам рост — и Китай (а потом и США) в качестве локомотива, но пока — увы. Китай отошёл в сторону, занявшись пузырями в «on shore», а американская экономика бодрилась было ожиданиями спурта биотехнологий, роботов и новой энергетики, однако их результаты всё ещё слишком скромны – темпа для прорывного развития явно не хватает. Инвесторы первых раундов часто фактически не могут выйти из вроде бы успешных проектов, вроде Uber, складываются «в ноль» фавориты ожиданий, такие как Theranos. Отдача идёт из сферы entertainment, куда и текут основные инвестиции. Не зря налоговые инициативы Трампа так всколыхнули рынок – «традиционная» экономика намного тяжелее восстанавливается, чем можно было бы заподозрить, глядя на цифры роста ВВП.Зато есть другие процессы, менее наглядные, но, достаточно существенно влияющие на ситуацию. Например, происходит ползучая экспансия новой парадигмы потребления, которая тесно связана со сменой парадигмы производства. Сейчас потребитель, хотя и меняет быстро один гаджет на другой, но не накапливает их, как раньше. В условиях жесткой конкуренции за его внимание, клиент становится все более избирательным, его пристрастия — еще более индивидуальными, а потребности — все более изощренными. Им все труднее угодить – и прежняя производственная парадигма с ее лозунгом «Качественного продукта, побольше и подешевле» явно сдает позиции. Нынешние технологии позволяют очень быстро и эффективно предлагать все новые образцы, при этом время от разработки до производства непрерывно сжимается. А быстрому продвижению новых продуктов дополнительно способствует жесткая и нарастающая конкуренция, когда новая фирма внезапно врывается на уже поделенный рынок, оттесняя существующих там монстров. Это означает преимущество небольших и гибких кампаний перед прежними неуклюжими производственными гигантамиФактически мы наблюдаем в экономике эволюционную борьбу динозавров с млекопитающими, с вполне предопределенным исходом. А современные технологии резко ускоряют этот процесс деструкции прежних (и еще совсем недавно успешных) методов производства в пользу новых и все быстрее меняющихся. Новые направления, фирмы и технологии, при всей скорости роста, локомотивами еще не становятся, но ноги прежним динозаврам уже подсекают, ещё больше усугубляя проблемы «старой» экономики. Описанный процесс, в сущности, эволюционно позитивен — но очевидно распыляет усилия между неизбежным поддержанием прежней инфраструктуры и развитием новых направлений, причем особенно - финансовые.При этом, именно в финансовой сфере продолжают накапливаться проблемы, хотя на ее нормализацию и выделялись триллионы долларов. Масштабные вливания спасли банковские балансы, но вернули все предпосылки, приведшие к кризису 2008 года. Например, для тех же США, где происходит постепенное формирование новых пузырей (фондового рынка, студенческих и авто- кредитов) и деформация старых, например в сланце. И хотя банковская система санирована — но в основном за счет перераспределения долгов на государственный уровень. Вот только решить эту проблему пирамиды государственных долгов и деривативов монетарными методами практически невозможно, тем более на фоне проблем с экономикой, назревающих (и уже реализуемых) торговых и валютных войн.Негласный и молчаливый консенсус заключается в признании невозможности возврата долга, но основывается на постулате, что их обслуживание не является проблемой для всех качественных заёмщиков. Однако, во всех развитых странах население стареет, усиливая нагрузку на пенсионную систему и социальное обеспечение, а долги зачастую существенно превышают ВВП. Не говоря уже о том, что далеко не все заемщики являются качественными – или, что зачастую, проблемы долгов усложняют геополитическую ситуацию (как в случае Китая и США).Нестабильность усугубляет и то, что раньше так помогало росту – гипермобильность капитала. Развитие IT-технологий, размытие границ и широкое распространение глобализации, привело к появлению новой формы капитала, который далеко ушёл от марксовской трактовки «фиктивный». Это стимулировало рост оборачиваемости и ликвидности, значительное облегчение доступа на рынки и вовлеченность широкого круга инвесторов, разбухание и самодостаточность рынка деривативов. Собственно, во многом именно этот капитал с новыми свойствами и сформировал ту пирамиду долга, которая замечательно обеспечивала рекордные темпы экономического развития всего мира. Но теперь, приходится нести издержки «финансового плеча». В случае повышения базовых ставок усложнение обслуживания и рефинансирования долговой нагрузки будет пропорциональным, вне зависимости от готовности экономики соответствовать этим изменениям. Это само по себе чревато серьёзным кризисом для всех рынков.Конечно, хотелось бы поддержать господствующие осторожные и оптимистичные трактовки происходящего. Но, весь этот мировой конгломерат проблем и кризисных явлений, как-то однонаправлено выстраивается в единый мультисоставляющий процесс глобального кризиса (или просто Кризиса). Причем, каждый из перечисленных кризисных компонентов развивается по своим законам и, теоретически мог бы быть преодолен эволюционным путем. Но, суммируясь и потенцируя друг друга, как в отдельных странах, так и в общемировой динамике, они скорее создают ситуацию «абсолютного шторма». И, если это так, то переоценить масштабность и важность этого комплексного процесса сложно.Пока понять значение происходящего мешает не только отсутствие исторических аналогов и его неспешность, хотя, с точки зрения самой истории, это развитие происходит весьма быстро. И не только его масштабность и многообразие составляющих – все-таки «великое видится издалека», а принцип слепых мудрецов, изучающих слона, никто не отменял. Тут, скорее, по-человечески понятное нежелание видеть всю глобальность грядущих перемен – и, тем более, их принять. Так что что пока господствуют многочисленные варианты существенно более оптимистичных ожиданий, типа, что проблема сама собой рассосется. Регуляторы (в широком смысле) пока реагируют по факту, основные усилия направлены на контрциклицеские действия поддержания status quo, а СМИ, вместо «кризис» и «депрессия», по-прежнему предпочитают писать «переходный период» и «новая экономическая реальность».Но психологический барьер неприятия уже прогибается, процесс осознания пошел, хотя пока осторожно — и как бы сквозь зубы. Лучше бы, конечно, чтобы это осознание пришло раньше, но нарастающие изменения, похоже, начнут требовать включения их в повестку дня уже не в ближайшие годы, а месяцы.Конечно, годы экономического роста воспитали поколения оптимистов, для которых любой кризис и откат – всего лишь отход для разбега и взятия новой высоты. Но не хотелось бы заблуждаться по поводу текущей «как-бы-паузы» – вполне возможно, что новой волны затяжного роста не случится. Более того, похоже, что общее положение сейчас соответствует прохождению «ока урагана». Это когда некое затишье после нескольких волн фактически является предвестником нового, и даже более разрушительного наката. Причем, следуя логике развития, можно сделать некие предположения по дальнейшим срокам его формирования. Поскольку основные составляющие кризиса сформировались в последние 5-8 лет — то далее есть основания предположить, что кризисные явления, после некоторой паузы, займут примерно столько же времени.Соотетственно, уже сейчас весьма значимо понимание дальнейшего развития процессов. Именно в этом, а не просто в признании кризисных явлений (или даже Кризиса) состоит на сегодня главная трудность. И здесь стоит вновь вернуться к теории Фукуямы, перефразируя его в соответствии к текущим реалиям. Используя его фразеологию, наблюдаемое ныне — это, «возможно, не просто завершение какого-то периода Всемирной Истории». И даже не финальная точка «идеологической либеральной демократии Запада», — но начало новой Истории как таковой. Причем не просто коррекции, некой антиФукуямы. Судя по динамике, следует ждать скорее именно глобальной смены идеологических воззрений, политических и экономических структур. Новая История знаменует их дальнейшее формирование в потенциально новом виде, мало привязанного к старым формам. При всей спорности этого положения, если судить по динамике, то ожидать его проверки долго не придется. Где точно находимся — узнаем уже скоро, существенно важнее – куда идти.Френсису Фукуяме было существенно проще сформулировать свою теорию — у него перед глазами уже был образец будущей модели. Фактически он экстраполировал на весь мир дальнейшее нарастающее доминирование США и существующей западной идеологии – и тогда оказался прав. Перед теми, кто будет заниматься этой проблемой сегодня, задача стоит куда сложнее. Исторических аналогов в столь глобальном масштабе нет ни современному кризису, ни путям его преодоления, ни будущей новой модели общества. В какой-то мере, схожей можно признать ситуацию на территории бывшего СССР — когда после распада Союза, в России одновременно наложились друг на друга идеологический, политический и экономический кризисы. И уже ее пример показывает, насколько разрушительна оказывается их внезапность, и насколько труден процесс выхода из этого состояния.Впрочем, если готовиться к вызовам меняющегося мира, можно начинать уже сегодня – и с самых очевидных мер: назвать кошку кошкой, признать всеобъемлемость нарастающих вызовов и приступить к созданию комплексной антикризисной программы. В идеале этот комплекс мероприятий должны бы быть сформированы на базе уже существующих мировых структур (ООН, МВФ и пр.), как наиболее соответствующих масштабу происходящего. Однако их забюрократизированность, слабость, ангажированность, да и сам процесс деструкции глобального мироустройства фактически сводят на нет перспективы подобного варианта (хотя его отвергать было бы серьезной ошибкой). Более реальной представляется первоначальная возможность их реализация в отдельно взятых странах – и подобный императив маячит в т.ч. для РоссииВесьма логичным с этой точки зрения может быть создание некоего условного национального антикризисного комитета, с изначально компактной и гибкой структурой. Задачей его могла бы быть не только (и не столько) оценка текущей ситуации, сколько прогнозирование и максимально оперативная разработка уже первых шагов, позволяющих стратегически адаптироваться к потенциально надвигающемуся Кризису. Причем само формирование должно происходить вне существующих бюрократических (в т.ч. научных) структур, так или иначе встроенных в существующую Систему. И не только в силу их изначального противодействия самой этой идее – таки существующие государственные структуры и без того загружены решением текущих задач. Генералы всегда готовятся к прошлой войне.Кстати, с этой позиции, Трамп и его идея построения «развитого капитализма в отдельно взятой стране» — скорее именно такая попытка. Попытка достаточно серьезной коррекции, интуитивная, м.б. и неудачная, но содержащая все основные компоненты – отчасти идеологический, политический и экономический. Причем, несмотря на достаточную ограниченность поставленных целей, в ней отражаются все грядущие трудности – начиная от сопротивления существующей системы до сложных экономических задач. Что интересно, в России, где генеральная репетиция подобного кризиса прошла в 90-е, а принятие решений часто осуществляется в рамках «ручного управления», аналогичная и лучше подготовленная попытка может принести неожиданно позитивные плоды. Ибо, как известно, предупрежден – вооружен, а удача предпочитает подготовку.http://www.forbes.ru/kompanii/341119-konec-istorii-predydushchiy-mir-uzhe-nikogda-ne-vernetsya - цинк

23 марта, 20:22

Капитализм разошелся с гуманизмом и через 100 лет человека окончательно похоронит

Искусственный интеллект и биотехнологии создадут новый вид человека, и эта трансформация произойдет уже в 2100-е годы. Таким прогнозом поделился с The Guardian израильский историк и автор книги "Homo Deus: краткая история завтрашнего дня" Юваль Ной Харари.Через столетие человек разумный перестанет существовать как вид, считает историк. Однако людей не истребят и не вытеснят роботы, человечество само себя модифицирует с помощью искусственного интеллекта и биотехнологий.По прогнозам Харари, людям будущего придется жить в новых условиях, во многом соответствующим теории конца истории Фрэнсиса Фукуямы. Миром будет править единая цивилизация и единый политический строй - по мнению Харари, процесс унификации государств уже начался. Капитализм все больше отдаляется от либерального гуманизма. Правительства вводят либеральные законы не из гуманистических побуждений, а ради поддержки капиталистической экономики."Есть опасение, что в XXI веке капитализм и гуманизм пойдут разными путями. Появятся развитые экономики, которые обойдутся без либеральной политики и не будут поддерживать инвестиции в образование и благосостояние масс", - отмечает историк. Технологии в этих процессах будут играть определяющую роль. По мнению Харари, прогресс уже не остановить, поэтому человечеству стоит думать не о том, как прекратить нашествие роботов, а как грамотно им управлять. Историк подчеркивает - если какая-либо из стран решит остановить разработки в сфере искусственного интеллекта, то другие государства их продолжат, несмотря ни на что.Харари считает, что при отсутствии глобальных вызовов и катастроф технологии будут развиваться гармонично: люди будут контролировать применение ИИ в оборонной сфере и с осторожностью проводить генетические эксперименты. Но если возникнет глобальный кризис, человечество пойдет на отчаянные и рискованные меры. Историк сравнивает такой ход событий с появлением Манхэттенского проекта во время Второй мировой войны.В то же время, Юваль Харари считает, что сейчас люди живут в самое мирное время за всю историю. Насилие и идеологические разногласия сохраняются, но их стало значительно меньше, чем прежде. Зоны конфликтов сосредоточены на Ближнем Востоке, так как там главным источником благосостояния по-прежнему остаются материальные ресурсы - нефть и газ. Во многих странах основным ресурсом стало знание, которое сложно отвоевать насильственными методами. С выводами Харари согласны эволюционисты из Аделаидского университета (Австралия), которые полагают, что превращение людей в киборгов - это закономерный этап эволюции. Неизбежность киборгизации также признаетпредприниматель Илон Маск.(https://hightech.fm/2017/...)

23 марта, 18:11

Фрэнсис Фукуяма впервые в Ираке: разговор о либеральной демократии

9 марта 2017 г. Американский университет Ирака в Сулеймании на форуме, посвященном будущему региона в период после ИГ, принимал американского философа и политолога Ф. Фукуяму. Во время его диалога с бывшим заместителем премьер-министра Ирака и основателем Американского университета Ирака Бархамом Салихом выяснилось, что Ф. Фукуяма впервые посетил Ирак. В начале разговора развернулась дискуссия о знаменитом «конце истории». Фукуяма определил, что «конец истории» не означал того, что события переставали происходить. Главным моментом его концепции стали пути развития и модернизации обществ. Иначе говоря, существует ли какая-либо альтернатива либеральному политическому порядку с рыночно-ориентированной экономикой? По мнению Ф. Фукуямы, при некоторых допущениях есть только одна альтернатива — это авторитарный и капиталистический режим в Китае. Тем не менее, возвращаясь к ранним трудам Ф.Фукуямы, стоит вспомнить, что для него нет другой перспективной идеи глобального масштаба, кроме концепции либеральной демократии.   Выступая на форуме, Ф. Фукуяма отметил разницу между нынешним положением дел в мире и 1990-ми гг. — периодом третьей волны демократизации. Несмотря на то, что 1990-е гг. им виделись позитивно в контексте распространения демократии, тем не менее уже тогда основной проблемой было ее «качество». В конечном счете это привело к некоторому отходу в сторону определенных форм авторитарного государства, что, согласно Ф. Фукуяме, наблюдается в таких государствах, как Россия, Турция и в последнее время даже в США. Ф. Фукуяма также предположил, что Ближний Восток находится на том этапе, на котором Европа находилась в XIX в. В регионе идет процесс урбанизации, происходит технологическое развитие. Все это сопровождается недостатком осознания своей идентичности. Сегодня в этот процесс на Ближнем Востоке «вторгается» исламизм, в том числе радикальный, который убеждает людей в том, что они  часть уммы от Китая до Европы.   Дискуссанты не могли обойти стороной вопрос войны в Ираке 2003 г. Предвоенная позиция Ф. Фукуямы, выражавшаяся в необходимости свержения С. Хусейна, как и его критика действий американской администрации во время и после войны, хорошо известны [1]. Примечательно другое: на форуме в Сулеймании Фрэнсис Фукуяма вновь признался, что основным вопросом, заботившим его еще до вторжения в Ирак, было государственное строительство, чему он уделяет особое внимание в своих работах. Он понимал, что в случае свержения режима С. Хусейна, США стали бы ответственными за происходящее в Ираке. И в этом контексте исследователь отметил неготовность Соединенных Штатов инвестировать в создание демократического Ирака или хотя бы иракского государства как такового. Последнее важно и для борьбы с терроризмом, поскольку без государства с этим явлением бороться невозможно. Позднее в своем выступлении Ф. Фукуяма сделал акцент на том, что в борьбе с терроризмом государству необходимо привлекать на свою сторону население, поскольку выиграть войну против терроризма в условиях, когда террористам помогают обычные граждане, — задача невыполнимая.   Ф. Фукуяма выделил три важных компонента политического развития. Первый — государство само по себе, то есть монополия на власть и насилие. Под этим он понимает не только необходимость разрешения вопросов безопасности, но и предоставления услуг населению. Второй — верховенство права, которое ограничивает правителя. Третий — некоторая форма демократической подотчетности. Относительно последнего пункта различий в позициях Ф. Фукуямы и большинства западных политологов не наблюдается. Они считают, что такие страны, как Афганистан и Ирак, достаточно беспроблемно проводят выборы, в результате которых к власти приходят легитимные правители. Проблемы же, по их мнению, возникают при строительстве институтов. И здесь для Ф. Фукуямы вопрос коррупции встает на первое место по отношению к вопросу самой демократии. Однако позволим предположить, что в условиях иностранной оккупации и бездарной реализации принятых самими оккупантами решений, во-первых, легитимная власть априори не может быть избрана, во-вторых, прежняя власть будет всячески стремиться вернуть себе потерянное, в то время как необходимость участия в общественной жизни будет вынуждать целые группы маргинализованного населения прибегать к коррупционным схемам. Говоря о коррупции, следует отметить и то, что сами оккупанты не просто создают для нее необходимые условия, но и непосредственно участвуют в ней и извлекают выгоду для себя.   Ф. Фукуяма не забыл и про Россию. Остановимся на двух важных моментах речи политолога. Он не видит проблемы в том, что Россия — не демократическое государство. Главная проблема в России, по мнению Ф. Фукуямы, заключается в патримониальном типе государства, кумовстве, непотизме и протекции (cronyism). Он полагает, что политические лидеры не способны служить широким общественным интересам, в то время как подобная политическая элита занимается потреблением ресурсов для собственного обогащения. Второй момент связан с вопросами миропорядка. Ф. Фукуяма не отказывается от своих убеждений в том, что мир движется к либерализму, и в этом контексте политолог отметил необходимость определения места для losers of globalization. Это мнение поддержала и Тамара Кофман Уитс (Институт Брукингса), заявившая на форуме о том, что российская модель государственности не подходит странам региона. С их точки зрения, такая модель хоть и эффективна, но не обладает характеристиками современного государства. По словам Т. К. Уитс, «нам необходима инклюзивная открытость и либеральная демократия». Видимо, «нам» — американцам, а «где» — в Ираке. Здесь напрашивается риторический вопрос — что лежит в основе подобной необходимости — интересы Багдада или же Вашингтона?   Ф. Фукуяма подводит обсуждение к тому, что определенная проблема заключается в рентоориентированном поведении в экономиках государств Ближнего Востока. Политическая элита в подобных странах, имея возможность использовать сверхдоходы от ресурсной ренты, не обязательно зависит от налогообложения. Такие государства не могут считаться современными. Предпочитаемая модель — государства, в которых политики заинтересованы в создании условий, позволяющих эффективно собирать налоги с населения. Население в этом случае более чувствительно к тому, чтобы власть была подотчетна и, конечно, представительна.   Еще одной темой обсуждения стало определение границ либеральной демократии западного образца. Этот вопрос представляет особое значение для Ближнего Востока,  поскольку в этом регионе всегда были важны культурные и религиозные особенности. Американский политолог начал с того, что дебаты на эту тему продолжались между ним и его учителем С. Хантингтоном на протяжении долгого времени. Последний утверждал, что культурные различия фундаментальны и будут постоянно влиять на развитие обществ и отношения между ними. Ф. Фукуяма признал, что религия и культурные особенности важны, однако и они имеют тенденцию видоизменяться, эволюционировать. Он привел пример войн в Европе после XVI в., по итогам которых, по его мнению, было признано, что если религия (если быть точнее — sectarian religion) лежит в основе государственности в культурно и религиозно смешанном обществе, то это может привести к нескончаемым конфликтам. Ф. Фукуяма отмечает, что Ближний Восток находится в схожей ситуации межконфессиональных конфликтов. Конфликт не проходит исключительно по линии между миром ислама и Западом, но существует уже внутри самого ислама. И единственная альтернатива этим межконфессиональным конфликтам — некоторая форма либерализма. Под ним исследователь понимает наличие политической системы, при которой религия остается вне политики, что не отрицает религиозной идентичности людей. Для достижения мира в регионе государство не может строиться на какой-то конкретной религии, учитывая неприятие этого со стороны других конфессий. Такая логика для Ф. Фукуямы не является западной, в чем кто-то мог бы его обвинить. Он полагает, что это процесс эволюции. По мнению американского политолога, с 11 сентября 2001 г. западные правительства оказались способны установить доминирование в вопросе формирования нарратива об исламе в его отношениях с Западом. Сегодня же ситуация усложняется тем, что многие западные, как правило, популистские политические деятели уже не считают необходимым отделять религию от экстремизма и используют в своих политических целях страх населения перед культурными различиями.   Стоит отметить и то, что Ф. Фукуяма не смог ответить публике на вопрос о кланово-племенных отношениях и их влияния на формирование повестки дня ближневосточных государств и обществ. И дело не только в том, что вопрос крайне чувствителен как для самого Ирака, где проходил данный форум, — но также требует дополнительной проработки. Возможно, более подробные ответы мы найдем в новой книге о политике идентичностей, которую вскользь анонсировал Ф. Фукуяма на форуме.   По утверждению собеседника Ф. Фукуямы Бархама Салиха, конца истории «не существует». Б. Салих считает, что история обладает настоящим и будущим, и общества сталкиваются с вызовами и проблемами, над которыми они должны работать. Именно на этом слове сделал акцент курдский и иракский политик. Труд, товарищи, труд!     1.      См. подробнее в его работах после 2003 г., например, «Америка на распутье».

21 марта, 22:58

Текст: Конец истории: предыдущий мир уже никогда не вернется ( Алексей Хмеленко )

Идет разрушение структуры прежнего глобального монополярного мироустройства. Еще сравнительно недавно, на свежих развалинах биполярного мира, Френсис Фукуяма провозгласил в книге «Конец Истории», что безусловная победа либеральной доктрины, дальнейшему расширению которой после распада СССР и соцблока уже ничего не мешало, давала ему все основания верить в светлое завтра. «Наблюдаемое ныне — это, возможно, не просто окончание холодной войны или завершение какого-то периода всемирной истории, но конец истории как таковой…». Уверенность в этом будущем не поколебали даже тектонические разломы экономики 2007-2008 годов, списанные на издержки роста. Концепция «сияющего Града на холме» удачно заве...

18 марта, 04:00

Weekend Roundup: As The West Fragments, China Cements A Path Ahead

This week we witnessed two contrasting systems of governance at work. In the Netherlands, we watched the divisive system of Western multi-party democracy struggle to contain volatile populism. In China, the annual gathering of the “two sessions” ― the National People’s Congress and the National Committee of the Chinese People’s Political Consultative Conference ― demonstrated the consensus-driven nature of China’s one-party system by reaffirming ongoing reforms. While the West is fragmenting, China is cementing its path forward. The flaws in both systems are closely related to their strengths. While rough-and-tumble political battles may rage within the great tent of China’s 88 million member Communist Party, the aim of its political process is to unify the body politic in order to put a steady wind under the wings of policy decisions that, to be effective, must be carried out without a break in continuity over the long term. It is this core attribute of Chinese governance that has raised some 600 million people out of poverty in only 30 years, not to speak of other impressive accomplishments such as building a vast high-speed rail network along with other infrastructure to modernize a backward country in record time. Within this strength, of course, resides China’s chief flaw: erring on the repressive side of order over freedom to avoid fraying of the consensus. By contrast, the Western adversarial system of competitive elections divides the body politic against itself at the cost of consensus and long-term continuity in governance. In the Netherlands, the surging anti-immigrant partisans of Geert Wilders were kept in check only by the governing centrist party migrating rightward and the splintering of the rest of the vote across many parties through proportional representation. Some 28 parties competed in this election, many of them “pop-up parties” focused on one issue. Within this strength of diverse participation lies its flaw: the growing inability to forge a governing consensus out of the exploding cacophony of voices and interests. And, as we’ve seen in the United States on policies ranging from Obamacare to climate change, when all-out competitive partisanship destroys consensus among the body politic, the democratic transfer of power can mean a complete rupture from policies endorsed by most voters only four years earlier. Writing from Copenhagen about the Dutch elections, Flemming Rose, the Danish editor who sparked worldwide protests by publishing cartoons of the Prophet Muhammad, condemns the anti-Islam extremism of Geert Wilders, who has called for banning the Quran. Marking the difference between liberal democracy and the authoritarian bent of populism, Rose writes that the “essence of tolerance” means “you do not ban, intimidate, threaten or use violence against speech that you deeply dislike or hate.”  Kaya Genc reflects from Istanbul on the anti-Islam climate in Europe in the context of the Dutch election, the Turkey-Netherlands spat and the “barbarian” stereotype of Turks he experienced while a graduate student in Amsterdam. “As someone deeply weary of jingoism and the political rhetoric of patriotism, I had long disliked Turkish identity politics,” he recalls of his mindset as a student. “And yet, it was also in the Netherlands that I’d realized the uncannily inescapable power of national and religious identity ― of the misery of being pigeonholed into categories inside which I couldn’t help but appear to Europeans.” Maastricht University’s Jacques Paulus Koenis takes a deeper look at voter discontent in the Netherlands. “The so-called ‘losers of globalization’ are not the only ones who vote for Wilders these days,” he writes. “Nor do these voters in many cases seriously believe that Wilders should rule the country. What matters is that he is tapping into the anxieties of many voters.” As Koenis sees it, those citizens believe that Europe’s intrusive political elites and new migrants are “undermining Dutch culture.” He concludes: “Nostalgia is what moves them into the belief that new Dutch dikes are needed: to keep an ever-more-threatening outside world out of this low country.”  Meanwhile, back at the Great Hall of the People in Beijing, delegates from around China who gathered for the annual “two sessions” of that vast nation’s legislative and consultative bodies are looking ahead, not back with nostalgia. Reflecting on those gatherings, Fred Hu sees “no earth-shattering bold initiatives,” but only the three “C’s” of “caution, consistency and continuity.” In the face of global uncertainty, not least the rising protectionist sentiment in the U.S. that would dismantle the trading system upon which China’s prosperity was built, Hu writes from Beijing that China is prudently targeting “a growth rate realistically achievable by the expansion of domestic demand alone.” Akshay Shah, also writing from Beijing, argues that China’s economy won’t surpass the U.S. for at least another 10 to 15 years.  Jeremy Goldkorn describes how the annual meetings that took place this week in Beijing play an important role in shaping the political agenda, albeit guided by the Communist Party, while also educating public opinion on key issues of policy through their highly-publicized proceedings. As Goldkorn reports, one impassioned topic of debate over a new civil code would be familiar to most Americans: balancing the rights of women with those of the fetus. Writing from Hong Kong, Jean-Pierre Cabestan has few kind words and many harsh ones for China’s system of governance. Echoing populist sentiment sweeping the West, he writes that “the unchecked powers and accumulated privileges of the ruling elite have exacerbated a sense of injustice.” As Cabestan sees it, “the [Chinese Communist Party] no longer represents the workers and peasants” and corruption has not diminished, despite President Xi Jinping’s ballyhooed campaign, but only “become more discreet.” This interactive graphic prepared by WorldPost editor Peter Mellgard using a U.S. government data base visualizes China’s jailed, murdered or missing political prisoners. In an episode of “My Life, My China” produced by WorldPost’s partner in Shanghai, Guancha.cn, Ye Qinglin couldn’t disagree more with Cabestan’s sweeping negativity on his country and the political prisoner data that comes along with that. In this video Ye describes how he rejected a lucrative offer from the BBC, for whom he had worked, to make a documentary about “miserable conditions” of coal miners being exploited or peasants whose lands were seized to make way for the Olympics. Offended, he returned home for good in 2005, shed “Western standards” and began reporting instead on the “real China” about which he says there are many more positive stories to tell. Part of that real China is an effort by a small city in Shandong Province to go carbon neutral. As another reporter, David Biello writes, the men and women who govern Rizhao are seeking to change the course of “heedless growth” that has blanketed the country in pollution to make their city one of the first in China to achieve a “circular economy” where waste is turned into clean-burning fuel. Writing from Hong Kong, Tom Phillips tells U.S. President Donald Trump that he should heed the lessons from China’s bad experience of building the celebrated Great Wall. It was built on xenophobic principles, he says, and ultimately doomed an entire dynasty. As Trump’s Muslim-focused travel ban was blocked yet again, Christopher Mathias and Omar Kasrawi tell the tale of a gay refugee lawyer who helped fight it. When asked what the ban means to him as a refugee, Luis Mancheno, who fled from Ecuador to the U.S. for safety, said: “Closing the door to the people that need help the most is one of the cruelest, anti-American things that this government could have done. If I wasn’t allowed to come here as a refugee, I wouldn’t be alive today.”  Mouhanad A. Al-Rifay has a similar gratitude for America. Now based in Trump’s Washington, Al-Rifay came to the United States with his family as an asylum seeker in 2005 after direct death threats were made against them by Syrian President Bashar Assad’s regime. Though the U.S. president’s ban made him worry that he might have to flee hatred in his new home, the new American citizen says the nationwide outcry against this and other xenophobia have made him feel more safe and thankful than ever before.  Rami Adham, the so-called “toy smuggler” from Aleppo now based in Finland, is also thankful to have escaped the horrors of Syria, but returns to help ease the pain of those who are still there “living in a nightmare” with toys and other aid. On the eve of the 6th anniversary of the country’s uprising, he offered a mixed tale of hope and despair from Idlib ― where coming “to America is the last thing on people’s minds” ― and called on Trump and populist leaders in Europe to put an end to the long conflict. “While you have lived in beautiful towers engraved with your name, the people you are trying to keep out have been living under the dictatorship of one regime ... that has dictated their future by killing hundreds of thousands of those closest to them,” he says. The Future of Life Institute’s Ariel Conn this week explores whether AI will worsen income inequality as workers are demoted or displaced. Most agree, she writes, that it will exacerbate the problem. Finally, our Singularity series this week reports on a major advance in the creation of synthetic life as scientists for the first time have succeeded in creating what is commonly known as Baker’s yeast from scratch. WHO WE ARE   EDITORS: Nathan Gardels, Co-Founder and Executive Advisor to the Berggruen Institute, is the Editor-in-Chief of The WorldPost. Kathleen Miles is the Executive Editor of The WorldPost. Farah Mohamed is the Managing Editor of The WorldPost. Alex Gardels and Peter Mellgard are the Associate Editors of The WorldPost. Suzanne Gaber is the Editorial Assistant of The WorldPost. Katie Nelson is News Director at The Huffington Post, overseeing The WorldPost and HuffPost’s news coverage. Nick Robins-Early and Jesselyn Cook are World Reporters. Rowaida Abdelaziz is World Social Media Editor. EDITORIAL BOARD: Nicolas Berggruen, Nathan Gardels, Arianna Huffington, Eric Schmidt (Google Inc.), Pierre Omidyar (First Look Media), Juan Luis Cebrian (El Pais/PRISA), Walter Isaacson (Aspen Institute/TIME-CNN), John Elkann (Corriere della Sera, La Stampa), Wadah Khanfar (Al Jazeera) and Yoichi Funabashi (Asahi Shimbun). VICE PRESIDENT OF OPERATIONS: Dawn Nakagawa. CONTRIBUTING EDITORS: Moises Naim (former editor of Foreign Policy), Nayan Chanda (Yale/Global; Far Eastern Economic Review) and Katherine Keating (One-On-One). Sergio Munoz Bata and Parag Khanna are Contributing Editors-At-Large. The Asia Society and its ChinaFile, edited by Orville Schell, is our primary partner on Asia coverage. Eric X. Li and the Chunqiu Institute/Fudan University in Shanghai and Guancha.cn also provide first person voices from China. We also draw on the content of China Digital Times. Seung-yoon Lee is The WorldPost link in South Korea. Jared Cohen of Google Ideas provides regular commentary from young thinkers, leaders and activists around the globe. Bruce Mau provides regular columns from MassiveChangeNetwork.com on the “whole mind” way of thinking. Patrick Soon-Shiong is Contributing Editor for Health and Medicine. ADVISORY COUNCIL: Members of the Berggruen Institute’s 21st Century Council and Council for the Future of Europe serve as theAdvisory Council — as well as regular contributors — to the site. These include, Jacques Attali, Shaukat Aziz, Gordon Brown, Fernando Henrique Cardoso, Juan Luis Cebrian, Jack Dorsey, Mohamed El-Erian, Francis Fukuyama, Felipe Gonzalez, John Gray, Reid Hoffman, Fred Hu, Mo Ibrahim, Alexei Kudrin, Pascal Lamy, Kishore Mahbubani, Alain Minc, Dambisa Moyo, Laura Tyson, Elon Musk, Pierre Omidyar, Raghuram Rajan, Nouriel Roubini, Nicolas Sarkozy, Eric Schmidt, Gerhard Schroeder, Peter Schwartz, Amartya Sen, Jeff Skoll, Michael Spence, Joe Stiglitz, Larry Summers, Wu Jianmin, George Yeo, Fareed Zakaria, Ernesto Zedillo, Ahmed Zewail and Zheng Bijian. From the Europe group, these include: Marek Belka, Tony Blair, Jacques Delors, Niall Ferguson, Anthony Giddens, Otmar Issing, Mario Monti, Robert Mundell, Peter Sutherland and Guy Verhofstadt. MISSION STATEMENT The WorldPost is a global media bridge that seeks to connect the world and connect the dots. Gathering together top editors and first person contributors from all corners of the planet, we aspire to be the one publication where the whole world meets. We not only deliver breaking news from the best sources with original reportage on the ground and user-generated content; we bring the best minds and most authoritative as well as fresh and new voices together to make sense of events from a global perspective looking around, not a national perspective looking out. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

10 марта, 14:19

Возвращение истории

Автор: Иннокентий Андреев, руководитель аналитического отдела группы «Конструирование будущего», ведущий редактор журнала «Инженерная защита».   Мировая экономика находится в кризисе уже девять лет, и мало кто ожидает возвращения к значительному общемировому росту. Первые годы кризиса в экспертной среде стран Запада было принято говорить о кризисе как временной аберрации, произошедшей лишь из-за неудачного регулирования финансовых рынков в США. Однако, несмотря на колоссальные программы стимулирования западных экономик, резкий рост государственных долгов и сверхнизкие процентные ставки, кризис никуда не исчез, и голоса оптимистов поутихли. Сложившееся неустойчивое равновесие окрестили «новой нормальностью».   В 2016 г. недовольство затормозившей экономикой с шумом прорвалось в политическую реальность. Референдум по выходу Великобритании из Евросоюза, резкий рост влияния популистских партий в Европе и победа Дональда Трампа ясно продемонстрировали, что кризис перешёл из экономической плоскости в политическую. Под угрозой оказались столпы глобализации, такие как существование ЕС и обязательства США по защите своих союзников. В публикациях авторитетных СМИ и представителей экспертного сообщества всё чаще стали появляться истерические нотки, от оптимизма не осталось ни следа.   Соединённые Штаты Америки, завязнув во многих конфликтах в разных регионах земного шара, оказались в патовой ситуации. Не имея возможности пойти на прямое столкновение с Россией, с Ираном и КНР, США были вынуждены ограничиться мерами непрямого экономического воздействия. Разрыв в военно-политической мощи между США и недружественными им странами сокращается, экономическое значение новых индустриальных стран продолжает увеличиваться, в результате чего баланс сил в мировой политике продолжает меняться не в пользу США и их союзников.   Всё это, вместе с политическим кризисом внутри самих стран Запада, обусловило распространение алармизма и среди специалистов по международным отношениям. В опубликованном в январе 2017 года отчёте Национального совета по разведке США, посвящённого перспективам мировой политики в горизонте до 2040 года, было сделано революционное по американским меркам заявление, о том, что формирующийся в ближайшие годы мировой порядок завершит эру американского послевоенного доминирования.[1]   Структурный кризис мировой экономики и международного политического взаимодействия — лучшее время для того чтобы критически подойти к используемым теориям и аналитическим подходам. Теория международных отношений должна быть подвергнута критической оценке — равно как и иные «прикладные» социальные науки, служащие подспорьем в принятии управленческих решений.    С точки зрения автора, для актуализации своего исследовательского подхода специалистам по международным отношениям, необходимо обратиться к наработкам смежных дисциплин — в первую очередь экономики и социологии.   При этом доминирующие направления в экономической науке плохо подходят для выработки новых моделей. Стремление к научной строгости привело к предельной математизации экономики, одновременно с чрезмерным упрощением поведения экономических агентов. В результате, теории описывающие поведение homo economicus получили математическую строгость, но утратили возможность описания поведения homo sapiens в реальной жизни. Как указал известный методолог экономики Марк Блауг, экономическая наука   превратилась «в некую разновидность социальной математики, в которой математическая точность — это все, а эмпирическая релевантность — ничто». [2]   Недостаточно адекватны для международной проблематики и методы доминирующих течений в современной социологии, сконцентрировавшихся на вопросах, связанных с проблемами социального обеспечения и дискриминации различных социальных групп и отказавшихся от серьёзного применения сравнительного и исторического подхода. Исследовательская деятельность большинства социологов сосредоточена «на последних пяти минутах жизни в Соединённых Штатах».[3]   Необходимо отдать должное альтернативным экономическим традициям, обладающим длительной интеллектуальной историей, интересными концепциями архитектуры современного мирового порядка. Однако все они не способны дать всеобъемлющий или сколь бы то ни было удовлетворительный ответ на накопившиеся вопросы.   В данной статье будет обсуждаться именно теория международных отношений, а не примеры из различной «международной аналитики», посвящённой тем или иным конкретным проблемам (ситуации в стране X, проблемам отношений стран X и Y), хотя более 99% текстов международников посвящено именно этим проблемам. Более того, в таких текстах, за крайне редкими исключениями, никто не ссылается на труды теоретиков  международных отношений. Так зачем же вообще говорить о теории?   На взгляд автора, критический разговор о теории международных отношений необходим, так как для специалистов-международников теория международных отношений является источником имплицитных аналитических моделей. Она влияет на модельные допущения («всё стремится к равновесию»), на приписывание акторам международного процесса «естественных целей» («все должны стремиться к международному сотрудничеству»), а равным образом и на подсознательную невозможность поверить в перспективу серьёзных изменений. И поэтому нам необходим критический анализ теоретических основ международных отношений.     Flickr / Sandor Weisz CC BY-NC 2.0   Проблемы теории МО   Антиисторицизм Джон Хобсон, профессор политологии и теории международных отношений в университете Шеффилда, в своей критике доминирующих теорий международных отношений[4] в книге «Историческая социология международных отношений», указал на две инструментальные особенности антиисторицизма в современных доминирующих теориях МО, названные им «хронофетишизмом» и «темпоцентризмом». В силу того, что в упомянутой книге приводится подробная и системная критика теорий международных отношений с точки зрения исторической социологии, для задач данной статьи нам придётся прибегнуть к обширному цитированию. «Хронофетишизм» Под хронофетишизмом Хобсон понимает модель рассуждения, в которой современность (настоящее) может быть адекватно понята с использованием лишь данных о современном положении дел, игнорируя историческое развитие ситуации. Хронофетишизм, согласно Хобсону, приводит к развитию трёх исследовательских иллюзий:    — «Иллюзии овеществления» (реификации)  — настоящее, тщательно изолированное от прошлого, представляется статичным, самоподдерживающимся и автономным явлением. Социо-временной контекст настоящего при этом затушёвывается.    — «Иллюзия натурализации» — настоящее объявляется естественным, возникшим в результате «естественного» человеческого действия. Исторические процессы распределения власти в обществе, возникновения сегодняшних социальных норм и правил и пр., при этом затемняются.    — «Иллюзия неизменности» — настоящее представляется вечным и неспособным к кардинальному изменению (в силу своей естественности). Процессы прошлого, сформировавшие современность, также затемняются.     «Иллюзия овеществления — представления о настоящем как о автономном и самоучреждённом положении дел, ведёт к исследовательским ошибкам, так как ни одна историческая эпоха не была статичной и полностью "законченной", а представляла собой процесс формирования и переформирования. Использование подходов исторической социологии позволяет избежать иллюзии овеществления, описывая настоящее как  "эластичную конструкцию", включенную в специфический социо-временной контекст.   Восприятие настоящего как автономной и самоподдерживающей сущности является также классическим признаком второй хронофетишистской иллюзии — "иллюзии натурализации", в рамках которой современная система возникла естественным путём, согласно неким универсальным и естественным императивам. Такая иллюзия ведёт к исследовательским ошибкам, так как затемняет многомерный процесс распределения власти, формирования и эволюции норм и правил, и всех прочих элементов, составляющих современную систему. ». [5]   В качестве «эталонного» представителя антиисторицизма Хобсон рассматривает основателя неореализма Кеннета Уолтца. В рамках структурного неореализма Уолтца схема взаимодействия между государствами являются «вечной», так как «баланс сил» существовал всегда и должен существовать всегда. Какая-либо трансформационная логика в неореализме Уолтца отстуствует, современное же государство трактуется как высшая и естественная форма политической организации. Нельзя не отметить, что эта картина лучше всего соответствует «международному пату» периода «Холодной войны», в который она и была создана.   Равным образом, в рамках либеральных теорий, современный капитализм и западная демократия рассматриваются как пределы, изменения дальше которого представляются и невозможными, и нежелательными. Наиболее знаковым представителем такого подхода стал известнейший труд Френсиса Фукуямы «Конец Истории и последний человек», изданный в 1992 году и объявлявший об окончательной победе Соединённых Штатов и торжестве либерального капитализма. [6] «Темпоцентризм» «Если хронофетишизм ведёт к изоляции настоящего от прошлого и представляет настоящее автономным, естественным, спонтанным и неизменимым, то темпоцентризм экстраполирует "хронофетишизированное" настоящее в прошлое. Таким образом, резкие переходы и исторические различия между историческими эпохами и государственными системами сглаживаются и затемняются. История в такой картине регулируется неким "темпом" развития, характерным для современности.    По сути, такой подход представляет собой инвертированную форму "зависмости от выбранного пути" ("path dependency"). Темпоцентризм позволяет рассматривать историю так, чтобы настоящее было хронофетишистским (естественным и неизменным).  Все исторические системы являются при этом изоморфными. В случае теоретиков международных отношений это приводит к постоянному поиску признаков современности в прошлом»[7]   Так, например, неореализм рассматривает историю как историю бесконечных повторений, так как ничего не меняется из-за вневременного воздействия «анархии» по Кеннету Уолтцу, или как постоянный и изоморфический процесс гегемонистических циклов с единственным изменением — какая именно страна находится на подъёме или в упадке, по модели Роберта Гилпина.   «Классическая история Фукидида может служит учебным пособием как по поведению сегодняшних государств,  так и по поведению государств V века до.н.э., когда она была написана.»[8]   В результате, в рамках неореализма борьба между Афинами и Спартой эквивалентна Холодной войне между США и СССР.   «Баланс сил в в политике в той форме в которой мы его знаем, практикуется тысячелетиями, различными политическими образованиями, от древних Китая и Индии, через греческие и итальянские города-государства, и вплоть до нашей эпохи» [9]   Как отмечает Хобсон, «темпоцентризм» также присутствует в неолиберальном институционализме.[10]. Неолибералы предполагают, что государства являются «агентами» с фиксированными идентичностями и интересами, ведущими себя как «рациональные эгоисты» с целью максимизации своих долгосрочных интересов. Такая максимизация становится возможной, когда государства приспосабливаются к кооперативным нормам, определяемых «международными режимами». Во многом такая картина представляется прямой экстраполяцией неоклассической экономики на сферу международных отношений, с некоторым укруплением субъекта — вместо рационального индивида, появляется рациональный псевдоиндивид — государство. В рамках такой модели совершенно не ясно, почему международные экономические объединения государств в их современном виде возникли лишь в XIX веке (торговые лиги Средневековья были скорее объединениями купеческих цехов, нежели государств), а в серьёзном масштабе были реализованы лишь после Второй мировой войны — если «рациональный эгоизм» свойственен государствам в принципе и во все времена.   Парадокс темпоцентризма состоит в том, что, экстраполируя современность назад, теоретик не только неверно описывает прошлое, но и серьёзно затрудняет понимание настоящего.   Мейнстримная теория международных отношений (т.е. неореализм и неолиберальный институционализм) рассматривает в качестве естественных именно те особенности современной системы международных отношений, которые нуждаются в проблематизации и объяснении.[11] Сверхупрощённые единицы Теорию международных отношений и доминирующую неоклассическую модель в экономической науке объединяет стремление к уподоблению всех действующих субъектов. Для неоклассических экономистов главным действующим субъектом является обезличенный «экономический агент». Известный экономист Дейдра Макклоски окрестила такое «экономическое существо» Max U (от слов maximization of utility). «Max U — это механистический, стремящийся к максимизации полезности персонаж, вооруженный неустановленными предпочтениями и подверженный действию некоторых ограничений.»[12] В рамках неореализма и ему подобных концепций государства уподобляются своего рода увеличенному Max U.   Согласно Уолтцу, международные отношения представляют собой пространство конкуренции идентичных единиц («units»)[13]. Внутренние свойства государств-«единиц» не влияют на международные отношения, так как всего государства независимо от политического устройства (капиталистического или социалистического) или структуры госдуарства (империи, города-государства или национального государства) ведут себя на международной арене одинаково, согласно логике конкурентного выживания. Более того, в модели Уолтца можно заменить «государства» на «племена» или «уличные банды», но принципы их взаимодействия не изменятся. Логика анархии — системы в рамках которой не существует власти более высокого уровня — преобразует всех участников взаимодействия в единицы с идентичными свойствами и функциями («like-unit»). Следует отметить, что в рамках неолиберальной парадигмы государства также имплицитно рассматриваются как идентичные единицы, хоть и с другими приоритетами и логикой действия.   С точки зрения исторической социологии, достаточно очевиден факт того, что на протяжении 99% истории человечества, мировая межгосударственная система состояла из структурно и функционально различных единиц. Уолтцевская картина одинаковых государств для мировой истории представляет собой аномалию. Конкуренция идентичных единиц в рамках системы анархии существовала не чаще чем «идеальный рынок» неоклассических экономистов. Поэтому можно согласиться с выводами Джона Хобсона относительно основных недостатков положений неореалистической и неолиберальной теории международных отношений[14]:   — свойства современных относительно схожих государств уникальны и специфичны именно для современного этапа развития человечества и не являются чем-то вневременным и существующим по умолчанию.   — схема анархии не может объяснить появление современных государств, в той же степени как асбстрактные математизированные модели современных рынков не объясняют историю их создания.   — только историко-социологический анализ способен объяснить, как и почему сформировались государства в современном виде. Разделение внутренней и внешней политики Для теории международных отношений характерно стремление к разграничению «внутренней» и «внешней» политики государств, что сокращает возможности анализа глубокой взаимосвязи внутренней и внешней политики как для государств и так и их лидеров. Безусловно, такая тенденция присутствует не во всех течениях теории международных отношений и уж тем более не слишком ярко проявляется в «страновом анализе», выполняемом международниками, но разделённость теоретического аппарата между «международными отношениями» и «политологией» даёт о себе знать. Однако такой редукционизм зачастую губительно сказывается как на анализе текущих схем внешней политики государств (весьма различных между собой), так и направлений эволюции государств и системы взаимодействия между ними.     Стремление к чёткому разделению сфер внутренней и внешней политики в теории международных отношений — во многом предопределившее создание уолтцевской теория «идентичных единиц» обусловлено институционально-дисциплинарными и политическими причинами. Формирование современной теории международных отношений (в её варианте классического реализма) в США в 1950-х годах потребовало от ранних реалистов старательно отмежеваться от схем традиционной политологии. Дисциплина международных отношений, выстроенная вокруг силы, отстраненная от вопросов морали и законности, и исключающая «ослепляющее стремление к крестовым походам», никак не могла сочетаться с американской внутренней политической дискуссией, равно как и с дискуссией в иных западных демократиях.[15] Институциональное разграничение позволило проигнорировать тот факт, что основатели реализма, такие как Моргентау, рассматривали международные и внутренние политические процессы как выражение одного и того же «стремления к власти»[16]. Историческая социология как лекарство С точки зрения автора, наиболее ценные модели, способные развить и дополнить анализ международной проблематики, были развиты в гибридных исследовательских традициях, объединяемых под термином «историческая социология» и органично включающих в себя как экономическую, так и социальную проблематику.   Под исторической социологией, в данной статье понимается «критический подход, отказывающийся от интерпретации настоящего как автономной сущности вне исторического контекста, и  настаивающую на включение его в специфическое социо-временно измерение».[17]   С точки зрения автора, именно в рамках традиции исторической социологии были развиты модели, позволяющие гораздо лучше понять современный кризис в экономике и системе международных отношений, по иному отображая эволюцию мировой экономики и политической системы. За последние 40 лет в рамках этих традиций был подготовлен изрядный теоретический и эмпирический багаж, несущий в себе потенциал для нового прорыва в интерпретации политического и экономического состояния и перспектив развития мира.   Можно сказать, что в определённом смысле, включение историцистских моделей в рассуждение о международных отношениях представляет собой «возврат к корням» в эпоху довоенного метода рассуждения о международных отношениях. Равным образом следует отметить, что несмотря на доминирование антиисторицизма в мейнстриме теории международных отношений, ряд учёных-международников —  наиболее ярким из которых является Барри Бьюзан, относящийся к «Английской школе» — вполне органично включают достижения исторических социологов в своих работы,[18] а равным образом указывают в своих работах на необходимость секторальной дифференциации системы международных отношений, и на необходимость разделения военно-политических, экономических и общественных секторов международной системы, и на многочисленные сложности с определением субъекта международных отношений[19]. Макроуровень и мир-системная историческая социология Для наиболее абстрагированного уровня рассуждения о внешних структурах в международных отношениях («система государств») наилучший инструментарий предоставляют традиции мир-системной и неомарксистской исторической социологии. В этом можно согласиться с Георгием Дерлугьяном, рассматривавшим различные историко-социологические подходы исходя из задач анализа формирования постсоветских элит:  «Для  макроуровня можно принять подход «неосмитовских» (скорее, броделевских) неомарксистов И. Валлерстайна и Дж. Арриги. Они явно не относятся к марксистам более традиционным, которые завязли в споре об относительной автономии государства от буржуазии или, вслед за Мишелем Фуко, склонны психологизировать и до предела экзистенциально расширять понятие власти. [...] Преимущество подхода Валлерстайна и Арриги по отношению к теориям модернизации очевидно  их география полей власти преодолевает нормативные абстракции и дает четкую объяснительную классификацию. Недостаток прямо вытекает из достоинств и также давно известен по критике как веберианцев (Скочпол), так и некоторых неомарксистов (Бреннер). Арриги и особенно Валлерстайна занимает макроскопическая панорама, из которой нелегко последовательно перейти к анализу конкретных примеров, вариаций и исключений»[20] Модель центр-периферия Как известно, ключевой особенностью мир-системной теории[21] является «экономико-географическое» описание мировой экономики и связанной с ней системой государств через модель «мира-системы» — т.е. социальной системы обладающей  общим разделением труда, но включающую в себя многочисленные культурные системы. В рамках мир-системного подхода мировое разделение труда принципиально неравноправно и иерархично: мир-система подразделяется на центр, полупериферию и периферию.   Отношения между центром и периферией представляют собой пример «неравноправного обмена», зачастую подкреплённого военным принуждением. Ядром современной мир-системы являются США и их ближайшие союзники (страны Западной Европы и Япония), полупериферией  — Восточная Европа, Россия, Китай, Индия и ряд других, периферией — большая часть стран Латинской Америки, практически все страны Африки, часть стран ЮВА и т.д.    Если проводить сравнения между воззрениями мир-системщиков и структурным реализмом Кеннета Уолтца, то можно сказать что в такой схеме уолтцевские «безымянные одинаковые единицы» ранжируются по категориям, и в зависимости от неё имеют различный диапазон возможных действий по взаимодействию с другими игроками. Такой подход расширяет возможности для анализа, но всё также не предоставляет специальных инструментов для анализа внутренней структуры единиц. Концепция гегемонии Также для сферы международных отношений, представляет интерес мир-системная концепция гегемонии.  Под гегемонией мир-системные теоретики понимают не банальное силовое лидерство, а «господство одного игрока (гегемона) в сочетании с более-менее добровольным согласием младших игроков подчиняться».   На уровне международного взаимодействия, под гегемоном понимается государство, которое, во-первых, обладает силовым превосходством и способно обеспечить своим союзникам военную защиту, во-вторых, его экономические институты выполняют ключевые функции для обеспечения функционирования мировой экономики и обогащения управляющих элит «младших партнёров» и, в-третьих, направление развития, выбранное гегемоном для всей системы подчинённых ему государств рассматривается младшими партнёрами как благоприятное. Власть страны-гегемона не носит тиранического характера — по крайней мере для наиболее экономически и политически важных стран — это своего рода «просвещённый абсолютизм» среди государств.[22] Наиболее чистый пример такого гегемонистского доминирования представляет собой положение США в 1945–1973 годах. Цикличность В рамках мир-системной теории экономическое развитие рассматривается не как плавный экономический процесс равномерного развития, и даже не как известные «волны» Кондратьева, но как «ряд прерывистых волнообразных скачков»[23], переход между которыми связан с серьёзными экономическими потрясениями. Экономические скачки — «системные циклы накопления» прямо связаны с соответствующими им процессами в военно-политической сфере, и боле того, изоморфны им.   Вокруг прогностической мощи этой теории внутри мир-системного сообщества ведутся активные дискуссии. Согласно Джованни Арриги, сегодняшний гегемон — США — уже прошёл свой первый, «сигнальный» кризис — 1973 года и сейчас находится на пороге окончательного, терминального кризиса. В качестве нового кандидата на гегемонию Арриги рассматривал Китай. Другие же теоретики, наблюдая значительные ограничения в возможностях КНР, выдвигают тезис о переходе к мире без гегемонии, или длительном сохранении могущества США.   По отношению к теории международных отношений мир-системная теория выступает с позиции «экономико-географического детерминизма», причём ровно противоположного «теории модернизации». С точки зрения мир-системщиков не существует единого пути прогресса, от традиционного общества к развитому постиндустриальному, по которому проходят все страны — развитие или регресс страны определяется их положением в современном мире-экономике, стимулирующим прогрессивную или стагнационную экономическую деятельность. Такая модель может быть полезным аналитическим инструментом для международников, в особенности специализирующихся на развивающихся странах, далеко не все из которых стоят на пути развития. В свою очередь, мир-системная концепция политической гегемонии, рассматривающая политическую гегемонию как фактор производный от экономического положения, может быть полезна американистам и китаистам в прогнозировании будущего баланса сил на международной арене. Средний (страновой) уровень анализа и неовеберианская историческая социология Однако, несмотря на удачное описание взаимодействия между экономическими и политическими «телами» на самом высоком уровне, мир-системная теория значительно хуже справлялась с анализом проблем более конкретных  — а именно поведения конкретных элитных групп в сфере внутренней и внешней политики, и в особенности того поведения («стратегий») элит позволявших государствам менять своё положение в рамках мира-экономики. Нынешнее положение Японии (вошедшей в центр мира-экономики, «первый мир») и таких стран как Чили и Аргентина (сошедших до уровня периферии) не является чем-то заранее предопределённым и «логичным», а представляет собой результат экономических и политических стратегий, воспринятых их управляющими элитами.   Поэтому, на взгляд автора, на уровне «государств и ниже» — в рамках которого могут быть выделены внутригосударственные акторы, наиболее применимы методы другой традиции — а именно неовеберианской исторической социологии.[24]   Если теоретики международных отношений (да и практикующие дипломаты тоже) во многом ограничены своей трактовкой государства как некой монолитной и естественной сущности, то исторические социологи — в особенности неовеберианского направления — обладают заметно более сложными моделями описания государства, рассматриваемого как набор политических и военных институтов находящихся в сложной связи с различными группами общества.   Более сложная трактовка понятия государства предоставляет лучшие методы анализа внешней политики как средства решения внутриполитических задач — как в рамках изменения или сохранения баланса правящих элит, так и в рамках отношений между элитами и «массами».   Разделение понятий «государство» и «общество», вместе с проблематизацией последнего, облегчает задачу анализа стратегий действия негосударственных акторов, действующих на международной арене, таких как наднациональные бюрократии, крупные транснациональные корпорации или транснациональные политические и религиозные объединения.   Способность к такому анализу особенно необходима в ситуациях, когда интересы крупных негосударственных акторов вступают в конфликт с интересами государств, и они переходят от попыток договориться к политическому и экономическому саботажу.   Современная политическая ситуация даст нам многочисленные возможности наблюдать подобные конфликты. Вопрос о сохранении или размывания режима западных санкций против России лежит во многом в сфере отношений с распределёнными по разным странам группировками элит, нежели сугубо в логике отношений с Госдепартаментом США. Более того, сложная институциональная картина современного мира — например в ситуации с Европейским союзом — даст возможность наблюдать картины «бюрократической шизофрении», когда различные административные органы, находящиеся в рамках одной системы могут вести разную политику. Войны и их институциональное влияние  Неовеберианские исторические социологи тщательно изучали тематику войны и её институционального воздействия на государство. Наиболее известным исследователем данной области является Чарльз Тилли, создавший военно-налоговую теорию государства, в рамках которой в качестве центрального и управляющего фактора эволюции современного государства выступает способ мобилизации внутригосударственных ресурсов для ведения войны.   В зависимости от экономических особенностей своей территории государство использует внутриполитические модели основанные либо на рыночных механизмах, таких как наращивание государственного долга и использование наёмных войск, либо на механизмах принуждения, таких как (на раннем этапе) обязательная военная служба дворян, существующих за счёт крепостных, а позднее — рекрутская система военного набора. Россия в теории Чарльза Тилли относится к крайнему полюсу системы военно-политического принуждения, итальянские города-государства — к крайне капиталистическому полюсу, Франция и Великобритания использовали промежуточный подход. Во многом именно старая военная структура определяет и нынешние институциональные особенности и политические традиции современных государств, несмотря на то на определённом этапе — в середине XX века — почти все государства полагались на идентичные военные механизмы. Военно-налоговую теорию государства[25] Тилли, сильно упрощая, часто сводят к формуле «Война создаёт государства, а государства создают войны» («War makes states, states make war»).   Тилли изучал войну — традиционно понимаемую как инструмент внешней политики —  в первую очередь как внутриполитический фактор. Для Тилли, в отличие от международников-реалистов, военный фактор не сводится к играм баланса сил, а  отношения верховных управляющих элит с элитами других политий (война) и с элитами более низкого уровня (сбор налогов) развиваются в единой логике.    Использование модели Тилли позволяет осуществлять более беспристрастный анализ современных государств, не относящихся к числу западных демократий, их экономик и политических структур, что сильно затруднено в респектабельной политологии. Так современные политические теоретики испытывают значительные сложности, с объяснением политических процессов, например, в столь специфических государствах как Северная Корея, Куба или в запрещённом в России квази-государстве на территории Ирака и Сирии.   В рамках теории Тилли нарастание организационных возможностей государства было простой производной от активности ведения им войн. Другие исследователи неовеберианского направления внесли значительные дополнения в эту схему. Так, Ричард Лахман исследовал случаи, в которых активное ведение войн приводило ровно к обратным ситуациям, а именно к вынужденному перераспределению политической и экономической власти от государства к локальным элитам, а Теда Скочпол обращала внимание на роль военных поражений и возникавшего в их результате долгового кризиса в крахе политических режимов. Революции и их отсутствие Политические революции представляют собой ещё одну важную предметную область, активно разрабатывавшуюся неовеберианскими истсоциологами. Наиболее известными исследователями революционной тематики в неовеберианской традиции являются Теда Скочпол и Джек Голдстоун[26]. Анализ французской, русской и китайской революций, выполненный Скочпол, концентрировался на структурных явлениях, общих для столь различных стран и эпох. При этом главным объектом анализа причин и протекания революций было состояние государственных институтов в революционную эпоху, а не стратегии лидеров революции. Общими структурными явлениями для упомянутых революций служили в большей степени военные поражения, налогово-бюджетный кризис и проистекающий из них развал системы государственного управления, чем наличие широкой массы недовольных и потенциальных лидеров протеста.   В своём анализе Теда Скочпол продемонстрировала крайне важный общий элемент всех революций  — а именно «политическую пропасть» между первоначальным намерениями и стратегиями революционеров и политическими режимами, возникших в ходе политики, направленной на военное выживание революционного строя. В этом аспекте определяющим выступает фактор внешнего давления на революционные государства, принуждавший революционеров к многочисленным социальным и военным инновациям преимущественно авторитарного толка — во всех описанных случаях, новые государства отличались большей структурной властью над населением, нежели им предшествовавшие.   Несмотря на ограничения подобного подхода — в частности сложностей со включениями в него Иранской революции 1979 года и бархатных революций 1989 года — структурный подход к революционным изменениям, заложенный Скочпол и иными необерианцами, позволяет создать более сложную модель описания резких общественных изменений, и использовать её в качестве аналитического инструмента для странового анализа. Как продемонстрировали революционные волны и последовавшие за ними вооруженные конфликты в арабском мире, значительное число современных государств не являются устойчивыми, и подвержены внутренним политическим рискам колоссальной силы.   Революции, при всей своей важности и заметности, представляют собой достаточно редкие явления. Большая часть войн и мятежей приводила к патовым и тупиковым ситуациям, в которых ни одна из противоборствующих сил не добивалась всех своих целей (следует отметить, что распад СССР во многом относится именно к этому типу ситуаций)[27]. Ричард Лахман, создавший теорию конфликта элит, сконцентрировал своё внимание именно на возникавших в результате таких тупиков позиционных конфликтах, формировавших долговременные политические системы.   С точки зрения Лахмана, именно конфликты элит были стимулами для движения масс — наиболее ярких проявлений «классовой борьбы» по Марксу. И именно динамика долгосрочных конфликтов элит выступала в качестве критического фактора подъёма или угасания государств. В рамках подхода Лахмана хорошо освещается связь глобальных экономических формаций и конфигурации элит в конкретных странах — от «компрадорских буржуазий» доминирующих в странах мировой периферии, до корпоративных бюрократий, оперирующих в самом центре мировой экономики (будь то Амстердам XVII или Нью-Йорк XXI века).   Такое внимание к сочетанию «политическо-элитных» следствий из экономических предпосылок делает подход Лахмана весьма интересным для создания аналитических моделей оценки современных политических реалий. В условиях политической турбулентности и в сочетании с тектоническими сдвигами в экономике, как для оценки будущей системы отношений между государствами, так и для конкретного странового анализа, потребуется инструмент, способный связать экономические процессы с политическими структурами. Использование такой связки может позволить лучше осознать как существующие, так и будущие стратегии конкретных политических сил в зависимости от внешней конъюнктуры, а равным образом понимать заинтересованность тех или иных сил в конкурирующих проектах мировой экономической системы. Праксис Главной проблемой любой теории — историческая ли она или анти-историческая — является её отрыв от непосредственной административной деятельности. В ряде дисциплин, академический курс на высокую теорию и «точные методы» привёл к практически полному отрыву теории от практики — так получилось, например, с экономической теорией, где-то с начала 1980-х годов существующей в отрыве от экономической политики, осуществляемой государственными органами.[28]  Владение теоретическим аппаратом не заменит экспертного «знания местности» и осведомлённости о личных особенностях конкретных действующих лиц. Но как только предметный специалист, владеющий «конкретным знанием» будет вынужден делать выводы на достаточно высоком уровне обобщения и с минимальным прогностическим горизонтом, он будет вынужден использовать какую-то «большую модель» описания реальности, со всеми её сильными и слабыми сторонами.  Если посмотреть на применимость теорий международных отношений с точки зрения исторического контекста, то можно утверждать, что на «ровных участках» исторического процесса антиисторические модели выигрывают, как обеспечивающие большее внимание к элементам относительно стабильной структуры. В этом плане они подобны неоклассической экономике, успешно объясняющим длительные волны роста, но не способные предсказывать какие-либо сломы трендов. Но ключевой особенностью настоящего момента является именно «слом тренда». И в таких условиях возникает гораздо больший спрос на возможность объяснения изменений, а не подробное описывание ситуации равновесия.  В ближайшие годы «субъект международных отношений» будет претерпевать изменения — причём, в зависимости от конкретных условий, как в сторону размывания суверена, так и в обратную сторону. В некоторых ситуациях закономерно предположить возвращение классического национального государства с железной бюрократией, в иных — формирование экзотического вида конфедеративных наднациональных объединений, напоминающих Священную Римскую империю. Негосударственные организации, способные проецировать свою силу вне границ своего родного государства, вряд ли добровольно откажутся от этой способности. Разделение между внутренней и внешней политикой будет зыбким, и масса международных конфликтов будет использоваться для решения внутриполитических задач.  Регулярно встающей перед специалистом-международником задачей будет анализ изменений в локальной политико-экономической системе (уровень страны, региона) в контексте большой системы (мировой экономики, системы международных отношений) — что будет требовать представления о механизмах эволюции как локальных, так и больших систем. Не существует абсолютно точных и математических моделей таких эволюций. Однако использование несовершенных историцистских подходов, в сочетании с индивидуальной интуицией и «территориальным знанием» эксперта-международника может дать лучший результат, чем вера во вневременные политические и экономические абстракции.   [1] Global trends. Paradox of progress. National Intelligence Council. 2017, p IX [2] Цитата по: Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. Эрик С. Райнерт. 2011, стр. 75 [3] Что такое историческая социология. Ричард Лахман. 2016, стр. 17 [4] Historical Sociology of International Relations. Stephen Hobden, John M. Hobson. 2002 [5] Ibid, p. 8 [6]Необходимо отметить, что за прошедшие 25 лет неумолимый ход истории заставил Фукуяму отказаться от своих тезисов. В январе 2017 года, автор концепции «Конца истории» в своей статье назвал США «несостоявшимся государством» и предупредил о возможности коллапса по советскому пути. America: the failed state. Francis Fukuyama in Prospect Magazine, Dec 13, 2016 http://www.prospectmagazine.co.uk/magazine/america-the-failed-state-donald-trump [7] Historical Sociology of International Relations. Stephen Hobden, John M. Hobson. 2002, p 9 [8] War and Change in World Politics. Robert Gilpin. 1981, p 7 [9] Waltz, Kenneth, Reflections on Theory of International Politics: A Response to My Critics. //Neorealism and Its Critics. Robert O. Keohane (ed.). 1986 p. 341 [10] Например: After Hegemony. Cooperation and Discord in the World Political Economy. Robert Keohane. 1984 [11] Historical Sociology of International Relations. Stephen Hobden, John M. Hobson. 2002, p 10 [12] Странная наука экономика. Арьо Кламер. 2015 [13] Theory of International Politics. Kenneth N. Waltz. 1979 p. 66 [14] Historical Sociology of International Relations. Stephen Hobden, John M. Hobson. 2002, p 16 [15] The Invention of International Relations Theory. Realism, the Rockefeller Foundation, and the 1954 Conference on Theory. Nicolas Guilhot (editor). 2011. pp 21-23 [16] Ibid. p 60 [17] Historical Sociology of International Relations. Stephen Hobden, John M. Hobson. 2002 [18] The Global Transformation. History, Modernity and the Making of International Relations. Barry Buzan, George Lawson. 2015; [19] The Global Transformation. History, Modernity and the Making of International Relations. Barry Buzan, George Lawson. 2015 [20] Суверенная бюрократия: тезисы к изучению властвующих элит. Георгий Дерлугьян // Политическая концептология № 4, 2009г. [21] Наиболее важные труды: Wallerstein Immanuel. The Modern World-System, vol. I-IV. 1974-2011.; Arrighi Giovanni. Adam Smith in Bejing. Lineages of 21 Century. - 2007. Арриги Джованни Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени. 2006. [22] Арриги Джованни Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени. 2006. [23] Ibid [24] Суверенная бюрократия: тезисы к изучению властвующих элит. Георгий Дерлугьян // Политическая концептология № 4, 2009г. [25] Тилли Чарльз. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. 2009 [26] State and Revolution: Old Regimes and Revolutionary Crises in France, Russia and China. Theda Skocpol. 1979; Голдстоун, Джек. Революции. Очень краткое введение. 2015 [27] Лахман Ричард. Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего нового времени. - 2010. [28] Странная наука экономика. Арьо Кламер. 2015

08 марта, 21:17

Никак не кончается История)

Глеб Кузнецов:"Смешная история из Португалии. Один местный дедушка профессор - Ногейра Пинту (пожилой традицоналист, достойный всяческого уважения - воевал в молодости, много публиковал совсем не мусорного контента, стоял у истоков интересных политических СМИ и ярких движений) решил прочитать лекцию на тему "Популизм или демократия: Брекзит, Трамп и Ле Пен". На базе одного из лиссабонских университетов.Так лекцию эту отменили за сутки. Потому как либерально мыслящие студенты, близкие к "Левому блоку" (левая популистская партия, достаточно травоядная до сей поры, такие "разведенки за справедливость") сообщили что устроят на этой лекции всяческое насилии. Именно, что violencia. Сорвут проще говоря. Так как лектор собирается по их мнению продвигать идеи фашизма, колониализма и ксенофобии.Скандал - до небес. Малоинтересный, абсолютно понятный в целом дедушка и малоизвестная организация, его пригласившая получила такую прессу, о которой не могла и мечтать. Отмена лекции "по соображениям безопасности" - национальная новость в первой пятерке новостей.Теперь его приглашают выступать с лекцией полдюжины уважаемых НКО вроде "Союза 25го апреля" - местные ветераны революции и хранители революционных идей и традиций. Впору в общем, эффект Стрейзенд переименовывать в эффект Ногейра Пинту.Но тут что интересно. Даже в маленькой, провинциальной Португалии идут процессы абсолютно характерные для любой крупной западной страны. Традиционные "левые" и "либералы" демонстрируют какое то феноменальное неумение учиться даже на собственных ошибках и провалах, защищать свою позицию без аргументов "а то устроим насилие и вам мало не покажется". Почему Трамп, почему Брекзит? Да вот поэтому.Если одни именем народа вправе из антифашистских соображений разгонять собрания, то логично предположить что другие в том же праве эти собрания проводить в любом случае. И тоже именем народа. Только тогда не надо обижаться уже на них, если собрания будут эти значительно ближе к тому, что левак назовет "фашистскими", чем это предполагалось изначально.И если бы меня спросили, кто сильнее в потенциале - традиционное общество и организации, его представляющие или евролеваки и либералы, то я бы поставил все таки на первых. Основное ведь условие существование "меньшинств" в том числе и "прогрессивной части общества" в том, что все всем можно. От секса до лекций. Но если выяснится, что можно не все и не всем, то надо быть готовым, что и "прогрессивные силы" ограничат со всей народной ненавистью ко всему прогрессивному.Можно же не все. И окончательный ответ будет в любом случае за теми, кто умелее бьет морды и может отстоять свое право. И тут скорее победят исторические реконструкторы всего чего угодно - от рыцарской Португалии до Третьего Рейха, чем гей-сообщество. Ошибка либерализма нынешнего в том, что они зачем то начали ограничивать - и в большом и в малом - то на чем сами выросли. Мухи потребовали убрать навоз, потому что он грязный и пахнет плохо. И добром это не кончится.Обманул нас Фукуяма, нет истории конца".тыц

Выбор редакции
07 марта, 20:03

Либероиды не видят внутренних противоречий своей религии, даже указанных им наукой

«Фукуяма: Интеллект, преступность, гомосексуализм — и гены» (и обсуждение в ЖЖ «Американская прогрессивная общественность согласна не со все генами»).

25 октября 2012, 23:49

Фрэнсис Фукуяма: Когда Китай взорвется…

«Я думаю, что данная система, рано или поздно, взорвется», — в глазах американского политолога, социолога и философа Фрэнсиса Фукуямы будущее Китая представляется очень неопределенным. По его мнению, костность китайской политической системы неизбежно натолкнется на свободное распространяемую в социальных сетях информацию. Он предсказывает неизбежный перелом. В интервью журналисту агентства «Франс Пресс», Мэрлоу Худу, Фрэнсис Фукуяма дает анализ текущим бурным политическим событиям. Интеллектуал, постепенно дистанцирующийся от американского неоконсерватизма и утверждающий, что 6 ноября он проголосует за Обаму, только что опубликовал переведенную на французский язык работу «Начало истории, с возникновения политики до наших дней» (Le Début de l'histoire, des origines de la politique à nos jours, издательство Saint-Simon). Данное сочинение, посвященное образованию политических институтов в мире, выходит спустя 20 лет после публикации его бестселлера «Конец истории и последний человек».   В субботу, 13 октября, Фрэнсис Фукуяма участвовал в диспутах, организованных французским философом Мишелем Серре (Michel Serres) в рамках дебатов газеты Nouvel Observateur. Фрэнсис Фукуяма, 11 октября 2012 года, Париж (Фото AFP) ВОПРОС: Вы только что опубликовали первую книгу двухтомника, прослеживающего возникновение политических систем. Согласно Вашей теории, стабильность общества базируется на трех столпах: сильном государстве, власти закона и ответственности правительства. И пока вы работаете над редактированием второго тома, мы являемся свидетелями серьезных потрясений на Ближнем Востоке и в Северной Африке, так называемой «арабской весны». Характер указанных событий подтверждает Вашу теорию или противоречит ей?   ОТВЕТ: «Арабская весна» — очень позитивное событие. Демократия невозможна без мобилизации общества. Чтобы совершить подобное, люди должны испытывать недовольство, гнев от того, как к ним относится авторитарное правительство. До января 2011 года на Западе существовало широко распространенное мнение, согласно которому арабы отличаются от остального мира, потому что, ввиду арабской культуры или мусульманской религии, населению арабских стран приходилось мириться с диктатурой, и в культурном отношении оно долго оставалось пассивным. Но если посмотреть на происходящее в Сирии, где мы уже в течение 18 месяцев наблюдаем гражданскую войну, становится ясно, что это мнение было ошибочным. Происходящее в данный момент — это точка отсчета. Народы Европы и, в первую очередь, Англии обрели демократию путем сопротивления власти короля и борьбой за свои права, в конечном итоге, победив.   Естественно, настоящая демократия для Египта, Туниса и Ливии - это отдаленная перспектива. Одной из причин написания указанной книги было показать людям на Западе, как трудно строятся институты демократии. Начальный переходный период — это самый легкий этап. Создание политических партий, юридической системы и культуры соглашений занимает намного больше времени... Но нужно с чего-то начинать. И без первичной мобилизации масс это невозможно. Площадь Тахрир, Каир, египтяне празднуют победу кандидата от Братьев-мусульман, Мохаммеда Мурси, на выборах президента. 24 июня 2012 года (Фото AFP/Халед Десуки (Khaled Desouki))   В: В большинстве арабских стран, переживших революцию, до нее существовала сильная государственная власть. Государство рассыпалось на части. Является ли это знаком того, что трех столпов, по Вашей теории, необходимых для создания стабильного и динамичного общества, в данных странах больше нет?   О: Все страны индивидуальны. Такой аргумент справедлив в случае с Ливией. Каддафи полностью лишил страну каких-либо государственных институтов, поэтому там нет государства. Исключительно государство должно монопольно и легитимно владеть правом на применение насильственных мер, ничего подобного в Ливии нет. Но Египет — это еще государство. В этом как раз и состоит часть египетских проблем: это страна с глубоко укоренившейся системой государства, нетронутой армией. Эти силы остаются значимыми, как это было и в истории Турции. Сирию также ожидают большие проблемы — если свергнут Асада, за этим последует демонтаж государства. В Йемене никогда не было сильного централизованного государства. Нет таких проблем и в Тунисе, относительно небольшой стране с сильной национальной идентификацией.   Основная трудность либеральной демократии в данном регионе состоит, без сомнения, в подъеме исламизма. Исторически, религия всегда была важным источником политической самоидентификации и мобилизации. Поэтому не стоит удивляться тому, что на Ближнем Востоке демократия приходит таким образом. Опасения всего мира вызывает тот факт, что либеральная демократия плохо совместима с салафизмом и другими радикальными проявлениями ислама. На данном этапе, никто не может дать точного прогноза действиям Братьев-мусульман в Египте. Иногда они тревожат, иногда обнадеживают. Это настоящая дилемма. Никому не хотелось бы стать свидетелем создания нового теократического государства по типу иранского или саудовского, но пока еще рано говорить об этом. Исламский суд в Дассе, Нигерия, октябрь 2004 года (Фото AFP/Пиус Этоми Экпеи (Pius Etomi Ekpei)) В: Вы полагаете, что Католическая церковь сыграла ключевую роль в становлении власти закона в Европе. Это особенность Старого континента?   О: Совсем нет. Единственная цивилизация, в которой власть закона не берет свое начало из религии, — это Китай, в котором никогда не было государственной религии. Но в мусульманском мире и Индии религия стояла у истоков правопорядка, так же как в иудаизме и христианстве на Западе. Любопытно, если посмотреть на названия исламистских партий, в них всегда присутствует слово «справедливость», как, например, Партия справедливости и развития Марокко. Справедливость понимается в шариате, как стремление к законности. Мы склонны ассоциировать шариат с крайними мерами наказания, практикуемыми в Саудовской Аравии или Талибаном в Афганистане. Но, на самом деле, во многих мусульманских странах стремление к справедливости аналогично требованию того, чтобы правители государств уважали закон. Возьмем пример Боко Харам (радикальная исламистская группировка - прим. издания) в Нигерии, одной из самых коррумпированных стран мира, где руководство без стыда разворовывает народные богатства. Конечно, их акции приняли очень жестокий характер. Но стремление к победе шариата сродни идеям западных христиан заставить своих правителей подчиняться более строгим моральным законам и не позволять им делать все, что они хотят. Конечно, эти правила значительно отличаются в том, что касается прав женщин и др. Но, по сути, ситуация та же самая: люди хотят ограничить власть вождей. В этом плане шариат мог бы играть положительную роль.   Конституция Ирана 1979 года не так плоха сама по себе, кроме главы, определяющей статус Совета Стражей революции и роль Вождя, что делает восьмую главу очень недемократичной. В ней предусматривается также деятельность религиозных судов, и если бы они существовали наряду с гражданскими судами, все было бы не так плохо. Закон играет важную роль для противостояния тирании правительств. Это так же верно для мусульманского мира, как и для стран Запада. Интернет-пользователь читает социальную сеть Weibo, кафе в Пекине, апрель 2012 года (Фото AFP/Марк Ральстон (Mark Ralston)) В: Вы утверждаете, что религия сыграла существенную роль в становлении власти закона во всем мире, кроме Китая. Почему кроме Китая?   О: На христианском Западе, в мусульманском мире и в Индии религия всегда служила противовесом государственной власти. Во всех этих трех цивилизациях право существовало под контролем не государства, а религии. Именно данный факт лежит в основе становления законовластия на Западе. Хотя история западных стран уникальна, сначала появилась власть закона, она предшествовала созданию первого сильного государства. Именно поэтому Германия смогла объединиться только в 1870 году: ранее законы Священной Римской империи служили препятствием объединению.   В Китае же никогда не было сильных религиозных элит, способных помешать императору. Там не было разделения правового механизма. В Китае государство образовалось само по себе. Оно не давало обществу сформировать группы, способные противостоять власти. Такой порядок превалировал все 2000 лет китайской истории.   Сейчас, когда Китай переживает период бурного экономического роста, ситуация очень сильно меняется. Неожиданно, на государственном ландшафте появляются новые социальные группы. Этот слой возник в результате капиталистического развития: бизнес и средний класс, образованные люди, зарегистрированные на Sina Weibo, китайском аналоге Твиттера... И они пришли в движение.   В данном отношении показателен пример с крушением скоростного поезда: правительство вложило миллиарды в проект скоростной железной дороги. Катастрофа произошла почти сразу после запуска в эксплуатацию, и первым шагом правительства было закопать вагоны потерпевшего крушение поезда, чтобы население ничего об этом не узнало. Но люди начали обсуждать указанное событие, пересылать фотографии через Weibo и, таким образом, заставили власти изменить свое решение.   Хотя в истории Китая почти не было организованных социальных протестов, модернизация способствовала созданию новой социальной группы, изменивший расклад для правительства страны. Глобализация здесь играет основную роль: Китай, в отличие от Северной Кореи, хочет быть частью этого мира. Интересный факт: 90% членов Центрального Комитета Коммунистической партии Китая держат свои семьи и сбережения за рубежом. Они видят альтернативу существующему строю. Несмотря на длительный период централизованной государственной власти в Китае, есть основания думать, что страну ждет не слишком стабильное будущее. Железнодорожная катастрофа в Шанъюй, на востоке Китая, июль 2011 года (Фото AFP)   В: Год назад Вы говорили о том, что Китай стоит на распутье. Что Вы под этим подразумеваете?   О: Дело Бо Силая (руководителя высокого ранга, исключенного из Коммунистической партии за коррупцию — прим. издания) обнажает структурную слабость китайской системы. Один из факторов, почему авторитарное правительство Китая функционирует все же лучше, чем правительство Мубарака или Каддафи, состоит в том, что оно лучше институализировано. Оно подчиняется определенным правилам: мандат выдается на 10 лет, возрастное ограничение для состава Политбюро 67 лет и т.д. Дело Бо Силая показывает ограниченность этой системы. Одной из причин, по которой власти хотели избавиться от Бо Силая, была его харизматичность, дающая новую жизнь революционным песням эпохи Мао, что создавало популистскую базу, способную однажды разрушить систему. В этом и состоит ее слабость: современные китайские руководители пережили Культурную революцию и не хотят ее возврата. Но после того, как они уйдут, у нас нет никакой гарантии, что не появится новый Мао.   Китай — огромная страна, где всегда существовала проблема доступа к информации. Император не знал о том, что происходит в провинциях. Точно такая же проблема и у Коммунистической партии Китая: при отсутствии свободных средств массовой информации, местных выборов невозможно знать, о чем думает народ. Они компенсируют это механизмами контроля, что и будет одной из причин, по которой система, рано или поздно, взорвется. Экономический рост замедляется, правительство не имеет точной информации о том, что реально происходит на местах, так как руководители регионов склонны обманывать о текущем положении дел. Люди не верят статистике.   В Китае 50000 сотрудников следят за интернетом, отчасти, с репрессивной целью, но, в основном, чтобы донести до правительства информацию, о чем думает население, чтобы оно не теряло связи с реальностью. Китайский полицейский пытается запретить съемку штаб-квартиры Коммунистической партии Китая, Пекин, апрель 2012 года (Фото AFP/Марк Ральстон (Mark Ralston)) В: Вы упомянули социальные сети. В данном контексте они играют какую-то роль?   О: Конечно. Постепенно, с ростом уровня образования люди получают доступ к технологиям, социальные сети становятся проводниками информации в национальном масштабе. Технологии облегчают появление национального сознания, которого не существует во времена подконтрольных средств массовой информации при коммунистическом режиме. История железнодорожной катастрофы тому пример. Правительство было вынуждено откопать вагоны и начать расследование. Естественно, реальные виновники катастрофы избежали наказания, для этого есть множество способов. Но факт остается интересным. Такое не могло бы произойти еще десять лет назад. В: За кого Вы будете голосовать на президентских выборах в Америке?   О: Я проголосую за Обаму. В некотором отношении, он меня разочаровал. Но республиканская партия проявляет такую узость идеологии, что я ни в коем случае не могу за нее голосовать. В: Четыре года назад Вы тоже голосовали за Обаму?   О: Да. Фрэнсис Фукуяма, автопортрет В: В своих работах Вы обращаетесь к биологии и психологии эволюции. Это необычно для специалиста в области политических наук. Что Вам это дает?   О: Многие специалисты в области социальных наук совсем не интересуются естественными науками. Они считают, что общественные институты — производная социума и биология здесь ни при чем. Я думаю, что это не так. Все мы обладаем свойствами, генетическим наследием, которые делают наше поведение, отчасти, прогнозируемым. Поэтому, в своей книге я начинаю с биологии. Постулат о том, что человек — существо общественное, принят как аксиома, но эта естественная социализация подразумевает естественное предпочтение своим биологическим родителям и знакомым. Эту модель поведения не нужно воспитывать: она естественная, врожденная и не зависит от происхождения человека.   В некоторой степени, это проблема современной политики: мы не хотим, чтобы люди следовали такой модели поведения. Мы запрещаем политикам покровительствовать своим избирателям, это называется коррупцией. Мы хотим, чтобы они относились ко всем на основе равенства. Такая проблема стоит перед каждой политической системой. Наше естественное желание — дать преимущества своей семье и друзьям. Невозможно построить современную политическую систему и государство, не преодолев эту тенденцию. Китай давно вошел в категорию современных государств, 2000 лет назад введя обязательные экзамены для назначаемых функционеров. Турки захватывали на Балканах христианских детей и воспитывали их мусульманами, обрывая семейные связи и делая их абсолютно лояльными государству, благодаря чему они покончили с влиятельной родовой системой, существовавшей ранее. История развития политики модерна как раз и состоит из проведения всех этих стратегий, направленных на преодоление нашей естественной тенденции покровительства своим ближним. В: Что Вы думаете о ситуации в Европе?   О: Очевидно, что в структуре Европейского Союза много уязвимых мест: принятие решений зависит от общего консенсуса, тогда как слишком большое число участников обладает правом вето, это затрудняет эффективное принятие решений. Европейские государства сильны сами по себе, но надгосударственная структура Европейского Союза слаба. Не представляю, каким образом Европа сможет создать бюджетный союз, которого так желает Германия. Система должна быть более гибкой.   Греции нужно было выйти из зоны евро два года назад. Тогда еще можно было избежать развала всей системы. Сейчас сделать это очень трудно. В конце концов, Германия будет вынуждена спасать все страны, испытывающие трудности. У нее не будет другого выбора.