• Теги
    • избранные теги
    • Люди777
      • Показать ещё
      Страны / Регионы1468
      • Показать ещё
      Международные организации183
      • Показать ещё
      Разное661
      • Показать ещё
      Компании521
      • Показать ещё
      Формат20
      Издания116
      • Показать ещё
      Показатели32
      • Показать ещё
      Сферы2
Нельсон Мандела
07 декабря, 21:27

It's A Wonderful Life...Without Fidel Castro

As Fidel Castro was laid to rest in Cuba this week, according to Huffington Post's WorldPost, critics claimed that it gave the Cuban people a chance to experience a Christmas with less fear than they had known in decades. Supporters insist that he was a good man, and no one could have done better under the circumstances. Who is right? Ironically a classic Christmas movie, "It's a Wonderful Life," provides the perfect idea to settle this debate. Just as George Bailey, played by Jimmy Stewart, wishes he had never been born as a means of making things better, one can similarly wonder what if Fidel Castro had never lived. Actually, we can do more than just wonder. We can look at a pair of countries, in a similar situation, with some similar characteristics, to see whether one leader made a difference, compared to another ruler. When Nelson Mandela passed away, I compared all of his great accomplishments to what happened in nearby Zimbabwe with their tyrant, Robert Mugabe. With such a comparison, one can see how valuable Mandela was to South Africa, and the world. Was Fidel Castro a force for good, or against it? To answer this, I looked at another small Central American/Caribbean country where a social democratic revolution took place after World War II. I am comparing Castro's Cuba to Costa Rica, where a revolutionary regime emerged that applied some tenets of socialism while resisting the urges of authoritarianism. Typically, geographers and political scientists rate islands as being more conducive for political and economic development. But that's not the case in this comparison. Cuba's GDP per capita is $5,382.82, ranking nearly 100th in the world for that category, according to NationMaster. It's a much better situation in Costa Rica, where the GDP per capita is $9.396.45, good enough for 63rd in the world, according to NationMaster. Both countries actually rank pretty well among their counterparts in Latin America and the Caribbean when it comes to social development. Costa Rica is among the best in the region for life expectancy, according to NationMaster. Cuba leads equatorial countries in literacy rates and fares well in the number of physicians per patient and a number of spending measures. But it also ranks high in the world in spending on tanks and warplanes, as NationMaster notes. Costa Rica, meanwhile, eliminated the military after their revolution, and has little government coercive power outside of law enforcement and a river patrol on their borders. But the real difference, the key to understanding Castro's legacy, comes from the country's politics. In 2007, at the end of Fidel's total control, Cuba received the worst freedom rating ever, with civil liberties and political rights each netting a score of 7, the lowest you can get, according to the human rights group Freedom House. Even under Fidel's brother (Raul) the island is considered "Not Free" by Freedom House in their most recent analysis. Meanwhile, Costa Rica garnered freedom, civil liberty and political rights scores of "one" for each, the highest that you can receive from Freedom House. That's not just good for a Third World country; that's better than a number of First World countries. No wonder people in Cuba still have to look over their shoulder, even after Fidel perished, while the people of Costa Rica have earned their recognition as the "happiest people in the world" award according to the Happiest Planet Index. Having taught in Costa Rica for two summers, I can vouch for this. The people of Cuba, if they are allowed to even study Costa Rica's success, could only wish that Fidel Castro had never been born, and that their leadership had chosen the path Costa Rica elected to follow after their own post-World War II revolution. John A. Tures is a professor of political science at LaGrange College in LaGrange, Ga. He can be reached at [email protected] -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

07 декабря, 00:49

Lydia Polgreen Named Editor-In-Chief Of The Huffington Post

NEW YORK ― Lydia Polgreen, a New York Times associate masthead editor and editorial director of NYT Global, has been named editor-in-chief of The Huffington Post. Polgreen, 41, will succeed Arianna Huffington, the news site’s namesake co-founder who left the company in August to launch Thrive Global, a company and website focused on health and wellness. In an interview, Polgreen said it was difficult leaving the Times, where she spent nearly 15 years, but that the role at HuffPost was a “once-in-a-lifetime opportunity.” “I feel like we’re living in a moment right now where media has to fundamentally rethink its position vis-a-vis power,” she said. “I think that the election of Donald Trump and the basic difficulty that the media had in anticipating it tells us something really profound about the echo chamber in which we live, the ways in which journalism has failed to reach beyond its own inner limits.” Polgreen described HuffPost as a “truly great global, progressive news platform,” though not in a purely political sense. She said the site has the “potential and the possibility of really meeting this populist moment that we’re living in and meeting people where they actually are.” “The DNA of The Huffington Post is fundamentally progressive, but I think that has a really capacious meaning and comes to include so many of the things that motivated not just the people who were rah rah Bernie or who voted for Hillary Clinton, but also many, many people in the United States who voted for Trump, who have fundamental concerns about the way the country is moving and the future,” she said. Originally launched in 2005 as a progressive alternative to the Drudge Report, HuffPost has grown into a Pulitzer Prize-winning news and opinion site boasting 17 international editions, including its most recent launch in South Africa. Polgreen has extensive international experience, including serving as the Times’ West Africa bureau chief, South Asia bureau chief and Johannesburg bureau chief, where she covered major events such as the death of Nelson Mandela. She has also served as deputy international editor and helped oversee the launch of The New York Times en Español. In April, Polgreen became editorial director for NYT Global, part of a $50 million investment to grow the paper’s reach into multiple international markets. Polgreen described how growing up in West Africa, she remembered “watching history unfold and feeling profoundly unconnected.” She expressed optimism about today’s “hyperconnected world,” even amid concerns about how social media platforms like Twitter and Facebook contribute to cheapening discourse or damaging the news business. “I can’t help but be excited about the possibility of telling stories of the world to the world,” she said. Politico described Polgreen as a Times “rising star” in a 2015 profile that noted how she combined old-school journalism chops with a forward-looking digital perspective not tethered to the paper’s print legacy. She had also emerged, Politico noted, as “one of Twitter’s most prolific commentators on the state of the media in the digital age.” In taking over the reins of HuffPost, Polgreen inherits a website in transition from its founding roots. Arianna Huffington served as the site’s only editor-in-chief and oversaw the sale of the site to AOL in 2011 for $315 million. In July of this year, AOL parent Verizon agreed to buy Yahoo for $4.8 billion in a still-pending acquisition. When Huffington departed this summer, editorial control of the site was left to a committee of top editors and Jared Grusd, the company’s CEO. Since then, there has been some turnover in the ranks. Liz Heron, the site’s executive editor and a member of the leadership committee, resigned this past October. Grusd reiterated in an interview Tuesday that HuffPost’s goal remains to inform, entertain, inspire and empower its audience. In selecting a new top editor, he sought someone who could bring vibrancy to the job of continuing that mission.  “What I saw in Lydia very uniquely is somebody who is mission-driven, somebody who believes in values,” he said, “and very specifically, the deep authentic values of journalism and the role of journalism in today’s marketplace.” During a Tuesday all-hands meeting introducing Polgreen to the newsroom, Grusd said a tearful Huffington told him over the phone that the site “could not have chosen a better, more capable, more fearless leader to replace her.” Polgreen said she was “incredibly humbled” to be standing in front of HuffPost’s staff. When traveling around the world on behalf of the Times, she recalled people in every location saying they read HuffPost. “If you think about the fact that this place was started in 2005, and you have that kind of reach, that’s actually a miracle.” Polgreen said both the election of Donald Trump and the “wave of intolerance and bigotry that seems to be sweeping the globe” in its aftermath were stunning. And HuffPost, she said, has an “absolutely indispensable role to play in this era in human history.” “When I say human history, I don’t take that lightly,” she said. “I think that just as there were moments when the Washington Post or The New York Times or the Times of London during World War II had a huge mission, we, too, have a huge mission. And that is to listen, to report, to tell stories, to seek out the stories and voices that aren’t being heard, even ones that might feel uncomfortable to us.” “I just think that this group of people and this platform have so much to contribute to the betterment of humanity,” she added, “and to much greater journalism.” -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

06 декабря, 22:03

Van Jones Explains Why He'll Never Give Up On Trying To Reach Trump Voters

Van Jones delivered a profoundly heart-wrenching speech amidst the chaos during election night and his words on Monday’s “Daily Show with Trevor Noah” were just as poignant. Jones greeted Noah by saying, “Welcome to hell,” imploring viewers to recognize that Donald Trump’s presidency is not just a “ratings bonanza” for talk show hosts, but it means suffering “for the rest of us.”  The discourse that follows breaks down who exactly the Trump supporters were and how we haven’t understood them properly, with Jones indicating that not all those who voted Trump did so for “racially negative reasons.” Jones doesn’t defend or vilify these voters’ decisions, but notes that they “felt that the elite had sold them down the river in both parties” and goes on to say that “they weren’t wrong. We did not give them an opportunity to come to our side the way we should have.” He adds that every Trump voter didn’t vote “for every crazy thing he said,” that many were “holding their noses” when they cast their ballots for both candidates.  “We have to have a more nuanced view of people,” he says before giving an example of the viewpoint of veterans who voted for Trump. “There are veterans who voted for Trump, but if Trump goes after American Muslims, those veterans will march with us.” He goes on to say, “Listen, Trump is much worse than anybody in this country is willing to accept, but a lot of his voters are much better and I don’t want to give them away.” The last part of the discussion had Noah asking Jones a question that “many black Americans” are asking: “How many times do I have to be doing the right thing?” Further, Noah presses: “Why do you feel the need for yourself to be reaching out? Because you could just say no, this country is racist, I don’t care, I’m out. But how do you justify it to yourself? Why engage?” Jones says he’s inspired by Nelson Mandela, Martin Luther King Jr., and Ella Jo Baker who’ve been through “much worse” than him but never give up. “I have one bad election and some bad tweets and quit? I can’t do that. And I will tell you: You cannot, especially this younger generation. They can’t quit either. I am a ninth generation American. A ninth generation American,” Jones says, emphatically. “I’m the first one in my family born with all my rights. My relatives didn’t quit and I’m not going either and neither should these young people. We’re just getting started.” In conjunction with these statements, Jones said ― a recent interview with Esquire ― that we need to have “more authentic conversation.” “Disagreement is fine. Conflict is fine. But let it be authentic. Let it be true, which starts off with: nobody is perfect. None of these candidates are perfect. None of these political parties are perfect,” he says. “It’s this whole mess that we’re in. You know, what can we honestly discover together? That’s a constructive conversation. That’s the conversation I want to have.” Jones’ special “The Messy Truth” airs on CNN on Dec. 6th at 9 p.m. EST. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

05 декабря, 16:23

В двух словах. Кто стал новым президентом Узбекистана

Главред портала «Фергана.ру» Даниил Кислов рассказал Sobesednik.ru всё самое важное о новом лидере Узбекистана

02 декабря, 20:22

1991 год в цвете. Чем жил мир четверть века назад

Конечно, главные мировые события в 1991 году происходили на территории СССР, но чем больше материала, тем труднее подступиться к написанию. Поэтому начнём с остального мира, а драму крушения Советского Союза оставим на вторую часть.За пределами СССР событий тоже хватало, переформатирование мирового порядка шло полным ходом.17 января началась война в Персидском заливе — США и их "многонациональная коалиция" приступили к операции по освобождению Кувейта от иракцев, которые его заняли и присоединили 2 августа 1990 года.До 24 февраля 1991 г. продолжалась т.н. "бесконтактная фаза": массированные удары по иракским силам с воздуха, в которых было задействовано до 1000 самолетов.Горящие нефтяные поля в Кувейте, фотограф Steve McCurry, 1991 год:КРУПНО24 февраля началась "Буря в пустыне" — наземная операция, завершившаяся быстрым освобождением Кувейта и восстановлением status quo.Американский линкор "Миссури" ведёт обстрел иракских войск у северного побережья Кувейта, 6 февраля 1991 года:КРУПНО"Кувейт в огне", фотограф Bruno Barbey, 1991 год:Кувейтцы приветствуют войска американской коалиции, февраль 1991 года:Сцена в освобожденном Кувейте (столице Кувейта), велосипедист с портретом кувейтского шейха, февраль 1991 года:Дорога, под которой отступали иракцы под огнём коалиционных войск получила название "шоссе смерти". Снимок от 18 апреля 1991 года:КРУПНОВ ночь с 26 на 27 февраля 1991 г., тысячи иракских солдат и гражданских лиц отступали в Багдад, после того, как было объявлено перемирие, когда президент Буш приказал своим силам уничтожать отступающую иракскую армию.Вид сверху:КРУПНО17 мая 1991 года США ввела воинские подразделения в северный Ирак для защиты курдов от правительственных войск.На идиллическом пропагандстском фото того времени американский морпех охраняет жизнь и покой мирного курда (Patrick Baz/AFP/Getty Images):Тем временем в лагерях курдских беженцев из Ирака в Турции разворачивается гуманитарная катастрофа. Курдская девочка держит в руках американский армейский пакет из гуманитарной помощи (Joel Robine/AFP/Getty Images):КРУПНОА курдские подростки осваивают новую технику:КРУПНОВ 1991 году в Европе началась первая большая война после 1945 года, которая получит название "Югославской".Одностороннее провозглашение независимости рядом республик СФРЮ (Хорватией, Словенией, а позднее и Боснией) вызвало сопротивление у местных сербских общин, на помощь которым пришла Югославская Народная Армия (ЮНА). В 1991-м наиболее ожесточенные бои развёртывались на территории Хорватии.Сербские ополченцы позируют на улице павшего Вуковара, ноябрь 1991 года:Наверное, многие из читателей помнят, что этот небольшой городок окрестили "хорватским Сталинградом", настолько жестоки были уличные бои и сильны разрушения.Солдаты ЮНА и сербские ополченцы идут по улицам Вуковара. Город пал после трехмесячных боев. Ноябрь 1991 года:А вот в Словении война продолжалась всего 10 дней.Словенский солдат на фоне захваченного у ЮНА танка, 29 июня 1991 года:В 1991 году "Мировая демократическая революция", затронувшая за короткий период около 60 стран, достигла своего апогея.В феврале 1991 года взорвалась Албания, где на протяжении всего 1990 года вспыхивали протесты, а партийный руководитель страны Рамиз Алия пытался изображать из себя "албанского Горбачёва", избегая решительных действий.20 февраля 1991 года демонстранты собрались на площади Скандербега в Тиране. Полиция и партийные ходжаисты попытались им препятствовать, но эти попытки были подавлены массой протестующих. Демонстранты сбросили памятник Энверу Ходже:Эта акция считается этапной в албанской истории, после неё события приобрели необратимый характер.Албанские демонстранты атакуют силы правопрядка "оружием пролетариата", 20 февраля 1991 года:В современной Албании 20 февраля отмечается как День памяти жертв коммунистического режима.Одним из первых завоеваний Албанской революции стала свобода бежать из страны, которой воспользовали сразу десятки тысяч людей:КРУПНОЗападная Европа впервые за многие годы узнала, что такое массовый наплыв беженцев. Тогда более 20 000 албанцев неожиданно прибыли в итальянский порт Бриндизи.Албанцы бегут в Италию в марте 1991 года:Покончив с долгим изоляционизмом, албанцы тут же нашли себе хозяина.Неистово-восторженный приём американского госсекретаря Джеймса Бейкера на главной площади Тираны, 22 июня 1991 года:КРУПНОВ бывших соцстранах Восточной Европы активно уничтожают символы недавнего прошлого.Демонтаж памятника Ленину. Берлин, 1991 год:В африканской Эфиопии в 1991 году также свергли марксистский режим. Эритрейские сепаратисты неожиданно перешли в наступление и взяли столицу тогда ещё единой страны.23 апреля 1991 года. Эфиопия. Аддис-Абеба, фотограф Jerome Delay:Боец Революционно-демократического фронта эфиопских народов на улице Аддис-Абебы:Подбитый танк Т-62 на улице Аддис-Абебы:Массовые волнения и беспорядки не обошли стороной даже США. 21 августа 1991 года в нью-йоркском Бруклине было очень неспокойно:Несколько известных личностей из 1991 года.Недавно освобождённый из тюрьмы Нельсон Мандела и кубинский лидер Фидель Кастро во время празднования Дня революции в Гаване, 1991:А этот персонаж в 91-м был известен только по сводкам американской биржевой хроники:Время для него были нелёгкие. Несмотря на то, что Трамп укрепил позиции своего бизнеса дополнительными займами и отсроченными платежами процентов, к 1991 году увеличивающиеся долги не только послужили причиной банкротства, связанного с бизнесом, но и поставили его на грань личного банкротства. Банки и держатели облигаций потеряли сотни миллионов долларов, но всё же приняли решение реструктурировать долг Трампа, чтобы избежать ещё большей траты денег в суде.Католическая миссионерка Мать Тереза в 1991 г.:Кстати, 4 сентября 2016 года она была канонизирована (причислена к лику святых).Теперь заглянем в мир искусства.Пара кинокартин 1991 года хорошо памятны большинству читателей, даже из тех, кто родился позже этой даты.В 1991-м вышел в прокат фильм "Молчание ягнят", получивший 5 премий «Оскар» и кучу других наград:"Терминатор 2. Судный день" (1991):Совсем ещё юная Милла Йовович в фильме "Возвращение в Голубую лагуну" (1991):КРУПНОА вот такая была Анджелина Джоли в 1991-м:Скандальное фото Деми Мур на обложке глянцевого журнала, 1991 год:На музыкальный Олимп 91-го вырвалась незабываемая группа Army of Lovers с хитом Crucified.Участники группы "Армия любовников" Alexander Bard, Jean-Pierre Barda & Michaela Dornonville de la Cour в 1991 году:Как обычно, прогуляемся по городам мира и посмотрим, какими они были всего (или целых?) четверть века назад.Пожалуй, больше всего изменились китайские города. Пекин 1991 года выглядел ещё как во времена Мао, если не считать нескольких новых офисных зданий:Уже в следующем, 1992 году Китай в один рывок выйдет на производство миллиона автомобилей в год (в 1985 году собрали 5 тыс. штук).Сейчас такие кварталы (хутоны) сохраняются в Пекине как заповедная историческая зона, а в 1991 году это был ещё основной тип застройки данного мегаполиса:На фоне Пекина 1991 года Бангкок того времени выглядел просто круто, но совсем бледно на фоне современной тайской столицы:КРУПНОА самым крутым городом Азии в 1991 году, наверное, был Сингапур (на снимке UOB Plaza):В Ханое 1991 года первые годы рыночных реформ уже дали свои плоды: разбогатевшие жители столицы начали пересаживаться с велосипедов на мопеды:Другое свидетельство рыночных перемен — на улицах Ханоя уже к 91-му появилось много наружной рекламы:Эта фотка Дубая 1991 г., несмотря на свлё ужасное качество, стала прямо-таки культовой в Интернете:Она обычно идёт в паре со снимком 2004 года в том же ракурсе:Кстати, на снимке Sheikh Zayed Road.А вот как менялся Куала-Лумпур с 1991 года:Прощальный взгляд на социалистический Улан-Батор:Не очень скоро, но туда придёт строительный бум и центр города начнёт понемногу покрываться стеклянными башнями офисных центров.Берлин 1991 года был занят сносом остатков Стены и восстановлением единства городского пространства:Наверное, трудно поверить, но в Берлине 1991 года ещё очень многие здания сохраняли следы штурма 1945 года:Дрезден 1991 года:Албанский городской транспорт 1991-го:Многим, наверное, будет интересно взглянуть на компьютер из 91-го:Что ещё можно вспомнить?"Титаник" на дне Северной Атлантики. Фото Emory Kristof, 1991:В июне 1991 года на филиппинском острове Лусон после длительного 611-летнего перерыва произошло извержение вулкана Пинатубо:КРУПНОПервый взрыв произошёл 12 июня в 3:41. Над горой на высоту 19 км поднялось чёрное пепловое облако, со склонов горы сошли пирокластические потоки. Следующий взрыв, 14 часов спустя, был ещё более мощным. Газо-пепловая колонна поднялась на высоту 24 км. Третье взрывное извержение произошло 13 июня в 8:41. Оно продолжалось 5 минут. Высота эруптивной колонны — 24 км. Вслед за ним воцарилась тишина, длившаяся 3 часа. В полдень подземные толчки возобновились. 14 июня в 13:09 произошло 4-е извержение (продолжительность — 3 минуты, высота эруптивной колонны — 21 км). 15 июня произошло пароксизмальное извержение, достигшее наибольшей силы в 14:30. Высота эруптивной колонны составляла 34 км. Пепел, выброшенный этим извержением, закрыл непроницаемой завесой участок небосвода площадью 125 000 км². Территория на этой площади на несколько часов погрузилась в полный мрак. Пепел выпадал во Вьетнаме, Камбодже и Малайзии.Все серии проекта "20 век в цвете":1901, 1902, 1903, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913, 1914, 1915, 1916, 1917, 1918, 1919, 1920, 1921, 1922, 1923, 1924, 1925, 1926, 1927, 1928, 1929, 1930, 1931, 1932, 1933, 1934, 1935, 1936, 1937, 1938, 1939, 1940, 1941, 1942, 1943, 1944, 1945 война, 1945 мир, 1946, 1947/СССР-1947, 1948, 1949, 1950/СССР-1950, 1951, 1952/СССР-1952, 1953/СССР-1953/США-1953, 1954/СССР-1954, 1955/СССР-1955/1955-улицы, 1956/СССР-1956, 1957, 1958, 1959, 1960, 1961/СССР-1961, 1962, 1963/СССР-1963, 1964, 1965/СССР-1965, 1966/СССР-1966, 1967, 1968, 1969, 1970, 1971, 1972, 1973/СССР-1973, 1974, 1975, СССР-1975, 1976/СССР-1976, 1977, 1978, 1979, 1980, 1981/СССР-1981, 1982, 1983, 1984/СССР-1984, 1985, 1986/СССР-1986, 1987, 1988, 1989/СССР-1989, 1990/СССР-1990, 1991, 1992, 1993, 1994/РФ-1994, 1995/РФ-1995, 1996/РФ-1996, 1997, 1998, 1999/РФ-1999.

Выбор редакции
02 декабря, 16:58

Mandela Children’s Hospital opens in Johannesburg

Nelson Mandela’s dream of a hospital to provide specialized care for children has opened in Johannesburg on Friday.

02 декабря, 05:33

АКСИОМЫ ИЕРАРХИЧЕСКОЙ СУБОРДИНАЦИИ

Здесь, - и этот тот редкий случай, когда я не согласен ни с уважаемым Ненаци-64, ни с другими френдами, разделяющими его мнение, а потому, будучи благородно объективен, беру под защиту того, кого они несправедливо и необдуманно осуждают...Расхожее мнение, что-де известно кто не полетел в Гавану, чтобы не нервировать м-ра Трампа, на самом деле, не конгруэнтно реальности. Похороны Шимона Переса, Ясира Арафата, Иоанна Павла II, Вацлава Гавела, Нельсона Манделы, баронессы Маргарет Тэтчер и других титанов ХХ века, Америку не раздражавших, известно кто тоже явлением не почтил,хотя на скорбных торжествах собирался весь бомонд. То есть, никакой не прогиб, а дело принципа. В отношении Папы все вообще яснее ясного (дабы не огорчать клир РПЦ), но и с прочими  вопросов нет: согласно протоколу, если кони сделал действующий лидер, а государства примерно в одну цену, отдавать последнюю честь летят в соответствии с рангом:к самому главному - самый главный,  к премьеру - премьер, а вот если из жизни ушел отставник, даже достаточно известный, тогда дело иное. Тогда лететь лично или послать кого решает сам руководитель, и никакой обязаловки. А тут уж ситуация прозрачна: какими бы приличными и достойными людьми ни были перечисленные выше почтенные покойники,по гамбургскому счету они в сравнении с подразумеваемым политиком все равно, что плотник супротив столяра, и дело тут даже не в несопоставимости мастштабов личности, это бы еще ладно, но озарить церемонию прощания личным присутствием означало бы унизить достоинство возглавляемой им державы, чего руководство Российской Федерации даже при желаниине вправе делать ни в коем случае, ибо История его не оправдает. Однако же политес соблюден: добрые слова произнесены, запись сделана и четвертое лицо в московской иерархии поплакать направлено. Полагаю, чудаковатому деду, какое-то время худо-бедно рулившему маленьким островком где-то на периферии, претендовать на большее просто неприлично.

Выбор редакции
02 декабря, 03:40

The tragic life of Nelson Mandela’s granddaughter

Nelson Mandela's granddaughter speaks about how she has turned her life around and wishes her grandfather could see her now.

Выбор редакции
01 декабря, 19:26

Senegal mourns world-renowned sculptor Ousmane Sow

Ousmane Sow, a Senegalese sculptor whose work celebrated African tribes along with historical icons such as Nelson Mandela and Martin Luther King Jr., has died at 81, the culture minister said Thursday.

30 ноября, 17:08

To so many Africans, Fidel Castro is a hero. Here’s why | Sean Jacobs

‘A source of inspiration to all freedom-loving peoples’: that’s what Nelson Mandela called the Cuban revolutionary leader. And with good reasonIf Africa is a country, then Fidel Castro is one of our national heroes. This may come as a surprise to many oblivious of Africa’s postcolonial history and Castro’s role in it – especially the fate of white regimes and former Portuguese colonies in southern Africa.In the west, Castro’s legacy is usually dismissed as an authoritarian, and Cuba as a one-party state with few freedoms. Despite the many achievements of Cuba under Castro (high quality public healthcare, as well as life expectancy, child immunisation and literacy systems parallel to those of first-world nations, and even surpassing the US), at various times the country became renowned for economic crisis, media repression, exiling and imprisoning dissidents, and discriminating against gays and people with AIDS. Continue reading...

29 ноября, 19:01

Leaders flock to Cuba for mass Castro rally

Leaders of Cuba’s allies and other developing countries descended on Havana yesterday for a mass rally commemorating Fidel Castro, who came into power in a 1959 revolution and ruled the island for half

29 ноября, 05:00

What Was the Significance of F.W. De Klerk's Presidency? Biography, Quotes (1999)

Frederik Willem de Klerk (Afrikaans pronunciation: [ˈfreədərək ˈvələm dəˈklɛrk]; born 18 March 1936) is a South African politician who served as the country's State President from September 1989 to May 1994. He was the seventh and last head of state of South Africa under the apartheid era. De Klerk was also leader of the National Party (which later became the New National Party) from February 1989 to September 1997. De Klerk helped to broker the end of apartheid, South Africa's policies of racial segregation and discrimination, and supported the transformation of South Africa into a non-racial democracy by entering into the negotiations that resulted in all citizens having equal voting and other rights. He won the Félix Houphouët-Boigny Peace Prize in 1991, the Prince of Asturias Award in 1992 and the Nobel Peace Prize in 1993 along with Nelson Mandela for his role in the ending of apartheid. He was one of the deputy presidents of South Africa during the presidency of Nelson Mandela until 1996, and is the most recent white South African and Afrikaner to have held the position. In 1997 he retired from active politics. He continues to remain active as a lecturer internationally.[1] After the deaths of P. W. Botha in 2006 and Marais Viljoen in 2007, de Klerk is the last surviving State President of South Africa. The name "de Klerk" is derived from Le Clerc, Le Clercq, and de Clercq and is of French Huguenot origin[2] (meaning "clergyman" or "literate" in old French). De Klerk noted that he is also of Dutch descent,[3][4] with an Indian ancestor from the late 1600s or early 1700s.[5] He is also said to be descended from the Khoi interpreter known as Krotoa or Eva.[6] De Klerk was born in Johannesburg, in the then Transvaal Province of the Union of South Africa, to Johannes "Jan" de Klerk and Hendrina Cornelia Coetzer – "her forefather was a Kutzer who stems from Austria".[7][8] De Klerk graduated from Monument High School in Krugersdorp. De Klerk graduated in 1958 from the Potchefstroom University with BA and LL.B degrees (the latter cum laude). Following graduation, de Klerk practised law in Vereeniging in the Transvaal. In 1959 he married Marike Willemse, with whom he had two sons and a daughter.[9] He came from a family environment in which the conservatism of traditional white South African politics was deeply ingrained. His paternal great-grandfather was Senator Johannes Cornelis "Jan" van Rooy.[10][11] His aunt was married to NP Prime Minister J. G. Strijdom. In 1948, the year when the NP swept to power in whites-only elections on an apartheid platform, F. W. de Klerk's father, Johannes "Jan" de Klerk, became secretary of the NP in the Transvaal province and later rose to the positions of cabinet minister and President of the Senate, becoming interim State President in 1975.[12] His brother Willem is a liberal newspaperman and one of the founders of the Democratic Party. https://en.wikipedia.org/wiki/F._W._de_Klerk Image By Copyright World Economic Forum (www.weforum.org) [CC BY-SA 2.0 (http://creativecommons.org/licenses/by-sa/2.0)], via Wikimedia Commons

26 ноября, 23:51

How Did Fidel Castro Hold On to Cuba for So Long?

The combination of geography, charisma, and authoritarianism that helped the revolutionary outlast 10 American presidents

26 ноября, 17:25

Мировые лидеры соболезнуют Кубе и Раулю Кастро

Мировые лидеры один за другим выражают соболезнования Кубе в связи со смертью Фиделя Кастро. По их словам, команданте стал высочайшим моральным авторитетом для всего человечества — его имя навсегда останется в мировой истории.

26 ноября, 15:36

Оправданный историей: как Фидель Кастро пережил всех друзей и врагов

Кубинский диктатор был одним из символов XX века, как ни относись к его деяниям за 60 лет правления

26 ноября, 08:44

Fidel Castro Dead: Cuban Revolutionary Leader Dies At 90

Fidel Castro, the controversial revolutionary leader and former head of state of Cuba, has died at the age of 90, Cuban state television announced. One of the world’s longest-serving political leaders, Castro ruled Cuba for 49 years after playing a central role in the Cuban Revolution in the 1950s. He cut a divisive figure during his lifetime, transforming Cuba into the Western Hemisphere’s first communist country and becoming a thorn in the side of the United States during the Cold War. Hailed by supporters as a hero who fought for socialist ideals by standing up to the U.S. and the world’s other political giants, Castro was seen by critics as a ruthless dictator guilty of subjecting his people to countless human rights abuses, devastating Cuba’s economy and forcing more than a million Cubans to flee the island. HUMBLE BEGINNINGS The illegitimate son of a successful sugar cane farmer, Fidel Alejandro Castro Ruz was born Aug. 13, 1926, on his father’s farm, near Birán, Cuba. Educated in private Jesuit boarding schools, Castro was a clever and athletic but rambunctious child. In high school, his reckless behavior reportedly earned him the nickname “El Loco,” the crazy one. This reputation followed him to the University of Havana, where he began studying law in 1945. The university was a hotbed of political activity at the time, and Castro became interested in politics and activism. Influenced by the ideology of Cuban nationalism, he became a vocal student activist. He frequently organized strikes and demonstrations and spoke out against then-President Ramón Grau and his government. “Fidel’s generation had a terrible sense of frustration,” veteran American journalist Georgie Anna Geyer said in a 2005 PBS documentary on Castro. “Cuba was supposed to be one of the three wealthiest countries in the hemisphere, with the United States and Argentina, and yet they couldn’t put themselves together politically. ... They saw leader after leader either be corrupt, killed, replaced by the United States ― fail, fail, fail.” Castro showed signs of brilliance as a college student, but he was also rumored to have been involved in acts of violence. His reputation at the time was such that when a young woman named Mirta Díaz Balart (whom Castro would marry in 1948) fell in love with him, her brother gave her the following warning: “You know he’s crazy, he’s paranoid and a psychopath who’d just as soon throw you off the 10th floor as buy you a mink coat.” REVOLUCIÓN Castro graduated from the University of Havana in 1950 with a doctorate in law, and he started a small law practice. Politics, however, remained his primary passion, and he began campaigning with the Ortodoxo party for a place in congress. But in March 1952, Castro’s political ambitions ― and Cuba’s democracy ― were derailed when General Fulgencio Batista led a coup d’etat, ousting the sitting president. As a dictator, Batista became increasingly ruthless, and his government grew ever more corrupt. Castro, together with his brother Raúl and more than 100 other rebels, organized an attack against the Batista regime. Their target: the Moncada Barracks, one of the largest military garrisons in the country. Usually regarded as the beginning of the Cuban Revolution, the July 26, 1953, offensive was a total disaster. Dozens of rebels either were killed or were captured, tortured and later executed. Castro and his brother were caught and sentenced to 15 years behind bars. “Condemn me, it does not matter. History will absolve me,” Castro, who argued in his own defense, famously said during his trial. Though the Moncada Barracks attack was, from a military perspective, a failure for the rebels, it had tremendous symbolic value. Castro became an icon, a symbol of the anti-Batista movement. In 1955, he and Raúl were released from prison as part of an amnesty deal with the Batista government. The brothers then traveled to Mexico, where they prepared to re-launch their revolutionary campaign. It was there that they met Argentine Marxist revolutionary Ernesto “Che” Guevara, who played an instrumental role in the revolution and the early years of Cuba’s new regime. On Dec. 2, 1956, a group of 82 men, including Castro, his brother and Guevara, landed in Cuba on an overloaded yacht named the Granma. Like Moncada, the attack was a disaster, and most of the men were killed. A small group of survivors managed to flee into the mountains, where they recruited new fighters. The revolutionaries went on to engage in a fierce and successful guerrilla war against government troops. On New Year’s Day 1959, following years of clashes with the rebels, Batista fled Cuba. Considered by many to be a national hero, Castro in February 1959 was sworn in as prime minister of Cuba. While the international community criticized Castro’s government for its brutal campaign of retribution against Batista supporters, the Cuban people were firmly on Castro’s side. Hundreds of thousands of Cubans would gather and cheer as he delivered long, rousing speeches ― some of them lasting hours ― about the revolution. The Cuban people “turned their good will, their faith and their judgment over to Fidel Castro,” Marifeli Pérez-Stable, a Cuban-born scholar and professor who now lives in the United States, told PBS in 2005, “and that was huge political capital, political capital that allowed him to centralize power.” José Orlando Padrón, the Cuban émigré who founded Padrón Cigars, put it another way, saying in the 2012 documentary “Cubamerican,” “We followed him, and we were all fooled.” COLD WAR In the decades that followed, Castro would rule Cuba with an iron fist, becoming a force to be reckoned with on the international stage. During the Cold War, Castro’s Cuba proved especially influential in the politics of the day. He revealed his belief in socialism and declared his allegiance to the USSR early on in his rule. Castro also never minced words about his animosity toward the United States and all capitalistic and imperialistic enterprises. In 1960, at the beginning of what would become a decades-long enmity between the two neighbors, Castro expropriated American-owned property and nationalized U.S.-owned assets and companies in Cuba. Annoyed and alarmed by Castro’s behavior and his close ties to the Soviets, the U.S. retaliated, first by initiating an economic embargo that would cripple Cuba’s economy and then by plotting his overthrow with the 1961 Bay of Pigs invasion, a CIA-orchestrated attack on Cuba that proved disastrous for the Americans. A year after the invasion, Castro became a central figure in the most harrowing close call of the Cold War: the Cuban Missile Crisis. Castro had consented to let the Soviets deploy ballistic missiles to Cuba, reportedly telling then-Soviet leader Nikita Khrushchev in a letter that a nuclear strike should be launched against the United States and that the Cuban people were “prepared to sacrifice themselves for the cause of the destruction of imperialism and the victory of world revolution.” After the missiles were spotted by an American spy plane in October 1962, the destruction Castro spoke of was almost realized. Over the next two weeks, as the Soviets and the Americans engaged in tense negotiations, the world spun closer to nuclear war than at any other time before or since. Fortunately, however, the USSR ― to Castro’s fury ― finally agreed to remove the missiles from Cuba, and the crisis was averted. In 2006, after falling ill with an undisclosed disease, Castro handed the reins of power to his brother Raúl Castro. Fidel Castro officially resigned in 2008, after 49 years as Cuba’s head of state. Raúl Castro charted a new course for the country, outwardly maintaining his brother’s ideological commitment to communism while slowly liberalizing the economy. Under a series of reforms implemented in 2011, the government eliminated some 500,000 state jobs and allowed more Cubans to run independent businesses and to buy and sell homes. The reforms walked back some of the basic tenets of the revolution, but by then it appeared that even Fidel Castro was ready for at least a modest change. In an unusual 2010 interview with Jeffrey Goldberg of The Atlantic, Castro said “the Cuban model doesn’t even work for us anymore.” Perhaps most importantly, Raúl Castro worked with the Obama administration to set aside five decades of hostility between the two countries by resuming formal diplomatic relations. The deal, brokered secretly by Pope Francis in 2014, stopped short of ending the embargo, which requires approval from Congress. But President Barack Obama continued to chip away at the trade restrictions and took the unprecedented step of visiting the island in March. Despite the diplomatic opening, Fidel Castro continued to lambast the United States and at times criticized Obama in periodic “Reflections” published in the state press. “One imagines that every one of us was at risk of a heart attack while listening to those words of the president of the United States,” Castro wrote of Obama’s speech at the Gran Teatro in Havana. Fidel Castro’s criticism notwithstanding, the flurry of changes to U.S. policy have dovetailed with Raúl Castro’s steps toward economic liberalization. For the Cubans who’ve embraced the opportunity to run independent restaurants, drive taxis or rent rooms through Airbnb, catering to foreign tourists offers earning potential that can easily triple the average state salary of around $20 per month in a single day. LEGACY OF CONTROVERSY Over the course of his rule, Castro was credited with instituting some positive social reforms, such as universal health care and education. In 2011, the literacy rate in Cuba was estimated to be 99.8 percent In 2006, the left-wing British politician Ken Livingstone, who was then mayor of London, praised Castro’s social reforms. “What’s amazing here is you’ve got a country that’s suffered an illegal economic blockade by the United States for almost half a century and yet it’s been able to give its people the best standard of health care, brilliant education,” Livingstone’s been quoted as saying. “To do this in the teeth of an almost economic war is a tribute to Fidel Castro.” However, in his years in power, Castro is also said to have demanded absolute subservience from the Cuban people and was known for quashing freedom of press and imprisoning people he deemed “anti-social,” including dissidents, artists and members of the LGBT community. “For almost five decades, Cuban citizens have been systematically deprived of their fundamental rights to free expression, privacy, association, assembly, movement, and due process of law,” Human Rights Watch said in 2008. “Tactics for enforcing political conformity have included police warnings, surveillance, short-term detentions, house arrests, travel restrictions, criminal prosecutions, and politically motivated dismissals from employment.” Castro is believed to have imprisoned thousands of political prisoners. More than one million Cubans fled the country during the years he held power. Members of Castro’s own family have denounced him and his actions. His sister Juanita Castro, who fled Cuba in the 1960s, famously said shortly after her defection: “I cannot any longer remain indifferent to what is happening in my country. My brothers Fidel and Raúl have made it an enormous prison surrounded by water. The people are nailed to a cross of torment imposed by international communism.” Alina Fernández, one of Castro’s daughters (he fathered at least eight children), has also been extremely critical of his regime. Fernández, who fled Cuba in 1993, was once quoted as saying that her father’s legacy would be a “country ruined ... with part of its people in exile, an experience very hard and very difficult to cure.” On the international stage, Castro was beloved and despised in equal measure. He claimed to have survived more than 630 assassination attempts, most of them allegedly orchestrated by the CIA. But for all his enemies, he never had a shortage of avid supporters. Twice elected the leader of the Non-Aligned Movement, an intergovernmental organization dedicated to representing the interests of developing countries, Castro has also been praised by several influential figures ― among them, former South African leader Nelson Mandela and civil rights activist Jesse Jackson ― for his bravery and revolutionary zeal. Castro is “the most honest, courageous politician I have ever met,” Jackson has been quoted as saying. Under Castro, Cuba was seen by many in the developing world as a revolutionary center, and Castro played an influential role in the anti-imperialism and anti-colonialism that was sweeping across the world in the latter half of the 20th century. In 2001, Castro was nominated for a Nobel Peace Prize for his work on behalf of developing nations. The Cuban leader also spoke up against global warming and other environmental issues and was lauded by some for his environmentalism and green policies. Ultimately, the world has remained divided over his legacy. In 2003, near the end of Castro’s tenure as president of Cuba, author Anthony Daniels wrote of him: “Nearly half a century after he first took power, he fascinates in a way that the younger gray functionaries who now control the world do not, and he still provokes the strongest passions. No one is neutral about him.” Roque Planas contributed reporting. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

24 ноября, 02:07

Trailblazing Women: Clara Gaymard, Co-founder of Raise (Private Equity firm & Foundation), President of Women's Forum for the Economy & Society

This interview is part of a series on Trailblazing Women role models (Entrepreneurs and Leaders) from around the world and first appeared on Global Invest Her. You have to see what you can be. "Do what you love, do it a lot and do it well. Not trying is already losing. You have to try. We are what we become." Clara Gaymard is Co-founder of Raise. Founded in 2013 with Gonzague de Blignières, Raise is composed of two entities: Raise Investment, a capital investment company and the non-profit Raise Endowment Fund, a philanthropic organization that helps young entrepreneurs. Clara Gaymard is a Board Member of several companies (Veolia, Bouygues, Danone, LVMH) and also President of the Women's Forum since 2015. Clara is also a VP or Board Member of several non-profit foundations such as College de France, Fondation Valentin Haüy and IMS Entreprendre pour la Cité. From September 2006 to 2016, she was President and CEO of GE France. Prior to joining GE, Clara Gaymard had an outstanding career in the French Administration (Civil Service). After she completed her ENA degree, she joined the State Audit Office as an Auditor, then as a Advisor. From 1991 to 2003, she held several positions in the French Administration, mainly at the Ministry of Economy and Finance where she focused on SME investment and economic development. In 2003, her appointment as Ambassador and President of the Invest In France Agency (AFII) was a key turning point. As the Head of the Agency, Clara Gaymard brought a more accurate and current focus to innovation and private-public collaboration to improve economic prosperity. Clara is an Officer of the National Merit Order and Knight of the Legion of Honour. She is also a Commendatore of the Italian Republic Merit Order. Learn more about RAISE on their website, Linked in page, Women's Forum for the Economy & Society website, and follow her on Twitter at: @Clara_Gaymard, [email protected]_France‬‬‬, @Womens_Forum Who is your role model as a leader? I've never had one person in particular that inspired me to live my life. I admire a lot of people, but never thought I had to be like them. I have my own path, try to be myself and be normal. I never dreamed of being exceptional or different, although I know I am different because of my double culture (my mother is Danish, father French). What matters most, when you have a double culture and in general, is to respect what matters to others. I try to take the best of anything I see or read, although some qualities in people resonate more for me, like being able to have harmony. "I particularly admire people who work hard, are passionate about what they do and can also have balance in their life, that shows you that you don't need to be extreme to perform well." That is a quality you find in Nelson Mandela, Mother Teresa or in some current CEO's of big corporates like Paul Polman of Unilever who really cares about the environment and shows you can be a successful CEO and care for our planet. You don't only need to have one purpose. Leaders who can reconcile people and bring them together, like Martin Luther King or Gandhi are so precious for society. What is your greatest achievement to date? "My family, by far. Everything else I have done because I love what I do. I love life and my job, yet at the end of the day, what really matters is my family. It's very simple." If you want to be honest with yourself, you have to ask yourself what do you really like doing. Do you prefer going to work, as I choose to do with Gonzagues de Blignières at Raise, meeting fascinating entrepreneurs who build the future, and we are lucky to help them? Or do you prefer to stay at home and do the ironing? I made my choice a long time ago. Mercedes Erra (Executive President of Havas) says "it's more fun to go out and work than stay at home and clean!" We live in a culture, where women feel guilty. It's the worst feeling in the world, because it means you don't take ownership for who you are. I knew I wouldn't be the best mother, first in class, first to win the race. "I never compare myself to others, I just want to do my best, and to do that, I have to do what I love." Life is long. I totally understand and respect women who want to stay at home and look after their children. It depends on the time in your life and what you really want to do. The people you love want you to be happy. I don't believe in sacrifice because of love. The first person you should love and respect is yourself, not to be narcissistic, but because you are born with the gift of your body, heart and mind. Your main responsibility is to take care of it, not for your benefit, but to be able to benefit others and the planet. It's terrible if you don't use the tools you are given. When you educate your children and manage your team, you always want them to give the best of themselves. You push them, give them opportunities to grow, that's your responsibility. So the first thing you should do is do the same for yourself. If you don't do this for yourself, how can you do it for others? My motto is: Do things because you want to do them, not because others want you to do them. Early in my career I had 5 children in 5 years, when people told me I couldn't do that. If you do things because you are afraid of how people will look at you, you forget what you really want. I was successful in my studies at Sciences Po and ENA and felt I had to give back, because I was so lucky to do those studies. I am very thankful to France and have always done what I can to give back to my country. If you have a talent, you must use it and give back. What has been your biggest challenge as a woman leader? As a woman, every day is a fight. Now at RAISE we have complete gender parity, but throughout my whole career in the public and private sector, I was the only woman in meetings, travelled only with men. The work and business side is not complicated for women, it's the small talk at dinner and lunch, where men talk about football, cars etc that can make you feel like an intruder. Even when they do their best to make you feel comfortable in the conversation, you are still different to them. Women have to push to have more women on their team, so we can share what matters to us, be accepted and have more fun! Women tend to work too hard, trying to be the best and men seem to have more fun at work! I think it is important for women to tell men when they are make them feel uncomfortable, because often men don't realise they have hurt our feelings. Let them know how their behaviour makes you feel, in a non-conflictual way eg 'you see it this way, understand that can hurt/upset me'. In the past, I sometimes accepted things that were unacceptable, because I didn't want to rock the boat. Now that I'm the boss, my biggest challenge is accepting I can really express how I feel and that it doesn't make me more vulnerable by doing that. For example a journalist once wrote a derogatory article about some research that said 'blond women were paid 75% more than brunettes' and ended the article by saying blonds were less clever than brunettes and included my photo to illustrate the article! I chose to publicly laugh about that rather than take it personally. If you take things personally you are wasting your time! At work, if you want to be successful when there is a crisis or difficult decision to be made, just step back, take yourself out of the picture and see the situation for how it currently is, not how it can hurt you. Take as much emotion as you can out of the decision. A few years ago, when I was part of the negotiation for the takeover deal between GE and Alstom with our respective governments and companies, I had to make some tough decisions that could have had big repercussions for me personally. When you do what is right, you need to focus on the success of the outcome for the organisation above all else, not for you personally. How do you grow people in your organization? I really like to get to know the people on my team. What really matters to me is not only their knowledge and expertise, rather what they are passionate about and like doing in their lives. I learned this earlier in my career when I was 35 year old, working for the French government. A male colleague had been working for me for over 2 years and it was only when we were having a lunch to celebrate his move to a new position, that I discovered he was an avid painter at the weekends! My wake up call, was that I realised I had worked closely with him for over 2 years, yet I did not know his passion for painting, because I had been focused on his job, not him as a person. "When you focus on what drives your people and what they are truly passionate about, you discover so many treasures and they give the best of themselves." When I was at GE, I couldn't remember what degrees the people on my team had, but I knew what motivated them. When I first gave them a job, I told them I hoped that what they would be doing now would only be 50% of the job of their job in future, and that they should feel free to create the other half and do more of what they love doing. I always gave them regular feedback and asked them to explore new areas to work on. At Raise with my partner Gonzague de Blignières, we raised $350 million for our Private Equity Investment Fund and we and the team give 50% of our profits of that to our Foundation to support entrepreneurs (biggest foundation in France for entrepreneurs). It was my team who came up with the idea for Raise Ventures, it's so powerful when you see your team building with you - they push you when they feel comfortable - it's so fascinating and energising! I try not to give too much guidance, and ask them to come to me with proposals to discuss. With Gonzague, we have to let them do things, trust them and let them know they are there because you value their talent. Your power is not your power, it's the power you give your team to grow and fly. If you could do 1 thing differently, what would it be? I would do everything differently! I would love to have another life, not because I don't like my current life, rather to be able to experiment and do other things, be an architect, a singer... I love what I have done, but if I had to re-live my life, the only thing I would keep is my children, my family! What differences do you notice between men and women's leadership styles? I don't like to say there are different types of leadership between men and women. What I notice is that when men are only with other men, they behave a certain way, and it's the same with women only working with women. If you have mixed gender teams, you won't have leadership differences, if you have full gender parity. When everyone is the same, that's what creates distortions in management and leadership. I really believe that. It's not true that all women are open-minded, kind and sweet and that all men are fighters and tough. You have sweet men and tough women! "When you put clones together, they work like clones - when you have diversity, things come to life and you get better results." How would you describe your leadership style? There are 4 things that matter to me: 1) Excellence and performing well. As children, my father always told us "do what you love, do it a lot and do it well." If you want to be successful, you have to be dedicated, try hard, keep trying and do it well. 2) Never miss an encounter. When people knock at your door, even if it's unexpected, listen to them. Life is made of encounters. When I was at GE, I always asked my assistant to keep 10% of my time free for what really counts, that was non-business focused. 3) Share. Share your experience, share your success, share your money. My leadership is about sharing. 4) Have fun and laugh! We only have one life. We spend so much time in our office - if we don't have fun and laugh at things, it's not worth it. Do things seriously, but don't take yourself seriously. What advice would you give to your younger self? I would have loved to hear this when I was younger (I didn't have anybody to give me advice then): Do what you like, do it a lot and do it well. This is really important. If you are true to yourself, maybe you will hurt some people around you, but if it's the right thing for you, the hurt won't be as much as you think and it will go away! Yes you have to make choices, it's not easy, and you have to take some tough decisions, that others around you may not understand. But if it's the right decision for you, they will get over it. What would you like to achieve in the next 5 years? To be honest I don't know! When I was 18, 25, 40 I didn't know what I wanted to be! "Some people know early on what they want to be, but most of us don't know and it doesn't matter. I think it's very important to say that." A lot of young people don't know what they want to be and feel guilty about it, or stupid. But who dreams of being the Marketing Director of a big corporate? It's a great job, but how can you dream of it when you are 18 ? The only thing I know, is that I want RAISE to be an example for others, because I don't know any other Private Equity company where the team gives 50% of its earnings to a foundation for entrepreneurs. "I hope we will help and support a lot of entrepreneurs to be very successful. My dream with RAISE is that we help the economy, by supporting more entrepreneurs who create jobs." 3 key words to describe yourself? • Curious • Enthusiastic • Listener I also love the quote from a Jewish, lesbian photographer from 1920's Germany who said "I'm going where I am, but I'm still not there" - "Je vais là où je suis, mais je n'y suis pas encore". ------- Watch Anne Ravanona's TEDx talk on Investing in Women Entrepreneurs. See more Trailblazing Women role models from this Huffpost series Learn more about Global Invest Her www.globalinvesther.com @GlobalInvestHer -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

21 ноября, 21:27

Leadership: Time For A New Relationship Ideology And Sustainable Change

It's time to admit we don't know. The way to know isn't ideology. It's relationships. Trevor Ruddock Black Fight hard, win the election, overstate your mandate, overreach - rinse and repeat. It happened with President Bush after his 3.5 million-vote second-term victory, "I earned capital in this campaign, political capital, and now I intend to spend it." Similarly, with President Obama after winning a second term, his comments were summarized by the Washington Post: "I won. Deal with it." Invasion of Iraq, ramming through ObamaCare absent bi-partisan support, numerous executive orders - too often our leaders have translated election wins into ideological agendas that exceed their mandate. The result: pushback by the electorate, transactional change that does not stick and more partisan divide. Overreach is a real risk for President-elect Trump. In 2016 Hillary won the popular vote by an estimated one million votes. Trump won the electoral college vote by an estimated 74 votes. We continue to be an evenly divided nation. Overreach is the living, breathing political product of confirmation bias - conforming and even distorting the data to confirm our opinions. What our leaders call a "movement" is usually a correction and even a repudiation of the previous leader's overreach. It is what happens when ideology and ego trump serving - not just our tribe - but all the people. It is time for President Outreach not President Overreach. The Old 'War-based' Model Just Keeps Driving Us Apart Elections are about winning the war by defeating the enemy. Governing is about winning the peace by transforming enemies into productive co-creators - it does not eliminate conflict and partisanship, but rather seeks to re-cast them in more constructive and sustainable ways. Unfortunately, we are a culture more skilled and entertained in political warfare and increasingly inept at, and bored in, peace-making and relationship rebuilding. Over-investing in political warfare empties us of financial and relational resources needed for constructive endeavors; and, like all wars, is eventually unaffordable and unsustainable. History predicts what happens next. The winners attempt to assert their will on everyone because, after all, they won and elections matter. Today's social media - a new weapon of mass relational destruction - combined with our old adversarial model of leadership, leaves us not just divided but hostile to our fellow citizens, unwilling to compromise and unable to enlist the best of both sides. ObamaCare provides an example. Obama attempted to extend medical coverage for millions of people. But between his leadership approach and Republican resistance, it was passed by one vote, along party lines. There was no consensus, collaboration, co-creation and thus no trust or buy-in. Now President-elect Trump who promised "repeal and replace" signals hesitation for an all-out repeal. Perhaps the "art-of-the-deal" guy sees the body-rejects-the-organ risk in the old-style cram-down leadership model. It produces too many oppositional groups invested in making "change" fail. Overreach puts the change partisans seek more at-risk. To quote marketing guru Ted Rubin: "Indifference is expensive, hostility unaffordable, and trust is priceless." This was an election less about Democrat vs. Republican. It was more personal than that - more about the ruling class vs. the ruining class. The former are elites who "know best;" the latter those who feel ruined by those who know best. Each election cycle seems to present a temporary new group of entitled persecutors and a different group of entitled victims - each unaccountable for the carnage they cause. A New Relational Leadership Model for Merging Us So where is a more productive model for moving forward? First I think we look at the changing demands of leadership in other sectors - business, non-profits, churches - especially in response to generational change. Millennials are now our largest workforce segment. They are asking and sometimes demanding more purposeful, team-oriented, participative, collaborative, co-creation leadership models - where diverse input translates into more effective, innovative and sustainable solutions. Strong leadership is getting a make-over: from a focus on the "strength" of the leader, to the strength the leader imparts into those led. Sixty-four percent of employers report adjusting their management style in the past five years to adapt to a younger workforce. This new model is actually very old. Our democracy was founded on the relational balance of majority rule and minority protection. Time to extend that model. Relational Leadership - my name for this new "old" model - puts building productive, engaged, sustainable relationships above everything else - including ideology and policy. Better, more sustainable ideology and policy will come from better, stronger, sustainable relationships. Conversely, ideology and policies that come from broken and dysfunctional relationships creates persecutors, victims and unsustainable transactional change. President Lincoln described democracy as "of the people, by the people, for the people" - Relational Leadership focuses on engaging those relationships - including those tempted to drop out. In this last election, an estimated 57 percent of those eligible voted, down from 58.6 in 2012 and 61.6 in 2008, leaving a smaller, more polarized group making a very large decision for all. Disengagement is the enemy of sustainable democracy; engagement is its best friend. We don't need to ditch our ideology; we need to infuse it with a more relational ideology as a means toward our highest aim - strong, productive relationships. We need leadership that connects conservative-and-progressive, intellectual-and-worker, black-brown-white-yellow, young-and-old, urban-suburban-rural and all-genders. Our differences are inevitable and healthy, one of our greatest sources of innovation and variety. What a waste: leadership that squelches differences rather than levering, navigating and inviting them to yield the wonderful bounty they possess. Our big question is not: What legislative changes can we pass. Rather: What change can we sustain? So, what is the first mission of Relational Leadership in facing this 50-50 divided nation? It is to affect a merger - to integrate the disintegrated. It is what President Lincoln did with his Team of Rivals - recruiting four rivals who ran against him for President to his cabinet as they faced the Civil War. It is what President Roosevelt and Prime Minister Churchill did in merging our Allied Forces to combat Hitler and the Nazis. It is what Nelson Mandela did in the great reconciliation after apartheid in South Africa. They did what great leaders do; they bind us together. The movement we most need today begins with Relational Leadership that merges us together into productive relationship. Relationship IS our highest ideal - it is the sustainable way to know. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

Выбор редакции
21 ноября, 18:40

The Zen of Saving the World

A Thanksgiving Message to my Science Team (photos by T.M. Williams) Over the past weeks many of you have asked me, where do we go from here? Why are we continuing our research to save polar bears, wolves, dolphins, lions, sea otters and other wildlife when a science-phobic government and public seem so indifferent to human and animal lives? Like many across the world, you are fearful of the jarring language coming from Washington DC. But our fear is different. Because it is not for ourselves; it is for the demise of nature and all that it entails. I feel a deep responsibility for having led you down this path, believing that together we could make a difference in this world. For a quarter of a century, I asked you to follow me; and you did so with every fiber of commitment your spirit would allow. We've risked our lives together on research expeditions to the four corners of the Earth. We've endured hyperthermia and hypothermia, seasickness and airsickness. We've broken bones, and permanently injured our bodies and personal commitments to our families in a desperate, hyper-focused, narcissistic quest to save as many species as we could - before it was too late. It's been in a 25-year race against extinction, and like you I am tired. (Photo by A. Turner) All of this time, you believed so whole-heartedly in safeguarding the innocents that could not save themselves, that you never questioned why. Until now. Now you say that we've run out of time, that the mountains are too high, the jungles too thick, and the oceans too deep to continue. I understand. I too have seen the images and heard the words of a new kind of governing body; I question their commitment to the inhabitants of this planet. I shudder with the resurrection of climate-change skepticism, even as a political ploy. I feel you tremble to the core as your faith is shaken by a Christian movement that values a sperm and egg while allowing the destruction of creatures great and small that they profess are divinely designed. I can offer no solutions to the paradox. But be thankful. For you and I have touched the roots of climate change. We have held the paws of dying sea otters drenched in oil during the Exxon Valdez spill. We've watched helplessly as melting polar ice crushed the life from Alaskan polar bears and Antarctic penguins, caused starving seal moms to abandoned their emaciated pups, and forced narwhals into hiding. We've felt the last heartbeats of African lions and the dusty breath of elephants struggling for survival on parched landscapes. We've cradled the carcasses of too many dolphins, seals, sea lions, pumas and bobcats that have succumbed to habitat destruction in our own backyards. We know. We are the wildlife witnesses, and as such I hold us to a higher moral responsibility. Because of what we have seen, heard, and felt, quitting is not an option. For us climate change and habitat loss are not bookish concepts, or passing images on the internet to be ignored. For us, it is real lives in the balance with dark penetrating eyes that haunt as they look to us for a path to survival. We can no sooner quit than abandon our souls. Find your courage in having witnessed the incredible natural wonders of this planet, and in your empathy to preserve such beauty. As witnesses for nature, you are privileged to know the wonderful, awful inconvenient truth: humans and animals are inextricably linked, we are kin. You must tell the world. Share nature's message through your science and your teaching to those that have not been as fortunate as you. Most, through no fault of their own, are ignorant of what is happening in a world outside of their daily lives. Strive to understand their challenges. Help them to integrate the Crayola box of wild animals that we share the planet with into their lives. Nature must survive, the spirit of humanity depends on it. Do not let fear keep you from your destiny. As Nelson Mandela instructed, I learned that courage was not the absence of fear, but the triumph over it. Like Mandela, find your voice, not to hear yourself talk, but to speak for those innocent beings that cannot. Lastly, take comfort in the fact that by caring so much you have already made the world a better place. In time, you will discover that such is the point of your existence, and the foundation of your happiness. For that, you just may find that others will join you. (photo by T.M. Williams) -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

18 ноября, 14:45

Величайшее переселение народов

Вы заметили, что нас сейчас мало информируют о количестве мигрантов, прибывающих в Европу. В прошедшем 2015 году просто били во все барабаны и трубили в трубы. В этом году, разве что изредка сообщают об эпизодах гибели утлых судёнышек с мигрантами в Средиземном море. Информация вообще-то есть, но её перестали изымать для нас из глубины информационного потока на поверхность.Ясно что ситуацию с мигрантами скрывают прежде всего правящие европейцы от рядовых европейцев, не хотят возникновения паники. Но из-за этой внутренней европейской цензуры, и мы в России мало что знаем по мигрантам в этом году.Но можно догадываться. По верхушкам айсбергов.Вот одна из верхушек. Почти пять тысяч мигрантов (а точнее 4 899 человек) погибли в Средиземном море за первые 10 месяцев 2016 года. В то время как в 2015 году погибли около трёх тысяч мигрантов.Следовательно подсчитав пропорциональное увеличение количества погибших можно получить приблизительную цифру приплывших в Европу мигрантов. Подсчитайте сами, исходя из того, что в 2015 году в Европу прибыли 1,82 миллиона человек.По данным МВФ (к ним же обращаются государства за милостыней «подайте на мигрантов!») — к концу 2017 года в Европу прибудут четыре миллиона мигрантов.По данным ООН в 2014 году в мире насчитывалось 60 миллионов переместившихся лиц, из них 19,5 миллиона стали беженцами. К югу от Европы образовалась масса беженцев общим количеством свыше 10 миллионов человек.По состоянию на тот же, 2014 год ООН насчитала, что в соседних с Сирией странах скопилось 4,3 миллиона только сирийских беженцев.Афганистан дал 2,59 миллиона,Сомали 1,1 миллиона,Тропическая Африка 3,7 миллиона.Так было по состоянию на 2014 год, а сегодня?Во всём мире, за прошедший год 34 тысячи человек покидали свои дома ежедневно. Бежали. В среднем 24 человека в минуту, подсчитал какой-то мрачный педант.Мигрируют сейчас в основном из Ирака, Сирии, Афганистана, но не только.Высаживаются в основном в Италию, Грецию, Болгарию, но не только.Что будет?Премьер-министр Словении (это где столица Любляна, бывшая Югославия) Мирослав Церар: «Миллионы, я подчёркиваю, миллионы мигрантов из Афганистана, Ирака, Сирии, Алжира и Марокко готовы начать прибывать в Европу, как только улучшится погода».Президент Всемирного Экономического Форума Клаус Шваб: «Посмотрите, например, как много стран в Африке зависят от экспорта нефти. А теперь представьте, что один миллиард человек, которые проживают там, двинутся на север».Профессор Арон Сафер из Хайфского университета: «Из-за изменения климата, засух и одновременного роста населения в Европу в ближайшие годы направятся не несколько миллионов мигрантов из Ближнего Востока, даже не десятки, а сотни миллионов. Африка ещё только раскачивается, и входит во вкус в плане миграции. И это станет самым великим по своим масштабам переселением народов в истории человечества».Таким образом, над Европой нависла гигантская волна мигрантов, беспрецедентная по своей опасной мощи. Небывалая. Она расплющит старую маленькую Европу, превратив её помесь Африки с Ближним Востоком.Что ожидает коренное население Европы, можно догадываться, глядя на пример Южной Африки, где всё начиналось с красивого подвига Нельсона Манделы, но откуда сейчас без оглядки бегут белые, у которых отбирают землю и имущество. И жизни.Почему населения бегут из Африки и Азии в Европу?— Европа сама себя всячески рекламировала и выхваляла десятилетиями, как континент богатый и процветающий, она создала у себя приличные условия для беженцев, выдаёт пособия, предоставляет убежище.— Европа завела у себя беззаботные, вполне незлобивые режимы толерантности, и всему миру стало ясно, что придумавшая и соблюдающая права человека Европа, не оттолкнёт утлые судёнышки мигрантов обратно в Средиземное море.— Безусловно важен и тот факт что европейцы и США бездумно уничтожили несколько государств Северной Африки и Ближнего Востока, превратив эти государства (Ливия, Ирак, теперь Сирия) в сплошное поле боя, где человеку без оружия и принадлежности к банде не выжить.— Засухи, как видимо результат глобального потепления, и одновременный рост населения. Следует прибавить к этим двоим компонентам апокалипсиса ещё и третий — современное медицинское обслуживание, принесённое в Африку и Азию европейцами. Насадить современное медицинское обслуживание легче и дешевле, чем поднять уровень жизни. Потому населения неразвитых стран чудовищно разбухли, а урожаи и жизненный уровень остались как во времена старого Мальтуса.Европа стонет под игом навалившихся чужеземцев.Уже зафиксированы несколько восстаний мигрантов на территории Европы. Насилие становится методом общения коренных жителей Европы и пришельцев.Ну что, это ей в наказание за прошлые грехи. Она столетиями колонизировала и эксплуатировала и Африку и Ближний Восток без всякой жалости. Она была повинная в грехе работорговли. Вот теперь они явились колонизировать её.Недодумали, что когда-нибудь они явятся отомстить.Грандиозный, конечно, катаклизм, ранне-средевекового масштаба бедствие. Падение Европы будет пострашнее падения Римской Империи. Много крови прольётся.Опубликовано: https://um.plus/2016/11/18/velichajshee-pereselenie-narodov/

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача

07 декабря 2013, 01:00

Вечный майдан

Трудовой отчёт красив - Фед будет трудно не начать сворачивание эмиссии Сергей Егишянц Добрый день. На минувшей неделе в ЮАР наконец помер чёрный вурдалак Мандела – чьи руки в крови уже много-много лет и на чьей совести быстрое и драматичное погружение цивилизованной страны в смертоубийственный дикарский хаос: как обычно бывает нынче в таких случаях, правящие во всём мире социал-либеральные лицемеры пролили дежурные крокодиловы слёзы и восславили очередного сатаниста – что ж, как говорил пророк, "горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким!". Ливия отныне будет жить по шариату – прогресс от эпохи полковника просто-таки поразительный. Особо мрачных климатических катаклизмов не было – очередное землетрясение в Индонезии, по счастью, не имело заметных последствий из-за сравнительно удачной локализации. Жутких катастроф тоже не отмечено – по мелочи, как всегда, много всего, но и только. Зато граждане разных стран побузили – и, как обычно в последние 10 лет, в авангарде процесса майданутые украинцы, которые воспылали ненавистью к "проффесору" Януковичу, когда но не стал подписывать соглашение с ЕС; нет смысла описывать происходящее в Киеве – оно вполне стандартно. И опять очевиден раскол Украины пополам: стало быть, в долгосрочном плане вопрос лишь в том, когда он будет оформлен юридически – и кто займётся этим оформлением. Пока все стороны – и непосредственные участники, и сторонние заинтересованные наблюдатели – вызывают у нас отвращение: несмотря на апелляции к высокой цивилизованности, реально они так и остались по сути своей глубоко советскими: это касается всех – как в анекдоте, где что ни делается, всё выходит пулемёт (или КПСС на худой конец). Не менее горячи ррреволюционеры в Таиланде – возмутившись повадками хитроумной премьерши (сестры бывшего главы правительства, ранее сбежавшего от разгневанного народа), публика стала методично штурмовать казённые дома, в перерывах между этими забавами проводя переговоры с объектом своей ненависти: сурово, но скучновато – украинцы креативнее будут: то уличную плитку разберут на камни (в Киеве её, что ль, тоже таджики клали?), то будьдозером наедут на полицию, а то и вовсе храбрым манёвром захватят новогоднюю ёлку (размещённую на площади столкновений) – и власти там напугались посильнее, сразу услав делегацию в ЕС, дабы в конце концов хоть что-то подписать. Глупо и предсказуемо… Дефицит медведей Денежные рынки. На прошлой неделе центробанки дружно не стали ничего менять в параметрах своих монетарных политик – так поступили ЕЦБ, Банк Англии, Резервный банк Австралии, а также их коллеги из Канады, Мексики, Польши и Норвегии. Меж тем, эмиссия идёт прежним темпом – её последствия остаются теми же: например, в Японии пухнет денежная база – в ноябре она была на 52.5% выше, чем годом ранее, причём увеличение текущих депозитов (именно через них и происходит денежная накачка) достигло умопомрачительных 160.5%, в том числе резервы раздулись на 157.2%. С другой стороны, растут доходности гособлигаций по всему миру – как следствие, интерес к ним снижается: в отсутствие прибыльных вложений в реальном секторе спекулянты предпочитают более рискованные инструменты, которые, однако, отлично защищены (пусть неформально) готовностью властей подавить любой спад – такова, к примеру, картина на рынке акций главных мировых держав. Поэтому сейчас доля казначеек в разделе "денежные средства и их эквиваленты" балансов штатовских банков опустилась до 70% - это минимум за все 40 лет наблюдений показателя. Ещё хуже "муниципалкам" – Детройт уже обанкротился, и на подходе ещё куча любителей жить не по средствам. Банк Англии, тем временем, рассказал о вертикальном взлёте спроса банков на участие в программе "финансирование в обмен на кредитование" – по итогам июля-сентября объём чистых заимствований в рамках этого плана подскочил аж в 2.6 раза в квартал, тем самым резко раздув ипотечный пузырь: теперь денежные власти поняли, что натворили, и спешно стали отыгрывать назад – программа закрывается, а вместо неё вводится план поддержки малого бизнеса; однако, похоже, они всё же опоздали – ведь пузырь-то уже налицо. Иллюстрация: Артём Попов Ещё одно направление активной деятельности регуляторов – упорядочение финансового сектора в целом: в этом плане США уже долго обсуждают введение "правила Волкера", которое возбраняет банкам спекулировать на рынках с использованием собственных средств (допустимо лишь обслуживание клиентов) – кажется, основные регулирующие структуры близки к согласию, так что итоговое голосование назначено уже на 10 декабря. Власти Европы, со своей стороны, более озабочены своей репутацией – и в частности, они решили проанализировать рейтинговые агентства (подчёркивая их "иностранное" происхождение): в результате выяснилось, что те практикуют махинации со сроками объявлений об изменениях рейтингов (умышленные задержки, тайные утечки дружественным структурам и т.п.), опираются в своих решениях на обзоры не слишком квалифицированных младших аналитиков (но судьбоносные решения принимают топ-менеджеры – это жжж неспроста!) – короче, евро-регулятор хотел было наказать проказников, но при ближайшем изучении оказалось, что никакие европейские законы не нарушены означенными недостатками, отчего разыскатели сконфузились. Впрочем, их давление уже подействовало: S&P ещё раз подняло рейтинг Кипра, Moody's подкинуло индекс Греции сразу на 2 пункта, а Fitch – на 1; и заодно Moody's улучшило прогноз рейтинга Испании с негативного до стабильного; все агентства отмечают мощное улучшение дел в бюджетах и экономиках указанных стран, а также эффективное продвижение фискальных и структурных реформ и заметное улучшение доступа к рыночным кредитным ресурсам. Только китайское агентство Dagong на фоне общего благодушия выступило в роли Бабы-Яги – пожурив власти США за бюджетный хаос, оно пригрозило к концу десятилетия уронить их рейтинг до уровня посредственных стран: ответа Империи Добра пока не последовало. Валютные рынки. Основные курсы в целом продолжили двигаться в ранее выбранных направлениях: доллар-йена достигла 103.5, евро-йена превысила 140, а фунт-йена – 169; евро-доллар, упав было с 1.36 в 1.35, вернулся к верхам и пробил их; фунт-доллар подходил к 1.65. Центробанк Австралии снова раскритиковал осси за дороговизну – тот не отреагировал на такие домогательства, но когда данные по ВВП вышли слабее ожиданий, он всё же завалился в 0.9. А его канадский коллега озабочен слабым экспортом, грозящим подорвать рост экономики в Стране кленового листа – как следствие, луни пробил низы 2011 года, достигнув дна за 3.5 года. Ширится и падение рубля – в ответ МЭР заявляет, что всё в порядке: это-де следствие "повышение гибкости" в преддверии введения конвертируемости российских денег, намеченного на 2015 год. Отметим и договорённости пяти восточноафриканских стран об учреждении валютного союза – впрочем, решение столь неразвитых государств, как Кения, Танзания, Уганда, Руанда и Бурунди, вряд ли окажет какое-либо влияние на глобальные рынки: аутсайдерам на них места нет – мир жесток. Источник: SmartTrade Фондовые рынки. Сезон отчётов за третий квартал подошёл к концу – его итоги средненькие: по отношению к тому же периоду прошлого года номинальная прибыль в среднем выросла на 3.4%, а выручка – на 2.9% (и оба показателя ниже реальной инфляции за указанный период); изменения в прогнозах на финальную четверть сего года, как обычно, в основном негативны – короче, всё как всегда. Из последних новостей корпораций отметим австралийскую авиакомпанию Qantas – она в минувший четверг заявила о грядущих убытках и увольнении 1000 человек: за это её акции обвалили сразу на 15%. Ведущие индексы корректировались от рекордных пиков – как часто и случается из-за закрытия позиций перед финишем года. Забавно, что число IPO интернет-фирм в уходящем году было наибольшим за 13 лет – ждём штурма рекордов 1999/2000 годов? А между прочим, эти рекорды уже под угрозой – коэффициент P/S (отношение рыночной стоимости к выручке) для фирм, входящих в индекс S&P-500, пришёл к историческому максимуму. И вообще, количество индикаторов, угрожающих коррекцией или разворотом бирж в ближайшие годы, всё растёт – вот и индекс Investors Intelligence, изучающий долю "медведей" на рынке, показал рекордный минимум, что сулит рынкам невесёлое будущее, ибо когда все хотят только покупать, после волны ажиотажа наступает резкий обвал: и хотя это исследование менее точно, чем иные (упомянутые в предыдущем обзоре) – но как ещё один сигнал тревоги его воспринимать можно вполне. Но это не означает, что на рынке нет других мнений – так, эксперты Bank of America Merrill Lynch разработали Sell Side Consensus Indicator, который вещает об изобилии медведей, давая повод сулить на будущий год бурный рост ведущих бирж; но изучение графика даёт понять, что индикатор, мягко говоря, часто неправ – и скорее даёт повод прогнозировать от противного: он советовал купить в 1997 году (перед октябрьским обвалом) и продать в конце 1998-го (в начале мощного восхождения) – а пик "бычьего" настроя случился на самых низах рынка в 2002 году, что вызывает сомнения в корректности методики исчисления показателя. Мы упоминали об "отношении Q" нобелевского лауреата Джеймса Тобина: оно превысило среднее многолетнее значение на 50% - раньше в таких случаях через несколько месяцев рынки валились (в 1903, 1907, 1930, 1937 и 1969 годах); одиноким исключением стал 1996 год, когда биржи лишь ускорили рост, загнав индикатор в неведомые выси (+130%) к 2000 году – и только после этого пошёл падёж; сейчас, однако, такое вряд ли реально – поэтому текущий всплеск стоит воспринимать как серьёзное предупреждение. К Тобину присоединился свежий лауреат Нобеля Роберт Шиллер – в интервью Spiegelон заявил, что видит пузыри, подобные возникшим в 2004/07 годах на акциях и недвижимости, и схожие с теми настроения: "это может кончиться плохо" – заключил профессор. Да уж, согласимся мы… Источник: dshort.com Товарные рынки. Нефть Brent вернулась в 113 долларов за баррель; наконец проснулась и WTI – подскочившая от минимума 92 сразу в 98; одним из факторов стало 2-летнее дно добычи ОПЕК – её подорвал бардак в Ливии и Нигерии; выравниванию цен разных сортов помогло известие о вводе в строй нефтепровода из терминала Кушинг к побережью Мексиканского залива 3 января 2014 года – что облегчит экспорт WTI. Прогноз холодной погоды в США взметнул природный газ в 150 баксов за 1000 кубометров. Металлы слабы: алюминий на 4-летнем минимуме, никель около него, палладий снижается и медь не блещет оптимизмом; золото и серебро подошли вплотную к летним низам. Вообще, сочетание слабого спроса и высокого предложения (никто не хочет закрывать заводы и шахты, но и покупок эпохи "кутежа взаймы" больше нет) заставляет цены сырья и еды снижаться, а спекулянтов – разбегаться с этого рынка: с начала сего года они вывели из соответствующих фондов уже около 35 млрд. долларов – достаточно много, чтобы оказать дополнительное давление на котировки. Схожая картина на продовольственном рынке: рост овса, риса, бобовых и кормов застопорился – а пшеница, кукуруза и растительное масло продолжают валиться прежним темпом. Немного помрачнело мясо (особенно свинина) – зато молоко летит вверх без остановок. У сахара и кофе свежие многолетние минимумы; валится также хлопок; перестали дорожать фрукты и древесина – и только какао продолжает штамповать рекорды. А в целом рынок выглядит слабо – особенно это видно на контрасте с бурным взлётом фондовых бирж за последний год. Друзьям – всё, врагам – закон Азия и Океания. Свежие показатели Китая выглядят сравнительно оптимистично: согласно China International Capital Corporation, в последней четверти сего года ВВП страны ускорился до +7.8% в год; по оценке HSBC, в ноябре PMI производственного сектора и сферы услуг чуть припали – однако уверенно остались в области экспансии; это ещё более верно по данным официоза – в общем, худшие прогнозы о "жёсткой посадке" пока не оправдываются, хотя структурные дисбалансы, уже достигшие изрядных величин, продолжают накапливаться. Чуть менее весело выглядит Япония – её корпорации не слишком активны в инвестициях (в июле-сентябре +1.2% в квартал вместо ожидаемых +3.6%), продажи тоже умеренные (+0.8% после -0.5% в апреле-июне), зато прибыли блистательны (+24.1% в год), что и неудивительно с учётом обвала йены в предыдущие 12 месяцев. Опережающие индикаторы отросли на 0.6% в месяц – искусственное вздутие не прекращается; но зарплаты прибиты: в сентябре было -0.2% в год, в октябре стало +0.1% - но это, разумеется, слёзы с точки зрения наращивания внутреннего спроса. Отметим ещё PMI в ряде стран региона: у Индии в производственном секторе в ноябре случился возврат в сферу роста (к тому же инфляция замедлилась), но сектор услуг остался в области спада; в Южной Корее и Индонезии означенные показатели вяло колеблются около разделительной отметки в 50 пунктов, сигнализируя о стагнации. В то же время ВВП Южной Кореи растёт красиво (+1.1% в квартал и +3.3%) – т.е. всё не так плохо. ВВП Австралии отрос слабее ожиданий (+0.6% в квартал и +2.3% в год – с очисткой от махинаций обе величины окажутся близки к нулю) – причём только чистый экспорт принёс +0.7% в квартал (т.е. внутренний спрос в минусе даже по кривой оценке официоза); если ещё и исключить прирост госинвестиций (давший +1.3%), то картина станет совсем грустной (частные капиталовложения упали – как и реальные располагаемые доходы людей: а ведь есть ещё искажения инфляции!). Согласно AiG, в ноябре PMI производственного сектора упал, а сферы услуг – вырос: тем не менее, обе величины уверенно закрепились в зоне спада. Зато строительный PMI взлетел на 4-летний пик (новые заказы на вершине за 8 лет), к тому же разрешения на строительство, хотя слегка и оттянулись в октябре (-1.8% в месяц, что неудивительно после +16.9% месяцем ранее), остаются в мега-плюсе за год (на 23.1%) – так что пока реальная экономика страдает, пузыри продолжают активно раздуваться. Пухнут и розничные продажи (+0.5% в месяц и +3.4% в год без учёта инфляции – стало быть, с её учётом будет реальный минус); в соседней Новой Зеландии бурный всплеск экспорта: так называемые "условия торговли" (они показывают, сколько импорта можно купить на текущий экспорт) в третьем квартале подскочили на 7.5%, чего не случалось ни разу за всю историю наблюдений с 1973 года – тому причиной вертикальный взлёт цен на молочку, отчего её вывоз "в деньгах" подскочил на 24% в квартал и 46% в год, хотя физический объём сократился. Европа. ВВП еврозоны за июль-сентябрь подтвердили как +0.1% за квартал и -0.4% в год: частное потребление выросло на 0.1% к апрелю-июню, государственные затраты – на 0.2%, инвестиции в основной капитал – на 0.4%; любопытно, что экспорт вспух лишь на 0.2%, а импорт – на 1.0%, так что обвинения (особенно США в адрес Германии) в чрезмерном стимулировании вывоза не слишком обоснованы. ВВП Финляндии вышел явно хуже ожиданий (0.0% в квартал и -1.0% в год вместо +0.4% и -0.2%). Промышленное производство Испании в октябре пало на 0.8% в месяц и в год (в сентябре был первый плюс за 2.5 года); в Норвегии обвал на 2.9% в месяц и 7.5% в год – добывающий сектор рухнул на 17.1% в год; в Швейцарии в сентябре оно снизилось на 2.2% в год, но за третий квартал в целом увеличилось на 0.7% (после -1.1% в предыдущей четверти) – однако у новых заказов явный спад (-2.3%). Схожая картина в заказах машиностроения Германии: в октябре -10% в год, причём внешний спрос просел на 14%, а внутренний – на 2% (и это опять плохо согласуется с означенной критикой). В целом же промышленные заказы пали на 2.2% (причём раскладка тут более-менее ровная – внутренние -2.0%, внешние -2.3%) – хотя и не отыграв роста сентября (+3.1%), но изрядно урезав годовую прибавку (с +7.8% до +1.9% - при том, что ожидалось что-то около +3.5%) Торговый баланс Франции немного (но всё-таки заметно круче прогнозов) улучшился – причём экспорт припал, а импорт и вовсе обвалился из-за слабости внутреннего спроса. PMI росли в Швейцарии, Швеции и Норвегии; еврозона неоднозначна – в плюсе всегда Германия, а в минусе Франция, из прочих в производственном секторе хороша Италия, а плоха Испания, но в сфере услуг всё наоборот (тут у Испании пик за 3.5 года, новые заказы и прогноз на год на вершине за 6.5 лет). Британцы отметили свежий всплеск промышленного PMI (максимум с февраля 2011 года, а в новых заказах и выпуске 19-летние пики) и строительстве (лучшие числа с августа 2007 года), но сфера услуг слегка замедлилась на фоне активных пузырей (входящие и исходящие цены активно растут). Цены производителей еврозоны в октябре просели на 0.5% в месяц и 1.4% в год – последняя величина худшая за 4 года; а в Великобритании (согласно Торговой палате) розничные цены продолжают снижаться (в ноябре -0.3% в год). Безработица во Франции достигла рекордного уровня с 1997 года (10.9% к концу сентября). В Испании, напротив, число зарегистрированных безработных в ноябре сократилось впервые за историю обзора с 1997 года (обычно в этом месяце бывает сезонный спад занятости) – вопреки ожиданиям худшего; годовая динамика тоже позитивна (число незанятых упало на 2.0%) – так что тут улучшение налицо. Зато частный спрос повсюду остаётся слабым: номинальная розница в Норвегии упала на 1.0% в месяц и 0.8% в год, у еврозоны реальные продажи снизились на 0.2% в месяц и 0.1% в год (на самом деле, конечно, спад гораздо круче), в Британии покупки в розничных сетях остаются весьма скромными. Всё очень зыбко… Америка. Бразилия разразилась серией мрачноватых данных: ВВП в июле-сентябре понизился на 0.5% в квартал (первый минус за 2.5 года), годовой рост сжался до 2.2% (реально около нуля): инвестиции в основной капитал просели на 2.2% в квартал, а производство сельского хозяйства пало на 3.5%; и в промышленности рост стал едва заметен (+0.1%). В октябре последний составил 0.6% в месяц, но в год прибавка уменьшилась до 0.9% (с 2.0% в сентябре); производственный PMI поджался с 50.2 до 49.7 – зато сфера услуг ещё жива (52.3 после 52.1). PMI чуть ослабли также в Мексике и Канаде – однако в обоих случаях они оставались ясно выше 50 пунктов; производственный сектор могуч в США (54.7 по версии Markit и 57.4 согласно ISM) – но сфере услуг не так весело, пусть и там экспансия очевидна; дополнил картину подскок индекса текущих условий для ведения бизнеса от ФРБ Нью-Йорка – короче, дела тут обстоят совсем неплохо. Торговый дефицит Штатов в октябре припал благодаря взлёту экспорта (+1.8% в месяц), особенно нефтепродуктов (на 16%) и сои (на 22%); импорт вспух лишь на 0.4% - однако при этом достиг пика с марта прошлого года; дефицит с КНР ужался с 30.5 до 28.9 млрд. долларов; в Канаде впервые за 2 года случился профицит (пусть и совершенно микроскопический) – правда, тут и экспорт, и импорт сократились. ВВП США пересмотрели вверх из-за изменчивых факторов (запасы, госрасходы, липовые инвестиции в "интеллектуальную собственность" и т.п.) – частные расходы при этом даже похудели; в целом же всё по-прежнему: реальный внутренний частный душевой спрос -0.4% в квартал и -1.7% в год. И отчёт за октябрь дал то же: номинальные доходы и расходы в плюсе на 2.5-3.0% в год – а с учётом реальной инфляции (порядка 4.0-4.5%) выходит минус приблизительно всё на те же 1.5-2.0%. "Бежевая книга" ФРС рассказала, что в октябре и в начале ноября экономика Штатов продолжала расти, несмотря на шатдаун: темпы экспансии оцениваются словами "от скромных до умеренных". Промышленные заказы в октябре упали на 0.9% в месяц, но выросли на 2.0% в год – впрочем, если учесть махинации с ценами, то годовой рост душевых заказов обнулится (вообще там стагнация). Расходы на строительство в США отрастают – но куда медленнее, чем раньше: с учётом роста цен в секторе прибавки совсем невзрачны; продажи новостроек в августе и сентябре резко обвалились, зато в октябре случился феерический взлёт – всё это выглядит очень странно, но такой расколбас скорее всего говорит о близости пика (тем более, что он отмечен и в цене – медианная -0.6% в год, а средняя +12.7%, т.е. жив только самый верхний сегмент покупателей). О скором начале сдувания пузыря говорит и кредитная статистика: согласно Ассоциации ипотечных банкиров, за предыдущую неделю объём займов рухнул ещё на 12.8% - всего же он опустился в сфере покупок на 20% (с едва заметного локального пика), а в рефинансировании за последний год случился обвал втрое: всё логично – нынешний рост гораздо более узкий, чем предыдущий, ведь его создали почти исключительно спекулянты, тогда как реальный спрос так и остаётся крайне слабым; если учесть рост процента на рынке, то станет понятно, почему рынок уже на грани разворота. Логичны в таких условиях и мрачные настроения потребителей – в Мексике доверие домохозяйств валится непрерывно с июля – и за это время основной индикатор опустился уже почти на 10%; в Штатах индекс оптимизма IBD/TIPP, хотя и отыграл часть падения октября, ни на что большее не сподобился; однако Мичиганский университет внезапно порадовал всплеском настроений до пика с июля. Источник:Ассоциация ипотечных банкиров США, calculatedriskblog.com После двух подряд месяцев спада продажи автомашин в США в ноябре взлетели до пика почти за 7 лет, подогретые могучими скидками накануне Дня благодарения: но даже при этом их годовой рост составляет только 7% (хотя раньше он исчислялся двузначными величинами) – и не факт, что уже в ближайшие полгода динамика не уйдёт в минус. "Чёрная пятница" (первые сутки распродаж после Дня благодарения) не удалась – впервые с 2009 года она дала снижение покупок (причём сразу на 3% в год); зато следующий после неё понедельник наверстал потери благодаря онлайн-продажам, где покупателям проще найти самые вкусные скидки – а без крупных дисконтов народ не желает тратиться категорически; как видно, частный спрос слаб и тут. Занятость сильно колеблется из-за октябрьского шатдауна – впрочем, ADP резко подняла свои оценки: мол, бизнес плевал на политиков и агрессивно наращивал персонал – что-то не заметно, однако. Очередные ошибки в очистке от сезонного фактора около праздников породили обвал обращений за пособиями по безработице. А спад уровня безработицы до 5-летнего дна 7.0% вызван в большой степени возвратом госслужащих на работу после шатдауна – но не только: заметен прирост рабочих мест во всех секторах, связанных со пузырём недвижимости: строительстве, продажах жилья, выпуске товаров для дома и соответствующем ритейле – т.е. тут всё логично, хотя и обещает суровую расплату, когда в сфере недвижимости произойдёт разворот, и пузырь лопнет. Настораживает рост застойности безработицы (среднее время поиска работы на годовом пике); доля рабочей силы во взрослом населении продолжает падать (без учёта октябрьской аберрации). Но числа красивы (кстати, и в Канаде) – и Фед на ближайшем заседании (17-18 декабря) будет сложно не начать сворачивание эмиссии. Россия. В ноябре официозный индекс потребительских цен вырос на 0.6% в месяц и 6.5% в год – это означает, что реально тут больше 10%: наибольшие прибавки (от 11% до 30%) дали картошка, лук, яйца, молочка и коммунальные услуги – откуда вытекает, что инфляция для бедных значительно выше средней, ибо именно у бедных указанные товары и услуги составляют значительную часть корзины потребления. Продолжает пухнуть потребительский кредит – правда, медленнее, чем прежде, но всё же мощно: согласно Банку России, кредиты физлицам выросли на 32% в год – год назад было +48%, но и 32% несуразны (особенно на фоне сдающей экономики). Воцарение в МЭР Улюкаева породило резкое ухудшение прогнозов по экономике: но если в целом они урезаны умеренно (например, в целом за уходящий год ВВП ожидается +1.4% вместо прежде чаемых +1.8%), то особо мрачны инвестиции (+0.2% после +2.5%) и промышленность (+0.1% против +0.7%) – по этому поводу видные фигуры разразились сколь цветистыми по форме, столь и пустыми по существу ремарками. В Думе страстно – два депутата от правящей партии подрались из-за памятника чеченским ведьмам, доблестно убивавшим русских воинов, причём у гордого вайнаха (одного из участников действа) при этом обнаружился золотой пистолет: отсюда видно, сколь искусственна ЕдРо – в случае каких-то катаклизмов она способна рассыпаться моментально. Пока же всё по-прежнему – в том числе в жизни басманного правосудия: сенатор-банкир, он же серийный маньяк, получил условный срок за то, что, "будучи не в себе от рождения ребёнка" (уже пятого, кстати), он изнасиловал выпускницу вуза – самый гуманный суд в мире учёл, что обвиняемого всё время "мучают бесы и стрессы" и проявил завидное снисхождение. Ну да, "друзьям – всё, врагам – закон" – но ведь всё может измениться: если не верите, прямо сейчас спросите Януковича! Иллюстрация: Артём Попов Хорошей вам недели! Динамика цен за прошедшую неделю  

06 декабря 2013, 03:00

Нельсон Мандела. 1918 — 2013

Нельсон Мандела, первый чернокожий президент Южно-Африканской Республики, посвятивший всю свою жизнь борьбе с расовой сегрегацией, умер в возрасте 95 лет. "Наша нация потеряла своего величайшего сына", - заявил президент ЮАР Джейкоб Зума, выступая по национальному телевидению в ночь с четверга на пятницу. Нельсон Мандела вошел в историю как символ сопротивления черного большинства режиму апартеида в Южной Африке. Он же был и главным действующим лицом растянувшейся на десятилетия борьбы чернокожих за свои права в стране, где расовая сегрегация была возведена в абсолют. Благодаря своему характеру и истовой вере в идеалы в 70-е и 80-е годы прошлого века он стал иконой для тех, кто считал, что первый пункт Всеобщей декларации прав человека, принятой Генассамблеей ООН в 1948 году, — это не просто слова. «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах», — гласит он. Но Мандела был и прагматичным политиком, и именно благодаря его усилиям крах режима апартеида в начале 90-х не повлек за собой гражданскую войну в одной из самых влиятельных стран Черного континента. При рождении он получил имя Ролилахла Мандела. На языке народности коса «ролилахла» означает «дергающий ветку дерева», а в широком смысле — «нарушитель спокойствия». Вряд ли родители Манделы предполагали, что их сын станет могильщиком системы, в том или и ном виде просуществовавшей на юге Африки более 300 лет. Кстати, имя Нельсон он получил, когда уже учился в школе. Будучи выходцем из привилегированных слоев племенной знати, будущий нарушитель спокойствия окончил колледж Форта Хер, из которого был исключен в 1940 году за участие в студенческой забастовке. Потом переехал в Йоханнесбург, где познакомился с членами Африканского национального конгресса (АНК) — основанной в начале ХХ века группой чернокожих юристов организации, которая боролась за права негритянского большинства. Мандела учился на юриста, но диплом смог получить только в 1989 году, когда за его плечами уже были десятилетия борьбы с режимом апартеида и многолетнее тюремное заключение. В 40-е годы прошлого столетия АНК выступала за методы борьбы с режимом, очень напоминавшие учение ненасильственного сопротивления, которое проповедовал Махатма Ганди. В 1955 году АНК, где уже активно работал Мандела, принимает «Хартию свободы». «Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет», — говорилось в этом программном документе. Подписавшие хартию, помимо равенства всех рас, выступали за свободный доступ к медицинскому обслуживанию и образованию, а также за передачу шахт, промышленности и банков в собственность общества. Власти обвинили Манделу в государственной измене и приверженности коммунистическим идеям. Стоит напомнить, что в ту эпоху, когда мир был поделен на два враждебных лагеря, «призрак коммунизма» многими по ту сторону «железного занавеса» воспринимался как вполне реальная угроза. Тогда обвинения с Манделы и его сподвижников были сняты. Но все изменится спустя несколько лет, после того, как противостояние черного большинства и правящего белого меньшинства, потомков голландских и французских переселенцев, начнет приобретать все более радикальные формы. В 1960 году АНК был запрещен и перешел на нелегальное положение. Год спустя Мандела возглавил вооруженное крыло АНК, «Умконто ве сизве» («копье нации»). Переходу АНК к тактике партизанской борьбы предшествовал расстрел негритянской демонстрации в Шарпервилле в июле 1960 года. Тогда погибли 69 человек, 178 были ранены. Как позднее объяснил Мандела, именно запрет АНК и ужесточение режима апартеида привели его к мысли, что единственный путь — это вооруженная борьба. «Винтовка рождает власть», — сказал за несколько десятилетий до этого лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун. Конфликт черных и белых развивался по нарастающей. После того как АНК перешел к тактике партизанской войны, большинство его лидеров были осуждены и посажены в тюрьму. Мандела оказался за решеткой в августе 1962 года, и этому, как утверждают историки, поспособствовало ЦРУ. Американские агенты передали полиции ЮАР информацию о его местонахождении. «Я носил в себе идеал демократического и свободного общества, в котором все живут в гармонии и обладают равными правами», — заявил Мандела на судебном процессе. — Это идеал, за который я надеюсь бороться и воплотить в жизнь. Но если потребуется, я готов умереть за него». Зимой 1964 года он был приговорен к пожизненному заключению. Следующие 18 лет Мандела провел в тюрьме на острове Роббен, крохотном клочке земли в нескольких километрах от мыса Доброй Надежды. «В заключении ты лицом к лицу сталкиваешься со временем. Нет более ужасной вещи», — вспоминал позднее Мандела, работавший в тюремном известковом карьере. А тем временем давление внутри котла росло. В середине 70-х годов режим апартеида потрясли массовые студенческие манифестации. Волнения вспыхивали и в 1984 и 1986 годах, когда в ЮАР была принята новая Конституция, полностью исключавшая представительство черного большинства во властных структурах Параллельно с этим в мире ширилась компания в защиту Манделы, в которой активно участвовал и СССР. «Советский Союз относился к АНК как к национально-освободительному движению», — отметил в беседе с «Газетой.Ru» профессор, эксперт Института Африки РАН Владимир Шубин. В итоге ЮАР оказалась в международной изоляции — начиная с торговых санкций и заканчивая запретом для южноафриканских спортсменов участвовать в международных соревнованиях. Апогеем кампании за освобождение самого знаменитого заключенного планеты стал концерт 1988 года на лондонском стадионе «Уэмбли», где 72 тысячи человек хором пели «Освободите Нельсона Манделу!». По мере того как режим апартеида испытывал все возрастающее внутреннее и внешнее давление, власти пытались договориться с «заключенным номер 1». Тогдашний президент Питер Бота предложил Манделе свободу — если АНК откажется от насилия. «Только свободные люди могут вступить в переговоры. Узник не может заключать договоры», — ответил Мандела. Но режим ветшал. Из заключения 71-летний лидер АНК вышел 11 февраля 1990 года. За несколько месяцев до его освобождения рухнула Берлинская стена, символ разделения мира на два противоборствующих лагеря. Переговоры о будущем ЮАР шли крайне непросто. Но в 1993 году была принята новая конституция страны, а в апреле 1994-го по итогам первых в истории Южной Африки демократических выборов 77-летний Нельсон Мандела стал первым чернокожим президентом страны. «Пришло время лечить раны. Пришло время наводить мосты, что разделяют нас», — сказал тогда Мандела. К 1999 году он отошел от активной политической жизни, переключившись на благотворительность и написание мемуаров. В июне 2004 года, в возрасте 85 лет, Мандела объявил, что завершает и свою общественную работу. В 2011 году первый чернокожий президент ЮАР возглавил список мировых политиков и общественных деятелей с «безупречной репутацией». Рейтинг был составлен консалтинговой компанией Reputation Institute по итогам опроса, в котором приняли участие более 50 тысяч человек из 25 стран мира. Насколько нынешняя Южно-Африканская Республика соответствует тому идеалу, за который боролся Нельсон Мандела? «У них самая демократическая конституция в мире. Хотя страна мультиэтническая, многорасовая, никаких серьезных конфликтов между ее жителями за последние два десятилетия не было», — говорит Владимир Шубин. (При этом для ЮАР, к сожалению, все еще актуальны такие проблемы, как высокий уровень уличной преступности, насилия, бедности, безработицы, серьезное социальное расслоение, большое число инфицированных ВИЧ, отток за рубеж белого населения страны.) «Что касается социальных преобразований — на развитие экономики страны накладывает свой отпечаток, если хотите, мировая капиталистическая система», — отмечает эксперт. Наследие политика — не только его дела, но и мысли. Мандела оставил много крылатых выражений. «Нет такой вещи, как частичная свобода». Так говорил Мандела.