• Теги
    • избранные теги
    • Люди761
      • Показать ещё
      Страны / Регионы1461
      • Показать ещё
      Международные организации182
      • Показать ещё
      • Показать ещё
      • Показать ещё
      • Показать ещё
      • Показать ещё
Нельсон Мандела
21 октября, 19:21

Ranked: The World’s Most Awkward Power Couples

Hillary and Bill, Melania and Donald—in marriage and politics, sometimes it’s complicated.

19 октября, 05:28

Катастрофа в Драконовых горах. Кто мог стоять за гибелью президента?

Тридцать лет назад, 19 октября 1986 года, произошла загадочная и получившая широкую известность в мире авиакатастрофа. В горах Лебомбо, что на территории Южно-Африканской Республики, разбился авиалайнер Ту-134 А-3 советского производства, принадлежавший Военно-воздушным силам Мозамбика. Самолет совершал рейс по маршруту Мбале — Касама — Ндола — Лусака — Хараре — Масвинго — Мапуту. В 35 километрах от Мбузини он врезался в скалу в горах Лебомбо. На борту самолета находились 44 человека, 34 из них погибли. Всемирную известность этому трагическому событию обеспечило то, что среди погибших был президент Мозамбика Самора Машел — одна из самых ярких фигур в африканской политике того времени. Это обстоятельство и позволило мировым средствам массовой информации, политикам и общественным деятелям многих стран мира строить собственные версии причин авиакатастрофы, часто различающиеся между собой очень сильно. Чаще всего авиакатастрофу рассматривают как подстроенную с целью устранения Саморы Машела. Однако, в том, кто именно мог стоять за авиакатастрофой, до сих пор нет уверенности ни у мозамбикских, ни у южноафриканских исследователей, занимающихся изучением событий тридцатилетней давности.

17 октября, 07:35

TEDхKazan: «В Казани ошеломляющее количество новых идей, но они варятся в собственном соку»

В столице РТ накануне прошла первая общегородская конференция TEDхKazan под названием «Множители идей». Корреспондент «БИЗНЕС Online» узнал, можно ли за 18 минут раскрыть вынашиваемую 6 месяцев идею и чем хорош формат нетворкинга. Об этом и многом другом среди прочих говорили монах Шаолиня европейского происхождения и вице-президент «Лаборатории Касперского».

17 октября, 07:00

A Major Statement on the Importance of Stories as Real Sources of Power (2000)

Chinua Achebe (/ˈtʃɪnwɑː əˈtʃɛbɛ/, born Albert Chinualumogu Achebe; 16 November 1930 – 21 March 2013) was a Nigerian novelist, poet, professor, and critic. About the book: https://www.amazon.com/gp/product/0385721331/ref=as_li_tl?ie=UTF8&camp=1789&creative=9325&creativeASIN=0385721331&linkCode=as2&tag=mg03-20&linkId=d8e4feec99cc28fecaeb1cb527843e19 His first novel Things Fall Apart (1958) is also considered his magnum opus, and is the most widely read book in modern African literature. Raised by his parents in the Igbo town of Ogidi in South-Eastern Nigeria, Achebe excelled at school and won a scholarship for undergraduate studies at University College (now the University of Ibadan). He became fascinated with world religions and traditional African cultures, and began writing stories as a university student. After graduation, he worked for the Nigerian Broadcasting Service (NBS) and soon moved to the metropolis of Lagos. He gained worldwide attention for Things Fall Apart in the late 1950s; his later novels include No Longer at Ease (1960), Arrow of God (1964), A Man of the People (1966), and Anthills of the Savannah (1987). Achebe wrote his novels in English and defended the use of English, a "language of colonisers", in African literature. In 1975, his lecture An Image of Africa: Racism in Conrad's "Heart of Darkness" featured a famous criticism of Joseph Conrad as "a thoroughgoing racist"; it was later published in The Massachusetts Review amid some controversy. When the region of Biafra broke away from Nigeria in 1967, Achebe became a supporter of Biafran independence and acted as ambassador for the people of the new nation. The war ravaged the populace, and as starvation and violence took its toll, he appealed to the people of Europe and the Americas for aid. When the Nigerian government retook the region in 1970, he involved himself in political parties but soon resigned due to frustration over the corruption and elitism he witnessed. He lived in the United States for several years in the 1970s, and returned to the U.S. in 1990 after a car accident left him partially disabled. A titled Igbo chieftain himself, Achebe's novels focus on the traditions of Igbo society, the effect of Christian influences, and the clash of Western and traditional African values during and after the colonial era. His style relies heavily on the Igbo oral tradition, and combines straightforward narration with representations of folk stories, proverbs, and oratory. He also published a number of short stories, children's books, and essay collections. Upon his return to the United States in 1990, he began an eighteen-year tenure at Bard College as the Charles P. Stevenson Professor of Languages and Literature. From 2009 until his death, he served as David and Marianna Fisher University Professor and Professor of Africana Studies at Brown University. Achebe provided a "blueprint" for African writers of succeeding generations.[4] In 1982, he was awarded an honorary degree from the University of Kent. At the ceremony, professor Robert Gibson said that the Nigerian writer "is now revered as Master by the younger generation of African writers and it is to him they regularly turn for counsel and inspiration."[203] Even outside of Africa, his impact resonates strongly in literary circles. Novelist Margaret Atwood called him "a magical writer – one of the greatest of the twentieth century". Poet Maya Angelou lauded Things Fall Apart as a book wherein "all readers meet their brothers, sisters, parents and friends and themselves along Nigerian roads".[204] Nelson Mandela, recalling his time as a political prisoner, once referred to Achebe as a writer "in whose company the prison walls fell down",[205] and that his work Things Fall Apart inspired him to continue the struggle to end apartheid. Nobel laureate Toni Morrison has noted that Achebe's work inspired her to become a writer and "sparked her love affair with African literature". https://en.wikipedia.org/wiki/Chinua_Achebe

10 октября, 20:00


"A civilization is not destroyed by wicked people; it is not necessary that they be wicked but only that they be spineless." Nelson Mandela It is time to recognize that Trump has ushered in the age of "Roadkill Politics" and now it is time to reject it and him. Trump has perfected the practice of running over his political opponents, and that is not a compliment. He has brought to the political arena his scorched earth approach to his business dealings, that is, ruining anyone who disagrees with him. Thus, he has taken negative campaigning to new heights, or actually in this case new "lows." It is time for Democrats and Republicans alike to reject this type of roadkill politics. In response to years of Trump questioning her husband's birthplace, the incredibly classy Michelle Obama reminded Democrats that "when they go low, we go high." As for Republicans, I have come to admire Ana Navarro for being one of the few Republicans who, from the beginning of his candidacy, has denounced Trump's behaviors as not fitting of a presidential candidate. Yesterday when I was texting a good friend about my admiration for Navarro, my friend replied, "I'm going to go a step further and say SHE should be the new face of the Republican party." I wholeheartedly agree. It is time to follow the advice of these two strong, brave women and denounce Donald Trump and his roadkill politics. How did we get to this point? Well, I admit it was hard not to be somewhat amused by Trump's quick wit as he cleverly nicknamed his various opponents, for example, "lying Ted," "little Marco," and "crooked Hillary." Such phrases catch on quickly. However, we must also recognize that the efforts of journalists to fact-check Trump's derogatory claims about other candidates before those claims became widely believed, have fallen by the wayside. For example, news channels immediately reported Trump's claim (made with absolutely no evidence) that Hillary Clinton was unfaithful in her marriage when Trump asserted "I don't even think she is loyal to Bill..." http://www.politico.com/story/2016/10/trump-accuses-hillary-of-cheating-on-bill-229011 It's not like we don't all know that Trump tells these whoppers to gain attention. As the NY Times recently explained, they finally decided to call Donald Trump a "liar;" a term that journalists do not use lightly: http://www.npr.org/2016/09/22/494919548/new-york-times-editor-we-owed-it-to-our-readers-to-call-trump-claims-lies The only silver lining in this age of roadkill politics is that Trump's outrageous behavior has resulted in many more people following this political campaign. More than 84 million Americans watched the first presidential debate on September 26th, which was an all-time high. There may be an even greater number of viewers for the second and third debates. Unfortunately, I attribute this new-found interest in politics to the "road kill" effect: you see something grisly on the side of the road out of the corner of your eye, and you are powerless to look away as you drive past. In this campaign we have begun to look forward to the next horrible thing we can hear about the candidate we dislike. The roadkill politics of these past months has taken divisive and denigrating rhetoric to an extent that has rarely been seen in the history of our country. It is time to recognize that these words could tear our country apart. How has Trump managed to lie repeatedly about other candidates without serious consequences? It is well-documented that Trump gets away with lying (and other questionable behaviors) by restraining those who would speak out against him through the use of non-disclosure agreements, gag orders, and fear of retaliation. During the 2016 Republican presidential primary, Ted Cruz claimed that he held back on attacking Donald Trump because he had seen Trump make "roadkill" out of the other Republican primary opponents: http://www.politico.com/blogs/2016-gop-primary-live-updates-and-results/2016/03/ted-cruz-donald-trump-roadkill-221217 Ultimately, Cruz became roadkill anyway. So, it seems that while everyone is aware of Trump's lies and mistreatment of others, few are interested in holding him accountable. This is somewhat curious since just last year the well-respected journalist, Brian Williams, was almost ruined when people learned that he had "embellished" a few times during his career. http://www.nytimes.com/2015/02/11/business/media/brian-williams-suspended-by-nbc-news-for-six-months.html So, we understand the need to hold journalists to a higher standard than the general public, but not a candidate for the presidency of the United States? Do we really not care when a potential POTUS is outright lying more than any candidate in history, as reported by PolitiFact? Have we become so cynical that we accept when Trump supporters defend his lying with the casual comeback, "Oh well, all politicians lie." Of course, those same Trump supporters applaud him for "telling it like it is." Now, you don't have to be a logic teacher (although, actually I am) but those two claims cannot be held at the same time. They are contradictory. One cannot be both lying and telling it like it is at the same time. I'm afraid that truth and consistency seem to be the biggest losers in the 2016 Presidential campaign. Can we sue Trump for his violence against truth and reason? Last week, I wrote a blog about how we might hope to heal the divisiveness of this presidential campaign by speaking well of our preferred candidate while declining to speak badly of the opponent. My son remarked to me (after reading the article) that while I had made a well-reasoned argument for embracing decency in our political discourse, the essay probably would not become popular or be widely read because it was a bit long and it wasn't vicious or sensational enough to keep people's interest. I immediately agreed with him and we began to laugh. You have to love the irony! The very thing I was writing about made it almost certain that no one would read it. Well, as my good friend and budding author, Rebecca Rodarte, often says, "This is the world we live in." I guess it is. However, now that we have all heard the 2005 audiotape of Donald Trump in which he says horrible things about women, I am writing a new blog today. I have to take back my advice to "speak well of the other candidate" if that candidate is Donald Trump. I stand by my advice to focus primarily on defending your own candidate, yet I withdraw my advice to try to speak well of Trump. In my earlier article I quoted my mother's advice, "If you can't say anything nice, then don't say anything at all." But, I hereby reconsider that advice as not the appropriate adage in these circumstances. I think that in this case there is an overriding moral principle to employ. When you know something is wrong, you must speak up. In the words of Mathama Ghandi, "Silence becomes cowardice when occasion demands speaking out the whole truth and acting accordingly." I now ask everyone to damn the gag orders and screw the non-disclosure agreements! Trump can't sue everyone, can he? Can we file a class action law suit against him for ripping off the American public when he "roadkilled" the other respectable sixteen Republican candidates? I implore everyone to reject Trump's roadkill politics and not let it become the norm. Roadkill politics is just a fancy name for lying and name-calling and we must reject that. It is time to leave Trump's outrageous candidacy dead on the side of the road. If this causes more divisiveness in the short run, then we will just have to work on healing the divisiveness in the long run. At least we will be heading in the right direction and looking away from the roadkill. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

09 октября, 23:04

Weekend Reading: Barack Obama on 5 Days That Shaped His Presidency

**Barack Obama**: _[5 Days That Shaped My Presidency][]_: >Barack Obama shares with Jonathan Chait a very early draft of his memoirs. >**Chait:** Let’s start with the time in 2010 when Mitch McConnell publicly says that his No. 1 goal is to make you a one-term president. How did that comment...

08 октября, 05:07

Why We Need Governor Baker's Vote

My twin boys, third grade students in the Boston Public School system, have begun learning one of the foundational tenets of American liberty: the right and responsibility of citizens to vote for their leaders. Benjamin Franklin. Nelson Mandela. Susan B. Anthony. Mahatma Gandhi. Elizabeth Cady Stanton. Rosa Parks. Vaclav Havel. Martin Luther King, Jr. Legions upon legions of others who have fought and sacrificed with their lives for the right to determine who governs their towns, states, and countries. So it is with great disappointment that Massachusetts Governor Charlie Baker persists in his declaration of abstinence from voting in the upcoming presidential election. As a public servant, as someone voted by the people, to lead, our families need strong role models. Leadership in democratic, open societies- as Governor Baker has demonstrated throughout his career--is about making the best decisions amidst a suite of imperfect options and difficult choices. To walk away from voting in this vital election does not represent the Governor Baker whom Massachusetts elected and whom Massachusetts families have come to respect and appreciate. The right and responsibility of the voter is a constitutional principle central to America's long experiment in liberty. Low voter participation remains a core threat to the functioning of our democracy. Indeed, the moderate, pragmatic ideals that Governor Baker champions are only politically viable with larger civic participation. Small interest groups and factions that might threaten our unity are strong only in so far as the majority abstain from voting. We need our elected leaders to set the example. The 2016 Presidential election, whatever the outcome, will be historic. We will either have America's first woman president or the most authoritarian one in our history. History will judge our leaders severely who back, through outright support or through abstaining, Trump's demagoguery. For philosophical conservatives, Hillary Clinton is the more conservative candidate than Donald Trump, who calls for vast, unfunded, deficit-creating expansion in government in the form of militarism, deportation, know-nothing protectionism, and border wall building and who looks to Statist leaders like Vladimir Putin for inspiration. He makes breath-takingly racist and misogynist statements routinely. While I personally think the most courageous stance would be to vote for Secretary Clinton, there are two moderate Republicans in the race on the Libertarian ticket for whom to vote, should Governor Baker feel compelled. A protest non-vote is not a responsible option for our elected leaders; sitting idly on the sidelines at this moment in history is unacceptable. Governor Baker's denunciation of Donald Trump's bigoted and dangerous statements is welcome, but he needs to go farther. He needs to tell the people of Massachusetts that he will vote in this presidential election and that they should as well. Governor Baker's vote will help set the direction of the Republican party. Regardless of one's political party, our country needs an inclusive, moderate, pragmatic Republican party. Governor Baker could be a standard-bearer in the post-Trump era. Voting for Hillary Clinton would show a willingness to work with Democrats and to pragmatically support, across party lines and philosophical differences, a remarkably qualified candidate. Alternatively, a vote for the Libertarian ticket would suggest his interest in leading a more truly philosophically conservative Republican party of effective yet limited government, rather than the reactionary conservativism that currently plagues it. That, in my opinion, misses the reality of our two-party political system and the dangers of Trump, but it would be more responsible than abstaining. There are many steps that America needs to take to improve voter participation, from the creation of an election day holiday to creating systems for digital voting to reducing social and economic barriers to voting to fighting against discriminatory voter ID laws. I hope that Massachusetts continues its centuries-long tradition in forging a path of libery and can lead in those longer term systemic changes. In the meantime, Governor Baker in this presidential election needs to set an example and cast his ballot. At this pivotal moment in American democracy, we need his leadership. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

07 октября, 17:58

What Should the Nobel Peace Prize Recognize?

The 2016 award to Colombia’s Juan Manuel Santos for his efforts to end the decades-long conflict with FARC arguably breaks a string of more symbolic recognitions.

07 октября, 05:41

Тем временем в параллельной реальности: нищенские гетто для белых Южной Африки

Четверть века назад чернокожие южноамериканцы ютились в убогих и грязных хижинах, в то время как белые жили в просторных особняках и купались в роскоши.

04 октября, 21:26

The Leadership Clash That Led Colombia to Vote Against Peace

In his classic book, One Hundred Years of Solitude, Gabriel García Márquez tells the story of Colonel Aureliano Buendía, who “promoted thirty-two armed uprisings and lost them all.” The novel follows seven generations of the Buendía family throughout the history of Colombia, plagued by repeated disappointments and endless battles. Throughout his life, García Márquez was obsessed with trying to understand and solve the clashes in Colombia that stemmed from the country’s division between liberals and conservatives. As a young student in 1948, he watched the capital of Bogotá erupt in violent political episodes. Then came the drug cartels, and the rural guerrillas, who initially called for agrarian reform and greater political participation in a country ruled by a small and powerful elite. García Márquez befriended leading figures, from presidents to guerrilla commanders, and approached them to try to pacify the country. So it was particularly fitting that at a ceremony on September 26 attended by world leaders, García Márquez was quoted by both President Juan Manuel Santos and the leader of the Revolutionary Armed Forces of Colombia (FARC), Rodrigo “Timochenko” Londoño. They were signing a peace agreement to end the long-running conflict between the Colombian government and the guerrillas. “Gabo,” as the late Nobel Prize–winning writer is affectionately called by Latin Americans, was credited for having helped the country reach the verge of peace. The illusion, however, lasted barely a week. The following Sunday, when Colombians came out to vote in the referendum to approve or reject the peace treaty, came the sad revelation. Out of more than 13 million votes cast, a margin of less than 54,000 decided it. Colombians said “no” to ending the war that has lasted 52 years, has killed around 250,000 people, and has displaced 8 million more. It was like seeing another generation of the Buendía family dissolving and losing its members in their fratricidal war. This divided Colombia that García Márquez portrayed in Solitude was now seen reflected in the tight difference that decided the plebiscite: 50.2% voted no, defeating the 49.8% who voted yes. Why, after 52 years of war, would anyone vote no to having a stable and lasting peace? The answer is not simple. Many of those who opposed the deal were against two of its terms. First, it offered a path to amnesty for people who committed serious crimes. It also allowed former guerrilla fighters to enter Colombia’s Congress. They would receive five seats in each house, and they could also run for president. Those who voted no thought that the agreement conceded too much. They wanted tougher punishments. The other half, which voted yes, knew that this was a high price to pay. However, they thought it was worth making substantial efforts at reconciliation so the rebels would be enticed to lay down their guns and blood would stop running into Colombian soil after more than half a century. But, as in many elections and referenda, there is more to the vote than a debate over the proper level of clemency. This was not just a dispute about whether to live at peace. It was also a leadership clash between two political figures with different proposals for the country, and with their own vanities. On one side was former president Álvaro Uribe, an enemy of the agreement. While he was in office, from 2002–2010, he promoted a hard-line policy with the FARC. He reduced the number of guerrilla soldiers — today they number around 9,000 — not always using legal ways. Uribe supported and gave powers to paramilitary militias, which then turned into a force that almost spun out of his control. Uribe is a typical right-wing charismatic leader, and he used convincing rhetoric to touch a chord in many Colombians’ hearts. Today he is a Senator with a popularity rating of around 50%. His support has grown, thanks to intense and seething activity on Twitter, where he often attacks the government’s decisions. On the other side is President Santos, who used to be Uribe’s political heir but now is his enemy. A son of the traditional Colombian elite, Santos does not have the emotional intelligence to connect with the varied people of the country that he leads. Whether he’s traveling to the Amazon jungle or the vast tropical “llanos” plain, or even to the coast, he fails to find the language to connect and to provoke empathy. Today he has a 20% popularity rating, which is expected to fall after the failed referendum on which he staked so much of his political hope. In an event that I witnessed, Santos was drumming up support for the yes vote at a campaign rally in the city of Mitú. It’s at the Brazilian border, in a region that was taken by the guerrillas in the 1990s. While Santos was speaking politely, as the Harvard-educated man he is, some young, indigenous Colombians from the country’s Amazon region were mocking the president. I heard them say to each other, “Uribe is the one who has courage, not this one.” This failure of a political leader to connect with constituents is something I saw over and over while traveling around Colombia over the past two months. I saw it on the outskirts of Bogotá, the Altos de Cazucá, which is home to many of the people displaced by the war. I saw it in the south of the state of Bolívar, where the war killed and expelled much of the population. I saw it in the Nelson Mandela slums, just a short distance from paradisiac and touristic Cartagena. I saw it on the outskirts of Medellín, a city marked by drug trafficking terror in the 1980s. In each place, people feel a great distrust for the government’s ability to ensure security and the basic needs of citizens. And that was why so many doubted that the agreement could be successfully implemented and respected. Santos’s message was a 270-page document that few Colombians would ever read. For many, it offered an abstract idea of peace and justice based not in jail but in social reparation; not in real punishment but in works of resocialization. Uribe’s message was more efficient, a single sentence whose simplicity and logic more easily resonated with the country’s violent history: “No impunity — offenders that commited serious crimes must go to jail.” The rejection of peace has very real consequences for the country’s people and their livelihoods. The third largest economy in South America has been growing and was poised to experience an economic bounce with a “peace premium.” Unlike other countries on the continent, Colombia used much of the money it earned during the commodities boom to invest in infrastructure and industrial development. That built a more dynamic economy that has continued to grow despite falling oil and commodity prices. President Santos wanted to show that peace made his country a less risky place for foreign direct investment. He wanted to expand tourism to the country in number of visitors and by attracting tourists to areas formerly ruled by guerillas. But Uribe’s voice spoke louder. With his strong popularity rating, he’s still a political force, and it’s likely that his party’s candidate will be the next president. Santos will have a difficult two years to govern until the end of his mandate. Technically, the negotiations can go on. But the terms that the uribistas are demanding are deal-breakers for the FARC. Negotiators have flown to Havana to at least try to maintain a cease-fire until they can find a new path forward. Meanwhile, the country will continue to remain as isolated from global markets as it was before the referendum. Some observers forecast that Colombia’s economy will shrink; fortunately, it’s still in relatively good shape. For example, it’s currently performing much better than the economies of Brazil and Argentina. Even so, the economic and social promise of peace that was at hand has been deferred, and no one knows for how long. During the September 26 ceremony in Cartagena, both the government and the rebels quoted García Márquez. They remembered him for his messages of hope and his efforts toward reconciliation. But after the referendum result, many frustrated Colombians remembered another line of Gabo’s work: the apocalyptic end of One Hundred Years of Solitude, when red ants carry off a newborn, the final member of the doomed Buendía clan.

02 октября, 14:53

The Washington Post: что Шекспир сказал бы о нынешних выборах в США

Процитировав высказывание Фредди Бласси (Freddie Blassie) о славе профессиональных борцов в моей недавно опубликованной колонке, в которой я подверг критике выступление Дональда Трампа (Donald Trump) на дебатах, и, тем не менее, снова став мишенью для обвинений в элитизме, я считаю, что все ставки сделаны. Давайте попробуем представить, что о текущих президентских выборах мог бы сказать Шекспир.

30 сентября, 21:18

Did America Just Bury the Mideast Peace Process Along With Its Friend and Ally Shimon Peres?

JERUSALEM—Optimism is not generally a word associated with the Middle East these days. Just a few hundred miles away from here, there’s the horrible civil war in Syria, where the devastating bombardment of Aleppo this week recalled the worst tragedies of World War II. And the fighting in Iraq, where a major new front is about to open up as international forces attempt to push the barbaric Islamic State out of the key stronghold of Mosul. And right next door in Egypt, a shattered economy and authoritarian crackdown by the military regime that rose out of the dashed hopes of the 2011 Arab Spring revolutions.Which made it all the more striking—and more than a little melancholy—to attend the state funeral of the late Shimon Peres today in Israel’s national cemetery. At 93, Peres was the last living link to the era of Israel’s founders, a former prime minister, president, foreign minister and just about everything else, and the occasion was seen by the global dignitaries who came from all over to mourn him as “the end of the era of giants,” as his successor in the largely ceremonial role of Israel’s president, Reuven Rivlin, put it. Peres was a giant, but of a particular sort: He was a dreamer, a believer in the future even when his hopes for peace were frustrated again and again. In short, he was an optimist.Prime Minister Benjamin Netanyahu, his ideological foe whose hawkish security-state politics have been ascendant in Israel over the last decade, did not call Peres that in his eulogy. But he did recall his longstanding feud with Peres over which course to pursue: peace or security. One debate, he remembered, had them shouting at each other into the night. Rivlin and many others in the days since Peres died had called their country’s biggest advocate of peace with the Palestinians “naïve,” and if they didn’t outright criticize his congenital optimism, they treated it as a sort of personality quirk or charming anachronism – a relic from a time when a different outcome had seemed possible.In the end, it was left to two Americans to defend Peres, to channel that optimism, to suggest that peace wasn’t the foolish dream of an old man. Bill Clinton had been president at the time of Peres’s greatest accomplishment—the Oslo Accords that earned Peres a Nobel Peace prize—and his greatest failure, when Peres lost the prime ministership to Netanyahu after the tragic assassination of his fellow peacemaker, Yitzhak Rabin. Clinton, taking a couple days off the American campaign trail for his wife to get back to the global politicking he loves, movingly told one of his favorite stories, about Peres’s 80th birthday party and how the old peace warrior was serenaded with the John Lennon song, “Imagine.” Clinton did not directly turn and point the finger he famously loves to wag at Netanyahu but he might as well have: He ended his speech with an invocation of what might have been, had Peres’s dream of a two-state solution worked out. “Imagine,” he said simply, then walked off the stage.President Obama was even more direct. Obama had flown around the world and through the night to speak at the funeral, and he spent so much time crafting his speech himself that aides scrambled to get copies made before they got off Air Force One to head directly to the ceremony. In it, Obama compared Peres to Nelson Mandela and explicitly rebutted Netanyahu and the hawks who dismissed him. “I don’t think he was naïve,” Obama said, “but understood from hard-earned experience that true security comes from making peace with your neighbors.” The Americans clearly loved and admired Peres (and it was mutual; a former Peres adviser told me he was sure Bill Clinton had been Peres’s favorite president, and he had worked with them all back to John F. Kennedy), but in a way that is also the problem. They were invested in a man and a peace process that no longer really exists. “You can’t want it more than the parties themselves,” as one Palestinian activist put it to me earlier this week, and America, certainly for the eight years of Obama’s presidency, has wanted it more. “It’s a zombie you’ve kept alive forever and ever.” ***Sitting in the front row at the funeral was Mahmoud Abbas, the Palestinian leader whose signature is on the Oslo Accords alongside that of Peres. The deal had been envisioned as the beginning of the path toward a two-state solution, but it has long since disintegrated into renewed cycles of violence and recriminations and is now so synonymous with dashed expectations that, amazingly, not a single politician at his powerhouse funeral here even dared mention the phrase “Oslo Accords.” Things have gone so far off the rails that it was considered breaking news in Israel when Abbas shook hands with Netanyahu before the funeral—a stilted interaction that was their first in a year and consisted of Abbas saying “too long, too long” in heavily accented English as he nodded politely to the prime minister and his wife. The two haven’t had an actual meeting in six years, despite hundreds of hours of effort on the part of American mediators and the indefatigable pressing of another optimist, Secretary of State John Kerry. And just to make sure no one thought this funeral handshake would lead to anything like a new opening between the Palestinian president and the Israeli prime minister, Netanyahu quickly disabused them of that notion in his remarks, going out of his way to thank a long list of world leaders for coming to Peres’s funeral—and pointedly excluding Abbas.When it came down to it, it was left to Obama to do what Netanyahu would not. In what all present took, correctly, to be a barb aimed right at Netanyahu, the president of the United States mentioned not a single other foreign attendee except for Abbas, sitting right there in the front row (and even that, I was told, came after heated negotiations), his presence, Obama said, a “reminder of the unfinished business of peace.”It’s also a reminder that Obama will leave office, like Bill Clinton and many other American presidents before them, deeply frustrated by his failure to achieve any kind of breakthrough to Israel’s stalemate with the Palestinians. “Some of us were talking, is it the death of Peres or the death of an era and a process and hope,” one veteran of the Obama White House told me. “Obviously this president is going to leave very disappointed.”With all the other crises in the world, it’s easy to forget that Obama had in fact entered office in 2009 an optimist about his chances for making peace. He announced former Senate Majority Leader George Mitchell as his special peace envoy just two days after being sworn in, and even when rebuffed initially on efforts to restart the peace process after Netanyahu authorized a new round of settlements just as Vice President Joe Biden was in town, allowed Kerry to make a full-on push in 2014 that also ended in failure. Obama advisers have long privately acknowledged that America’s ability—or anyone’s—to impose a two-state solution is hardly more than a remote possibility, given fast-shifting demographic realities in a country where the population of Palestinians is growing far faster than that of Jews and the huge rise in the number of Israeli settlements—the number is now more than 300,000 settlers and growing fast—that would fall within the proposed borders of a Palestinian state. So would a second President Clinton—or a President Trump for that matter—do anything different? I spoke to Dennis Ross, who served as a top adviser not only to Obama but to multiple presidents before him on peace talks. Ross had left disillusioned with the Obama approach but believes that Clinton’s team will not abandon the two-state concept altogether. “Part of the problem of the Obama approach is: either you solved it, or you basically did nothing,” Ross said. He is arguing to her team for “an approach that is quiet but more sustained,” and sees the potential for an opening if she is elected president and Netanyahu calculates that he’ll get a better deal working with Clinton and the Americans than having them throw up their hands. But these are tough times even for a career peace processor. The sense of something being over is palpable to any involved and the first task for an American leader who dares to step back into peacemaking will be, he acknowledges, “to restore a sense of possibility that’s been completely lost.”***Six years ago, as President Obama’s first Israel-Palestine peace foray was failing, one of America’s longtime peace negotiators, a man who had made an entire career of it under Presidents Reagan, Bush and Clinton wrote a cover story for Foreign Policy magazine, which I then edited.“Mideast peace was my religion,” Aaron David Miller wrote. “I’m an atheist now.” The article presciently, and depressingly, laid out the reasons why Netanyahu and Abbas would never come to terms during the Obama presidency and why pursuing the same policy, over and over again, would and had, as logic suggests, produced the same bad results. I re-read the article the other day and what’s striking is both how right Miller was, and how much the religion has persisted nonetheless, in Washington if not in Jerusalem.I asked an Obama veteran about it today, after Peres’s funeral. He said it was something they had long discussed. “But if you have decided that this era is over and there’s a new paradigm, well, we always thought it’s such a horrible thing. Concluding that would require you to essentially put aside the foundation of U.S. policy of the last 20 years. It always seemed easier to keep going on.”Israel buried more than the last of its founding fathers on Friday. Will America give up the ghost of peace too?

30 сентября, 16:44

Remarks by President Obama at Memorial Service for Former Israeli President Shimon Peres

Mount Herzl Jerusalem 11:14 A.M. IDT   PRESIDENT OBAMA:  Zvia, Yoni, Chemi and generations of the Peres family; President Rivlin; Prime Minister Netanyahu; members of the Israeli government and the Knesset; heads of state and the government and guests from around the world, including President Abbas, whose presence here is a gesture and a reminder of the unfinished business of peace; to the people of Israel:  I could not be more honored to be in Jerusalem to say farewell to my friend Shimon Peres, who showed us that justice and hope are at the heart of the Zionist idea.    A free life, in a homeland regained.  A secure life, in a nation that can defend itself, by itself.  A full life, in friendship with nations who can be counted on as allies, always.  A bountiful life, driven by simple pleasures of family and by big dreams.  This was Shimon Peres's life.  This is the State of Israel.  This is the story of the Jewish people over the last century, and it was made possible by a founding generation that counts Shimon as one of its own.    Shimon once said, “The message of the Jewish people to mankind is that faith and moral vision can triumph over all adversity.”  For Shimon, that moral vision was rooted in an honest reckoning of the world as it is.  Born in the shtetl, he said he felt, “surrounded by a sea of thick and threatening forests.”  When his family got the chance to go to Palestine, his beloved grandfather’s parting words were simple:  “Shimon, stay a Jew.”  Propelled with that faith, he found his home.  He found his purpose.  He found his life’s work.  But he was still a teenager when his grandfather was burned alive by the Nazis in the town where Shimon was born.  The synagogue in which he prayed became an inferno.  The railroad tracks that had carried him toward the Promised Land also delivered so many of his people to death camps.    And so from an early age, Shimon bore witness to the cruelty that human beings could inflict on each other, the ways that one group of people could dehumanize another; the particular madness of anti-Semitism, which has run like a stain through history.  That understanding of man’s ever-present sinfulness would steel him against hardship and make him vigilant against threats to Jewry around the world.    But that understanding would never harden his heart.  It would never extinguish his faith.  Instead, it broadened his moral imagination, and gave him the capacity to see all people as deserving of dignity and respect.  It helped him see not just the world as it is, but the world as it should be.    What Shimon did to shape the story of Israel is well-chronicled.  Starting on the kibbutz he founded with his love Sonya, he began the work of building a model community.  Ben Gurion called him to serve the Haganah at headquarters to make sure that the Jewish people had the armaments and the organization to secure their freedom.  After independence, surrounded by enemies who denied Israel’s existence and sought to drive it into the sea, the child who had wanted to be a “poet of stars” became a man who built Israel’s defense industry, who laid the foundation for the formidable armed forces that won Israel’s wars.  His skill secured Israel’s strategic position. His boldness sent Israeli commandos to Entebbe, and rescued Jews from Ethiopia.  His statesmanship built an unbreakable bond with the United States of America and so many other countries.    His contributions didn't end there.  Shimon also showed what people can do when they harness reason and science to a common cause.  He understood that a country without many natural resources could more than make up for it with the talents of its people.  He made hard choices to roll back inflation and climb up from a terrible economic crisis.  He championed the promise of science and technology to make the desert bloom, and turned this tiny country into a central hub of the digital age, making life better not just for people here, but for people around the world.     Indeed, Shimon’s contribution to this nation is so fundamental, so pervasive, that perhaps sometimes they can be overlooked.  For a younger generation, Shimon was probably remembered more for a peace process that never reached its endpoint.  They would listen to critics on the left who might argue that Shimon did not fully acknowledge the failings of his nation, or perhaps more numerous critics on the right who argued that he refused to see the true wickedness of the world, and called him naïve.    But whatever he shared with his family or his closest friends, to the world he brushed off the critics.  And I know from my conversations with him that his pursuit of peace was never naïve.  Every Yom HaShoah, he read the names of the family that he lost.  As a young man, he had fed his village by working in the fields during the day, but then defending it by carrying a rifle at night.  He understood, in this war-torn region, where too often Arab youth are taught to hate Israel from an early age -- he understood just how hard peace would be.  I'm sure he was alternatively angry and bemused to hear the same critics, who called him hopelessly naïve, depend on the defense architecture that he himself had helped to build.     I don’t believe he was naïve.  But he understood from hard-earned experience that true security comes through making peace with your neighbors.  “We won them all,” he said of Israel’s wars.  “But we did not win the greatest victory that we aspired to: release from the need to win victories.”    And just as he understood the practical necessity of peace, Shimon believed that Israel’s exceptionalism was rooted not only in fidelity to the Jewish people, but to the moral and ethical vision, the precepts of his Jewish faith.  “The Jewish people weren’t born to rule another people,” he would say.  “From the very first day we are against slaves and masters.”    Out of the hardships of the diaspora, he found room in his heart for others who suffered.  He came to hate prejudice with the passion of one who knows how it feels to be its target.  Even in the face of terrorist attacks, even after repeated disappointments at the negotiation table, he insisted that as human beings, Palestinians must be seen as equal in dignity to Jews, and must therefore be equal in self-determination.  Because of his sense of justice, his analysis of Israel’s security, his understanding of Israel’s meaning, he believed that the Zionist idea would be best protected when Palestinians, too, had a state of their own.    Of course, we gather here in the knowledge that Shimon never saw his dream of peace fulfilled.  The region is going through a chaotic time.  Threats are ever present.  And yet, he did not stop dreaming, and he did not stop working.  By the time that I came to work with Shimon, he was in the twilight of his years -- although he might not admit it.  I would be the 10th U.S. President since John F. Kennedy to sit down with Shimon; the 10th to fall prey to his charms.  I think of him sitting in the Oval Office, this final member of Israel’s founding generation, under the portrait of George Washington, telling me stories from the past, but more often talking with enthusiasm of the present -- his most recent lecture, his next project, his plans for the future, the wonders of his grandchildren.     In many ways, he reminded me of some other giants of the 20th century that I’ve had the honor to meet -- men like Nelson Mandela; women like Her Majesty, Queen Elizabeth -- leaders who have seen so much, whose lives span such momentous epochs, that they find no need to posture or traffic in what’s popular in the moment; people who speak with depth and knowledge, not in sound bites.  They find no interest in polls or fads.     And like these leaders, Shimon could be true to his convictions even if they cut against the grain of current opinion.  He knew, better than the cynic, that if you look out over the arc of history, human beings should be filled not with fear but with hope.  I'm sure that's why he was so excited about technology -- because for him, it symbolized the march of human progress.  And it’s why he loved so much to talk about young people -- because he saw young people unburdened by the prejudices of the past.  It’s why he believed in miracles -- because in Israel, he saw a miracle come true.    As Americans and Israelis, we often talk about the unbreakable bonds between our nations.  And, yes, these bonds encompass common interests -- vital cooperation that makes both our nations more secure.  But today we are reminded that the bonds which matter most run deeper.  Anchored in a Judeo-Christian tradition, we believe in the irreducible value of every human being.  Our nations were built on that idea.  They were built in large part by stubborn idealists and striving immigrants, including those who had fled war and fled oppression.  Both our nations have flaws that we have not always fixed, corners of our history which date back to our founding that we do not always squarely address.  But because our founders planted not just flags in the eternal soil, but also planted the seeds of democracy, we have the ability to always pursue a better world.  We have the capacity to do what is right.    As an American, as a Christian, a person partly of African descent, born in Hawaii -- a place that could not be further than where Shimon spent his youth -- I took great pleasure in my friendship with this older, wiser man.  We shared a love of words and books and history.  And perhaps, like most politicians, we shared too great a joy in hearing ourselves talk.  But beyond that, I think our friendship was rooted in the fact that I could somehow see myself in his story, and maybe he could see himself in mine.  Because for all of our differences, both of us had lived such unlikely lives.  It was so surprising to see the two of us where we had started, talking together in the White House, meeting here in Israel.  And I think both of us understood that we were here only because in some way we reflected the magnificent story of our nations.    Shimon’s story, the story of Israel, the experience of the Jewish people, I believe it is universal.  It’s the story of a people who, over so many centuries in the wilderness, never gave up on that basic human longing to return home.  It’s the story of a people who suffered the boot of oppression and the shutting of the gas chamber’s door, and yet never gave up on a belief in goodness.  And it’s the story of a man who was counted on, and then often counted out, again and again, and who never lost hope.    Shimon Peres reminds us that the State of Israel, like the United States of America, was not built by cynics.  We exist because people before us refused to be constrained by the past or the difficulties of the present.  And Shimon Peres was never cynical.  It is that faith, that optimism, that belief -- even when all the evidence is to the contrary -- that tomorrow can be better, that makes us not just honor Shimon Peres, but love him.    The last of the founding generation is now gone.  Shimon accomplished enough things in his life for a thousand men.  But he understood that it is better to live to the very end of his time on Earth with a longing not for the past but for the dreams that have not yet come true -- an Israel that is secure in a just and lasting peace with its neighbors.  And so now this work is in the hand of Israel’s next generation, in the hands of Israel's next generation and its friends.   Like Joshua, we feel the weight of responsibility that Shimon seemed to wear so lightly.  But we draw strength from his example and the fact that he believed in us -- even when we doubted ourselves.     Scripture tells us that before his death, Moses said, “I call upon heaven and earth to bear witness this day that I have set before you life and death, blessing and curse; therefore choose life, that you and your offspring may live.”   Uvacharta Bachayim.  Choose life.  For Shimon, let us choose life, as he always did.  Let us make his work our own. May God bless his memory.  And may God bless this country, and this world, that he loved so dearly.     Shimon: Todah Rabah Chaver Yakar.     END  11:37 A.M. IDT    

30 сентября, 15:25

Zoleka Mandela Speaks Out: Africa's "Hidden Epidemic" Of Road Crashes Kills & Injures Schoolchildren

“We are here today to get to grips with a crisis on our continent that has been ignored for too long,” Zoleka Mandela said in Accra, Ghana earlier this month to announce the release of a new report. “Road traffic injury is the single greatest danger our children face each and every day. It is entirely preventable.” It’s something Ms. Mandela, who is the granddaughter of Nelson Mandela and is an advocate for global road safety, knows about first hand. She lost her daughter Zenani just over five years ago in a car crash, one day after she became a teenager.

30 сентября, 13:29

Obama on Peres: 'I could somehow see myself in his story'

In eulogizing the iconic leader, the president looks to his own legacy.

30 сентября, 11:08

Welcome To 'Who's Your Favorite World Leader' Week!

With so many worries in the world today ― among them the possibility that our own election might result in the light of enlightenment thought being extinguished for several generations ― it’s nice that the political press has the luxury of taking time to put the world’s larger concerns aside and ask the men and women running for president the sorts of questions that America’s preteens are wondering about. This week, that question is apparently, “What world leader do you admire?” Next week, maybe we’ll get, “What is the best Wu Tang Clan solo project?” (The answer is Fishscale.) At this point, the question has been put to four presidential candidates, and it looks like the big winner is ... German Chancellor Angela Merkel!  I genuinely don’t know how (or why) anyone would use this information to pick a president, but there’s one thing we can say about it: It’s piping hot content. So let me cut myself in on all this “favorite world leader” monetization, since in the end, that’s the most important thing. Our world leader boomlet got started in what might have otherwise been an unlikely venue for a daylong political media curiosity ― a Chris Matthews-hosted town hall discussion with Libertarian presidential candidate Gary Johnson and his running mate, William Weld. It was there that Matthews asked Johnson, “Name one foreign leader that you respect and look up to. Anybody.” And Johnson, in an electrifying moment that could change the complexity of the 2016 presidential election, could not call one to mind. “I guess I’m having an Aleppo moment,” quipped Johnson. To be clear, the part of this answer that was unarguably bad was Johnson joking about an “Aleppo moment.” That he couldn’t think of a world leader he admired is fine. It’s fine. You don’t actually have to profess some sort of blanket admiration for a random world leader. The world is a complicated place and its leaders are complicated people. It’s not a deep or probing question, and it was silly watching Chris Matthews pretend that it was. “You gotta do this,” he exclaimed, “Anywhere. Any continent. Canada, Mexico, Europe, over there, Asia, South America, Africa, name a foreign leader that you respect.” “You gotta do this!” No you don’t. “Name a foreign leader you respect” is an adolescent inquiry standing in for an adult one. What Matthews is trying to divine from Johnson, in this instance, is how his unique, libertarian point of view informs his foreign policy preferences. Libertarianism may not be your cup of tea, but there are ways of posing this question that demonstrate that you actually have a sincere interest in the answer and a baseline respect for the person to whom you’re putting the question. “Name a foreign leader you respect, you gotta do this,” isn’t one of them. Matthews just wanted to gawp at Johnson ― and Johnson, unfortunately, gave him more than he bargained for. And that’s too bad, because it might have been interesting to hear his point of view on our foreign entanglements and old alliances, where he sees emerging ideas, what he thinks about tomorrow’s dangers. Might have been an interesting opportunity. Instead, we got this: Green Party presidential nominee Jill Stein tried to capitalize on Libertarian presidential candidate Gary Johnson flubbing a question on world leaders by listing three figures she liked. But none of the ones she listed are leaders of their respective countries. So, that’s from Daniel Strauss at Politico, and it really gives a new twist to what Matthews started. For instance, this whole matter with Johnson and the MSNBC town hall was apparently an opportunity that could be “capitalized on” by another presidential contender. If only Stein had done so! So game-changing for her, potentially! Alas, she “flubbed” by naming three people! Silly goose! Pick one person, like a serious politician. There is also the whole part where Strauss unilaterally rewrites the rules of this dumb game for all of us, strictly enforcing the notion that “world leader” must now explicitly mean “head of state.” Stein named U.K. Labour Party leader Jeremy Corbyn, economist and labor rights activist João Stédile, and Canada Green Party leader Elizabeth May. All are ... world leaders, actually? (How pedantic do we want to get with this? Did Nelson Mandela stop being a world leader after he was succeeded in office in 1999 by Thabo Mbeki?) By the evening, the major party candidates were getting in on the action as well. As The Hill’s Harper Neidig reports, Democratic presidential nominee Hillary Clinton “mocked” Johnson’s “inability to name a foreign leader by pretending not to be able to come up one herself when asked.” Oooh, that’s so world-leaderlike, you guys. Neidig goes on to report that Clinton did, eventually, have a (no doubt focus-grouped) response at the ready: “I like a lot of the world leaders,” she added. “One of my favorites is Angela Merkel, because I think she’s been an extraordinary, strong leader during difficult times in Europe, which has obvious implications for the rest of the world, most particularly our country.” Clinton added that she’s been impressed by Merkel’s handling of the European Union and refugee crises there. Naturally, Donald Trump got the same question, and ― well ... here I must confess: I actually did find Trump’s answer fairly interesting. Obviously, I find any answer Trump gives to just about any random question interesting in the same way I find stunning a possum with a Taser to be interesting. You never know what might happen! Maybe the possum flops over unconscious, maybe it wanders off in a daze, accidentally leading you to the magical world where possum-kind keep their treasures. But Trump’s response was interesting for the answer he gave as well: Angela Merkel, the same as Clinton. Trump got the Gary Johnson world leader q from NECN. He said Angela Merkel, then quickly added he doesn't like Merkel anymore. pic.twitter.com/rIN4rhP0Yu— Benjy Sarlin (@BenjySarlin) September 29, 2016 Yeah, so Trump admires and doesn’t admire Angela Merkel, which is a little weird. Back in 2013, Trump found it really easy to praise Merkel:  Angela Merkel is doing a fantastic job as the Chancellor of Germany. Youth unemployment is at a record low & she has a budget surplus.— Donald J. Trump (@realDonaldTrump) October 3, 2013 He’s since changed his mind (in part because he is titanically petty):  I told you @TIME Magazine would never pick me as person of the year despite being the big favorite They picked person who is ruining Germany— Donald J. Trump (@realDonaldTrump) December 9, 2015 Trump isn’t being inconsistent: the German chancellor’s response to the Syrian migrant crisis (the very thing for which Clinton admires her), is an intolerable policy decision to Trump, and accounts for his flip-flop on Angela Merkel fandom in general. But the fact that Trump’s anti-migrant policies mean so much to him makes it genuinely weird to see him offer up Merkel’s name as his answer to this question. Perhaps this is just Trump’s flatulent thought processes manifesting themselves once more. But maybe Trump is actually kind of in a bind, when it comes to talking about world leaders. It’s a real pity that former Turkmenistan leader Saparmurat Niyazov is dead, because he was the politician that Trump truly aspires to be. That dude installed a gold statue of himself in Ashgabat that rotated to face the sun, jailed and tortured his critics, forced everyone to read his book, and passed a litany of insane laws because who was going to stop him? No one, that’s who. Absent Trump’s Turkmen soul brother, the GOP nominee is left to ponder a world of leaders he doesn’t know, doesn’t respect, or can’t risk praising because of his fanbase. He’s never going to speak fondly of our neighbors, Justin Trudeau of Canada or Enrique Peña Nieto of Mexico. It’s no longer okay for him to continually crush on his main squeeze, Vladimir Putin. The Brexit vote, to which Trump has likened his own electoral fortunes, led to Theresa May becoming the U.K.’s prime minister, but let’s face it, chances are Trump’s never heard of her. He called Egyptian strongman Abdel Fattah al-Sisi a “fantastic guy” after meeting with him, but that didn’t really go over well. He also recently met with Israel Prime Minister Benjamin Netanyahu ― why not name Bibi as a world leader he admires? I mean, I guess I can think of a reason.  Instead, we get Trump telling reporters that he admires someone he no longer really admires, and at the end of this 24-hour period of pursuing a very silly inquiry, we’ve watched the media expend all this energy on a question that revealed very little beyond the fact that Angela Merkel is the big loser in all of this. So, yeah. That was dumb.  ~~~~~ Jason Linkins edits “Eat The Press” for The Huffington Post and co-hosts the HuffPost Politics podcast “So, That Happened.” Subscribe here, and listen to the latest episode below. Editor’s note: Donald Trump regularly incites political violence and is a serial liar, rampant xenophobe, racist, misogynist and birther who has repeatedly pledged to ban all Muslims — 1.6 billion members of an entire religion — from entering the U.S. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

26 сентября, 18:33

Should Prison Really Be The American Way?

There Oughta Be a Law... Cross-posted with TomDispatch.com You’ve heard of distracted driving? It causes quite a few auto accidents and it’s illegal in a majority of states. Well, this year, a brave New Jersey state senator, a Democrat, took on the pernicious problem of distracted walking. Faced with the fact that some people can’t tear themselves away from their smartphones long enough to get across a street in safety, Pamela Lampitt of Camden, New Jersey, proposed a law making it a crime to cross a street while texting. Violators would face a fine, and repeat violators up to 15 days in jail. Similar measures, says the Washington Post, have been proposed (though not passed) in Arkansas, Nevada, and New York. This May, a bill on the subject made it out of committee in Hawaii. That’s right. In several states around the country, one response to people being struck by cars in intersections is to consider preemptively sending some of those prospective accident victims to jail. This would be funny, if it weren’t emblematic of something larger. We are living in a country where the solution to just about any social problem is to create a law against it, and then punish those who break it. I’ve been teaching an ethics class at the University of San Francisco for years now, and at the start of every semester, I always ask my students this deceptively simple question: What’s your definition of justice? As you might expect in a classroom where half the students are young people of color, up to a third are first-generation college goers, and maybe a sixth come from outside the United States, the answers vary. For some students, justice means “standing up for the little guy.” For many, it involves some combination of “fairness” and “equality,” which often means treating everyone exactly the same way, regardless of race, gender, or anything else. Others display a more sophisticated understanding. An economics major writes, for instance, “People are born unequal in genetic potential, financial and environmental stability, racial prejudice, geographic conditions, and nearly every other facet of life imaginable. I believe that the aim of a just society is to enable its citizens to overcome or improve their inherited inequalities.” A Danish student compares his country to the one where he’s studying: “The Danish welfare system is constructed in such a way that people pay more in taxes and the government plays a significant role in the country. We have free healthcare, education and financial aid to the less fortunate. Personally, I believe this is a just system where we take care of our own.” For a young Latino, justice has a cosmic dimension: “My sense of justice tends to revolve around my idea that the universe and life are so grand and inexplicable that everything you put into it comes back to you. This I can trace to my childhood, when my mother would tell me to do everything in life with ‘love, faith, and courage.’ Ever since, I believe that any action or endeavor that is guided by these three qualities can be considered just.”  Justice Is Punishment The most common response to my question, however, brings us back to those street-crossing texters.  For most of my students -- for most Americans in fact -- justice means establishing the proper penalties for crimes committed. “Justice for me,” says one, “is defined by the punishment of wrongdoing.” Students may add that justice must be impartial, but their primary focus is always on retribution. “Justice,” as another put it, “is a rational judgment involving fairness in which the wrongdoer receives punishment deserving of his/her crime.” When I ask where their ideas about justice come from, they often mention the punishments (“fair” or otherwise) meted out by their families when they were children. These experiences, they say, shaped their adult desire to do the right thing so that they will not be punished, whether by the law or the universe. Religious upbringing plays a role as well. Some believe in heavenly rewards for good behavior, and especially in the righteousness of divine punishment, which they hope and generally expect to escape through good behavior. Often, when citing the sources of their beliefs about justice, students point to police procedurals like the now-elderly CSI and Law and Order franchises. These provide a sanitary model of justice, with generally tidy hour-long depictions of crime and punishment, of perps whose punishment is usually relatively swift and righteous. Certainly, many of my students are aware that the U.S. criminal justice system falls far short of impartiality and fairness. Strangely, however, they seldom mention that this country has 2.2 million people in prison or jail; or that it imprisons the largest proportion of people in the world; or that, with 4% of the global population, it holds 22% of the world’s prisoners; or that these prisoners are disproportionately brown and black. Their concern is less about those who are in prison and perhaps shouldn’t be, than about those who are not in prison and ought to be. They are (not unreasonably) offended when rich or otherwise privileged people avoid punishment for crimes that would send others to jail. At the height of the Great Recession, their focus was on the Wall Street bankers who escaped prosecution for their part in inflating the housing bubble that brought the global economy to its knees. This fall, for several of them, Exhibit A when it comes to justice denied is the case of former Stanford student Brock Turner, recently released after serving a mere three months for sexually assaulting an unconscious woman. They are (perhaps properly) outraged by what they perceive as a failure of justice in Turner’s case.  But they are equally convinced of something I struggle with -- that a harsher sentence for Turner would have been a step in the direction of making his victim whole faster. They are far more convinced than I am that punishment is always the best way for a community to hold responsible those who violate its rules and values. In this, they are in good company in the U.S. There Oughta Be a Law Of course, the urge to extend punishment to every sort of socially disapproved behavior, including texting in a crosswalk, is hardly a new phenomenon. Since the founding of the United States, government at every level has tended to make unpopular behavior illegal. Just to name a few obvious examples of past prohibitions now likely to stop us in our tracks: at various times there have been laws against having sex outside marriage, distributing birth control, or marrying across races (as highlighted in the new movie Loving). In 1919, for instance, a constitutional amendment was ratified outlawing the making, shipping, or selling of alcohol (although it didn’t last long). You might think that the experience of Prohibition, including the rise of violent gangs feeding on the illegal liquor trade, would have given us a hint about the likely effects of outlawing other mind-bending substances, but no such luck. One big difference between the 18th Amendment and today’s drug laws was that, although Prohibition outlawed traffic in alcohol, it didn’t mention consumption. No one got arrested for drinking. By comparison, as the Huffington Post reported last year, “Law enforcement officers made just over 700,000 arrests on marijuana-related charges in 2014... Of that total, 88.4 percent -- or about 619,800 arrests -- were made for marijuana possession alone, a rate of about one arrest every 51 seconds over the entire year.” One marijuana arrest every 51 seconds. It should be no surprise, then, that drug possession is a major reason why people end up in debt (from court-imposed fines), locked up, or both -- but hardly the only reason. Punishment is the response of choice for all kinds of behavior, including drinking in public (which is why people wrap their beer bottles in paper bags and kids who look up to them do the same with their soda cans), indecent exposure, “lewd conduct,” prostitution, gambling, and all kinds of petty theft. But doesn’t punishing undesirable behavior have a deterrent effect, and more and harsher punishment increase that effect? This is obviously a hard thing to measure, but there is data available suggesting that lighter penalties for a particular crime do not necessarily result in more of that crime. Take petty theft. Different states have different thresholds for what counts as “petty” and what is the more serious crime of “grand” larceny. Petty theft is usually classified as a misdemeanor, a category of crime that carries sentences of up to a year in a county jail. Above a certain dollar amount, thefts become felonies, which means those convicted serve at least a year -- and often many years -- in state prison. Depending on the state, some felons also lose their voting rights for life. Those convicted of federal felonies may not serve on juries, may not be able to work for the federal government, and are often not permitted to work for labor unions. A felony conviction is a big deal. The Pew Charitable Trusts wondered what would happen if states treated fewer thefts as felonies by raising the dollar cutoff for a felony prosecution.  Pew asked: Would there be more minor theft because the penalties were lower? (Some state felony thresholds were, in fact, shockingly low. Until 2001, in Oklahoma, stealing anything worth more than $50 would throw you into that category. Even that state’s new limit, $500, is still on the low side.) The Pew researchers examined “crime trends in 23 states” that have raised the dollar threshold for felony theft and concluded that it had “no impact on overall property crime or larceny rates.” In fact, since 2007 property theft has been declining across the country, with no difference between states with higher and lower felony thresholds. So at least in the case of petty theft, threatening to send fewer people to state prison does not seem to raise the crime rate. What’s the Alternative? In the late 1980s, the United Kingdom’s first woman prime minister, Margaret Thatcher, adopted the slogan “there is no alternative,” often shortened to TINA. In Thatcher’s case, she meant that there was no imaginable economic alternative to her campaign to destroy the power of unions, deregulate everything in sight, and gut the British welfare state.  It’s hard indeed to imagine other ways of organizing things when there is -- or at least is believed to be -- no alternative. It’s hard to imagine a justice system that doesn’t rely primarily on the threat of punishment when, for most Americans, no alternative is imaginable. But what if there were alternatives to keeping 2.2 million people in cages that didn’t make the rest of us less safe, that might actually improve our lives? Portugal has tried one such alternative. In 2001, as the Washington Post reported, that country “decriminalized the use of all drugs” and decided to treat drug addiction as a public health problem rather than a criminal matter. The results? Portugal now has close to the lowest rate of drug-induced deaths in Europe -- three overdose deaths a year per million people. By comparison, at 45 deaths per million population, the United Kingdom’s rate is more than 14 times greater. In addition, HIV infections have also declined in Portugal, unlike, for example, in the rural United States where a heroin epidemic has the Centers for Disease Control and Prevention worried about the potential for skyrocketing infection rates. All right, but drug use has often been called a “victimless” crime. Maybe it doesn’t make sense to lock up people who are really only hurting themselves. What about crimes like theft or assault, where the victims are other people? Isn’t punishment a social necessity then? If you’d asked me that question a few years ago, I would probably have agreed that there are no alternatives to prosecution and punishment in response to such crimes. That was before I met Rachel Herzing, a community organizer who worked for the national prison-abolition group Critical Resistance for 15 years. I invited her to my classes to listen to my students talk about crime, policing, and punishment. She then asked them to imagine the impossible -- other methods besides locking people up that a community could use to restore itself to wholeness. This is the approach taken by the international movement for restorative justice. The Washington, D.C.-based Centre for Justice and Reconciliation describes it this way: “Restorative justice repairs the harm caused by crime. When victims, offenders, and community members meet to decide how to do that, the results can be transformational.” Similarly, “transitional justice” is the name given to a range of measures taken in countries that have suffered national traumas, including ethnic cleansing and other massive human rights violations. According to the International Center for Transitional Justice, such measures to heal a wounded country and deal with often terrible crimes do “include criminal prosecutions,” but the emphasis is often placed on “truth commissions, reparations programs, and various kinds of institutional reforms,” or even, as the Centre for Justice and Reconciliation suggests, “meetings between victims, offenders, and other persons” to emphasize accountability and make amends. The most famous of such experiments has undoubtedly been South Africa’s Truth and Reconciliation Commission. From 1948 to 1994, South Africa operated under the official policy of apartheid, the legal separation of South Africans into four different racial categories with four different levels of rights. The South African government employed all the usual tools of state terrorism -- murder, torture, beatings, incarceration, and daily repression -- to keep the oppressed majority out of power. Eventually, international sanctions and internal resistance, followed by an extraordinary negotiation between African National Congress leader Nelson Mandela and then-president F.W. De Klerk, brought a peaceful end to apartheid. In 1994, after Mandela had become president and the crimes of that country’s white regime were at an end, that Truth and Reconciliation Commission was established to confront the country’s history of apartheid atrocities. Behind that process was a recognition that there could be no peaceable future without a public acknowledgement of the harm that had been done by those who had done it. In South Africa, even torturers and murderers under the apartheid system were granted amnesties for their crimes as part of a social healing process, but only after they had publicly admitted their actions and genuinely asked for forgiveness. It was not punishment but the acknowledgement of wrongdoing that marked the beginning of justice in that country and it seemed to work for many of those who had suffered grievously under apartheid. A similar approach might work in the United States. Indeed, it already happens all the time on a small scale around the country, through community mediation services. These organizations help neighbors settle disputes that might otherwise result in a trip to civil courts or the pressing of criminal charges. An important aspect of the process is listening to and acknowledging the harm others have experienced. It might be possible to expand this kind of mediation to address more serious instances of harm to individuals or a community, and to work out means of restitution that did not involve prison time. There are other alternatives to punishment as well. For example, as Critical Resistance suggests, instead of training police forces to “deal” with people experiencing mental health breakdowns by arresting them and putting them in the “justice” system, we might begin to treat such events as what they are: health crises. It’s a horror that jails and prisons have become the biggest mental “hospitals” in the country -- with the Justice Department reporting that half of those now incarcerated have some form of mental illness. Some communities have also begun to question the wisdom of the “broken windows” approach to policing first proposed by criminal justice scholar George Kelling and political scientist James Q. Wilson. They argued that when the police enforce laws and informal rules against nuisance behavior in neighborhoods, reductions in more serious crimes followed. In their seminal 1982 article on the subject in the Atlantic, Kelling and Wilson suggested that just as an “untended” building with one broken window was eventually likely to end up with all its windows broken, “‘untended’ behavior also leads to the breakdown of community controls.” They wrote approvingly of a police officer who made a habit of arresting for vagrancy anyone who broke the “informal rules” of the neighborhood to which he was assigned -- by begging for money at a bus stop or drinking alcohol from an unwrapped container or on the sidewalk of a major street. Bill Bratton, New York City’s just-retired police chief, championed this “broken windows” approach to policing, including a race-based “stop-and-frisk” policy in which police searched New Yorkers on the streets of their city five million times between 2002 and 2015. Nearly 90% of those stopped were, according to the New York Civil Liberties Union, “completely innocent” of anything and of the remaining 10%, only one-quarter, or 2.5% of all stops, resulted in convictions -- most often for marijuana possession. But hundreds of thousands of people, mostly young African American and Latino men, lived with the expectation that, at any time, the police might stop them on the street in a humiliating display of power. In a landmark 2013 decision, a New York federal court found the police department’s stop-and-frisk policy unconstitutional. Here’s another idea: Even people of goodwill who are not yet ready to jump on any prison abolition bandwagon might agree that we could stop sending people to jail for many misdemeanors. In my state, California, there were 762,002 arrests for misdemeanors in 2014 alone. Of these, 92,469 were for drug possession, 1,265 for glue sniffing (a “crime” of the truly poor and desperate), and another 90,061 for being drunk in public. The largest single category, however, was driving under the influence, or DUI, with 151,416 arrests. That’s a total of almost 335,000 people arrested in one state in one year for crimes connected with the use of either legal or illegal drugs. Add to that the 58,569 people arrested for petty theft, imagine similar figures across the country, and you can see how the jails might begin to fill with record-setting numbers of prisoners. Even when never convicted, those arrested often end up spending time in jail because they can’t afford bail. And spending time in jail can cost you your job, your children, even your home. That’s a lot of punishment for someone who hasn’t been convicted of a crime. In August 2016, the U.S. Justice Department filed documents in federal court arguing that holding people in jail because they can’t afford to bail themselves out is unconstitutional -- a major move toward real justice. So the next time you find yourself thinking idly that there oughta be a law -- against not giving up your seat on a bus to someone who needs it more, or playing loud music in a public place, or panhandling -- stop for a moment and think again. Yes, such things can be unpleasant for other people, but maybe there’s a just alternative to punishing those who do them. I’ll leave the last words to a student of mine, who wrote, “My definition of justice is some sort of restitution and admission of wrongdoing from someone who wronged you in the past... My family has influenced my definition of justice in teaching me that even if someone does something wrong there should always be room for forgiveness and, if they are sincere, forgive them and that is justice.” Now, it’s your turn to define the term -- and so our world. Rebecca Gordon, a TomDispatch regular, teaches in the philosophy department at the University of San Francisco. She is the author of American Nuremberg: The U.S. Officials Who Should Stand Trial for Post-9/11 War Crimes (Hot Books). Her previous books include Mainstreaming Torture: Ethical Approaches in the Post-9/11 United States and Letters from Nicaragua. Follow TomDispatch on Twitter and join us on Facebook. Check out the newest Dispatch Book, Nick Turse’s Next Time They’ll Come to Count the Dead, and Tom Engelhardt's latest book, Shadow Government: Surveillance, Secret Wars, and a Global Security State in a Single-Superpower World. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

23 сентября, 04:27

Being Generative, Being Generous

Genus: from the Latin----"origin; beginning." Genus is the Latin root word of all English words associated with the origin, beginning and source of things. Examining and connecting to the linguistic origins of things, the "source" of things, is called etymology. Being clear about the origins of things, including with the language worlds we all live inside of, is a direct access to our creative power. Genus is the origin of terms that reflect what is original, or sourceful, or at the beginning. Words Like: Genesis Gene Genetic Generative Generous Ever notice that "generative" and "generous" come from the same root word? Genus. Origin, beginning, or source. Think: A human being can be many things; there are many ways of being human. Let's look at a particular state of being called, "being generative," a way of being that is characterized....by taking initiative, causing things to happen, creating, imagining what doesn't yet exist, standing for something, inventing things, discovering things that hadn't been seen, or said. In causing, creating, initiating, discovering new things, relationships, ideas, we thereby become directly related to life bigger than our immediate circumstances, or history, or race, or gender, or style, or what we already know. Let's ask a question. What if all human beings were naturally generative and thereby allowed themselves to be creative, or original, or authentic, or difference-making ----might they then naturally also become generous? In other words, is being generative a powerful access to, a cousin to, connected to, being generous? Scenario I: Let's take a test case and look at generosity when you are not being generous: Imagine you're entering a village, a town, or a campsite and needing water. You are thirsty, parched, dry; you approach me. I have 1 sole bottle of water. You want some, but I say, without thinking, "Not so fast, buster, this is mine and I want it and there ain't enough of it for the 2 of us." See, all I have is this one lousy bottle of water. It occurs to me as limited and scarce; it must therefore be guarded, defended and held back. When something occurs as scarce, it must be defended, or guarded, or held back. What if something doesn't have to automatically occur as scarce? What if how it occurs to me, what is possible, has something to do with how I construe it, construct it, or see it as a matter of the very language that I use? Consider: If I can't generate water itself, I can't access water beyond that one bottle----then my ability to be generous with it is very, very pinched. Constrained. Suppressed. When something occurs like this, it is inside a model of reality called, "scarcity." The name of this model is called zero-sum. Zero-sum means that if someone wins, someone else must necessarily lose, thereby the sum is zero. There's no actual net gain, growth, or expansion of anything in that model of reality, that view of the world, that mindset, called zero-sum. That pie is inherently fixed and it's always a fight for who gets what. Inside that model, zero-sum, it's difficult to imagine what one might create that doesn't exist already, that's beyond that 1 bottle of water, beyond the scarcity. One is fighting so hard to get hold of, and to hold onto, that scarce piece of what already does exist, that one does not stop to think, reflect on and create anything new. Consider: If human beings truly are not capable of generating new possibilities, new initiatives, new actions, new thoughts, new imaginings, new expressions, as if people really are incapable of creating anything newly....and if all I can do is hold on to, guard and defend what I have, then I'm stuck, then we human beings are stuck. If I can't be creative....generative....in action....taking initiative....I may have no real shot ever at being generous because I'm not generative. Consider the zero-sum, scarcity mindset is transparent to us human beings, and therefore invisible to most of us most of the time. "Zero-sum" is the condition in which we operate, the default condition of survival itself that we've inherited from our past. All of us. Inside that condition, that mindset, that view of reality, it's almost impossible to be truly powerful, or creative, or make a difference. Rather than see the zero-sum view directly as what it is....a mindset....we see it indirectly, reflected as, and in, our circumstances. When I say and see life as scarce and I don't see any access to sufficiency, let alone abundance....it's then that the circumstances, not me, are calling the shots. We then become "certain" of this scarcity, which certainty then invites and insists on more of it. This article suggests: maybe not....maybe we have something (or everything) to say regarding our circumstances----and that "saying" starts first with examining our mindsets. Scenario II: Consider you come into the village, or campsite, or town and you're thirsty/parched/dry....but this time I have access to the well, the source of water, not just a bottle of water itself. This time when you say, "Can I have some water?" I say, "Of course and as much as you need." In this model of sufficiency (or even abundance) your winning (having water) doesn't require my losing. We both can win. When we both have access to the source of the water, we both can be generous. The common thinking is that for people who don't have much, i.e., (scarcity), their circumstances must change (to sufficiency or even abundance) before they can alter their mindset. I'm contesting that. I'm not saying circumstances can't be painful, or tragic, or constraining, or unfair, or suppressive as all hell. They can be and not infrequently are. I am saying that your mindset gives your relationship to that circumstance and thereby has everything to do with what you say, see, think, and do, i.e., your mindset determines your openness to, sufficiency or abundance and thereby, the actions you can take or can even imagine regarding getting past your circumstances. A clear example of this (and there are millions) is Nelson Mandela in prison. Prison wasn't just prison for Nelson Mandela. It was his graduate school; going from an angry, defiant, committed young man----to an un-angry, un-defiant, committed and wise leader. He intentionally altered his mindset. Consider that scarcity/zero-sum isn't simply a matter of circumstance. It's a matter of what you say, stand for and quite literally see as the world. Conversely, there are many, many, many people who have enormous money, or power, or stature who still think from, and are completely gripped by, a zero-sum scarcity mindset. These people rarely get present to or fully appreciate their accomplishments, or their abundance, or their sufficiency, or their good fortune, or the blessings of their lives, or their own (potential) generosity and what they have to offer others. They're too busy fighting off this and that wolf at the door, threats to what they have, or want, even if they have millions of $$, awards, books, fame, etc. A mindset affects people of all sorts regardless of circumstance and must be seen for what it is in order to get past it: a mindset is simply an "internal conversation." -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

21 сентября, 20:43

How Apartheid Haunts a New Generation of South Africans

Universities are at the center of the hopes, and the limits, of the country's transition.

18 сентября, 01:02

Refugees: A global challenge, and a global opportunity

A global crisis demands a global response. Nowhere is this more apparent than when looking at how the world responds to refugees and mass migration - an issue that leaves virtually no corner of the globe untouched. There are more people on the move today than ever before. A quarter of a billion have left their homes for new lives abroad. Sixty-five million have been displaced by war or persecution. The millions of people fleeing the devastating war in Syria have attracted considerable media attention over the past two years, but their plight mirrors that of countless others in less "visible" conflicts from Afghanistan to Congo or the vicious gang violence in Central America that has driven so many to seek safety in the United States. In this context, the fact that the United Nations is convening a special summit on refugees and migration during the high-level week of its General Assembly in New York, and that President Barack Obama will chair a donor summit the following day is very welcome. These are two moments for the world to come together and move beyond warm words to concrete actions that will help the most vulnerable people. Because for all the summits and deliberations of recent years, it is clear that the world can - and must - do more to protect refugees and migrants, and ensure that their basic human rights are respected in the process. This is the key message of a new report The Elders have just issued. Entitled "In Challenge Lies Opportunity: How the world must respond to refugees and mass migration", it sets out four key principles that we believe must be at the heart of a coherent international response: better coordinated response mechanisms to large flows of people; enhanced assistance to major refugee-hosting countries; increased resettlement opportunities and additional pathways for refugees; and respect for human rights and protection. The heads of state meeting in New York this week have a responsibility to prove that they take these matters seriously, and reject the politics of prejudice and populism that are proving all too resonant on both sides of the Atlantic and beyond. As Kofi Annan, Chair of The Elders, said on his recent visit to Germany to discuss these issues with top government officials, the solution to increased numbers of refugees can never be walls, fences or militarised borders. Prosperous countries of the world must show genuine compassion and shoulder their fair share of the burden of hosting refugees. How can it be fair that a tiny country like Lebanon, with a population of only 4 million people, hosts at least 1.5 million refugees, when some much wealthier European countries quibble about even receiving a few thousand? But equally, states in the developing world need to assume their own responsibilities. Leaders need to be held to account for the dire social, economic and human rights situations that cause so many of their citizens to flee abroad, believing there is no prospect of peace or security in their homeland. Addressing the root causes of flight is the key, not treating the symptoms. Pakistan, my home country, has been host to over three million refugees from Afghanistan ever since the Soviet invasion nearly 40 years ago. Most of these poor people have been languishing in squalid urban camps for decades - as, I should add, have millions of Palestinian refugees in Lebanon, Jordan, Gaza and of course Syria, where they now find themselves victims of yet another war. This week in New York, leaders at the United Nations - in particular, the five permanent members of the UN Security Council who have the heaviest responsibility - must demonstrate their willingness to prioritise saving lives over political rivalries, whether in Syria, Ukraine or other conflicts too often seen through the prism of realpolitik than that of protecting civilians. Only a concerted international approach guided by the principles of solidarity, human rights and respect can deliver a durable solution Failure to rise to the challenge will only exacerbate the plethora of refugee crises the world faces today which in turn will further worsen global stability. The founder of The Elders, Nelson Mandela, saw this all too clearly when discussing refugee problems in Africa in 1997. His words still resonate today and will continue to inform The Elders' engagement on refugees and migration in the months and years ahead: "Unresolved refugee problems become a source of instability, violence and further population displacements. Dealing with these problems is inextricably linked to achieving peace, upholding the rule of law and entrenching a human rights culture and democracy." Hina Jilani is a member of The Elders, the independent group of former leaders founded by Nelson Mandela who work for peace and human rights. This post is part of a series produced by The Huffington Post to mark the occasion of two critical conferences at the UN on the Refugee and Migrant crisis: the UN Summit for Refugees and Migrants (Sept. 19th, a UN conference) and the Leaders Summit on Refugees (Sept. 20th, hosted by U.S. Pres. Barack Obama, at the UN). To see all the posts in the series, visit here. To follow the conversation on Twitter, see #UN4RefugeesMigrants. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача

07 декабря 2013, 01:00

Вечный майдан

Трудовой отчёт красив - Фед будет трудно не начать сворачивание эмиссии Сергей Егишянц Добрый день. На минувшей неделе в ЮАР наконец помер чёрный вурдалак Мандела – чьи руки в крови уже много-много лет и на чьей совести быстрое и драматичное погружение цивилизованной страны в смертоубийственный дикарский хаос: как обычно бывает нынче в таких случаях, правящие во всём мире социал-либеральные лицемеры пролили дежурные крокодиловы слёзы и восславили очередного сатаниста – что ж, как говорил пророк, "горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким!". Ливия отныне будет жить по шариату – прогресс от эпохи полковника просто-таки поразительный. Особо мрачных климатических катаклизмов не было – очередное землетрясение в Индонезии, по счастью, не имело заметных последствий из-за сравнительно удачной локализации. Жутких катастроф тоже не отмечено – по мелочи, как всегда, много всего, но и только. Зато граждане разных стран побузили – и, как обычно в последние 10 лет, в авангарде процесса майданутые украинцы, которые воспылали ненавистью к "проффесору" Януковичу, когда но не стал подписывать соглашение с ЕС; нет смысла описывать происходящее в Киеве – оно вполне стандартно. И опять очевиден раскол Украины пополам: стало быть, в долгосрочном плане вопрос лишь в том, когда он будет оформлен юридически – и кто займётся этим оформлением. Пока все стороны – и непосредственные участники, и сторонние заинтересованные наблюдатели – вызывают у нас отвращение: несмотря на апелляции к высокой цивилизованности, реально они так и остались по сути своей глубоко советскими: это касается всех – как в анекдоте, где что ни делается, всё выходит пулемёт (или КПСС на худой конец). Не менее горячи ррреволюционеры в Таиланде – возмутившись повадками хитроумной премьерши (сестры бывшего главы правительства, ранее сбежавшего от разгневанного народа), публика стала методично штурмовать казённые дома, в перерывах между этими забавами проводя переговоры с объектом своей ненависти: сурово, но скучновато – украинцы креативнее будут: то уличную плитку разберут на камни (в Киеве её, что ль, тоже таджики клали?), то будьдозером наедут на полицию, а то и вовсе храбрым манёвром захватят новогоднюю ёлку (размещённую на площади столкновений) – и власти там напугались посильнее, сразу услав делегацию в ЕС, дабы в конце концов хоть что-то подписать. Глупо и предсказуемо… Дефицит медведей Денежные рынки. На прошлой неделе центробанки дружно не стали ничего менять в параметрах своих монетарных политик – так поступили ЕЦБ, Банк Англии, Резервный банк Австралии, а также их коллеги из Канады, Мексики, Польши и Норвегии. Меж тем, эмиссия идёт прежним темпом – её последствия остаются теми же: например, в Японии пухнет денежная база – в ноябре она была на 52.5% выше, чем годом ранее, причём увеличение текущих депозитов (именно через них и происходит денежная накачка) достигло умопомрачительных 160.5%, в том числе резервы раздулись на 157.2%. С другой стороны, растут доходности гособлигаций по всему миру – как следствие, интерес к ним снижается: в отсутствие прибыльных вложений в реальном секторе спекулянты предпочитают более рискованные инструменты, которые, однако, отлично защищены (пусть неформально) готовностью властей подавить любой спад – такова, к примеру, картина на рынке акций главных мировых держав. Поэтому сейчас доля казначеек в разделе "денежные средства и их эквиваленты" балансов штатовских банков опустилась до 70% - это минимум за все 40 лет наблюдений показателя. Ещё хуже "муниципалкам" – Детройт уже обанкротился, и на подходе ещё куча любителей жить не по средствам. Банк Англии, тем временем, рассказал о вертикальном взлёте спроса банков на участие в программе "финансирование в обмен на кредитование" – по итогам июля-сентября объём чистых заимствований в рамках этого плана подскочил аж в 2.6 раза в квартал, тем самым резко раздув ипотечный пузырь: теперь денежные власти поняли, что натворили, и спешно стали отыгрывать назад – программа закрывается, а вместо неё вводится план поддержки малого бизнеса; однако, похоже, они всё же опоздали – ведь пузырь-то уже налицо. Иллюстрация: Артём Попов Ещё одно направление активной деятельности регуляторов – упорядочение финансового сектора в целом: в этом плане США уже долго обсуждают введение "правила Волкера", которое возбраняет банкам спекулировать на рынках с использованием собственных средств (допустимо лишь обслуживание клиентов) – кажется, основные регулирующие структуры близки к согласию, так что итоговое голосование назначено уже на 10 декабря. Власти Европы, со своей стороны, более озабочены своей репутацией – и в частности, они решили проанализировать рейтинговые агентства (подчёркивая их "иностранное" происхождение): в результате выяснилось, что те практикуют махинации со сроками объявлений об изменениях рейтингов (умышленные задержки, тайные утечки дружественным структурам и т.п.), опираются в своих решениях на обзоры не слишком квалифицированных младших аналитиков (но судьбоносные решения принимают топ-менеджеры – это жжж неспроста!) – короче, евро-регулятор хотел было наказать проказников, но при ближайшем изучении оказалось, что никакие европейские законы не нарушены означенными недостатками, отчего разыскатели сконфузились. Впрочем, их давление уже подействовало: S&P ещё раз подняло рейтинг Кипра, Moody's подкинуло индекс Греции сразу на 2 пункта, а Fitch – на 1; и заодно Moody's улучшило прогноз рейтинга Испании с негативного до стабильного; все агентства отмечают мощное улучшение дел в бюджетах и экономиках указанных стран, а также эффективное продвижение фискальных и структурных реформ и заметное улучшение доступа к рыночным кредитным ресурсам. Только китайское агентство Dagong на фоне общего благодушия выступило в роли Бабы-Яги – пожурив власти США за бюджетный хаос, оно пригрозило к концу десятилетия уронить их рейтинг до уровня посредственных стран: ответа Империи Добра пока не последовало. Валютные рынки. Основные курсы в целом продолжили двигаться в ранее выбранных направлениях: доллар-йена достигла 103.5, евро-йена превысила 140, а фунт-йена – 169; евро-доллар, упав было с 1.36 в 1.35, вернулся к верхам и пробил их; фунт-доллар подходил к 1.65. Центробанк Австралии снова раскритиковал осси за дороговизну – тот не отреагировал на такие домогательства, но когда данные по ВВП вышли слабее ожиданий, он всё же завалился в 0.9. А его канадский коллега озабочен слабым экспортом, грозящим подорвать рост экономики в Стране кленового листа – как следствие, луни пробил низы 2011 года, достигнув дна за 3.5 года. Ширится и падение рубля – в ответ МЭР заявляет, что всё в порядке: это-де следствие "повышение гибкости" в преддверии введения конвертируемости российских денег, намеченного на 2015 год. Отметим и договорённости пяти восточноафриканских стран об учреждении валютного союза – впрочем, решение столь неразвитых государств, как Кения, Танзания, Уганда, Руанда и Бурунди, вряд ли окажет какое-либо влияние на глобальные рынки: аутсайдерам на них места нет – мир жесток. Источник: SmartTrade Фондовые рынки. Сезон отчётов за третий квартал подошёл к концу – его итоги средненькие: по отношению к тому же периоду прошлого года номинальная прибыль в среднем выросла на 3.4%, а выручка – на 2.9% (и оба показателя ниже реальной инфляции за указанный период); изменения в прогнозах на финальную четверть сего года, как обычно, в основном негативны – короче, всё как всегда. Из последних новостей корпораций отметим австралийскую авиакомпанию Qantas – она в минувший четверг заявила о грядущих убытках и увольнении 1000 человек: за это её акции обвалили сразу на 15%. Ведущие индексы корректировались от рекордных пиков – как часто и случается из-за закрытия позиций перед финишем года. Забавно, что число IPO интернет-фирм в уходящем году было наибольшим за 13 лет – ждём штурма рекордов 1999/2000 годов? А между прочим, эти рекорды уже под угрозой – коэффициент P/S (отношение рыночной стоимости к выручке) для фирм, входящих в индекс S&P-500, пришёл к историческому максимуму. И вообще, количество индикаторов, угрожающих коррекцией или разворотом бирж в ближайшие годы, всё растёт – вот и индекс Investors Intelligence, изучающий долю "медведей" на рынке, показал рекордный минимум, что сулит рынкам невесёлое будущее, ибо когда все хотят только покупать, после волны ажиотажа наступает резкий обвал: и хотя это исследование менее точно, чем иные (упомянутые в предыдущем обзоре) – но как ещё один сигнал тревоги его воспринимать можно вполне. Но это не означает, что на рынке нет других мнений – так, эксперты Bank of America Merrill Lynch разработали Sell Side Consensus Indicator, который вещает об изобилии медведей, давая повод сулить на будущий год бурный рост ведущих бирж; но изучение графика даёт понять, что индикатор, мягко говоря, часто неправ – и скорее даёт повод прогнозировать от противного: он советовал купить в 1997 году (перед октябрьским обвалом) и продать в конце 1998-го (в начале мощного восхождения) – а пик "бычьего" настроя случился на самых низах рынка в 2002 году, что вызывает сомнения в корректности методики исчисления показателя. Мы упоминали об "отношении Q" нобелевского лауреата Джеймса Тобина: оно превысило среднее многолетнее значение на 50% - раньше в таких случаях через несколько месяцев рынки валились (в 1903, 1907, 1930, 1937 и 1969 годах); одиноким исключением стал 1996 год, когда биржи лишь ускорили рост, загнав индикатор в неведомые выси (+130%) к 2000 году – и только после этого пошёл падёж; сейчас, однако, такое вряд ли реально – поэтому текущий всплеск стоит воспринимать как серьёзное предупреждение. К Тобину присоединился свежий лауреат Нобеля Роберт Шиллер – в интервью Spiegelон заявил, что видит пузыри, подобные возникшим в 2004/07 годах на акциях и недвижимости, и схожие с теми настроения: "это может кончиться плохо" – заключил профессор. Да уж, согласимся мы… Источник: dshort.com Товарные рынки. Нефть Brent вернулась в 113 долларов за баррель; наконец проснулась и WTI – подскочившая от минимума 92 сразу в 98; одним из факторов стало 2-летнее дно добычи ОПЕК – её подорвал бардак в Ливии и Нигерии; выравниванию цен разных сортов помогло известие о вводе в строй нефтепровода из терминала Кушинг к побережью Мексиканского залива 3 января 2014 года – что облегчит экспорт WTI. Прогноз холодной погоды в США взметнул природный газ в 150 баксов за 1000 кубометров. Металлы слабы: алюминий на 4-летнем минимуме, никель около него, палладий снижается и медь не блещет оптимизмом; золото и серебро подошли вплотную к летним низам. Вообще, сочетание слабого спроса и высокого предложения (никто не хочет закрывать заводы и шахты, но и покупок эпохи "кутежа взаймы" больше нет) заставляет цены сырья и еды снижаться, а спекулянтов – разбегаться с этого рынка: с начала сего года они вывели из соответствующих фондов уже около 35 млрд. долларов – достаточно много, чтобы оказать дополнительное давление на котировки. Схожая картина на продовольственном рынке: рост овса, риса, бобовых и кормов застопорился – а пшеница, кукуруза и растительное масло продолжают валиться прежним темпом. Немного помрачнело мясо (особенно свинина) – зато молоко летит вверх без остановок. У сахара и кофе свежие многолетние минимумы; валится также хлопок; перестали дорожать фрукты и древесина – и только какао продолжает штамповать рекорды. А в целом рынок выглядит слабо – особенно это видно на контрасте с бурным взлётом фондовых бирж за последний год. Друзьям – всё, врагам – закон Азия и Океания. Свежие показатели Китая выглядят сравнительно оптимистично: согласно China International Capital Corporation, в последней четверти сего года ВВП страны ускорился до +7.8% в год; по оценке HSBC, в ноябре PMI производственного сектора и сферы услуг чуть припали – однако уверенно остались в области экспансии; это ещё более верно по данным официоза – в общем, худшие прогнозы о "жёсткой посадке" пока не оправдываются, хотя структурные дисбалансы, уже достигшие изрядных величин, продолжают накапливаться. Чуть менее весело выглядит Япония – её корпорации не слишком активны в инвестициях (в июле-сентябре +1.2% в квартал вместо ожидаемых +3.6%), продажи тоже умеренные (+0.8% после -0.5% в апреле-июне), зато прибыли блистательны (+24.1% в год), что и неудивительно с учётом обвала йены в предыдущие 12 месяцев. Опережающие индикаторы отросли на 0.6% в месяц – искусственное вздутие не прекращается; но зарплаты прибиты: в сентябре было -0.2% в год, в октябре стало +0.1% - но это, разумеется, слёзы с точки зрения наращивания внутреннего спроса. Отметим ещё PMI в ряде стран региона: у Индии в производственном секторе в ноябре случился возврат в сферу роста (к тому же инфляция замедлилась), но сектор услуг остался в области спада; в Южной Корее и Индонезии означенные показатели вяло колеблются около разделительной отметки в 50 пунктов, сигнализируя о стагнации. В то же время ВВП Южной Кореи растёт красиво (+1.1% в квартал и +3.3%) – т.е. всё не так плохо. ВВП Австралии отрос слабее ожиданий (+0.6% в квартал и +2.3% в год – с очисткой от махинаций обе величины окажутся близки к нулю) – причём только чистый экспорт принёс +0.7% в квартал (т.е. внутренний спрос в минусе даже по кривой оценке официоза); если ещё и исключить прирост госинвестиций (давший +1.3%), то картина станет совсем грустной (частные капиталовложения упали – как и реальные располагаемые доходы людей: а ведь есть ещё искажения инфляции!). Согласно AiG, в ноябре PMI производственного сектора упал, а сферы услуг – вырос: тем не менее, обе величины уверенно закрепились в зоне спада. Зато строительный PMI взлетел на 4-летний пик (новые заказы на вершине за 8 лет), к тому же разрешения на строительство, хотя слегка и оттянулись в октябре (-1.8% в месяц, что неудивительно после +16.9% месяцем ранее), остаются в мега-плюсе за год (на 23.1%) – так что пока реальная экономика страдает, пузыри продолжают активно раздуваться. Пухнут и розничные продажи (+0.5% в месяц и +3.4% в год без учёта инфляции – стало быть, с её учётом будет реальный минус); в соседней Новой Зеландии бурный всплеск экспорта: так называемые "условия торговли" (они показывают, сколько импорта можно купить на текущий экспорт) в третьем квартале подскочили на 7.5%, чего не случалось ни разу за всю историю наблюдений с 1973 года – тому причиной вертикальный взлёт цен на молочку, отчего её вывоз "в деньгах" подскочил на 24% в квартал и 46% в год, хотя физический объём сократился. Европа. ВВП еврозоны за июль-сентябрь подтвердили как +0.1% за квартал и -0.4% в год: частное потребление выросло на 0.1% к апрелю-июню, государственные затраты – на 0.2%, инвестиции в основной капитал – на 0.4%; любопытно, что экспорт вспух лишь на 0.2%, а импорт – на 1.0%, так что обвинения (особенно США в адрес Германии) в чрезмерном стимулировании вывоза не слишком обоснованы. ВВП Финляндии вышел явно хуже ожиданий (0.0% в квартал и -1.0% в год вместо +0.4% и -0.2%). Промышленное производство Испании в октябре пало на 0.8% в месяц и в год (в сентябре был первый плюс за 2.5 года); в Норвегии обвал на 2.9% в месяц и 7.5% в год – добывающий сектор рухнул на 17.1% в год; в Швейцарии в сентябре оно снизилось на 2.2% в год, но за третий квартал в целом увеличилось на 0.7% (после -1.1% в предыдущей четверти) – однако у новых заказов явный спад (-2.3%). Схожая картина в заказах машиностроения Германии: в октябре -10% в год, причём внешний спрос просел на 14%, а внутренний – на 2% (и это опять плохо согласуется с означенной критикой). В целом же промышленные заказы пали на 2.2% (причём раскладка тут более-менее ровная – внутренние -2.0%, внешние -2.3%) – хотя и не отыграв роста сентября (+3.1%), но изрядно урезав годовую прибавку (с +7.8% до +1.9% - при том, что ожидалось что-то около +3.5%) Торговый баланс Франции немного (но всё-таки заметно круче прогнозов) улучшился – причём экспорт припал, а импорт и вовсе обвалился из-за слабости внутреннего спроса. PMI росли в Швейцарии, Швеции и Норвегии; еврозона неоднозначна – в плюсе всегда Германия, а в минусе Франция, из прочих в производственном секторе хороша Италия, а плоха Испания, но в сфере услуг всё наоборот (тут у Испании пик за 3.5 года, новые заказы и прогноз на год на вершине за 6.5 лет). Британцы отметили свежий всплеск промышленного PMI (максимум с февраля 2011 года, а в новых заказах и выпуске 19-летние пики) и строительстве (лучшие числа с августа 2007 года), но сфера услуг слегка замедлилась на фоне активных пузырей (входящие и исходящие цены активно растут). Цены производителей еврозоны в октябре просели на 0.5% в месяц и 1.4% в год – последняя величина худшая за 4 года; а в Великобритании (согласно Торговой палате) розничные цены продолжают снижаться (в ноябре -0.3% в год). Безработица во Франции достигла рекордного уровня с 1997 года (10.9% к концу сентября). В Испании, напротив, число зарегистрированных безработных в ноябре сократилось впервые за историю обзора с 1997 года (обычно в этом месяце бывает сезонный спад занятости) – вопреки ожиданиям худшего; годовая динамика тоже позитивна (число незанятых упало на 2.0%) – так что тут улучшение налицо. Зато частный спрос повсюду остаётся слабым: номинальная розница в Норвегии упала на 1.0% в месяц и 0.8% в год, у еврозоны реальные продажи снизились на 0.2% в месяц и 0.1% в год (на самом деле, конечно, спад гораздо круче), в Британии покупки в розничных сетях остаются весьма скромными. Всё очень зыбко… Америка. Бразилия разразилась серией мрачноватых данных: ВВП в июле-сентябре понизился на 0.5% в квартал (первый минус за 2.5 года), годовой рост сжался до 2.2% (реально около нуля): инвестиции в основной капитал просели на 2.2% в квартал, а производство сельского хозяйства пало на 3.5%; и в промышленности рост стал едва заметен (+0.1%). В октябре последний составил 0.6% в месяц, но в год прибавка уменьшилась до 0.9% (с 2.0% в сентябре); производственный PMI поджался с 50.2 до 49.7 – зато сфера услуг ещё жива (52.3 после 52.1). PMI чуть ослабли также в Мексике и Канаде – однако в обоих случаях они оставались ясно выше 50 пунктов; производственный сектор могуч в США (54.7 по версии Markit и 57.4 согласно ISM) – но сфере услуг не так весело, пусть и там экспансия очевидна; дополнил картину подскок индекса текущих условий для ведения бизнеса от ФРБ Нью-Йорка – короче, дела тут обстоят совсем неплохо. Торговый дефицит Штатов в октябре припал благодаря взлёту экспорта (+1.8% в месяц), особенно нефтепродуктов (на 16%) и сои (на 22%); импорт вспух лишь на 0.4% - однако при этом достиг пика с марта прошлого года; дефицит с КНР ужался с 30.5 до 28.9 млрд. долларов; в Канаде впервые за 2 года случился профицит (пусть и совершенно микроскопический) – правда, тут и экспорт, и импорт сократились. ВВП США пересмотрели вверх из-за изменчивых факторов (запасы, госрасходы, липовые инвестиции в "интеллектуальную собственность" и т.п.) – частные расходы при этом даже похудели; в целом же всё по-прежнему: реальный внутренний частный душевой спрос -0.4% в квартал и -1.7% в год. И отчёт за октябрь дал то же: номинальные доходы и расходы в плюсе на 2.5-3.0% в год – а с учётом реальной инфляции (порядка 4.0-4.5%) выходит минус приблизительно всё на те же 1.5-2.0%. "Бежевая книга" ФРС рассказала, что в октябре и в начале ноября экономика Штатов продолжала расти, несмотря на шатдаун: темпы экспансии оцениваются словами "от скромных до умеренных". Промышленные заказы в октябре упали на 0.9% в месяц, но выросли на 2.0% в год – впрочем, если учесть махинации с ценами, то годовой рост душевых заказов обнулится (вообще там стагнация). Расходы на строительство в США отрастают – но куда медленнее, чем раньше: с учётом роста цен в секторе прибавки совсем невзрачны; продажи новостроек в августе и сентябре резко обвалились, зато в октябре случился феерический взлёт – всё это выглядит очень странно, но такой расколбас скорее всего говорит о близости пика (тем более, что он отмечен и в цене – медианная -0.6% в год, а средняя +12.7%, т.е. жив только самый верхний сегмент покупателей). О скором начале сдувания пузыря говорит и кредитная статистика: согласно Ассоциации ипотечных банкиров, за предыдущую неделю объём займов рухнул ещё на 12.8% - всего же он опустился в сфере покупок на 20% (с едва заметного локального пика), а в рефинансировании за последний год случился обвал втрое: всё логично – нынешний рост гораздо более узкий, чем предыдущий, ведь его создали почти исключительно спекулянты, тогда как реальный спрос так и остаётся крайне слабым; если учесть рост процента на рынке, то станет понятно, почему рынок уже на грани разворота. Логичны в таких условиях и мрачные настроения потребителей – в Мексике доверие домохозяйств валится непрерывно с июля – и за это время основной индикатор опустился уже почти на 10%; в Штатах индекс оптимизма IBD/TIPP, хотя и отыграл часть падения октября, ни на что большее не сподобился; однако Мичиганский университет внезапно порадовал всплеском настроений до пика с июля. Источник:Ассоциация ипотечных банкиров США, calculatedriskblog.com После двух подряд месяцев спада продажи автомашин в США в ноябре взлетели до пика почти за 7 лет, подогретые могучими скидками накануне Дня благодарения: но даже при этом их годовой рост составляет только 7% (хотя раньше он исчислялся двузначными величинами) – и не факт, что уже в ближайшие полгода динамика не уйдёт в минус. "Чёрная пятница" (первые сутки распродаж после Дня благодарения) не удалась – впервые с 2009 года она дала снижение покупок (причём сразу на 3% в год); зато следующий после неё понедельник наверстал потери благодаря онлайн-продажам, где покупателям проще найти самые вкусные скидки – а без крупных дисконтов народ не желает тратиться категорически; как видно, частный спрос слаб и тут. Занятость сильно колеблется из-за октябрьского шатдауна – впрочем, ADP резко подняла свои оценки: мол, бизнес плевал на политиков и агрессивно наращивал персонал – что-то не заметно, однако. Очередные ошибки в очистке от сезонного фактора около праздников породили обвал обращений за пособиями по безработице. А спад уровня безработицы до 5-летнего дна 7.0% вызван в большой степени возвратом госслужащих на работу после шатдауна – но не только: заметен прирост рабочих мест во всех секторах, связанных со пузырём недвижимости: строительстве, продажах жилья, выпуске товаров для дома и соответствующем ритейле – т.е. тут всё логично, хотя и обещает суровую расплату, когда в сфере недвижимости произойдёт разворот, и пузырь лопнет. Настораживает рост застойности безработицы (среднее время поиска работы на годовом пике); доля рабочей силы во взрослом населении продолжает падать (без учёта октябрьской аберрации). Но числа красивы (кстати, и в Канаде) – и Фед на ближайшем заседании (17-18 декабря) будет сложно не начать сворачивание эмиссии. Россия. В ноябре официозный индекс потребительских цен вырос на 0.6% в месяц и 6.5% в год – это означает, что реально тут больше 10%: наибольшие прибавки (от 11% до 30%) дали картошка, лук, яйца, молочка и коммунальные услуги – откуда вытекает, что инфляция для бедных значительно выше средней, ибо именно у бедных указанные товары и услуги составляют значительную часть корзины потребления. Продолжает пухнуть потребительский кредит – правда, медленнее, чем прежде, но всё же мощно: согласно Банку России, кредиты физлицам выросли на 32% в год – год назад было +48%, но и 32% несуразны (особенно на фоне сдающей экономики). Воцарение в МЭР Улюкаева породило резкое ухудшение прогнозов по экономике: но если в целом они урезаны умеренно (например, в целом за уходящий год ВВП ожидается +1.4% вместо прежде чаемых +1.8%), то особо мрачны инвестиции (+0.2% после +2.5%) и промышленность (+0.1% против +0.7%) – по этому поводу видные фигуры разразились сколь цветистыми по форме, столь и пустыми по существу ремарками. В Думе страстно – два депутата от правящей партии подрались из-за памятника чеченским ведьмам, доблестно убивавшим русских воинов, причём у гордого вайнаха (одного из участников действа) при этом обнаружился золотой пистолет: отсюда видно, сколь искусственна ЕдРо – в случае каких-то катаклизмов она способна рассыпаться моментально. Пока же всё по-прежнему – в том числе в жизни басманного правосудия: сенатор-банкир, он же серийный маньяк, получил условный срок за то, что, "будучи не в себе от рождения ребёнка" (уже пятого, кстати), он изнасиловал выпускницу вуза – самый гуманный суд в мире учёл, что обвиняемого всё время "мучают бесы и стрессы" и проявил завидное снисхождение. Ну да, "друзьям – всё, врагам – закон" – но ведь всё может измениться: если не верите, прямо сейчас спросите Януковича! Иллюстрация: Артём Попов Хорошей вам недели! Динамика цен за прошедшую неделю  

06 декабря 2013, 03:00

Нельсон Мандела. 1918 — 2013

Нельсон Мандела, первый чернокожий президент Южно-Африканской Республики, посвятивший всю свою жизнь борьбе с расовой сегрегацией, умер в возрасте 95 лет. "Наша нация потеряла своего величайшего сына", - заявил президент ЮАР Джейкоб Зума, выступая по национальному телевидению в ночь с четверга на пятницу. Нельсон Мандела вошел в историю как символ сопротивления черного большинства режиму апартеида в Южной Африке. Он же был и главным действующим лицом растянувшейся на десятилетия борьбы чернокожих за свои права в стране, где расовая сегрегация была возведена в абсолют. Благодаря своему характеру и истовой вере в идеалы в 70-е и 80-е годы прошлого века он стал иконой для тех, кто считал, что первый пункт Всеобщей декларации прав человека, принятой Генассамблеей ООН в 1948 году, — это не просто слова. «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах», — гласит он. Но Мандела был и прагматичным политиком, и именно благодаря его усилиям крах режима апартеида в начале 90-х не повлек за собой гражданскую войну в одной из самых влиятельных стран Черного континента. При рождении он получил имя Ролилахла Мандела. На языке народности коса «ролилахла» означает «дергающий ветку дерева», а в широком смысле — «нарушитель спокойствия». Вряд ли родители Манделы предполагали, что их сын станет могильщиком системы, в том или и ном виде просуществовавшей на юге Африки более 300 лет. Кстати, имя Нельсон он получил, когда уже учился в школе. Будучи выходцем из привилегированных слоев племенной знати, будущий нарушитель спокойствия окончил колледж Форта Хер, из которого был исключен в 1940 году за участие в студенческой забастовке. Потом переехал в Йоханнесбург, где познакомился с членами Африканского национального конгресса (АНК) — основанной в начале ХХ века группой чернокожих юристов организации, которая боролась за права негритянского большинства. Мандела учился на юриста, но диплом смог получить только в 1989 году, когда за его плечами уже были десятилетия борьбы с режимом апартеида и многолетнее тюремное заключение. В 40-е годы прошлого столетия АНК выступала за методы борьбы с режимом, очень напоминавшие учение ненасильственного сопротивления, которое проповедовал Махатма Ганди. В 1955 году АНК, где уже активно работал Мандела, принимает «Хартию свободы». «Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет», — говорилось в этом программном документе. Подписавшие хартию, помимо равенства всех рас, выступали за свободный доступ к медицинскому обслуживанию и образованию, а также за передачу шахт, промышленности и банков в собственность общества. Власти обвинили Манделу в государственной измене и приверженности коммунистическим идеям. Стоит напомнить, что в ту эпоху, когда мир был поделен на два враждебных лагеря, «призрак коммунизма» многими по ту сторону «железного занавеса» воспринимался как вполне реальная угроза. Тогда обвинения с Манделы и его сподвижников были сняты. Но все изменится спустя несколько лет, после того, как противостояние черного большинства и правящего белого меньшинства, потомков голландских и французских переселенцев, начнет приобретать все более радикальные формы. В 1960 году АНК был запрещен и перешел на нелегальное положение. Год спустя Мандела возглавил вооруженное крыло АНК, «Умконто ве сизве» («копье нации»). Переходу АНК к тактике партизанской борьбы предшествовал расстрел негритянской демонстрации в Шарпервилле в июле 1960 года. Тогда погибли 69 человек, 178 были ранены. Как позднее объяснил Мандела, именно запрет АНК и ужесточение режима апартеида привели его к мысли, что единственный путь — это вооруженная борьба. «Винтовка рождает власть», — сказал за несколько десятилетий до этого лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун. Конфликт черных и белых развивался по нарастающей. После того как АНК перешел к тактике партизанской войны, большинство его лидеров были осуждены и посажены в тюрьму. Мандела оказался за решеткой в августе 1962 года, и этому, как утверждают историки, поспособствовало ЦРУ. Американские агенты передали полиции ЮАР информацию о его местонахождении. «Я носил в себе идеал демократического и свободного общества, в котором все живут в гармонии и обладают равными правами», — заявил Мандела на судебном процессе. — Это идеал, за который я надеюсь бороться и воплотить в жизнь. Но если потребуется, я готов умереть за него». Зимой 1964 года он был приговорен к пожизненному заключению. Следующие 18 лет Мандела провел в тюрьме на острове Роббен, крохотном клочке земли в нескольких километрах от мыса Доброй Надежды. «В заключении ты лицом к лицу сталкиваешься со временем. Нет более ужасной вещи», — вспоминал позднее Мандела, работавший в тюремном известковом карьере. А тем временем давление внутри котла росло. В середине 70-х годов режим апартеида потрясли массовые студенческие манифестации. Волнения вспыхивали и в 1984 и 1986 годах, когда в ЮАР была принята новая Конституция, полностью исключавшая представительство черного большинства во властных структурах Параллельно с этим в мире ширилась компания в защиту Манделы, в которой активно участвовал и СССР. «Советский Союз относился к АНК как к национально-освободительному движению», — отметил в беседе с «Газетой.Ru» профессор, эксперт Института Африки РАН Владимир Шубин. В итоге ЮАР оказалась в международной изоляции — начиная с торговых санкций и заканчивая запретом для южноафриканских спортсменов участвовать в международных соревнованиях. Апогеем кампании за освобождение самого знаменитого заключенного планеты стал концерт 1988 года на лондонском стадионе «Уэмбли», где 72 тысячи человек хором пели «Освободите Нельсона Манделу!». По мере того как режим апартеида испытывал все возрастающее внутреннее и внешнее давление, власти пытались договориться с «заключенным номер 1». Тогдашний президент Питер Бота предложил Манделе свободу — если АНК откажется от насилия. «Только свободные люди могут вступить в переговоры. Узник не может заключать договоры», — ответил Мандела. Но режим ветшал. Из заключения 71-летний лидер АНК вышел 11 февраля 1990 года. За несколько месяцев до его освобождения рухнула Берлинская стена, символ разделения мира на два противоборствующих лагеря. Переговоры о будущем ЮАР шли крайне непросто. Но в 1993 году была принята новая конституция страны, а в апреле 1994-го по итогам первых в истории Южной Африки демократических выборов 77-летний Нельсон Мандела стал первым чернокожим президентом страны. «Пришло время лечить раны. Пришло время наводить мосты, что разделяют нас», — сказал тогда Мандела. К 1999 году он отошел от активной политической жизни, переключившись на благотворительность и написание мемуаров. В июне 2004 года, в возрасте 85 лет, Мандела объявил, что завершает и свою общественную работу. В 2011 году первый чернокожий президент ЮАР возглавил список мировых политиков и общественных деятелей с «безупречной репутацией». Рейтинг был составлен консалтинговой компанией Reputation Institute по итогам опроса, в котором приняли участие более 50 тысяч человек из 25 стран мира. Насколько нынешняя Южно-Африканская Республика соответствует тому идеалу, за который боролся Нельсон Мандела? «У них самая демократическая конституция в мире. Хотя страна мультиэтническая, многорасовая, никаких серьезных конфликтов между ее жителями за последние два десятилетия не было», — говорит Владимир Шубин. (При этом для ЮАР, к сожалению, все еще актуальны такие проблемы, как высокий уровень уличной преступности, насилия, бедности, безработицы, серьезное социальное расслоение, большое число инфицированных ВИЧ, отток за рубеж белого населения страны.) «Что касается социальных преобразований — на развитие экономики страны накладывает свой отпечаток, если хотите, мировая капиталистическая система», — отмечает эксперт. Наследие политика — не только его дела, но и мысли. Мандела оставил много крылатых выражений. «Нет такой вещи, как частичная свобода». Так говорил Мандела.