• Теги
    • избранные теги
    • Люди795
      • Показать ещё
      Страны / Регионы1481
      • Показать ещё
      Международные организации181
      • Показать ещё
      Компании512
      • Показать ещё
      Формат24
      Разное676
      • Показать ещё
      Издания109
      • Показать ещё
      Показатели31
      • Показать ещё
      Сферы2
Нельсон Мандела
27 мая, 11:47

В ЮАР происходит геноцид белого населения

Планомерное заселение земель в районе Каапстада (Кейптауна) начали голландцы в конце 18 века, к ним прибавились французы-гугеноты, немцы, фламандцы, валлоны, ирландцы. Новый белый этнос ЮАР получил название африканеры, а их язык - африкаанс. С 1948 по 1994 в ЮАР официально осуществлялась политика апартеида, то есть сегрегации, разделения. Апартеид в ЮАР предписывал местным народам проживать в специальных резервациях на территории. Выезд из резервации и появление в крупных городах могли производиться лишь по специальному разрешению или при наличии рабочего места (местное население было занято на непрестижных работах, преимущественно в сфере обслуживания).

27 мая, 09:03

[негритюд] "Я убил их потому, что они были белые". В ЮАР происходит геноцид белого населения при полном, абсолютном, гробовом молчании политкорректного мирового сообщества

В то время как каждый убитый полицейским (часто тоже небелым) темнокожий подозреваемый в США вызывает хорошо организованную бешеную волну возмущения по всему миру, трагедия белого меньшинства в ЮАР последних десятилетий никому не известна.Немного истории.Планомерное заселение земель в районе Каапстада (Кейптауна) начали голландцы в конце 18 века, к ним прибавились французы-гугеноты, немцы, фламандцы, валлоны, ирландцы. Новый белый этнос ЮАР получил название африканеры, а их язык - африкаанс.С 1948 по 1994 в ЮАР официально осуществлялась политика апартеида, то есть сегрегации, разделения. Апартеид в ЮАР предписывал местным народам проживать в специальных резервациях на территории. Выезд из резервации и появление в крупных городах могли производиться лишь по специальному разрешению или при наличии рабочего места (местное население было занято на непрестижных работах, преимущественно в сфере обслуживания).При этом государство обеспечивало выполнение определенных социальных обязательств по отношению к местным (народы банту): медицинское обслуживание, образование. На упрёки со стороны европейских "левых" о более низком качестве медицины для темнокожих южноафриканское правительство отвечало, что этот уровень действительно ниже, при равном и даже более высоком удельном количестве врачей на душу населения среди темнокожих, причина этого - более низкий уровень квалификации африканских врачей. А он, в свою очередь, был вызван прежней ошибочной государственной политикой в области образования - более снисходительным отношением к темнокожим абитуриентам.Южно-африканское государство создало цивилизацию высокого уровня. Вспомним, что именно там была впервые проведена операция по пересадке сердца. В стране был развит кинематограф, в конце 80-х и в 90-х годах были очень популярны две, снятые с перерывом в несколько лет комедии под одним названием "Боги, наверное, сошли с ума". Это была очень остроумная и добрая история взаимоотношений людей разного цвета кожи.Все годы существования системы апартеида так называемая "прогрессивная общественность" его осуждала и поддерживала "освободительную борьбу" всевозможных местных борцов, самым любимым среди которых был Нельсон Мандела - открытый марксист и сталинист.Члены Панафриканского конгресса в конце 80-х активизировали нападения на полицейских и белых фермеров. На митинге 27 марта 1993 года глава ПАК Кларенс Маквету в открытую взял ответственность на свою организацию за убитых незадолго до этого белую женщину и двух её детей, и провозгласил: "Один фермер - одна пуля! Мы собираемся убивать всех белых - и детей, и стариков. Это будет год террора!"Белое население между тем активно вооружалось. В 1990-1992 годах в день выдавалось более 500 лицензий на ношение огнестрельного оружия. Был создан Африканерский народный блок (АНФ). Главными целями АНФ было создание Бурской народной армии (из числа резервистов) и достижение самоопределения для африканеров.Страна оказалась на пороге полномасштабной гражданской войны.25 июля 1993 года произошёл теракт, имевший серьёзные международные последствия. Четыре чернокожих ворвались во время богослужения в Церковь Святого Иакова в Кейптауне. Применив ручные гранаты и автоматы, нападавшие убили 12 и ранили 47 человек. В числе погибших оказались двое рыбаков с украинского траулера "Апогей", трое были тяжело ранены.В сложившейся ситуации, учитывая сильное международное давление, президенту ЮАР Фредерику де Клерку фактически не оставалось ничего другого, как согласиться на проведение всеобщих демократических выборов.Выборы состоялись 26-29 апреля 1994 года, 9 мая 1994 года Национальная ассамблея избрала президентом ЮАР Нельсона Манделу.После отмены апартеида коренное население получило доступ к государственным должностям и к занятию бизнесом. Были отменены международные санкции против ЮАР, что вызвало приток иностранных инвестиций. Основой конкурентоспособности ЮАР является уникальное сочетание высокопрофессионального белого менеджмента и дешевой чёрной рабочей силы. Тем не менее в 2000-2007 годах уровень безработицы в ЮАР составлял 25-30 %.После отмены апартеида в стране резко увеличилась преступность, в частности количество убийств. Резко выросло как число чернокожих, так и число белых, ставших жертвами террора. Между тем мир ликовал, приветствуя долгожданное освобождение угнетенного темнокожего населения. О жертвах и терроре по отншению к белым не был известно ничего. Только с распрстранением сети интернет стала понемногу просачиваться информация об истинном ужасном положении в ЮАР.Правительство АНК осуществляло программы, при которых при устройстве на работу предпочтение отдаётся людям с чёрным цветом кожи. Но компетентных специалистов среди чернокожих мало. При этом многие высокообразованные белые специалисты эмигрировали из страны, прежде всего из-за всплеска преступности. С 1995 по 2008 г. из ЮАР уехало около 800 тыс. белых из живших в ней на момент отмены апартеида четырёх с лишним миллионов. Уезжать приходится в основном фермерам, самым беззащитным, в городах белые кварталы все-таки ограждены и охраняются, фермерам же защитить себя намного сложнее. Причем, уезжая, приходится просто всё бросать: продать ферму некому, местные не имеют денег её купить, да и незачем, и так им достанется.Как пишет Юлия Латынина, Мандела был последним из великих террористов, которые хотя бы теоретически пытались ограничить жертвы среди гражданского населения. Главное наследие Нельсона Манделы заключается в следующем. К началу 90-х годов ЮАР была страной первого мира. Под управлением Манделы и его преемников ЮАР превратилась в страну даже не третьего, а четвертого мира. С Бразилией ее, например, сравнивать уже неприлично. Средние доходы южноафриканцев упали на 40%. Причем, больше всех пострадали самые бедные слои населения: для нижних 5% населения это падение составило 50%.А нынешний Кейптаун устроен так. В дом с лифтами, с подъездами, с ваннами, с системами отопления заезжают дикари с козами, с несколькими женами. Они гадят в гостиной вместо туалета. Они разводят в ванной костры. Эти люди считают, что всё окружающее - вода в трубах, отопление, сортир - это козни проклятого белого колонизатора. И учиться за собой спускать - это позорить гордое звание черного человека. Лифтовая шахта служит туалетом, она заполняется приблизительно через 10 лет, после чего можно переселяться в другой небоскреб.Большая часть южноафриканских городов деградировала, причем безвозвратно, потому что пользование туалетом принципиально приравнивается к низкопоклонству перед колонизаторами. А если отвлечься от этой лирики и говорить о цифрах, то сейчас в ЮАР реальная безработица составляет 40%. Из тех, кто работает, треть зарабатывает менее 2 долларов в день.Ситауция за пределами городов намного страшнее.ЮАР как была расистской страной, так и осталась, только расизм этот стал черным.Одной из самых частых достопримечательностей в городах являются чрезвычайные меры безопасности, предпринимаемые белыми семьями. Их дома напоминают крепости: высокие стены с колючей проволокой и зацементированными битыми стёклами, прожекторы и боевые собаки. Чёрные преступники наносят маркерами и аэрозольной краской знаки на стенах таких домов, чтобы предупредить своих соплеменников об их оборонительном потенциале.В систематических убийствах белых фермеров, которое д-р Грегори Стентон из Genocide Watch квалифирует как геноцид, правительство не видит ничего странного. Зато последнее предложение Африканского национального конгресса (АНК) состоит в том, что благотворительная организация должна потерять некоммерческий статус, если она помогает белым.С 1997-го количество белых фермеров уменьшилось на треть, вооружённые нападения на фермеров совершаются в 4 раза чаще, чем в среднем по стране.Причем убийства, как правило, - после изощренных пыток.Из статьи о судебном деле в Южной Африке против одного из нескольких чёрных садистов, привлечённых к ответственности:"Я убил их потому, что они были белые". Эти знаменитые слова были произнесены в прошлом году William Kekana, который участвовал в одном из наиболее жутких преступлений, в котором была уничтожена вся семья м-ра Клиффорда Раунсторна, включая его невесту, ребёнка и его мать. Даже это убийство всей семьи не оказалось в СМИ, даже факт того, что однолетний Кайл был убит в первый день своего рождения. Понятно и без слов, что две женщины были изнасилованы перед тем, как оказались убитыми.Тинэйджер Аника Смит была дома, а не в школе по причине болезни, когда чёрные ворвались в её дом, массово изнасиловали её и отрезали у неё, всё ещё живой, предплечья. Им нужны были её руки для их вудуистских обрядов. Она истекла кровью и отец обнаружил её, придя с работы.Негры верят, что половой акт с белой девственницей способен исцелить их от СПИДа. Этим, кроме всего прочего, объясняются столь частые изнасилования ими девочек.Даже Википедия признает, что по статистике в ЮАР происходит в среднем одно убийство белого жителя в день.При полном, абсолютном, гробовом молчании политкорректного мирового сообщества.(http://www.electorat.info...)

27 мая, 09:03

[негритюд] "Я убил их потому, что они были белые". В ЮАР происходит геноцид белого населения при полном, абсолютном, гробовом молчании политкорректного мирового сообщества

В то время как каждый убитый полицейским (часто тоже небелым) темнокожий подозреваемый в США вызывает хорошо организованную бешеную волну возмущения по всему миру, трагедия белого меньшинства в ЮАР последних десятилетий никому не известна.Немного истории.Планомерное заселение земель в районе Каапстада (Кейптауна) начали голландцы в конце 18 века, к ним прибавились французы-гугеноты, немцы, фламандцы, валлоны, ирландцы. Новый белый этнос ЮАР получил название африканеры, а их язык - африкаанс.С 1948 по 1994 в ЮАР официально осуществлялась политика апартеида, то есть сегрегации, разделения. Апартеид в ЮАР предписывал местным народам проживать в специальных резервациях на территории. Выезд из резервации и появление в крупных городах могли производиться лишь по специальному разрешению или при наличии рабочего места (местное население было занято на непрестижных работах, преимущественно в сфере обслуживания).При этом государство обеспечивало выполнение определенных социальных обязательств по отношению к местным (народы банту): медицинское обслуживание, образование. На упрёки со стороны европейских "левых" о более низком качестве медицины для темнокожих южноафриканское правительство отвечало, что этот уровень действительно ниже, при равном и даже более высоком удельном количестве врачей на душу населения среди темнокожих, причина этого - более низкий уровень квалификации африканских врачей. А он, в свою очередь, был вызван прежней ошибочной государственной политикой в области образования - более снисходительным отношением к темнокожим абитуриентам.Южно-африканское государство создало цивилизацию высокого уровня. Вспомним, что именно там была впервые проведена операция по пересадке сердца. В стране был развит кинематограф, в конце 80-х и в 90-х годах были очень популярны две, снятые с перерывом в несколько лет комедии под одним названием "Боги, наверное, сошли с ума". Это была очень остроумная и добрая история взаимоотношений людей разного цвета кожи.Все годы существования системы апартеида так называемая "прогрессивная общественность" его осуждала и поддерживала "освободительную борьбу" всевозможных местных борцов, самым любимым среди которых был Нельсон Мандела - открытый марксист и сталинист.Члены Панафриканского конгресса в конце 80-х активизировали нападения на полицейских и белых фермеров. На митинге 27 марта 1993 года глава ПАК Кларенс Маквету в открытую взял ответственность на свою организацию за убитых незадолго до этого белую женщину и двух её детей, и провозгласил: "Один фермер - одна пуля! Мы собираемся убивать всех белых - и детей, и стариков. Это будет год террора!"Белое население между тем активно вооружалось. В 1990-1992 годах в день выдавалось более 500 лицензий на ношение огнестрельного оружия. Был создан Африканерский народный блок (АНФ). Главными целями АНФ было создание Бурской народной армии (из числа резервистов) и достижение самоопределения для африканеров.Страна оказалась на пороге полномасштабной гражданской войны.25 июля 1993 года произошёл теракт, имевший серьёзные международные последствия. Четыре чернокожих ворвались во время богослужения в Церковь Святого Иакова в Кейптауне. Применив ручные гранаты и автоматы, нападавшие убили 12 и ранили 47 человек. В числе погибших оказались двое рыбаков с украинского траулера "Апогей", трое были тяжело ранены.В сложившейся ситуации, учитывая сильное международное давление, президенту ЮАР Фредерику де Клерку фактически не оставалось ничего другого, как согласиться на проведение всеобщих демократических выборов.Выборы состоялись 26-29 апреля 1994 года, 9 мая 1994 года Национальная ассамблея избрала президентом ЮАР Нельсона Манделу.После отмены апартеида коренное население получило доступ к государственным должностям и к занятию бизнесом. Были отменены международные санкции против ЮАР, что вызвало приток иностранных инвестиций. Основой конкурентоспособности ЮАР является уникальное сочетание высокопрофессионального белого менеджмента и дешевой чёрной рабочей силы. Тем не менее в 2000-2007 годах уровень безработицы в ЮАР составлял 25-30 %.После отмены апартеида в стране резко увеличилась преступность, в частности количество убийств. Резко выросло как число чернокожих, так и число белых, ставших жертвами террора. Между тем мир ликовал, приветствуя долгожданное освобождение угнетенного темнокожего населения. О жертвах и терроре по отншению к белым не был известно ничего. Только с распрстранением сети интернет стала понемногу просачиваться информация об истинном ужасном положении в ЮАР.Правительство АНК осуществляло программы, при которых при устройстве на работу предпочтение отдаётся людям с чёрным цветом кожи. Но компетентных специалистов среди чернокожих мало. При этом многие высокообразованные белые специалисты эмигрировали из страны, прежде всего из-за всплеска преступности. С 1995 по 2008 г. из ЮАР уехало около 800 тыс. белых из живших в ней на момент отмены апартеида четырёх с лишним миллионов. Уезжать приходится в основном фермерам, самым беззащитным, в городах белые кварталы все-таки ограждены и охраняются, фермерам же защитить себя намного сложнее. Причем, уезжая, приходится просто всё бросать: продать ферму некому, местные не имеют денег её купить, да и незачем, и так им достанется.Как пишет Юлия Латынина, Мандела был последним из великих террористов, которые хотя бы теоретически пытались ограничить жертвы среди гражданского населения. Главное наследие Нельсона Манделы заключается в следующем. К началу 90-х годов ЮАР была страной первого мира. Под управлением Манделы и его преемников ЮАР превратилась в страну даже не третьего, а четвертого мира. С Бразилией ее, например, сравнивать уже неприлично. Средние доходы южноафриканцев упали на 40%. Причем, больше всех пострадали самые бедные слои населения: для нижних 5% населения это падение составило 50%.А нынешний Кейптаун устроен так. В дом с лифтами, с подъездами, с ваннами, с системами отопления заезжают дикари с козами, с несколькими женами. Они гадят в гостиной вместо туалета. Они разводят в ванной костры. Эти люди считают, что всё окружающее - вода в трубах, отопление, сортир - это козни проклятого белого колонизатора. И учиться за собой спускать - это позорить гордое звание черного человека. Лифтовая шахта служит туалетом, она заполняется приблизительно через 10 лет, после чего можно переселяться в другой небоскреб.Большая часть южноафриканских городов деградировала, причем безвозвратно, потому что пользование туалетом принципиально приравнивается к низкопоклонству перед колонизаторами. А если отвлечься от этой лирики и говорить о цифрах, то сейчас в ЮАР реальная безработица составляет 40%. Из тех, кто работает, треть зарабатывает менее 2 долларов в день.Ситауция за пределами городов намного страшнее.ЮАР как была расистской страной, так и осталась, только расизм этот стал черным.Одной из самых частых достопримечательностей в городах являются чрезвычайные меры безопасности, предпринимаемые белыми семьями. Их дома напоминают крепости: высокие стены с колючей проволокой и зацементированными битыми стёклами, прожекторы и боевые собаки. Чёрные преступники наносят маркерами и аэрозольной краской знаки на стенах таких домов, чтобы предупредить своих соплеменников об их оборонительном потенциале.В систематических убийствах белых фермеров, которое д-р Грегори Стентон из Genocide Watch квалифирует как геноцид, правительство не видит ничего странного. Зато последнее предложение Африканского национального конгресса (АНК) состоит в том, что благотворительная организация должна потерять некоммерческий статус, если она помогает белым.С 1997-го количество белых фермеров уменьшилось на треть, вооружённые нападения на фермеров совершаются в 4 раза чаще, чем в среднем по стране.Причем убийства, как правило, - после изощренных пыток.Из статьи о судебном деле в Южной Африке против одного из нескольких чёрных садистов, привлечённых к ответственности:"Я убил их потому, что они были белые". Эти знаменитые слова были произнесены в прошлом году William Kekana, который участвовал в одном из наиболее жутких преступлений, в котором была уничтожена вся семья м-ра Клиффорда Раунсторна, включая его невесту, ребёнка и его мать. Даже это убийство всей семьи не оказалось в СМИ, даже факт того, что однолетний Кайл был убит в первый день своего рождения. Понятно и без слов, что две женщины были изнасилованы перед тем, как оказались убитыми.Тинэйджер Аника Смит была дома, а не в школе по причине болезни, когда чёрные ворвались в её дом, массово изнасиловали её и отрезали у неё, всё ещё живой, предплечья. Им нужны были её руки для их вудуистских обрядов. Она истекла кровью и отец обнаружил её, придя с работы.Негры верят, что половой акт с белой девственницей способен исцелить их от СПИДа. Этим, кроме всего прочего, объясняются столь частые изнасилования ими девочек.Даже Википедия признает, что по статистике в ЮАР происходит в среднем одно убийство белого жителя в день.При полном, абсолютном, гробовом молчании политкорректного мирового сообщества.(http://www.electorat.info...)

27 мая, 01:40

Weekend Reading: RIch Landrieu: Address on Confederate Monuments

**Mitch Landrieu**: _Transcript of Address on Confederate Monuments_: "Thank you for coming... >...The soul of our beloved City is deeply rooted in a history that has evolved over thousands of years; rooted in a diverse people who have been here together every step of the way–for both good and for ill. >It is a history that holds in its heart the stories of Native Americans: the Choctaw, Houma Nation, the Chitimacha. Of Hernando de Soto, Robert Cavelier, Sieur de La Salle, the Acadians, the Islenos, the enslaved people from Senegambia, Free People of Color, the Haitians, the Germans, both the empires of Francexii and Spain. The Italians, the Irish, the Cubans, the south and central Americans, the Vietnamese and so many more. >You see: New Orleans is truly a city of many nations, a melting pot, a bubbling cauldron of many cultures. >There is no other place quite like it in the world that so eloquently exemplifies the uniquely American motto: e pluribus unum — out of many we are one. >But there are also other truths about our city that we must confront. New Orleans was America’s largest slave market: a port where hundreds of thousands of souls were...

23 мая, 18:56

Watch The Speech That Should End The Confederate Monuments Debate For Good

Hours after a crane lifted a statue of Confederate Gen. Robert E. Lee from its pedestal in New Orleans’ Lee Circle on Friday ― where it had loomed over the black-majority city for 133 years ― Mayor Mitch Landrieu (D) delivered a speech on race that many are already hailing as historic.  “These statues are not just stone and metal,” Landrieu told a crowd at Gallier Hall. “They are not just innocent remembrances of a benign history. These monuments purposefully celebrate a fictional, sanitized Confederacy, ignoring the death, ignoring the enslavement and the terror that it actually stood for.” The Lee statue was the fourth and final Confederate statue Landrieu had slated for removal from public property in the city. He received death threats over the decision, as did the city contractors he hired to remove the statues. But in his speech Friday, Landrieu didn’t shrink away from calling these statues what they are: symbols of white supremacy and white terror.  “Best part about Mitch Landrieu’s speech is how he outlines how most existing Confederate iconography arose as part of campaigns of terror,” said Atlantic writer Vann Newkirk II.   “Please read this profound speech...” tweeted Sen. Cory Booker (D-N.J.).  “Remarkable speech... on Confederate monuments and why they must come down,” said Washington Post journalist Wesley Lowery.  Author and former NPR host Michele Norris called the speech a “must-read.” Must read -- @MayorLandrieu powerful speech about removal of confederate monuments. THIS---> https://t.co/gMDOh72NdP— Michele Norris (@michele_norris) May 21, 2017 “This may rank with LBJ’s Howard commencement as 1 of the most honest speeches on race given by a white Southern pol,” tweeted Jamelle Bouie, Slate’s chief political correspondent.  In his 1965 “To Fulfill These Rights” speech at the historically black university, then-President Lyndon Baines Johnson acknowledged America’s long history of racism by arguing that “equal opportunity is essential, but not enough.” The speech is widely regarded as laying the groundwork for affirmative action. And while you're at it, read LBJ at Howard. Not a perfect speech by any means, but a pretty remarkable document. https://t.co/KBYJpjqvyI— Jamelle Bouie (@jbouie) May 23, 2017 Bouie also tweeted that people should “take the time” to read Landrieu’s speech in its entirety. You can do that here:   Thank you for coming.  The soul of our beloved city is deeply rooted in a history that has evolved over thousands of years; rooted in a diverse people who have been here together every step of the way—for both good and for ill. It is a history that holds in its heart the stories of Native Americans—the Choctaw, Houma Nation, the Chitimacha. Of Hernando de Soto, Robert Cavelier, Sieur de La Salle, the Acadians, the Islenos, the enslaved people from Senegambia, Free People of Colorix, the Haitians, the Germans, both the empires of France and Spain. The Italians, the Irish, the Cubans, the south and central Americans, the Vietnamese, and so many more.   You see, New Orleans is truly a city of many nations, a melting pot, a bubbling cauldron of many cultures. There is no other place quite like it in the world that so eloquently exemplifies the uniquely American motto: e pluribus unum: out of many we are one. But there are also other truths about our city that we must confront. New Orleans was America’s largest slave market, a port where hundreds of thousands of souls were bought, sold, and shipped up the Mississippi River to lives of forced labor, of misery, of rape, of torture. America was the place where nearly 4,000 of our fellow citizens were lynched, 540 alone in Louisiana; where the courts enshrined “separate but equal”; where Freedom riders coming to New Orleans were beaten to a bloody pulp. So when people say to me that the monuments in question are history, well, what I just described is real history as well, and it is the searing truth.   And it immediately begs the questions, why there are no slave ship monuments, no prominent markers on public land to remember the lynchings or the slave blocks; nothing to remember this long chapter of our lives; the pain, the sacrifice, the shame … all of it happening on the soil of New Orleans. So for those self-appointed defenders of history and the monuments, they are eerily silent on what amounts to this historical malfeasance, a lie by omission. There is a difference between remembrance of history and reverence of it.   For America and New Orleans, it has been a long, winding road, marked by great tragedy and great triumph. But we cannot be afraid of our truth. As President George W. Bush said at the dedication ceremony for the National Museum of African American History & Culture, “A great nation does not hide its history. It faces its flaws and corrects them.” So today I want to speak about why we chose to remove these four monuments to the Lost Cause of the Confederacy, but also how and why this process can move us towards healing and understanding of each other. So, let’s start with the facts.   The historic record is clear: The Robert E. Lee, Jefferson Davis, and P.G.T. Beauregard statues were not erected just to honor these men, but as part of the movement which became known as The Cult of the Lost Cause. This “cult” had one goal—through monuments and through other means—to rewrite history to hide the truth, which is that the Confederacy was on the wrong side of humanity. First erected over 166 years after the founding of our city and 19 years after the end of the Civil War, the monuments that we took down were meant to rebrand the history of our city and the ideals of a defeated Confederacy. It is self-evident that these men did not fight for the United States of America. They fought against it. They may have been warriors, but in this cause they were not patriots. These statues are not just stone and metal. They are not just innocent remembrances of a benign history. These monuments purposefully celebrate a fictional, sanitized Confederacy, ignoring the death, ignoring the enslavement and the terror that it actually stood for.   After the Civil War, these statues were a part of that terrorism as much as a burning cross on someone’s lawn; they were erected purposefully to send a strong message to all who walked in their shadows about who was still in charge in this city. Should you have further doubt about the true goals of the Confederacy, in the very weeks before the war broke out, the Vice President of the Confederacy, Alexander Stephens, made it clear that the Confederate cause was about maintaining slavery and white supremacy. He said in his now famous “corner-stone speech” that the Confederacy’s “cornerstone rests upon the great truth, that the negro is not equal to the white man; that slavery—subordination to the superior race—is his natural and normal condition. This, our new government, is the first in the history of the world based upon this great physical, philosophical, and moral truth.”   Now, with these shocking words still ringing in your ears, I want to try to gently peel from your hands the grip on a false narrative of our history that I think weakens us, and make straight a wrong turn we made many years ago. We can more closely connect with integrity to the founding principles of our nation and forge a clearer and straighter path toward a better city and a more perfect union.   Last year, President Barack Obama echoed these sentiments about the need to contextualize and remember all our history. He recalled a piece of stone, a slave auction block engraved with a marker commemorating a single moment in 1830 when Andrew Jackson and Henry Clay stood and spoke from it. President Obama said, “Consider what this artifact tells us about history. … On a stone where day after day for years, men and women … bound and bought and sold and bid like cattle on a stone worn down by the tragedy of over a thousand bare feet. For a long time the only thing we considered important, the singular thing we once chose to commemorate as history with a plaque, were the unmemorable speeches of two powerful men.”   A piece of stone—one stone. Both stories were history. One story told. One story forgotten or maybe even purposefully ignored. As clear as it is for me today … for a long time, even though I grew up in one of New Orleans’ most diverse neighborhoods, even with my family’s long proud history of fighting for civil rights … I must have passed by those monuments a million times without giving them a second thought. So I am not judging anybody, I am not judging people. We all take our own journey on race.   I just hope people listen like I did when my dear friend Wynton Marsalis helped me see the truth. He asked me to think about all the people who have left New Orleans because of our exclusionary attitudes. Another friend asked me to consider these four monuments from the perspective of an African American mother or father trying to explain to their fifth-grade daughter who Robert E. Lee is and why he stands atop of our beautiful city. Can you do it? Can you look into that young girl’s eyes and convince her that Robert E. Lee is there to encourage her? Do you think she will feel inspired and hopeful by that story? Do these monuments help her see a future with limitless potential? Have you ever thought that if her potential is limited, yours and mine are too? We all know the answer to these very simple questions. When you look into this child’s eyes is the moment when the searing truth comes into focus for us. This is the moment when we know what is right and what we must do. We can’t walk away from this truth.   And I knew that taking down the monuments was going to be tough, but you elected me to do the right thing, not the easy thing and this is what that looks like. So relocating these Confederate monuments is not about taking something away from someone else. This is not about politics. This is not about blame or retaliation. This is not a naive quest to solve all our problems at once.   This is, however, about showing the whole world that we as a city and as a people are able to acknowledge, understand, reconcile and most importantly, choose a better future for ourselves, making straight what has been crooked and making right what was wrong. Otherwise, we will continue to pay a price with discord, with division and, yes, with violence.   To literally put the Confederacy on a pedestal in our most prominent places of honor is an inaccurate recitation of our full past. It is an affront to our present, and it is a bad prescription for our future. History cannot be changed.  It cannot be moved like a statue. What is done is done. The Civil War is over, and the Confederacy lost and we are better for it. Surely we are far enough removed from this dark time to acknowledge that the cause of the Confederacy was wrong.   And in the second decade of the 21st century, asking African Americans—or anyone else—to drive by property that they own; occupied by reverential statues of men who fought to destroy the country and deny that person’s humanity seems perverse and absurd. Centuries-old wounds are still raw because they never healed right in the first place. Here is the essential truth: We are better together than we are apart.   Indivisibility is our essence. Isn’t this the gift that the people of New Orleans have given to the world? We radiate beauty and grace in our food, in our music, in our architecture, in our joy of life, in our celebration of death; in everything that we do. We gave the world this funky thing called jazz, the most uniquely American art form that is developed across the ages from different cultures. Think about second lines, think about Mardi Gras, think about muffaletta, think about the Saints, gumbo, red beans and rice. By God, just think.   All we hold dear is created by throwing everything in the pot; creating, producing something better; everything a product of our historic diversity. We are proof that out of many we are one — and better for it! Out of many we are one — and we really do love it! And yet, we still seem to find so many excuses for not doing the right thing. Again, remember President Bush’s words. “A great nation does not hide its history. It faces its flaws and corrects them.”   We forget, we deny how much we really depend on each other, how much we need each other. We justify our silence and inaction by manufacturing noble causes that marinate in historical denial. We still find a way to say, “Wait, not so fast.” But like Dr. Martin Luther King Jr. said, “Wait has almost always meant never.” We can’t wait any longer. We need to change. And we need to change now.   No more waiting. This is not just about statues, this is about our attitudes and behavior as well. If we take these statues down and don’t change to become a more open and inclusive society this would have all been in vain. While some have driven by these monuments every day and either revered their beauty or failed to see them at all, many of our neighbors and fellow Americans see them very clearly. Many are painfully aware of the long shadows their presence casts; not only literally but figuratively. And they clearly receive the message that the Confederacy and the cult of the lost cause intended to deliver.   Earlier this week, as the cult of the lost cause statue of P.G.T Beauregard came down, world renowned musician Terence Blanchard stood watch, his wife Robin and their two beautiful daughters at their side. Terence went to a high school on the edge of City Park named after one of America’s greatest heroes and patriots, John F. Kennedy. But to get there he had to pass by this monument to a man who fought to deny him his humanity.   He said, “I’ve never looked at them as a source of pride … it’s always made me feel as if they were put there by people who don’t respect us. This is something I never thought I’d see in my lifetime. It’s a sign that the world is changing.” Yes, Terence, it is. And it is long overdue. Now is the time to send a new message to the next generation of New Orleanians who can follow in Terence and Robin’s remarkable footsteps.   A message about the future, about the next 300 years and beyond: Let us not miss this opportunity, New Orleans, and let us help the rest of the country do the same. Because now is the time for choosing. Now is the time to actually make this the City we always should have been, had we gotten it right in the first place.   We should stop for a moment and ask ourselves: At this point in our history — after Katrina, after Rita, after Ike, after Gustav, after the national recession, after the BP oil catastrophe and after the tornado — if presented with the opportunity to build monuments that told our story or to curate these particular spaces, would these monuments be what we want the world to see? Is this really our story?   We have not erased history; we are becoming part of the city’s history by righting the wrong image these monuments represent and crafting a better, more complete future for all our children and for future generations. And unlike when these Confederate monuments were first erected as symbols of white supremacy, we now have a chance to create not only new symbols, but to do it together, as one people. In our blessed land we all come to the table of democracy as equals. We have to reaffirm our commitment to a future where each citizen is guaranteed the uniquely American gifts of life, liberty and the pursuit of happiness.   That is what really makes America great and today it is more important than ever to hold fast to these values and together say a self-evident truth that out of many we are one. That is why today we reclaim these spaces for the United States of America. Because we are one nation, not two; indivisible with liberty and justice for all, not some. We all are part of one nation, all pledging allegiance to one flag, the flag of the United States of America. And New Orleanians are in …  all of the way. It is in this union and in this truth that real patriotism is rooted and flourishes. Instead of revering a four-year brief historical aberration that was called the Confederacy, we can celebrate all 300 years of our rich, diverse history as a place named New Orleans, and set the tone for the next 300 years.   After decades of public debate, of anger, of anxiety, of anticipation, of humiliation and of frustration. After public hearings and approvals from three separate community led commissions. After two robust public hearings and a 6–1 vote by the duly elected New Orleans City Council. After review by 13 different federal and state judges. The full weight of the legislative, executive, and judicial branches of government has been brought to bear and the monuments, in accordance with the law, have been removed. So now is the time to come together and heal and focus on our larger task. Not only building new symbols, but making this city a beautiful manifestation of what is possible and what we as a people can become.   Let us remember what the once exiled, imprisoned, and now universally loved Nelson Mandela and what he said after the fall of apartheid. “If the pain has often been unbearable and the revelations shocking to all of us, it is because they indeed bring us the beginnings of a common understanding of what happened and a steady restoration of the nation’s humanity.”  So before we part let us again state the truth clearly.   The Confederacy was on the wrong side of history and humanity. It sought to tear apart our nation and subjugate our fellow Americans to slavery. This is the history we should never forget and one that we should never again put on a pedestal to be revered. As a community, we must recognize the significance of removing New Orleans’ Confederate monuments. It is our acknowledgment that now is the time to take stock of, and then move past, a painful part of our history.   Anything less would render generations of courageous struggle and soul-searching a truly lost cause. Anything less would fall short of the immortal words of our greatest president, Abraham Lincoln, who with an open heart and clarity of purpose calls on us today to unite as one people when he said, “With malice toward none, with charity for all, with firmness in the right, as God gives us to see the right, let us strive on to finish the work we are in, to bind up the nation’s wounds … to do all which may achieve and cherish a just and lasting peace among ourselves and with all nations.” Thank you.     -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

23 мая, 07:36

'We Can't Walk Away From This Truth'

New Orleans Mayor Mitch Landrieu explains to his city why four monuments commemorating the Lost Cause and the Confederacy had to come down.

20 мая, 17:23

Abducted South African prince of Mandela's clan found unharmed

JOHANNESBURG (Reuters) - A prince of the AbaThembu clan of South Africa's late anti-apartheid icon Nelson Mandela was found on Saturday unharmed after being abducted by four gunmen in the city of Mtata in Eastern Cape province, police said.

20 мая, 10:51

2016 год стал рекордным по числу нападений на правозащитников во всём мире

Amnesty International запускает новую всемирную кампанию «Отвага», чтобы остановить волну нападений на правозащитников.В 2015 году были убиты 156 человек за то, что они защищали права человека, а в 2016 году - уже 281 человек. В результате репрессий в отношении гражданского общества, широкого применения слежки в интернете и кампаний шельмования правозащитники во всём мире столкнулись с беспрецедентным числом нападений. Все те, кто защищают права человека, а это лидеры местных общин, адвокаты, журналисты, сотрудники НКО, сталкиваются во всём мире с беспрецедентным числом нападений, угроз и случаев государственного преследования. Amnesty International запускает новую глобальную кампанию «Отвага» с требованием положить конец нападениям на людей, которые отважно ведут борьбу с несправедливостью.«Сегодня мы наблюдаем рост атак со стороны правительств, вооружённых формирований, корпораций и всех тех, кто наделён властью, на само право защищать права человека. Главный удар обрушивается именно на правозащитников», - заявил Салил Шетти, генеральный секретарь Amnesty International. «Президент России Путин и председатель КНР Си Цзиньпин, египетский президент Абдул-Фаттах Ас-Сиси и другие лидеры на всех континентах всё активнее подрывают основы, необходимые для существования свободного, справедливого и равноправного общества. Отнимая у людей их право на протест, ведя за ними слежку, притесняя, запугивая и нападая на них и их общины, правительства буквально перекрывают кислород тем, кто борется за наши права», - добавил Шетти.В брифинге Amnesty International «Правозащитники под угрозой – сокращение пространства для гражданского общества», опубликованном одновременно со стартом кампании «Отвага», подробно рассказывается о беспрецедентной опасности, с которой сегодня сталкиваются правозащитники. По информации НКО Front Line Defenders, в результате преследований гибнет всё большее число людей: в 2016 году во всём мире за защиту прав человека был убит 281 человек, что почти в два раза превосходит данные 2015 года, когда погибли 156 человек.«Авторитарные правители, занимающиеся подавлением прав человека, пытаются нас убедить, что они действуют исключительно в наших интересах – но это не так. На самом деле лишь те, кто защищает наши права, защищают нас – и за это они сталкиваются с преследованиями. В 2017 году положение правозащитников достигло критической отметки из-за попирающих наши права мер, которые принимают государства», - отметил Салил Шетти.Методы, которые используются для преследования правозащитниковВ брифинге говорится, что сочетание массовой слежки, новых технологий, противоправного применения законов и борьбы с мирными протестами создали беспрецедентный уровень опасности для правозащитников. Помимо прочих опасностей наметилась тенденция широко использовать новые технологии и адресную слежку, в том числе в интернете, для того чтобы угрожать и запугивать активистов, заставляя их замолчать. За находящимися за рубежом активистами из Бахрейна правительство следит, используя шпионские программы. Правительства во всём мире принуждают интернет-компании передавать им свои ключи шифрования и дешифровывать частную переписку в интернете, не задумываясь о последствиях. Например, в Великобритании полиция вела слежку за журналистами, чтобы определить их источники информации.В таких странах, как Мексика и Россия, сети платных троллей ведут всё возрастающее число кампаний, распространяя ложные сведения для дискредитации правозащитников и журналистов. Сетевая слежка и троллинг пополнили арсенал борьбы с активистами, в который также входят убийства и насильственные исчезновения, ограничение права на мирный протест и противоправное использование уголовных, гражданских и административных законов для преследования правозащитников.Amnesty International обращает внимание на то, что в 2016 году:- Правозащитники были убиты по меньшей мере в 22 странах- В 63 странах они становились объектами клеветнических кампаний- В 68 странах их арестовывали и задерживали исключительно за их мирную деятельность- В 94 странах им угрожали или они подвергались нападениям«Правительства во всём мире, каких бы идеологий они не придерживались, зачастую открыто враждебны по отношению к правозащитникам и ведут против них кампанию очернения, изображая активистов террористами или иностранными агентами», - подчеркнул Салил Шетти. «Перед нами стоит вопрос, мы собираемся оставить всё как есть и позволить наделённым властью уничтожить правозащитников, которые часто являются последней линией обороны свободного и справедливого общества? Или мы будем бороться и помешаем им?»Amnesty International запускает новую глобальную кампанию в поддержку правозащитниковУчитывая эти новые опасности, с которыми сталкиваются правозащитники, Amnesty International запускает новую кампанию «Отвага». Мы призываем государства признать законной деятельность тех, кто борется за уважение человеческого достоинства и равные права для всех людей, за их свободу и безопасность. Amnesty International требует, чтобы страны выполняли свои обязательства, которые они взяли на себя, когда ООН приняла Декларацию о правозащитниках в 1998 году. Эта декларация призывает страны признать важную роль и вклад тех, кто защищает права человека, и принять эффективные меры для их защиты. Всемирная кампания расскажет общественности о правозащитниках, которые постоянно сталкиваются с опасностями из-за своей деятельности. Другой её целью станет давление на правительства и законодателей с тем, чтобы укрепить правовую базу по защите правозащитников. Amnesty International также продолжит расследовать нападения на активистов и тесно сотрудничать с группами, чтобы подтолкнуть людей активнее участвовать в защите своих прав.«Фредерик Дуглас и Эммелин Панкхёрст, Роза Паркс, Бхимрао Рамджи Амбедкар и Нельсон Мандела – история изобилует случаями, когда обычные люди отказывались соглашаться с существующим положением дел и вступали в борьбу за правое дело, - заметил Салил Шетти. -Этот дух отваги жив и сегодня. Будь то Малала Юсуфзай или Челси Мэннинг, сегодня тоже есть люди, которые прямо сейчас подвергаются огромной опасности ради нас. Без их мужества в нашем мире было бы ещё меньше честности, справедливости и равенства. Поэтому сегодня мы призываем всех, а не только мировых лидеров, выступить в защиту правозащитников и защитить отважных».ОтсюдаВы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

18 мая, 08:00

Ответ чемберленам

Очень давно, в позапрошлом веке, всё британское считалось не просто модным, но и прогрессивным. Сегодня благодаря "британским учёным" и "британским СМИ" значение этого эпитета приблизилось к синонимам "фейковый, фальшивый, манипулятивный, не заслуживающий никакого доверия". Это состояние дел лишний раз подтвердила публикация в "британской газете" Sun, где к репортажу о беспорядках и провокациях на стадионе в Киеве от 21 апреля прикрепили заголовок "Расизм в России". И это далеко не первый раз, когда "британская пресса" врёт как дышит. В марте на Би-Би-Си выдали такой же лживый "репортаж" о якобы беспорядках на футбольном матче. Только вот постановочные кадры были сняты на фоне летнего леса, а не снежной Москвы. Впрочем, их разбавили кадрами потешного "кулачного боя" с московской Масленицы в Измайлове. Вот и вопрос — что нам делать с этой явной информационной войной англоязычных глобальных СМИ? С одной стороны, их наглость давно уже перешла всякую разумную грань. Любому непредвзятому человеку понятно, что в этих редакциях есть тупая установка — что бы ни происходило плохого в мире, нужно приписывать это русским. Цена всем обвинениям в катастрофе малайского "боинга" или химической атаке в Сирии —  ровно такая же, нулевая. Сами организуем провокации и сами тут же обвиняем Россию. Не думаю, что серьёзные политики в других странах на самом деле верят в эти нагромождения лжи о злобных русских. Но информационная война для того и развязана, чтобы влиять на выборы и избранных лидеров повсюду в мире. На примере строптивого Трампа было показано, что значит мощь по-настоящему наглой пропаганды. Можно было бы привычно заклеймить массированную ложь западных рупоров как "геббельсовскую", если бы не британские учителя одиозного пропагандиста. И уж совсем скромно выглядит на этом фоне нынешняя канцлерин Меркель, вынужденная, потупив очи, повторять нелепый бред про неведомых "чеченских геев" из дурной, потому что не смешной, первоапрельской публикации. Вот и что нам делать с такими западными "партнёрами"? В целом понятно, куда и как можно употребить западные и прозападные массмедиа (средствами информации их назвать сложно). В качестве наглядных пособий на уроках истории об империалистах, развязывающих колониальные и мировые войны. Конечно, можно опровергать каждый наглый вброс вроде заявления "правозащитников" о советской химической бомбе на основе фото из музейной экспозиции. Но проще несколько уточнить нашу информационную политику. Ложь британской прессы — это не событие, а повседневная рутина. Поэтому сообщать как о сенсации следует лишь о тех редких случаях, когда западные "журналисты" вдруг сообщили правду о нашей стране. В остальные триста шестьдесят четыре дня в году можно просто пустить снизу бегущую строку: "На западном информационном фронте без перемен". Впрочем, в конкретном случае с обвинением русских в расизме "британское издание" перегнуло палку даже по сравнению с обычным уровнем вранья. Возможно, потому что знает кошка, чьё мясо съела. На уровне подсознания сработал рефлекс: отвести внимание публики от себя любимых. Ведь это именно Британия и особенно британская пресса "старых добрых времён" была главным рассадником, если не изобретателем, расизма. Расизм как идеология был необходим для грабежа колоний и работорговли. Что же касается конкретных показанных в кадре околофутбольных хулиганов и экстремистов из Киева, то ответственность за их воспитание и взращивание тоже полностью лежит на странах Запада, западных фондах и западной прессе. Это они потратили миллиарды долларов на идеологию и организацию русофобских, пронацистских групп и информресурсов. Пока бывшая Украинская ССР была вместе с Россией, молодое поколение воспитывалось в духе дружбы народов на героических примерах Мартина Лютера Кинга и Патриса Лумумбы, Нельсона Манделы и Поля Робсона, не говоря уже о фильмах "Цирк" или "Максимка". Вот чем-чем, а расизмом попрекать Россию в любой её исторической инкарнации просто глупо. Здесь высших ступеней и достижений достигали дети самых разных народов, независимо от разреза глаз и цвета кожи. Достаточно вспомнить мулата Пушкина — создателя великого русского языка. Хотя и в России по мере её роста приходилось бороться с этническими предрассудками присоединённых окраин. А вот западным "партнёрам" всего за четверть века "незалежности" удалось обернуть вспять все достижения русской цивилизации в борьбе с расизмом, антисемитизмом, нетерпимостью. Мы в России, конечно, долго запрягаем. Но некоторым западным "партнёрам" не стоит бросаться обвинениями, как камнями в стеклянном доме. Мы ведь не забыли в России, с чьей колониальной политики и расистской идеологии восхищённо копировал свой "дранг нах Остен" бесноватый фюрер. Если мы по инициативе "британской прессы" вернёмся к этому историческому вопросу, то возможны самые разные и весьма масштабные, в том числе по срокам, проекты. Например, можем предложить нашим арабским друзьям разместить "к востоку от Суэца" огромный мемориал в память жертв расизма и колониализма. Поверьте, у нас есть плодовитые скульпторы, которым это под силу. Даже если каждую тысячу жертв расистского геноцида отмечать одной фигурой, этой новой "терракотовой армии" не хватит Синайской пустыни. Ирландский картофельный голодомор, истребление североамериканских индейцев, африканская работорговля, опиумные войны, искусственный голод в Бенгалии, не считая десятков интервенций и войн. "Где твой брат, Каин?" Десятки, если не сотни миллионов братьев. Можно ещё заметить, что вся эта расистская колониальная и неоколониальная политика проводилась практически при нынешнем режиме. Может быть, отсюда вся эта наглая информационная политика в режиме "лучшая защита — это нападение"? Или все эти попытки отдельных частей бывшей метрополии отделиться, соскочить, уйти от неминуемой исторической ответственности? Ибо сколько верёвочке ни виться, а платить и каяться всё равно придётся. P.S. Признаюсь честно, материал написал сразу после 21 апреля, но раздумывал, стоит ли так бесповоротно расставлять точки над "i". Однако сомнения отпали после поддержки со стороны британских чиновников НАТО очередной русофобской акции киевского режима в стиле "назло бабушке отморожу не только уши, но и остатки мозгов". Только прошу учесть, что сомнения были не в нашей правоте или лживости западных "партнёров". Просто не от хорошей жизни они так себя ведут — от страха перед кризисом и своими же гражданами. Бить убогих и лежачих — не в наших правилах, но вразумлять всё же надо.  

16 мая, 07:09

ЮАР в тисках реколонизации

Южно-Африканская Республика переживает самый сложный этап развития за последние двадцать с лишним лет. Тысячи протестующих требуют отставки президента, а правящий альянс дал трещины. За политическими баталиями проглядывают интересы корпораций, желающих полностью прибрать к рукам богатейшие ресурсы

15 мая, 23:52

«Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 лет

Оригинал взят у tiina в «Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 летС 1927 года журнал Time в каждом декабрьском номере называет «Человека года», повлиявшего на мир лучшим или худшим образом. Первым был Чарльз Линдберг, лётчик, в одиночку перелетевший Атлантику, а в нынешнем году – американский президент Дональд Трамп. Предлагаем взглянуть на все 90 обложек Time, интересных не только помещёнными на них знаменитыми личностями, но и тем, каким образом их изобразили.1927: Чарльз Линдберг1928: Уолтер Крайслер1929: Оуэн Юнг1930: Махатма Ганди1931: Пьер Лаваль1932: Франклин Рузвельт1933: Хью Джонсон1934: Президент Франклин Рузвельт1935: Хайле Селассие1936: Уоллис Симпсон1937: Чан Кайши и Сун Мэйлин1938: Адольф Гитлер1939: Иосиф Виссарионович Сталин1940: Уинстон Черчилль1941: Президент Франклин Рузвельт1942: Иосиф Виссарионович Сталин1943: Джордж Маршалл1944: Дуайт Дэвид Эйзенхауэр1945: Президент Гарри Трумэн1946: Джеймс Фрэнсис Бирнс1947: Джордж Маршалл1948: Президент Гарри Трумэн1949: Уинстон Черчилль1950: Американский солдат1951: Мохаммед Моссадех1952: Королева Елизавета II1953: Конрад Аденауэр1954: Джон Фостер Даллес1955: Харлоу Куртис1956: Борец за свободу Венгрии1957: Никита Сергеевич Хрущёв1958: Шарль де Голль1959: Президент Дуайт Дэвид Эйзенхауэр1960: Американские ученые1961: Президент Джон Кеннеди1962: Римский папа Иоанн XXIII1963: Мартин Лютер Кинг1964: Линдон Бэйнс Джонсон1965: Уильям Уэстморленд1966: Мужчины и женщины в возрасте до 25 лет1967: Президент Линдон Бэйнс Джонсон1968: Аполлон 8 Уильям Андерс, Фрэнк Борман, Джеймс Ловелл1969: Средний класс американцев1970: Вилли Брандт1971: Президент Ричард Никсон1972: Президент Ричард Никсон и Генри Киссинджер1973: Джон Сирица1974: Король Фейсал1975: Американские женщины1976: Президент Джимми Картер1977: Анвар Садат1978: Дэн Сяопин1979: Аятолла Хомейни1980: Президент Рональд Рейган1981: Лех Валенса1982: Компьютер1983: Президент Рональд Рейган и Юрий Андропов1984: Питер Уэберрот1985: Дэн Сяопин1986: Корасон Акино1987: Михаил Горбачев1988: Вымирающая земля1989: Михаил Горбачев1990: Президент Джордж Герберт Уокер Буш1991: Тед Тёрнер1992: Президент Билл Клинтон1993: Миротворцы: Ицхак Рабин, Нельсон Мандела, Фредерик Виллем де Клерк, Ясир Арафат1994: Римский папа Иоанн Павел II1995: Ньют Гингрич1996: Доктор Дэвид Хо1997: Эндрю Гроув1998: Кеннет Стар и Билл Клинтон1999: Джефф Безос2000: Президент Джордж Уокер Буш2001: Руди Джулиани2002: Разоблачители: Синтия Купер, Колин Роули и Шэрон Уоткинс2003: Американский солдат2004: Президент Джордж Уокер Буш2005: Добрые самаритяне: Билл Гейтс, Боно, Мелинда Гейтс2006: Ты. «Да, ты. Ты контролируешь Век Информации. Добро пожаловать в твой мир».2007: Владимир Владимирович Путин2008: Президент Барак Обама2009: Бен Бернанке2010: Марк Цукерберг2011: Протестующий2012: Президент Барак Обама2013: Римский папа Франциск 2014: Борец с Эболой2015: Ангела Меркель2016: Дональд Трамп«Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 лет

08 мая, 18:27

Марин Ле Пен вместо Анжелы Дэвис

Почему Россия превратилась в оплот ксенофобского мещанства?В советскую эпоху наши соотечественники переживали за судьбу Нельсона Манделы и Анджелы Дэвис, с волнением перечитывали «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу и «Путешествие в Конго» Андре Жида, на выборах во Франции болели за лидера коммунистов Жоржа Марше, возмущались антииммигрантскими выходками неонацистов. Советский Союз оказывал финансовую помощь коммунистам, зеленым, пацифистам и феминисткам. Прошло несколько десятилетий, и все изменилось до неузнаваемости. Теперь у нас новые герои и новые песни. Кремлевский агитпроп вовсю убеждает нас сопереживать несчастным немецким бюргерам, будто бы страдающим от засилья беженцев, радеть за «христианские ценности» и радоваться электоральным успехам правопопулистских и ксенофобских партий и политиков в западных странах. Как следствие, идолом для многих россиян стал Трамп, а в этом, после разочарования в рыжем янки, зажглась новая надежда – француженка Марин Ле Пен, известная своими бесконечными нападками на евроинтеграцию и женщин в хиджабах. Русскоязычные социальные сети и блоги заполнились здравицами в ее честь, перемежаемыми с излияниями ненависти в адрес «чурок», «муслимов» и «ниггеров».Подобные настроения можно, конечно, объяснить навязчивой правительственной пропагандой: ведь искренних почитателей власти у нас немало, вот и радеют они за лучшего друга Путина во Франции. Заметим, однако, что симпатии Марин Ле Пен высказывали люди, далекие от каких-либо симпатий к нынешним российским властям. Это не только разного толка националисты, но и либерал Навальный, и левый публицист Кагарлицкий и даже троцкист Жвания. Почему же у нас Ле Пен полюбили гораздо больше, чем на родине?Следует напомнить, что исторически капитализм в России был реставрирован не так давно, и сейчас у нас господствует общественный дух, характерный именно для ранних этапов развития капиталистического строя (ср. с Францией Наполеона III или кайзеровской Германией): шовинизм, расизм, ханжеская показная религиозность, полицейская унтерпришибеевщина, социал-дарвинизм, одним словом, «традиционные ценности», служащие маской для оскалившейся рожи капитала. К презрению к «неудачникам» добавляется ненависть к «чуркам». Если на Западе подобные настроения сохраняются только в глубинке и совершенно не присущи жителям крупных городов (в Париже за Ле Пен проголосовало не более 10 %, за Трампа в Нью-Йорке – еще меньше), то у нас они как раз в центре – в Москве – еще более сильны, чем в регионах. И если в Европе и Северной Америке политики, выступающие, например, за свободу иммиграции вполне могут победить на выборах (как Макрон во Франции или Трюдо в Канаде), то наши политики, чтобы угодить избирателям, вынуждены соревноваться в том, кто из них больше ненавидит «понаехавших». Затем внутреннее перетекает во внешнее, и зрители Первого канала рвутся спасать Старый Свет от басурман вместе с Вилдерсом, «Альтернативой для Германии» и Марин Ле Пен. Хотя это и вступает в явное противоречие с другими направлениями внешней политики современной России и вполне дает повод в обвинении в политике двойных стандартов. Ведь ненормально, с одной стороны, проводить евразийскую интеграцию (прежде всего, с мусульманскими республиками бывшего СССР) и сотрудничать с Ираном, а с другой, разжигать исламофобские настроения у себя дома и поддерживать исламофобов в Европе, разделяя их тезис о «несовместимости» культур, невозможно одновременно обличать «фашизм» в Украине и сочувствовать во Франции и Германии радетелям за «идентичность».

Выбор редакции
29 апреля, 12:48

Why is Mandela's granddaughter abandoning the ANC?

Nelson Mandela's eldest granddaughter, Ndileka Mandela, discusses how her grandfather's party has gone astray.

29 апреля, 12:44

Why is Mandela's granddaughter abandoning the ANC? - UpFront

Thousands of demonstrators have taken to South Africa’s streets demanding President Jacob Zuma step down, as his party’s membership plummets. Has the African National Congress, once led by freedom fighter Nelson Mandela, who then became South Africa’s first democratically elected president, lost its way? “I saw firsthand the abject poverty of the people in the rural areas and what they suffer,” says Ndileka Mandela, the eldest granddaughter of Nelson Mandela. “The leadership, the leader, must go back to the basic tenets of the ANC, the basic tenets of the Freedom Charter. “That is why we are calling the ANC to account, to embody the values and legacies of our founding fathers.” In this special interview, we speak to Ndileka Mandela on why she’s decided to speak up against the current leadership of her grandfather’s party.

Выбор редакции
28 апреля, 20:57

Have settlements killed a two-state solution?

Israeli diplomat Dani Dayan defends settlement building, and Nelson Mandela's granddaughter denounces the ANC.

28 апреля, 20:56

Have settlements killed a two-state solution? - UpFront

In this week's UpFront, we speak to Israel's consul general in New York, Dani Dayan, who defends his country's expansion of settlements, including the construction of its first new settlement in decades. In the Reality Check, we look at the dark and fascist origins of France's National Front party, and ask if it has changed. And in a special interview, the granddaughter of Nelson Mandela, Ndileka Mandela, explains why she had to leave her grandfather's political party.

28 апреля, 14:49

Ndileka Mandela: Zuma should listen and step down

Nelson Mandela's granddaughter tells Al Jazeera that President 'Zuma should listen to the people and step down'.

21 апреля, 19:28

Картина с изображением полового акта Зумы и Манделы вызвала возмущение в ЮАР

Новая картина южноафриканского художника Айанда Мабулу (Ayanda Mabulu), изображающая половой акт президента ЮАР Джейкоба Зума и первого чернокожего лидера страны Нельсона Манделы, вызвала возмущение общественности. Правящая партия «Африканский национальный конгресс» тоже негативно отозвалась о произведении.

21 апреля, 14:10

South Africa painting has Mandela, Zuma in apparent sex act

A South African painting showing the president in what appears to be a sexual act with Nelson Mandela is stirring outrage as well as calls to respect freedom of expression.

19 апреля, 06:42

Le Figaro: ЮАР на грани распада?

Все можно описать одним словом: меркантилизм. С приходом к власти в 2009 году он записал на свой счет целый ряд финансовых скандалов. Бурление страстей вокруг его частной фирмы отравляло атмосферу в течение нескольких лет. Президента обвиняли в том, что он заказал строительные работы в собственном имуществе на 15 миллионов евро за счет налогоплательщиков, по официальной версии, «по соображениям безопасности». Как бы то ни было, разоблачения о появлении у него бассейна и вертолетной площадки опровергли все эти оправдания.

15 мая, 23:52

«Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 лет

Оригинал взят у tiina в «Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 летС 1927 года журнал Time в каждом декабрьском номере называет «Человека года», повлиявшего на мир лучшим или худшим образом. Первым был Чарльз Линдберг, лётчик, в одиночку перелетевший Атлантику, а в нынешнем году – американский президент Дональд Трамп. Предлагаем взглянуть на все 90 обложек Time, интересных не только помещёнными на них знаменитыми личностями, но и тем, каким образом их изобразили.1927: Чарльз Линдберг1928: Уолтер Крайслер1929: Оуэн Юнг1930: Махатма Ганди1931: Пьер Лаваль1932: Франклин Рузвельт1933: Хью Джонсон1934: Президент Франклин Рузвельт1935: Хайле Селассие1936: Уоллис Симпсон1937: Чан Кайши и Сун Мэйлин1938: Адольф Гитлер1939: Иосиф Виссарионович Сталин1940: Уинстон Черчилль1941: Президент Франклин Рузвельт1942: Иосиф Виссарионович Сталин1943: Джордж Маршалл1944: Дуайт Дэвид Эйзенхауэр1945: Президент Гарри Трумэн1946: Джеймс Фрэнсис Бирнс1947: Джордж Маршалл1948: Президент Гарри Трумэн1949: Уинстон Черчилль1950: Американский солдат1951: Мохаммед Моссадех1952: Королева Елизавета II1953: Конрад Аденауэр1954: Джон Фостер Даллес1955: Харлоу Куртис1956: Борец за свободу Венгрии1957: Никита Сергеевич Хрущёв1958: Шарль де Голль1959: Президент Дуайт Дэвид Эйзенхауэр1960: Американские ученые1961: Президент Джон Кеннеди1962: Римский папа Иоанн XXIII1963: Мартин Лютер Кинг1964: Линдон Бэйнс Джонсон1965: Уильям Уэстморленд1966: Мужчины и женщины в возрасте до 25 лет1967: Президент Линдон Бэйнс Джонсон1968: Аполлон 8 Уильям Андерс, Фрэнк Борман, Джеймс Ловелл1969: Средний класс американцев1970: Вилли Брандт1971: Президент Ричард Никсон1972: Президент Ричард Никсон и Генри Киссинджер1973: Джон Сирица1974: Король Фейсал1975: Американские женщины1976: Президент Джимми Картер1977: Анвар Садат1978: Дэн Сяопин1979: Аятолла Хомейни1980: Президент Рональд Рейган1981: Лех Валенса1982: Компьютер1983: Президент Рональд Рейган и Юрий Андропов1984: Питер Уэберрот1985: Дэн Сяопин1986: Корасон Акино1987: Михаил Горбачев1988: Вымирающая земля1989: Михаил Горбачев1990: Президент Джордж Герберт Уокер Буш1991: Тед Тёрнер1992: Президент Билл Клинтон1993: Миротворцы: Ицхак Рабин, Нельсон Мандела, Фредерик Виллем де Клерк, Ясир Арафат1994: Римский папа Иоанн Павел II1995: Ньют Гингрич1996: Доктор Дэвид Хо1997: Эндрю Гроув1998: Кеннет Стар и Билл Клинтон1999: Джефф Безос2000: Президент Джордж Уокер Буш2001: Руди Джулиани2002: Разоблачители: Синтия Купер, Колин Роули и Шэрон Уоткинс2003: Американский солдат2004: Президент Джордж Уокер Буш2005: Добрые самаритяне: Билл Гейтс, Боно, Мелинда Гейтс2006: Ты. «Да, ты. Ты контролируешь Век Информации. Добро пожаловать в твой мир».2007: Владимир Владимирович Путин2008: Президент Барак Обама2009: Бен Бернанке2010: Марк Цукерберг2011: Протестующий2012: Президент Барак Обама2013: Римский папа Франциск 2014: Борец с Эболой2015: Ангела Меркель2016: Дональд Трамп«Человек года» все обложки журнала Time за последние 90 лет

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача

07 декабря 2013, 01:00

Вечный майдан

Трудовой отчёт красив - Фед будет трудно не начать сворачивание эмиссии Сергей Егишянц Добрый день. На минувшей неделе в ЮАР наконец помер чёрный вурдалак Мандела – чьи руки в крови уже много-много лет и на чьей совести быстрое и драматичное погружение цивилизованной страны в смертоубийственный дикарский хаос: как обычно бывает нынче в таких случаях, правящие во всём мире социал-либеральные лицемеры пролили дежурные крокодиловы слёзы и восславили очередного сатаниста – что ж, как говорил пророк, "горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким!". Ливия отныне будет жить по шариату – прогресс от эпохи полковника просто-таки поразительный. Особо мрачных климатических катаклизмов не было – очередное землетрясение в Индонезии, по счастью, не имело заметных последствий из-за сравнительно удачной локализации. Жутких катастроф тоже не отмечено – по мелочи, как всегда, много всего, но и только. Зато граждане разных стран побузили – и, как обычно в последние 10 лет, в авангарде процесса майданутые украинцы, которые воспылали ненавистью к "проффесору" Януковичу, когда но не стал подписывать соглашение с ЕС; нет смысла описывать происходящее в Киеве – оно вполне стандартно. И опять очевиден раскол Украины пополам: стало быть, в долгосрочном плане вопрос лишь в том, когда он будет оформлен юридически – и кто займётся этим оформлением. Пока все стороны – и непосредственные участники, и сторонние заинтересованные наблюдатели – вызывают у нас отвращение: несмотря на апелляции к высокой цивилизованности, реально они так и остались по сути своей глубоко советскими: это касается всех – как в анекдоте, где что ни делается, всё выходит пулемёт (или КПСС на худой конец). Не менее горячи ррреволюционеры в Таиланде – возмутившись повадками хитроумной премьерши (сестры бывшего главы правительства, ранее сбежавшего от разгневанного народа), публика стала методично штурмовать казённые дома, в перерывах между этими забавами проводя переговоры с объектом своей ненависти: сурово, но скучновато – украинцы креативнее будут: то уличную плитку разберут на камни (в Киеве её, что ль, тоже таджики клали?), то будьдозером наедут на полицию, а то и вовсе храбрым манёвром захватят новогоднюю ёлку (размещённую на площади столкновений) – и власти там напугались посильнее, сразу услав делегацию в ЕС, дабы в конце концов хоть что-то подписать. Глупо и предсказуемо… Дефицит медведей Денежные рынки. На прошлой неделе центробанки дружно не стали ничего менять в параметрах своих монетарных политик – так поступили ЕЦБ, Банк Англии, Резервный банк Австралии, а также их коллеги из Канады, Мексики, Польши и Норвегии. Меж тем, эмиссия идёт прежним темпом – её последствия остаются теми же: например, в Японии пухнет денежная база – в ноябре она была на 52.5% выше, чем годом ранее, причём увеличение текущих депозитов (именно через них и происходит денежная накачка) достигло умопомрачительных 160.5%, в том числе резервы раздулись на 157.2%. С другой стороны, растут доходности гособлигаций по всему миру – как следствие, интерес к ним снижается: в отсутствие прибыльных вложений в реальном секторе спекулянты предпочитают более рискованные инструменты, которые, однако, отлично защищены (пусть неформально) готовностью властей подавить любой спад – такова, к примеру, картина на рынке акций главных мировых держав. Поэтому сейчас доля казначеек в разделе "денежные средства и их эквиваленты" балансов штатовских банков опустилась до 70% - это минимум за все 40 лет наблюдений показателя. Ещё хуже "муниципалкам" – Детройт уже обанкротился, и на подходе ещё куча любителей жить не по средствам. Банк Англии, тем временем, рассказал о вертикальном взлёте спроса банков на участие в программе "финансирование в обмен на кредитование" – по итогам июля-сентября объём чистых заимствований в рамках этого плана подскочил аж в 2.6 раза в квартал, тем самым резко раздув ипотечный пузырь: теперь денежные власти поняли, что натворили, и спешно стали отыгрывать назад – программа закрывается, а вместо неё вводится план поддержки малого бизнеса; однако, похоже, они всё же опоздали – ведь пузырь-то уже налицо. Иллюстрация: Артём Попов Ещё одно направление активной деятельности регуляторов – упорядочение финансового сектора в целом: в этом плане США уже долго обсуждают введение "правила Волкера", которое возбраняет банкам спекулировать на рынках с использованием собственных средств (допустимо лишь обслуживание клиентов) – кажется, основные регулирующие структуры близки к согласию, так что итоговое голосование назначено уже на 10 декабря. Власти Европы, со своей стороны, более озабочены своей репутацией – и в частности, они решили проанализировать рейтинговые агентства (подчёркивая их "иностранное" происхождение): в результате выяснилось, что те практикуют махинации со сроками объявлений об изменениях рейтингов (умышленные задержки, тайные утечки дружественным структурам и т.п.), опираются в своих решениях на обзоры не слишком квалифицированных младших аналитиков (но судьбоносные решения принимают топ-менеджеры – это жжж неспроста!) – короче, евро-регулятор хотел было наказать проказников, но при ближайшем изучении оказалось, что никакие европейские законы не нарушены означенными недостатками, отчего разыскатели сконфузились. Впрочем, их давление уже подействовало: S&P ещё раз подняло рейтинг Кипра, Moody's подкинуло индекс Греции сразу на 2 пункта, а Fitch – на 1; и заодно Moody's улучшило прогноз рейтинга Испании с негативного до стабильного; все агентства отмечают мощное улучшение дел в бюджетах и экономиках указанных стран, а также эффективное продвижение фискальных и структурных реформ и заметное улучшение доступа к рыночным кредитным ресурсам. Только китайское агентство Dagong на фоне общего благодушия выступило в роли Бабы-Яги – пожурив власти США за бюджетный хаос, оно пригрозило к концу десятилетия уронить их рейтинг до уровня посредственных стран: ответа Империи Добра пока не последовало. Валютные рынки. Основные курсы в целом продолжили двигаться в ранее выбранных направлениях: доллар-йена достигла 103.5, евро-йена превысила 140, а фунт-йена – 169; евро-доллар, упав было с 1.36 в 1.35, вернулся к верхам и пробил их; фунт-доллар подходил к 1.65. Центробанк Австралии снова раскритиковал осси за дороговизну – тот не отреагировал на такие домогательства, но когда данные по ВВП вышли слабее ожиданий, он всё же завалился в 0.9. А его канадский коллега озабочен слабым экспортом, грозящим подорвать рост экономики в Стране кленового листа – как следствие, луни пробил низы 2011 года, достигнув дна за 3.5 года. Ширится и падение рубля – в ответ МЭР заявляет, что всё в порядке: это-де следствие "повышение гибкости" в преддверии введения конвертируемости российских денег, намеченного на 2015 год. Отметим и договорённости пяти восточноафриканских стран об учреждении валютного союза – впрочем, решение столь неразвитых государств, как Кения, Танзания, Уганда, Руанда и Бурунди, вряд ли окажет какое-либо влияние на глобальные рынки: аутсайдерам на них места нет – мир жесток. Источник: SmartTrade Фондовые рынки. Сезон отчётов за третий квартал подошёл к концу – его итоги средненькие: по отношению к тому же периоду прошлого года номинальная прибыль в среднем выросла на 3.4%, а выручка – на 2.9% (и оба показателя ниже реальной инфляции за указанный период); изменения в прогнозах на финальную четверть сего года, как обычно, в основном негативны – короче, всё как всегда. Из последних новостей корпораций отметим австралийскую авиакомпанию Qantas – она в минувший четверг заявила о грядущих убытках и увольнении 1000 человек: за это её акции обвалили сразу на 15%. Ведущие индексы корректировались от рекордных пиков – как часто и случается из-за закрытия позиций перед финишем года. Забавно, что число IPO интернет-фирм в уходящем году было наибольшим за 13 лет – ждём штурма рекордов 1999/2000 годов? А между прочим, эти рекорды уже под угрозой – коэффициент P/S (отношение рыночной стоимости к выручке) для фирм, входящих в индекс S&P-500, пришёл к историческому максимуму. И вообще, количество индикаторов, угрожающих коррекцией или разворотом бирж в ближайшие годы, всё растёт – вот и индекс Investors Intelligence, изучающий долю "медведей" на рынке, показал рекордный минимум, что сулит рынкам невесёлое будущее, ибо когда все хотят только покупать, после волны ажиотажа наступает резкий обвал: и хотя это исследование менее точно, чем иные (упомянутые в предыдущем обзоре) – но как ещё один сигнал тревоги его воспринимать можно вполне. Но это не означает, что на рынке нет других мнений – так, эксперты Bank of America Merrill Lynch разработали Sell Side Consensus Indicator, который вещает об изобилии медведей, давая повод сулить на будущий год бурный рост ведущих бирж; но изучение графика даёт понять, что индикатор, мягко говоря, часто неправ – и скорее даёт повод прогнозировать от противного: он советовал купить в 1997 году (перед октябрьским обвалом) и продать в конце 1998-го (в начале мощного восхождения) – а пик "бычьего" настроя случился на самых низах рынка в 2002 году, что вызывает сомнения в корректности методики исчисления показателя. Мы упоминали об "отношении Q" нобелевского лауреата Джеймса Тобина: оно превысило среднее многолетнее значение на 50% - раньше в таких случаях через несколько месяцев рынки валились (в 1903, 1907, 1930, 1937 и 1969 годах); одиноким исключением стал 1996 год, когда биржи лишь ускорили рост, загнав индикатор в неведомые выси (+130%) к 2000 году – и только после этого пошёл падёж; сейчас, однако, такое вряд ли реально – поэтому текущий всплеск стоит воспринимать как серьёзное предупреждение. К Тобину присоединился свежий лауреат Нобеля Роберт Шиллер – в интервью Spiegelон заявил, что видит пузыри, подобные возникшим в 2004/07 годах на акциях и недвижимости, и схожие с теми настроения: "это может кончиться плохо" – заключил профессор. Да уж, согласимся мы… Источник: dshort.com Товарные рынки. Нефть Brent вернулась в 113 долларов за баррель; наконец проснулась и WTI – подскочившая от минимума 92 сразу в 98; одним из факторов стало 2-летнее дно добычи ОПЕК – её подорвал бардак в Ливии и Нигерии; выравниванию цен разных сортов помогло известие о вводе в строй нефтепровода из терминала Кушинг к побережью Мексиканского залива 3 января 2014 года – что облегчит экспорт WTI. Прогноз холодной погоды в США взметнул природный газ в 150 баксов за 1000 кубометров. Металлы слабы: алюминий на 4-летнем минимуме, никель около него, палладий снижается и медь не блещет оптимизмом; золото и серебро подошли вплотную к летним низам. Вообще, сочетание слабого спроса и высокого предложения (никто не хочет закрывать заводы и шахты, но и покупок эпохи "кутежа взаймы" больше нет) заставляет цены сырья и еды снижаться, а спекулянтов – разбегаться с этого рынка: с начала сего года они вывели из соответствующих фондов уже около 35 млрд. долларов – достаточно много, чтобы оказать дополнительное давление на котировки. Схожая картина на продовольственном рынке: рост овса, риса, бобовых и кормов застопорился – а пшеница, кукуруза и растительное масло продолжают валиться прежним темпом. Немного помрачнело мясо (особенно свинина) – зато молоко летит вверх без остановок. У сахара и кофе свежие многолетние минимумы; валится также хлопок; перестали дорожать фрукты и древесина – и только какао продолжает штамповать рекорды. А в целом рынок выглядит слабо – особенно это видно на контрасте с бурным взлётом фондовых бирж за последний год. Друзьям – всё, врагам – закон Азия и Океания. Свежие показатели Китая выглядят сравнительно оптимистично: согласно China International Capital Corporation, в последней четверти сего года ВВП страны ускорился до +7.8% в год; по оценке HSBC, в ноябре PMI производственного сектора и сферы услуг чуть припали – однако уверенно остались в области экспансии; это ещё более верно по данным официоза – в общем, худшие прогнозы о "жёсткой посадке" пока не оправдываются, хотя структурные дисбалансы, уже достигшие изрядных величин, продолжают накапливаться. Чуть менее весело выглядит Япония – её корпорации не слишком активны в инвестициях (в июле-сентябре +1.2% в квартал вместо ожидаемых +3.6%), продажи тоже умеренные (+0.8% после -0.5% в апреле-июне), зато прибыли блистательны (+24.1% в год), что и неудивительно с учётом обвала йены в предыдущие 12 месяцев. Опережающие индикаторы отросли на 0.6% в месяц – искусственное вздутие не прекращается; но зарплаты прибиты: в сентябре было -0.2% в год, в октябре стало +0.1% - но это, разумеется, слёзы с точки зрения наращивания внутреннего спроса. Отметим ещё PMI в ряде стран региона: у Индии в производственном секторе в ноябре случился возврат в сферу роста (к тому же инфляция замедлилась), но сектор услуг остался в области спада; в Южной Корее и Индонезии означенные показатели вяло колеблются около разделительной отметки в 50 пунктов, сигнализируя о стагнации. В то же время ВВП Южной Кореи растёт красиво (+1.1% в квартал и +3.3%) – т.е. всё не так плохо. ВВП Австралии отрос слабее ожиданий (+0.6% в квартал и +2.3% в год – с очисткой от махинаций обе величины окажутся близки к нулю) – причём только чистый экспорт принёс +0.7% в квартал (т.е. внутренний спрос в минусе даже по кривой оценке официоза); если ещё и исключить прирост госинвестиций (давший +1.3%), то картина станет совсем грустной (частные капиталовложения упали – как и реальные располагаемые доходы людей: а ведь есть ещё искажения инфляции!). Согласно AiG, в ноябре PMI производственного сектора упал, а сферы услуг – вырос: тем не менее, обе величины уверенно закрепились в зоне спада. Зато строительный PMI взлетел на 4-летний пик (новые заказы на вершине за 8 лет), к тому же разрешения на строительство, хотя слегка и оттянулись в октябре (-1.8% в месяц, что неудивительно после +16.9% месяцем ранее), остаются в мега-плюсе за год (на 23.1%) – так что пока реальная экономика страдает, пузыри продолжают активно раздуваться. Пухнут и розничные продажи (+0.5% в месяц и +3.4% в год без учёта инфляции – стало быть, с её учётом будет реальный минус); в соседней Новой Зеландии бурный всплеск экспорта: так называемые "условия торговли" (они показывают, сколько импорта можно купить на текущий экспорт) в третьем квартале подскочили на 7.5%, чего не случалось ни разу за всю историю наблюдений с 1973 года – тому причиной вертикальный взлёт цен на молочку, отчего её вывоз "в деньгах" подскочил на 24% в квартал и 46% в год, хотя физический объём сократился. Европа. ВВП еврозоны за июль-сентябрь подтвердили как +0.1% за квартал и -0.4% в год: частное потребление выросло на 0.1% к апрелю-июню, государственные затраты – на 0.2%, инвестиции в основной капитал – на 0.4%; любопытно, что экспорт вспух лишь на 0.2%, а импорт – на 1.0%, так что обвинения (особенно США в адрес Германии) в чрезмерном стимулировании вывоза не слишком обоснованы. ВВП Финляндии вышел явно хуже ожиданий (0.0% в квартал и -1.0% в год вместо +0.4% и -0.2%). Промышленное производство Испании в октябре пало на 0.8% в месяц и в год (в сентябре был первый плюс за 2.5 года); в Норвегии обвал на 2.9% в месяц и 7.5% в год – добывающий сектор рухнул на 17.1% в год; в Швейцарии в сентябре оно снизилось на 2.2% в год, но за третий квартал в целом увеличилось на 0.7% (после -1.1% в предыдущей четверти) – однако у новых заказов явный спад (-2.3%). Схожая картина в заказах машиностроения Германии: в октябре -10% в год, причём внешний спрос просел на 14%, а внутренний – на 2% (и это опять плохо согласуется с означенной критикой). В целом же промышленные заказы пали на 2.2% (причём раскладка тут более-менее ровная – внутренние -2.0%, внешние -2.3%) – хотя и не отыграв роста сентября (+3.1%), но изрядно урезав годовую прибавку (с +7.8% до +1.9% - при том, что ожидалось что-то около +3.5%) Торговый баланс Франции немного (но всё-таки заметно круче прогнозов) улучшился – причём экспорт припал, а импорт и вовсе обвалился из-за слабости внутреннего спроса. PMI росли в Швейцарии, Швеции и Норвегии; еврозона неоднозначна – в плюсе всегда Германия, а в минусе Франция, из прочих в производственном секторе хороша Италия, а плоха Испания, но в сфере услуг всё наоборот (тут у Испании пик за 3.5 года, новые заказы и прогноз на год на вершине за 6.5 лет). Британцы отметили свежий всплеск промышленного PMI (максимум с февраля 2011 года, а в новых заказах и выпуске 19-летние пики) и строительстве (лучшие числа с августа 2007 года), но сфера услуг слегка замедлилась на фоне активных пузырей (входящие и исходящие цены активно растут). Цены производителей еврозоны в октябре просели на 0.5% в месяц и 1.4% в год – последняя величина худшая за 4 года; а в Великобритании (согласно Торговой палате) розничные цены продолжают снижаться (в ноябре -0.3% в год). Безработица во Франции достигла рекордного уровня с 1997 года (10.9% к концу сентября). В Испании, напротив, число зарегистрированных безработных в ноябре сократилось впервые за историю обзора с 1997 года (обычно в этом месяце бывает сезонный спад занятости) – вопреки ожиданиям худшего; годовая динамика тоже позитивна (число незанятых упало на 2.0%) – так что тут улучшение налицо. Зато частный спрос повсюду остаётся слабым: номинальная розница в Норвегии упала на 1.0% в месяц и 0.8% в год, у еврозоны реальные продажи снизились на 0.2% в месяц и 0.1% в год (на самом деле, конечно, спад гораздо круче), в Британии покупки в розничных сетях остаются весьма скромными. Всё очень зыбко… Америка. Бразилия разразилась серией мрачноватых данных: ВВП в июле-сентябре понизился на 0.5% в квартал (первый минус за 2.5 года), годовой рост сжался до 2.2% (реально около нуля): инвестиции в основной капитал просели на 2.2% в квартал, а производство сельского хозяйства пало на 3.5%; и в промышленности рост стал едва заметен (+0.1%). В октябре последний составил 0.6% в месяц, но в год прибавка уменьшилась до 0.9% (с 2.0% в сентябре); производственный PMI поджался с 50.2 до 49.7 – зато сфера услуг ещё жива (52.3 после 52.1). PMI чуть ослабли также в Мексике и Канаде – однако в обоих случаях они оставались ясно выше 50 пунктов; производственный сектор могуч в США (54.7 по версии Markit и 57.4 согласно ISM) – но сфере услуг не так весело, пусть и там экспансия очевидна; дополнил картину подскок индекса текущих условий для ведения бизнеса от ФРБ Нью-Йорка – короче, дела тут обстоят совсем неплохо. Торговый дефицит Штатов в октябре припал благодаря взлёту экспорта (+1.8% в месяц), особенно нефтепродуктов (на 16%) и сои (на 22%); импорт вспух лишь на 0.4% - однако при этом достиг пика с марта прошлого года; дефицит с КНР ужался с 30.5 до 28.9 млрд. долларов; в Канаде впервые за 2 года случился профицит (пусть и совершенно микроскопический) – правда, тут и экспорт, и импорт сократились. ВВП США пересмотрели вверх из-за изменчивых факторов (запасы, госрасходы, липовые инвестиции в "интеллектуальную собственность" и т.п.) – частные расходы при этом даже похудели; в целом же всё по-прежнему: реальный внутренний частный душевой спрос -0.4% в квартал и -1.7% в год. И отчёт за октябрь дал то же: номинальные доходы и расходы в плюсе на 2.5-3.0% в год – а с учётом реальной инфляции (порядка 4.0-4.5%) выходит минус приблизительно всё на те же 1.5-2.0%. "Бежевая книга" ФРС рассказала, что в октябре и в начале ноября экономика Штатов продолжала расти, несмотря на шатдаун: темпы экспансии оцениваются словами "от скромных до умеренных". Промышленные заказы в октябре упали на 0.9% в месяц, но выросли на 2.0% в год – впрочем, если учесть махинации с ценами, то годовой рост душевых заказов обнулится (вообще там стагнация). Расходы на строительство в США отрастают – но куда медленнее, чем раньше: с учётом роста цен в секторе прибавки совсем невзрачны; продажи новостроек в августе и сентябре резко обвалились, зато в октябре случился феерический взлёт – всё это выглядит очень странно, но такой расколбас скорее всего говорит о близости пика (тем более, что он отмечен и в цене – медианная -0.6% в год, а средняя +12.7%, т.е. жив только самый верхний сегмент покупателей). О скором начале сдувания пузыря говорит и кредитная статистика: согласно Ассоциации ипотечных банкиров, за предыдущую неделю объём займов рухнул ещё на 12.8% - всего же он опустился в сфере покупок на 20% (с едва заметного локального пика), а в рефинансировании за последний год случился обвал втрое: всё логично – нынешний рост гораздо более узкий, чем предыдущий, ведь его создали почти исключительно спекулянты, тогда как реальный спрос так и остаётся крайне слабым; если учесть рост процента на рынке, то станет понятно, почему рынок уже на грани разворота. Логичны в таких условиях и мрачные настроения потребителей – в Мексике доверие домохозяйств валится непрерывно с июля – и за это время основной индикатор опустился уже почти на 10%; в Штатах индекс оптимизма IBD/TIPP, хотя и отыграл часть падения октября, ни на что большее не сподобился; однако Мичиганский университет внезапно порадовал всплеском настроений до пика с июля. Источник:Ассоциация ипотечных банкиров США, calculatedriskblog.com После двух подряд месяцев спада продажи автомашин в США в ноябре взлетели до пика почти за 7 лет, подогретые могучими скидками накануне Дня благодарения: но даже при этом их годовой рост составляет только 7% (хотя раньше он исчислялся двузначными величинами) – и не факт, что уже в ближайшие полгода динамика не уйдёт в минус. "Чёрная пятница" (первые сутки распродаж после Дня благодарения) не удалась – впервые с 2009 года она дала снижение покупок (причём сразу на 3% в год); зато следующий после неё понедельник наверстал потери благодаря онлайн-продажам, где покупателям проще найти самые вкусные скидки – а без крупных дисконтов народ не желает тратиться категорически; как видно, частный спрос слаб и тут. Занятость сильно колеблется из-за октябрьского шатдауна – впрочем, ADP резко подняла свои оценки: мол, бизнес плевал на политиков и агрессивно наращивал персонал – что-то не заметно, однако. Очередные ошибки в очистке от сезонного фактора около праздников породили обвал обращений за пособиями по безработице. А спад уровня безработицы до 5-летнего дна 7.0% вызван в большой степени возвратом госслужащих на работу после шатдауна – но не только: заметен прирост рабочих мест во всех секторах, связанных со пузырём недвижимости: строительстве, продажах жилья, выпуске товаров для дома и соответствующем ритейле – т.е. тут всё логично, хотя и обещает суровую расплату, когда в сфере недвижимости произойдёт разворот, и пузырь лопнет. Настораживает рост застойности безработицы (среднее время поиска работы на годовом пике); доля рабочей силы во взрослом населении продолжает падать (без учёта октябрьской аберрации). Но числа красивы (кстати, и в Канаде) – и Фед на ближайшем заседании (17-18 декабря) будет сложно не начать сворачивание эмиссии. Россия. В ноябре официозный индекс потребительских цен вырос на 0.6% в месяц и 6.5% в год – это означает, что реально тут больше 10%: наибольшие прибавки (от 11% до 30%) дали картошка, лук, яйца, молочка и коммунальные услуги – откуда вытекает, что инфляция для бедных значительно выше средней, ибо именно у бедных указанные товары и услуги составляют значительную часть корзины потребления. Продолжает пухнуть потребительский кредит – правда, медленнее, чем прежде, но всё же мощно: согласно Банку России, кредиты физлицам выросли на 32% в год – год назад было +48%, но и 32% несуразны (особенно на фоне сдающей экономики). Воцарение в МЭР Улюкаева породило резкое ухудшение прогнозов по экономике: но если в целом они урезаны умеренно (например, в целом за уходящий год ВВП ожидается +1.4% вместо прежде чаемых +1.8%), то особо мрачны инвестиции (+0.2% после +2.5%) и промышленность (+0.1% против +0.7%) – по этому поводу видные фигуры разразились сколь цветистыми по форме, столь и пустыми по существу ремарками. В Думе страстно – два депутата от правящей партии подрались из-за памятника чеченским ведьмам, доблестно убивавшим русских воинов, причём у гордого вайнаха (одного из участников действа) при этом обнаружился золотой пистолет: отсюда видно, сколь искусственна ЕдРо – в случае каких-то катаклизмов она способна рассыпаться моментально. Пока же всё по-прежнему – в том числе в жизни басманного правосудия: сенатор-банкир, он же серийный маньяк, получил условный срок за то, что, "будучи не в себе от рождения ребёнка" (уже пятого, кстати), он изнасиловал выпускницу вуза – самый гуманный суд в мире учёл, что обвиняемого всё время "мучают бесы и стрессы" и проявил завидное снисхождение. Ну да, "друзьям – всё, врагам – закон" – но ведь всё может измениться: если не верите, прямо сейчас спросите Януковича! Иллюстрация: Артём Попов Хорошей вам недели! Динамика цен за прошедшую неделю  

06 декабря 2013, 03:00

Нельсон Мандела. 1918 — 2013

Нельсон Мандела, первый чернокожий президент Южно-Африканской Республики, посвятивший всю свою жизнь борьбе с расовой сегрегацией, умер в возрасте 95 лет. "Наша нация потеряла своего величайшего сына", - заявил президент ЮАР Джейкоб Зума, выступая по национальному телевидению в ночь с четверга на пятницу. Нельсон Мандела вошел в историю как символ сопротивления черного большинства режиму апартеида в Южной Африке. Он же был и главным действующим лицом растянувшейся на десятилетия борьбы чернокожих за свои права в стране, где расовая сегрегация была возведена в абсолют. Благодаря своему характеру и истовой вере в идеалы в 70-е и 80-е годы прошлого века он стал иконой для тех, кто считал, что первый пункт Всеобщей декларации прав человека, принятой Генассамблеей ООН в 1948 году, — это не просто слова. «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах», — гласит он. Но Мандела был и прагматичным политиком, и именно благодаря его усилиям крах режима апартеида в начале 90-х не повлек за собой гражданскую войну в одной из самых влиятельных стран Черного континента. При рождении он получил имя Ролилахла Мандела. На языке народности коса «ролилахла» означает «дергающий ветку дерева», а в широком смысле — «нарушитель спокойствия». Вряд ли родители Манделы предполагали, что их сын станет могильщиком системы, в том или и ном виде просуществовавшей на юге Африки более 300 лет. Кстати, имя Нельсон он получил, когда уже учился в школе. Будучи выходцем из привилегированных слоев племенной знати, будущий нарушитель спокойствия окончил колледж Форта Хер, из которого был исключен в 1940 году за участие в студенческой забастовке. Потом переехал в Йоханнесбург, где познакомился с членами Африканского национального конгресса (АНК) — основанной в начале ХХ века группой чернокожих юристов организации, которая боролась за права негритянского большинства. Мандела учился на юриста, но диплом смог получить только в 1989 году, когда за его плечами уже были десятилетия борьбы с режимом апартеида и многолетнее тюремное заключение. В 40-е годы прошлого столетия АНК выступала за методы борьбы с режимом, очень напоминавшие учение ненасильственного сопротивления, которое проповедовал Махатма Ганди. В 1955 году АНК, где уже активно работал Мандела, принимает «Хартию свободы». «Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет», — говорилось в этом программном документе. Подписавшие хартию, помимо равенства всех рас, выступали за свободный доступ к медицинскому обслуживанию и образованию, а также за передачу шахт, промышленности и банков в собственность общества. Власти обвинили Манделу в государственной измене и приверженности коммунистическим идеям. Стоит напомнить, что в ту эпоху, когда мир был поделен на два враждебных лагеря, «призрак коммунизма» многими по ту сторону «железного занавеса» воспринимался как вполне реальная угроза. Тогда обвинения с Манделы и его сподвижников были сняты. Но все изменится спустя несколько лет, после того, как противостояние черного большинства и правящего белого меньшинства, потомков голландских и французских переселенцев, начнет приобретать все более радикальные формы. В 1960 году АНК был запрещен и перешел на нелегальное положение. Год спустя Мандела возглавил вооруженное крыло АНК, «Умконто ве сизве» («копье нации»). Переходу АНК к тактике партизанской борьбы предшествовал расстрел негритянской демонстрации в Шарпервилле в июле 1960 года. Тогда погибли 69 человек, 178 были ранены. Как позднее объяснил Мандела, именно запрет АНК и ужесточение режима апартеида привели его к мысли, что единственный путь — это вооруженная борьба. «Винтовка рождает власть», — сказал за несколько десятилетий до этого лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун. Конфликт черных и белых развивался по нарастающей. После того как АНК перешел к тактике партизанской войны, большинство его лидеров были осуждены и посажены в тюрьму. Мандела оказался за решеткой в августе 1962 года, и этому, как утверждают историки, поспособствовало ЦРУ. Американские агенты передали полиции ЮАР информацию о его местонахождении. «Я носил в себе идеал демократического и свободного общества, в котором все живут в гармонии и обладают равными правами», — заявил Мандела на судебном процессе. — Это идеал, за который я надеюсь бороться и воплотить в жизнь. Но если потребуется, я готов умереть за него». Зимой 1964 года он был приговорен к пожизненному заключению. Следующие 18 лет Мандела провел в тюрьме на острове Роббен, крохотном клочке земли в нескольких километрах от мыса Доброй Надежды. «В заключении ты лицом к лицу сталкиваешься со временем. Нет более ужасной вещи», — вспоминал позднее Мандела, работавший в тюремном известковом карьере. А тем временем давление внутри котла росло. В середине 70-х годов режим апартеида потрясли массовые студенческие манифестации. Волнения вспыхивали и в 1984 и 1986 годах, когда в ЮАР была принята новая Конституция, полностью исключавшая представительство черного большинства во властных структурах Параллельно с этим в мире ширилась компания в защиту Манделы, в которой активно участвовал и СССР. «Советский Союз относился к АНК как к национально-освободительному движению», — отметил в беседе с «Газетой.Ru» профессор, эксперт Института Африки РАН Владимир Шубин. В итоге ЮАР оказалась в международной изоляции — начиная с торговых санкций и заканчивая запретом для южноафриканских спортсменов участвовать в международных соревнованиях. Апогеем кампании за освобождение самого знаменитого заключенного планеты стал концерт 1988 года на лондонском стадионе «Уэмбли», где 72 тысячи человек хором пели «Освободите Нельсона Манделу!». По мере того как режим апартеида испытывал все возрастающее внутреннее и внешнее давление, власти пытались договориться с «заключенным номер 1». Тогдашний президент Питер Бота предложил Манделе свободу — если АНК откажется от насилия. «Только свободные люди могут вступить в переговоры. Узник не может заключать договоры», — ответил Мандела. Но режим ветшал. Из заключения 71-летний лидер АНК вышел 11 февраля 1990 года. За несколько месяцев до его освобождения рухнула Берлинская стена, символ разделения мира на два противоборствующих лагеря. Переговоры о будущем ЮАР шли крайне непросто. Но в 1993 году была принята новая конституция страны, а в апреле 1994-го по итогам первых в истории Южной Африки демократических выборов 77-летний Нельсон Мандела стал первым чернокожим президентом страны. «Пришло время лечить раны. Пришло время наводить мосты, что разделяют нас», — сказал тогда Мандела. К 1999 году он отошел от активной политической жизни, переключившись на благотворительность и написание мемуаров. В июне 2004 года, в возрасте 85 лет, Мандела объявил, что завершает и свою общественную работу. В 2011 году первый чернокожий президент ЮАР возглавил список мировых политиков и общественных деятелей с «безупречной репутацией». Рейтинг был составлен консалтинговой компанией Reputation Institute по итогам опроса, в котором приняли участие более 50 тысяч человек из 25 стран мира. Насколько нынешняя Южно-Африканская Республика соответствует тому идеалу, за который боролся Нельсон Мандела? «У них самая демократическая конституция в мире. Хотя страна мультиэтническая, многорасовая, никаких серьезных конфликтов между ее жителями за последние два десятилетия не было», — говорит Владимир Шубин. (При этом для ЮАР, к сожалению, все еще актуальны такие проблемы, как высокий уровень уличной преступности, насилия, бедности, безработицы, серьезное социальное расслоение, большое число инфицированных ВИЧ, отток за рубеж белого населения страны.) «Что касается социальных преобразований — на развитие экономики страны накладывает свой отпечаток, если хотите, мировая капиталистическая система», — отмечает эксперт. Наследие политика — не только его дела, но и мысли. Мандела оставил много крылатых выражений. «Нет такой вещи, как частичная свобода». Так говорил Мандела.