• Теги
    • избранные теги
    • Люди795
      • Показать ещё
      Страны / Регионы1480
      • Показать ещё
      Международные организации180
      • Показать ещё
      Компании511
      • Показать ещё
      Разное677
      • Показать ещё
      Формат24
      Издания110
      • Показать ещё
      Показатели31
      • Показать ещё
      Сферы1
Нельсон Мандела
21 апреля, 19:28

Картина с изображением полового акта Зумы и Манделы вызвала возмущение в ЮАР

Новая картина южноафриканского художника Айанда Мабулу (Ayanda Mabulu), изображающая половой акт президента ЮАР Джейкоба Зума и первого чернокожего лидера страны Нельсона Манделы, вызвала возмущение общественности. Правящая партия «Африканский национальный конгресс» тоже негативно отозвалась о произведении.

21 апреля, 14:10

South Africa painting has Mandela, Zuma in apparent sex act

A South African painting showing the president in what appears to be a sexual act with Nelson Mandela is stirring outrage as well as calls to respect freedom of expression.

19 апреля, 06:42

Le Figaro: ЮАР на грани распада?

Все можно описать одним словом: меркантилизм. С приходом к власти в 2009 году он записал на свой счет целый ряд финансовых скандалов. Бурление страстей вокруг его частной фирмы отравляло атмосферу в течение нескольких лет. Президента обвиняли в том, что он заказал строительные работы в собственном имуществе на 15 миллионов евро за счет налогоплательщиков, по официальной версии, «по соображениям безопасности». Как бы то ни было, разоблачения о появлении у него бассейна и вертолетной площадки опровергли все эти оправдания.

19 апреля, 06:00

Lies Rumors and False Flags -- Top Ten List

The, 'globalists', 'elites', 'corporate banking cartels'and anonymous nameless 'PTB' revealed: Oppenheim / Oppenheimer, (Blood diamonds in South Africa, banking, and global activities. Important members include Max von Oppenheim, Harry Oppenheimer & Nelson Mandela, Robert Oppenheimer. It... [[ This is a content summary only. Visit http://FinanceArmageddon.blogspot.com or http://lindseywilliams101.blogspot.com for full links, other content, and more! ]]

18 апреля, 20:40

​«Конечно, я сделаю Путину искусственное дыхание!»: интервью Навального Дудю стало хитом

Оппозиционер Алексей Навальный дал интервью главному редактору Sports.ru, видеоблогеру Юрию Дудю, рассказав ему о затраченных средствах на фильм-расследование ФБК и о своей готовности «сделать искусственное дыхание» президенту РФ Владимиру Путину. С момента публикации ролика на YouTube видео посмотрели более 500 тыс. раз.

18 апреля, 17:09

Maxine Waters On The Strong Black Women Who Taught Her To Create Her Seat At The Table

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); Maxine Waters stood before a crowd of young people Friday at Busboys and Poets, a Washington, D.C., restaurant that doubles as stomping ground for social movements. At the event, which she organized as a soulful open mic before the following day’s Tax March, the congresswoman doubled down on her call for the impeachment of President Donald Trump with a combined bluntness and realness one wouldn’t expect from a politician: “We’ve got to stop his ass!” The 78-year-old’s outspokenness has made her a viral sensation. She caught millennials’ attention nationwide when she stormed out of a press conference after a meeting with FBI Director James Comey, saying that he had “no credibility.” Waters kept their attention and fanfare as she’s continuously led the congressional resistance against Trump, calling for impeachment and condemning his actions.  After nearly 40 years in public service, Waters, the most senior black woman in Congress, has become the Democratic face for the resistance against Trump. Though her approval has always been strong among her constituents, earning more than 70 percent of her respective district’s vote since 1990, her no-nonsense tone has resonated with younger folks nationwide. Since the election, her Twitter following has skyrocketed from about 33,000, as noted by Mashable, to more than 300,000. Black millennials especially feel a familiarity with Waters. She’s not the everyday politician who sugarcoats her message of opposition in order not to ruffle too many feathers. Quite frankly, she’s not one to play with. She’s the point, the blank and the period. And just like a black auntie who notices you running in and out of her house, letting the AC out, she’ll set you straight ― thus the moniker Auntie Maxine. That’s not by chance. A village of black women raised Waters to be the unapologetic powerhouse that she is today, starting with her mother, Velma Lee Carr Moore. Moore raised her 13 children in St. Louis. The family lived on welfare. Moore wasn’t educated but she was an outspoken “survivor,” according to Waters. Their family may have been poor, but Moore offered her children something invaluable: the right to their voices. “She did not raise us with the kind of subtleties that, I suppose, oftentimes parents raise their children with,” Waters told The Huffington Post. “They don’t want them to get into trouble, they want them to be mindful of whatever they say, they want them to be quiet even when they have an opinion because having that opinion may get you in trouble. I didn’t have that.” Waters’ teachers, mostly black women, helped mold her, too, by spending extra time after school mentoring her. They encouraged her to join speaking clubs and human relations clubs, and helped with her and her siblings when her mom had to handle other things. “I had some strong black teachers. I had one teacher who I could stay [with] after school, teach [me] to play the piano,” she said. “One teacher who lived in the community, very strong woman, very strong math teacher, who would come to our house on Saturdays to help everybody to go to a picnic with the other kids because my mother had so many kids and she washed her hair and stuff on Saturday.” Waters’ teachers helped shape her worldview. Outside of the classroom, young Maxine saw injustice and inequality that pained her. She aspired to be like the social workers in her community who worked to change that. “I thought they were the powerful people and I thought, ‘That’s what I’ll be because one day, I can help feed people, I can help get fair housing for people,’” she said. But time went on and she realized another way to advocate for equality, not just for a community, but for the world.  Waters moved to Los Angeles as a young mother of two. After working in garment factories and at a telephone company, she eventually started a job in the Watts neighborhood as an assistant teacher for Head Start, a government program that works to give underprivileged and at-risk children adequate education and opportunity. She worked her way up to supervisor of volunteer services and parental involvement, where she taught parents to “take control of their children’s educational destiny.” The job also taught Waters to organize and expanded her network to include elected officials. With the encouragement of Mary Henry, Opal Jones, Lillian Harkless-Mobley, Caffie Greene, Margaret Wright and other black women in policy, Waters decided to run for office at the height of the women’s movement. She was elected as a member of the California Assembly in 1976. “I have the valuable experience of knowing these black women, of learning from them and I adopted the spirit. The spirit was profound and they knew how to challenge elected officials and to go through City Hall and to talk about the budget and talk about appointments, etc.,” she said. “On a national level, of course, looking at Barbara Jordan and Shirley Chisholm and women like that,” she continued. “That just cements, I guess, who I am. And the fact that not only did I have what I would consider all of these fabulous neighborhood women, but that you could be a Shirley Chisholm, you could be a Barbie Jordan.” Waters was elected to the U.S. House of Representatives in 1990. Throughout the years she’s taken on various issues, including finance and budget, fair housing, job opportunities for all, education and the advancement of marginalized communities. Currently the ranking member of the House Committee on Financial Services, Waters has served as the head of the Congressional Black Caucus and sat as a board member of Essence magazine. She also co-founded LA-based nonprofit Black Women’s Forum.  I believe that discrimination is intolerable. I believe that injustice and inequality must be fought against all the time. Congresswoman Maxine Waters Along the way, she’s faced more than a few “dishonorable” opponents, one of the most notable being Los Angeles Police Chief Daryl Gates. Waters fought tirelessly against him. She advocated for a black mother gunned down by cops and spoke out against aggressive police tactics like chokeholds and strip searches. Her fight against police brutality continued into the 1992 L.A. rebellion ―  sparked by the acquittal of the four officers who brutally beat Rodney King ― as she sent food, diapers and other resources to community members. She would also visit local media outlets in the morning to pressure journalists to stop using loaded language like “riot” and “thug” against black people. Her work didn’t stop in her community. She’s helped secure $1.2 billion in debt relief for Haiti months prior to the 2010 earthquake. She’s also led the congressional anti-war efforts of the 2000s and called for the recovery and stability of Iraq during the refugee crisis. One of her most notable international achievements, however, was leading the bill to divest pension funds in California from doing business in South Africa as an act of anti-apartheid protest. Her bill helped lead to the freeing of Nelson Mandela from prison.  Waters said it’s all in her life’s purpose. “This may sound a little bit naive: I truly believe in justice. And I truly believe in equality. And one of the things that I really did like in seventh and eighth grade was the Constitution. And I believe in it, I believe in people, I believe that everybody deserves the opportunity to have a decent quality of life. I believe that discrimination is intolerable. I believe that injustice and inequality must be fought against all the time,” she said. Making the fight for justice her life’s work hasn’t prevented her from becoming the victim of oppression. She told HuffPost that whether it’s being underestimated in Congress or being hassled when boarding a plane first class, she isn’t immune to microagressions. One of the most recent and blatant instances played out on “Fox and Friends” when Bill O’Reilly said that he completely disregarded what Waters was saying because he was distracted by her hair, referring to it as a “James Brown wig.” Waters delivered her viral response in the form of an affirmation for all black women: “I am a strong black woman, and I cannot be intimidated. I cannot be undermined.” That same day, April Ryan was told to stop shaking her head during a White House press briefing by press secretary Sean Spicer. Just days later, Susan Rice, former President Barack Obama’s national security adviser, was accused of leaking the names of Trump campaign officials who appeared in surveillance reports by U.S. intelligence agencies. She remained under intense scrutiny despite denying the allegations. It has been happening and so for me and April and Susan Rice right now, one of the things that they have is, they have some highly capable black women who don’t have to suffer. We don’t suffer, we take it on, we handle it. Waters said the common thread between her, Ryan and Rice is shared by black women across the country, as highlighted by the #BlackWomenAtWork hashtag, created by activist Brittany Packnett.  “It has been happening and so for me and April and Susan Rice right now, one of the things that they have is, they have some highly capable black women who don’t have to suffer. We don’t suffer, we take it on, we handle it,” she told HuffPost. “When you take a look at Susan Rice, who can run down the policies and articulate how classifieds are happening, they’re not talking to someone who just got hired on the job who’s scared to death because of the way black women are treated,” she continued. “When you talk to April Ryan, you’re talking to a White House correspondent. You’re talking to a journalist who covers the White House and knows what she’s talking about. When you talk to Maxine Waters, you’re talking to the ranking member of the Financial Services Committee that oversees Wall Street and all the banks and insurance companies in this country. You can’t intimidate me.” She said those who have “tried it” simply “haven’t learned, yet.” She added, “But guess what: They’re learning.” When underestimated and undervalued, Waters has persevered. For decades, she’s created her own seat at the table without compromising her authentic self. No invitation needed. Her crusade against Trump is just what she was meant to do. It’s what the village of black women who raised her prepared her for. Now, along with continuing her fight for justice (and learning a few terms like “shade” and “stay woke” along the way), Waters is calling on young people to recognize the power they have to create their own seat. “[Millennials have] got to be at the table in every conceivable way. And they can change these institutions,” she said. “So my message is, your time is now. Take advantage of the opportunities that [are] opening up and move to help provide the new leadership of this country.” -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

18 апреля, 10:23

Возможен ли «майдан» в ЮАР? Кому и почему не нравится президент Зума

Массовыми протестами встретило население ЮАР знаменательную дату — 75-летие действующего президента страны Джейкоба Зумы. Десятки тысяч протестующих прошли маршем по улицам южноафриканской столицы. Они требовали отставки главы государства, обвиняя его в коррупции и многочисленных злоупотреблениях во время восьмилетнего пребывания у власти

Выбор редакции
17 апреля, 20:02

В Кейптауне установят еще один памятник Нельсону Манделе

В 2014 году бронзовый бюст национальному герою борьбы с апартеидом установили напротив здания городского парламента в Кейптауне

15 апреля, 15:01

Maxine Waters' Political Career Makes Her Uniquely Suited To Take On Donald Trump

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); Maxine Waters spends her weekends at home. For most people, this is not an unusual habit. But for Waters, it requires extra effort: Each Monday Congress has been in session over the past 26 years, she has embarked on a 2,300-mile commute from her home in Los Angeles to Washington, D.C., where she currently serves as one of the most powerful Democrats in the House of Representatives. A pre-dawn, cross-country flight to head to work in D.C. is irritating business. Former staffers say the six-hour journey suits the 78-year-old congresswoman just about as well as you’d expect. Her 5 p.m. Monday meetings are notoriously abusive. Aides who have spent the weekend gathering Capitol Hill intelligence, studying the intricacies of securities law and trying to win new political allies report to the full staff in front of a one-woman firing squad. “It’s definitely a situation that can be slightly intimidating,” said one former staffer, comparing the grillings to the Trump administration’s televised press conferences. “She interrupts, doesn’t let them finish, scolds them. These are people who are just trying to get her up to speed on what’s happening.” Waters yells at staffers for things like making eye contact with other aides. She unceremoniously fires people who give presentations that don’t live up to her standards. The scene, at first, might clash with the image of Waters that has taken off on the internet since the election of Donald Trump. The meme-ified image of “Auntie Maxine” ― a fearless, quirky black woman who may not be related to you, but whom you love and respect for her straight talk just the same ― has become a favorite of millennials and brought Waters’ Twitter account up to hundreds of thousands of followers. But, at a closer look, her staff meetings actually fit with her internet persona: Auntie Maxine, like many black women when it’s time to buckle down at work, isn’t about to play with you. “There’s a genuineness,” said R. Eric Thomas, a columnist for Elle.com who has written several viral articles with headlines like “You Will Never, In Your Entire Life, Get The Best Of Maxine Waters.”  “With Maxine, she’s talking like everyone you respect in your life talks, but whom you wouldn’t expect to be in Washington,” he said. “If my mom and my aunt were running Washington, everyone would straighten up and fly right. I think a lot of people feel that way.” And Waters’ comments about Trump have fit that bill. “I think that he is disrespectful of most people,” Waters told The Huffington Post. “He has no respect for other human beings. He lies, he cannot be trusted, I don’t know what it means to sit down with someone like that who you cannot believe one word that they say once you get up by talking to them. I have no trust and no faith in him whatsoever.” Rep. Hank Johnson (D-Ga.) said he helped coax Waters to come to Georgia for an upcoming event, given her overwhelming popularity in the black community. “She’s hard-edged, hard-nosed, hard-driving, firm in her beliefs, and she is an institution unto herself. African Americans adore her,” Johnson said. Waters’ experience as a black woman in America gives the rage in her voice an added dose of authenticity. Waters has come about that anger honestly: Black people, particularly women, have generally been treated horribly throughout American history. Black men began serving as sheriffs, congressmen and senators as early as 1870, and black women often did a bulk of the work necessary to advance men into those positions and support them while in office. But it wasn’t until 1968 ― when Maxine Waters was 30 ― that Shirley Chisholm became the first black woman elected to Congress. When Trump or his surrogates take on Waters, as they have since she began speaking out against his policies, the attacks come with a barely sheathed racist edge. Fox News host Bill O’Reilly recently mocked her “James Brown wig,” saying he wouldn’t listen to her concerns about Trump’s politics because of it. In a viral response, Waters made clear who she is. “I’m a strong black woman, and I cannot be intimidated,” she said. “I cannot be thought to be afraid of Bill O’Reilly or anybody. And I’d like to say to women out there everywhere: Don’t allow these right-wing talking heads, these dishonorable people, to intimidate you or scare you. Be who you are. Do what you do. And let us get on with discussing the real issues of this country.” The O’Reillys of the world see Waters as nothing but an angry black woman. And she is, indeed, an angry black woman ― rightfully and unapologetically so. “It’s not good advice to get in a fight with Maxine Waters,” said Zev Yaroslavsky, a former LA county supervisor who has known Waters for decades and who noted that O’Reilly apologized with uncharacteristic speed. “What’s the ‘Man of La Mancha’ quote? ‘Whether the stone hits the pitcher or the pitcher hits the stone, it’s going to be bad for the pitcher.’”   Waters’ anger wards off rivals. It enhances her moral authority. And it comforts and amplifies her often equally angry constituents. “She can sometimes be animated, and I think people might think that that is evidence of lack of control,” said Rep. Stephen Lynch (D-Mass.), who has long served with Waters on the Financial Services Committee. “But it is not. It is quite calculated, and most of the time, it is very effective.” *   *   * Maxine Waters, one of 13 children, was born in 1938 in St. Louis, a city that was a capital of black culture and politics at the time. Waters’ high school yearbook predicted she’d become speaker of the House ― an impressively optimistic prediction, given that she graduated a decade before the Voting Rights Act mandated African Americans’ right to vote. Waters started her family at a young age and had two children before moving west to LA and finding a gig as a service representative for Pacific Telephone, while working her way slowly toward a sociology degree. She later became a supervisor for a head start program in Watts, a black working-class neighborhood in South Los Angeles ― her first foray into professional public service. One night in August 1965, cops pulled over an African-American motorist in Watts and beat him badly. Then, as now, police violence was a not-unheard-of occurrence. But there’s no telling when a single moment becomes a spark that lights a fire, and this one lit up Watts. The neighborhood erupted in protest, leading to what became known as the Watts Rebellion — or, to white America, the Watts Riots. Following the rebellion, a small group of black politicians and organizers came together at a crucial meeting in Bakersfield in 1966. Waters, whose activism in the community was becoming increasingly high profile, was among them. From that meeting came a long-term, statewide wave of black politicians from California, focused on improving conditions for communities of color. “Anybody who became ‘somebody’ was there,” James Richardson, a Sacramento Bee reporter who covered much of Waters’ early career, said of the Bakersfield summit. “They plotted over how to gain electoral power and it was a watershed moment that wasn’t really seen.” Waters’ work in the community eventually led to a gig that would define her approach to politics the rest of her life: serving as a top aide to LA Councilman David Cunningham Jr. When she’s been asked since why she continues flying cross-country every single week, despite facing no political threat to her seat, she recalls what she learned as a chief deputy to Cunningham: the importance of constituent service. In 1976, Waters ran for and won a seat in the California State Assembly. She has been in elected office ever since. “It’s as if she never left the public housing projects in Watts in all of her life,” said her longtime ally Willie Brown, a speaker of the Assembly who went on to become mayor of San Francisco. *   *   * Waters has been in political life long enough to see the Democratic Party transform several times over. She is, in many ways, a holdover from another time. But the world seems to be coming full circle. Today, nearly every Democrat identifies as “progressive,” but decades ago the word had a specific meaning and referred to a movement launched in opposition to urban machine politicians who relied on transactional politics and constituent service to consolidate power. Progressives prioritized anti-corruption and the integrity of the political process. The penny-ante palm greasing of the city machine gave way to the sanitized, large-scale corruption of national politics by corporate money. With government watchdogs on the prowl, politicians lost the ability to bestow jobs and other benefits on supporters in the community. It was all well-intentioned, but as the power to better the community moved to the private sector and out of politicians’ hands, quality of life in the community steadily declined. Waters is not a good-government progressive. She is an old-school liberal, one who believes that outcomes matter more than process. She prides herself on constituent service. And she often wins. “It is hard to think of any single member of Congress who has done more than Maxine to protect the financial reforms and prevent another financial crisis,” said Sen. Elizabeth Warren (D-Mass.). “Her work touches every family in America. She’s really been good.” *   *   * Waters’ keen sense of public opinion is as strong as that of any member of Congress. She has leaned right into the Auntie Maxine persona as yet another method of relating to constituents. At a private meeting of her House colleagues earlier this year, Democrats were debating the stunning level of grassroots energy around the country — and how it could be harnessed to regain power. Waters rose to address her colleagues, stressing the importance of learning the language the kids use today — and explained the meaning of the phrase “stay woke.” (The phrase originated as a way for black activists to remind each other of systemic inequality; it has since evolved to describe anybody who professes concern for social justice ― up to and including ride-share companies.) Waters’ grassroots touch — combined with her grueling work ethic and endless frequent flyer miles — is what allowed Waters to know long before national groups, and before federal regulators, that big banks were engaging in rampant mortgage servicing fraud and foreclosure scams. It has helped her stay far ahead of the national curve on issues such as mass incarceration, the drug war and police brutality. And by sensing — and leaping to satiate — a tremendous hunger among the Democratic base to not only delegitimize and de-normalize Trump, but to actually impeach him, she’s fueled her latest star turn. “Maxine is a grassroots person,” said Yaroslavsky, the former LA county supervisor. “She’s as comfortable in the district as she is in the committee. ... You learn to take care of the people who pay your salary. And sometimes she steps on toes doing that, but usually she takes the populist position because that’s what she thinks is her role.” “Maxine was a tough person. You didn’t cross her. She could give a fiery speech on the floor and send your bill to the dumper. Some nicknamed her ‘Mad Max’ behind her back,” Richardson said of her state Assembly years. “She would represent [Assembly Speaker Willie Brown] in budget meetings, so everyone knew that Maxine was to be taken seriously because she was speaking for him. And for herself.” Waters’ crowning achievement in the Assembly was a bill she co-authored with Brown, who’d also been at the Bakersfield meeting, and convinced Republican Gov. George Deukmejian to sign. It divested California’s mammoth pension system from South African interests in protest of apartheid. Convincing the governor was difficult, Brown reported, but Waters got to work, demonstrating an interest in issues that Deukmejian cared about, such as farming regulations in California’s Central Valley, coastline and water resources in Los Angeles. She was able to demonstrate her commitment to his issues enough to engender the goodwill necessary to receive his support, Brown said. It was in stark contrast to the image of the blustering demagogue, and it’s one colleagues said they’ve seen over and over in the years since. The coastal and farming policy insights she picked up in pursuit of Nelson Mandela’s freedom, indeed, would become handy as she helped shape a flood insurance bill 30 years later. (Brown is selling himself a bit short, as he always played a major role. Richardson notes that the speaker effectively appealed to Deukmejian’s family history. The governor, who was of Armenian descent, lost family in the Armenian genocide.) California blocked its huge pension fund from investing in South African interests in 1986. It was a watershed moment in the anti-apartheid movement, and Mandela was released in 1990. Brown said Mandela traveled to California during his first United States tour following his release to thank Waters for her part in freeing him. “Maxine’s history is replete with successes, but none greater than freeing Nelson Mandela,” Brown said. That may sound like too much credit for a collective action, but Brown says Waters’ move set off a chain reaction ― as she hoped it would ― that led to his release. “Nelson Mandela was freed because Maxine Waters orchestrated a process in the legislature to divest our pension fund on the basis of apartheid,” Brown said. “This was quickly followed by Congress and other municipalities and it led clearly to the ultimate freedom of Nelson Mandela.” Indeed, Waters’ dominance of the Assembly in the 1980s is hard to overstate. Nobody who saw the authority the diminutive young woman wielded in the chamber is surprised at what she has become today. “The things going on in California in the ‘80s make DC look like nothing,” Richardson said. “We’d go months without a government, everything shut down, over pensions and benefits for teachers and the poor.”  Waters withstood all of that. Persisted, even, you could say. “That’s her style. She will not be intimidated,” Richardson said, echoing language Waters used in response to O’Reilly’s recent racist attack on her. Although Waters worked the inside game in the Assembly, she held on to her outsider status throughout the 1980s, twice going against the party establishment in backing Jesse Jackson’s bid for the Democratic presidential nomination. When he fell short, she floated the possibility that black voters should support a third party if Democrats remained unresponsive to their concerns. And so when she ran for Congress in 1990, the party endorsed her primary opponent ― but Waters won anyway. She has been fighting established power ever since, and her natural impulse with Trump taking the White House this year was to charge right at him. Immediately after the election, the Democratic Party was caught in a debate over how to approach a Trump presidency. Would they try to work with him where possible, or resist his agenda across the board? Waters, who boycotted his inauguration, seems to see the answer as simple and has promised a full-blown rejection of Trump. “As I said earlier to someone I was talking to,” Waters told HuffPost, “I became very offended by him during his campaign the way he mocked disabled journalists, the way he talked about grabbing women by their private parts ... the way he stalked Hillary Clinton at the debate that I attended in Missouri where he circled her as she was standing trying to give her petition on the issues. The way he has praised [Russian President Vladimir] Putin and talked about the great leader he was. And the way that he pushed back even on Bill O’Reilly on the Fox show when Bill O’Reilly said in so many words, ‘Why are you so supportive of Putin? He’s a killer.’ And he said, ‘so what,’ in so many words, ‘[it’s] the United States, people get killed here all the time’ or something like that.” “I think that for the future, we have to deal with this administration and organizing to try and take back the House and the White House,” she continued. Mikael Moore, Waters’ grandson who served as a longtime aide to her in Congress, put it succinctly: “She runs toward the fight.” I never ever contemplated attending the inauguration or any activities associated w/ @realDonaldTrump. I wouldn't waste my time.— Maxine Waters (@MaxineWaters) January 15, 2017 “She is operating no differently than she did prior to Trump’s arrival,” Brown said. “She generated just as much attention during the Bush years. [During Obama’s and Clinton’s terms] she had the great joy of not having to do that.” During the 2016 election, Waters clashed with Democratic presidential candidate Bernie Sanders when she backed Hillary Clinton in the primary instead. Some of her staffers were frustrated by Waters’ early enthusiasm for Clinton, whom they saw as much weaker on Waters’ signature issue of bank reform. When Sanders was invited to address the Democratic caucus in July 2016 — after the primary was effectively over, but while Sanders was continuing to campaign — some members of the Congressional Black Caucus, of which Waters is a member, heckled him. The CBC has a long, fraught relationship with Wall Street, often allying with big banks for fundraising purposes (much like the rest of the party). And since 2013, Waters had been the banks’ chief adversary in leadership, warning members of the caucus that helping Wall Street could result in a lot of pain for their black constituents a few years down the line. But at the Sanders address, Waters gave her colleagues cover by taking on Sanders. “Basically her question was, ‘Why do you keep talking about breaking up the banks when we already fixed this with Dodd-Frank?’” recalls one Democratic staffer who witnessed the confrontation. This fed a narrative the Clinton campaign was trying to foster — Bernie was a dreamer who didn’t understand policy. Most members of Congress, of course, do not understand financial policy ― they defer to leaders on the Financial Services Committee. Here was the top Democrat on that committee saying Sanders didn’t get it. It was powerful. But Waters’ own staffers knew their boss was twisting the policy. “Too big to fail” is alive and well in American banking. Dodd-Frank gave regulators the tools to fix the problem, but they haven’t used them, and Sanders wanted to force their hands. “It was pretty deflating,” one former Waters staffer says. *   *   * Waters combined her fierce nature with her constituent savvy after the 1992 LA riots, with a response that would come to define her career: She took a hard line with colleagues, but used a soft touch with her those who would vote for her. In April 1992, communities across South Los Angeles, enraged by the acquittals of four white police officers in the beating of Rodney King, launched what locals still refer to as an uprising — known nationally as the LA riots. In the wake of the chaos, Waters, who was then in her first term in Congress, showed up uninvited to a meeting President George H.W. Bush had called to discuss “urban problems,” according to a New York Times report. “I’ve been out here trying to define these issues,” she told Speaker Thomas S. Foley. “I don’t intend to be excluded or dismissed. We have an awful lot to say.” Back home, she struck a more poetic note, addressing constituents in a letter reprinted by the Los Angeles Times. In it, she employed a canny understanding of the zeitgeist and the language of the moment: My dear children, my friends, my brothers, life is sometimes cold-blooded and rotten. And it seems nobody, nobody cares. But there are the good times, the happy moments. I’m talking about the special times when a baby is born and when gospel music sounds good on Sunday morning. When Cube is kickin’ and Public Enemy is runnin’ it. When peach cobbler and ice cream tastes too good, the down-home blues makes you sing and shout, and someone simply saying, ‘I love you’ makes you want to cry. Her letter went on to condemn police brutality, predatory lending in communities of color, for-profit schools and a racist justice system. Save a few names, it could have been written today. In 1994, Republicans won control of Congress and Waters immediately joined the resistance. When activists from the affordable housing group ACORN were arrested early the next year for protesting newly minted Speaker Newt Gingrich (R-Ga.), Sen. Ted Kennedy (D-Mass.) demanded that the Capitol Police release them, but he had no luck. Waters did more than demand. She marched down to the station herself and refused to leave until the protesters were let go. The police relented. Those are exactly the sort of moments that have made Waters’ resistance to Trump so resonant: She stands up to power on behalf of causes and people who are not broadly popular across the political spectrum. Yet she goes there. In one of Waters’ first votes in Congress, on the 1994 crime bill that has since become infamous as an avatar of mass incarceration, she and other Democrats were under tremendous pressure to do something about rising crime rates. Hillary Clinton, who was then first lady, warned of “super predators,” language she apologized for 22 years later. Sanders, an independent representing Vermont in the House, voted for it — a capitulation he would regret during his 2016 presidential campaign. Two-thirds of the Congressional Black Caucus ended up voting for the bill, including a former Black Panther. Waters voted no. But Waters hasn’t just stuck to issues considered traditionally liberal, or to issues that affect a disproportionate number of black Americans, such as criminal justice or housing policy. When Rep. Paul Kanjorski (D-Pa.) was defeated in 2010, “everybody assumed” Waters would stay on the housing subcommittee, former Rep. Barney Frank (D-Mass.) recalled. 2017 mood: Maxine Waters pic.twitter.com/qR7HnL0nH6— Rachel Fisher (@TheRachelFisher) January 17, 2017 She chose securities, not housing. “That surprised people,” he said, “but it was very sensible” — savvy, even, given the rising importance of Wall Street issues to the liberal base — and defied “the notion that she was just some bleeding-heart who could be for poor people but couldn’t handle the hard stuff.” Two years later, when Frank retired, the top position became available. Despite a widespread presumption on K Street that she would be passed over for Rep. Carolyn Maloney, a white New York lawmaker much friendlier to Wall Street, Waters took the ranking member position. “She has made a career out of people underestimating her,” said Lynch, who serves with her on the committee. “She really has.” Bank lobbyists quickly found that Waters didn’t need to be a policy wonk on Day One to handle the job. “When Mr. Frank had the committee, he was so well-versed in many of the subjects that the debate tended to center around him, but when Ms. Waters became ranking member, she really sought out members who had expertise in certain areas and it really became more of a team,” Lynch said. “Barney was a wonk, financial policy wonk, a very, very bright guy and has a whole different style than Maxine. She comes to that job with a whole different set of tools and she uses them quite effectively.” She’s been forced into wonk mode since taking the job. “Yeah, she’s not happy about it, but she’s become much more embroiled in the nuances of finance and economic policy,” he said. In 2013, during the fall of her first year as ranking member, Wall Street pushed a bill that would offer taxpayer backing for derivatives trades. It was pitched as a modest technical change and had coasted through the House the session before. Some of Waters’ CBC colleagues were working hard for the bill and trying to get the entire caucus to back it as a bloc. Waters saw it as undermining the safeguards Dodd-Frank had put in place, but it flew through committee on a 53-6 vote, over Waters’ opposition. Then Waters went to war behind the scenes, forcing the caucus to take no position on the bill. On the House floor, it passed, but a majority of Democrats voted against it, rendering it dead in the Senate and meaning it would have less sway with regulators who look to vote totals for guidance. Waters’ bomb-throwing reputation belies an ability to work with Republicans when she needs to. The GOP chairman of the Financial Services Committee, Rep. Jeb Hensarling of West Texas, for instance, had no plans to take up a major priority of Waters’, a reform of flood insurance that was critical to a coastal state like California. “West Texas hasn’t had a flood since Noah and he was not open to the idea at all,” Lynch said of the 2013 fight. So Waters went to work. “She actually formed a coalition with coastal Republicans and coastal Democrats and got that bill taken away from Mr. Hensarling. The speaker took control of it and we eventually got it passed, and I thought that was masterful to be in the minority and be able to do that,” Lynch said. “She built those coalitions with Republicans from Mississippi and Florida and California, Louisiana. I thought that was probably the toughest fight but she was very successful.” Wall Street fought Waters again during the lame-duck session of 2014. The period after an election and before a new Congress is sworn in is supposed to be a bit of a time-limited, all-you-can-eat buffet for K Street. A year earlier, Republicans had forced a government shutdown by demanding that Congress repeal the Affordable Care Act as part of any deal to maintain federal operations. Democrats had gone to the mat to stand up for their most high-profile achievement. This time around, Wall Street reform was on the menu. Senate leaders in both parties had agreed to include a new slate of federal subsidies for credit default swaps — the risky trades that demolished AIG in 2008. Senate Majority Leader Harry Reid (D-Nev.) and President Barack Obama seemed poised to give the GOP the win. Nancy Pelosi, the Democrats’ leader in the House, did not like confronting Obama in public, and she certainly didn’t want to risk a public relations debacle that could result from a government shutdown — not for an obscure Dodd-Frank provision. Waters didn’t give her a choice. She decried the bill in press conferences and TV appearances. More importantly, she started whipping members against the bill. If funding the government required subsidizing risky Wall Street speculation, Democrats should force the shutdown and let Republicans explain why they wanted to help big banks so much, Waters argued. She set up a makeshift war room in her Capitol Hill office, and even recruited Rep. Gwen Moore (D-Wis.) — a frequent friend of banks on the House Financial Services Committee — to call members and urge them to shoot down the spending bill. She brought another recruit to the fight, too, reaching out to Rep. Frank, who just a few weeks before had voiced support for the provision Republicans were trying to push through. Frank joined Waters for a phone call with reporters and advocated for killing the bill. “I didn’t change my substantive position,” Frank insists today, putting his advocacy effort in the broader context of a fight to defend the integrity of Dodd-Frank. “I didn’t think [the measure in question] was very important. But I thought it set a very bad precedent to open up Dodd-Frank to amendment without debate.” Frank had become convinced by the argument Waters was making, that the politics were just as important as the policy ― and caving on the politics could lead to much worse policy. She sometimes seems like a bomb thrower, but the people at whom she threw the bombs often turn out to have deserved it. Former Rep. Brad Miller, a colleague on the Financial Services Committee The bill, which had been expected to pass with little fanfare, faltered. House Speaker John Boehner (R-Ohio) didn’t have the votes. He knew he couldn’t bring around the hard-liners in his own caucus, who were building their own careers by opposing Boehner as a big-spending liberal sellout. He needed Democrats, and the Waters war room was working. Even Pelosi came out against the bill, granting angry Democrats all the cover they needed to vote no. The bill looked dead. Then Obama and JPMorgan Chase CEO Jamie Dimon began making personal phone calls to individual House members imploring them to support the package. They eventually got the votes. Waters dinged the president as a Wall Street collaborator. “I know that the president was whipping and he was supporting this bill and I know that Jamie Dimon was whipping,” she told reporters after the vote. “That’s an odd combination.” The December 2014 fight was painful. Waters lost. But the fight galvanized the party against Wall Street and embarrassed the president. Waters and her allies made their point. Obama and Reid never agreed to slip pro-bank measures into spending bills again. “Maxine led the charge to defeat that bill in the House,” Sen. Warren recalled. That success all goes back to Waters’ connection to her constituents. Former Reps. Brad Miller (D-N.C.) and Mary Jo Kilroy (D-Ohio) both served on the Financial Services Committee with Waters, and both recall that she was the first person they heard identify mortgage servicing fraud as an issue that needed attention. Going around her district, it was something she kept hearing about. “I recall Maxine as being relentless in calling out Wells Fargo and other loan servicers on their policies and practices with respect to the slow place and many obstacles they put on loan modifications,” Kilroy said. “She was really one of the first, maybe the very first, to raise the issue of mortgage servicer conduct, which she heard about from her constituents in California. That was before the national advocacy groups were really on it,” Miller said. “She kept asking witnesses at hearings about servicing problems,” Miller said. “I thought it was a distraction at the time. But it gradually became more and more evident what a problem servicer conduct was.” By 2011, Waters wanted to force the issue. That January, she joined with Miller, Lynch and Rep. Keith Ellison (D-Minn.) to write a letter to the inspector general of the Federal Housing Finance Agency challenging a recent settlement with Bank of America, suggesting it had failed to address the problem. Miller thought Waters’ draft was too strongly worded. “I insisted she dial it back,” he recalled, an insistence Lynch recalls as well. She did. Months later, when Miller read the inspector general’s report that had been sparked by the letter, he concluded that her initial scathing letter had been entirely appropriate. “When we got the IG’s report, I wished that we’d sent a letter harsher than her draft,” Miller said. “She sometimes seems like a bomb thrower, but the people at whom she threw the bombs often turn out to have deserved it.” Taryn Finley contributed reporting. Sign up here to get Ryan Grim’s newsletter, Bad News, in your inbox.  -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

Выбор редакции
14 апреля, 18:24

Guilt by association: the housing developments that went sour

Housing associations have been run for the good of tenants and communities since the 19th century. But with many new developments plagued by shoddy building and a priority on profit, are they leaving their best ideals behind?The Caulfield Park housing development in west London sits on a little bit of televisual history. The estate it replaced in South Acton was once the filming location for the fictional Nelson Mandela House, the high-rise home of the Trotter family in Only Fools and Horses.These days, Del Boy and Rodney and their wideboy antics are, of course, long gone. For the current residents of the seven-storey blocks, the people now doing the misselling are their landlords. Continue reading...

11 апреля, 12:26

50 самых опасных городов мира

Латинская Америка уже давно имеет репутацию региона с самым высоким рейтингом насилия и жестокости в городах. В этом году из 50 городов, вошедших в рейтинг самых жестоких, 43 города расположены как раз в Латинской Америке.

11 апреля, 12:26

50 самых опасных городов мира

Латинская Америка уже давно имеет репутацию региона с самым высоким рейтингом насилия и жестокости в городах. В этом году из 50 городов, вошедших в рейтинг самых жестоких, 43 города расположены как раз в Латинской Америке.

07 апреля, 04:33

Магазин извинился за книгу-раскраску с изображением Гитлера

Ритейлер Kruidvat в Нидерландах был вынужден принести извинения за то, что в его магазинах продавалась детская книга-раскраска с изображением Гитлера

06 апреля, 16:50

В Нидерландах изъяли из продажи детские раскраски с Гитлером

Как заявил представитель бельгийского издательского дома Trifora, книжка-раскраска была напечатана в Индии и пока остается неясным, как в ней оказался Адольф Гитлер. В издательстве пояснили, что в книжку попали такие значительные личности, как Нельсон Мандела, Альберт Эйнштейн и Авраам Линкольн.

06 апреля, 05:47

Trevor Noah Turns Iconic Civil Rights Moments Into 'Woke' Advertisements

Tonight at 11/10c, Pepsi tries to get woke. America says "go back to sleep." pic.twitter.com/5v80wCSF4A— The Daily Show (@TheDailyShow) April 6, 2017 Pepsi may have pulled their controversial Kendall Jenner ad because of the outrage it sparked, but Trevor Noah thinks the whole fiasco was undeserved. “To be honest with you guys, I don’t understand why Pepsi got hammered so hard,” Noah joked during Wednesday’s episode of “The Daily Show.” “In fact, I think all brands need to become more woke.” Noah even offered suggestions that could help companies use social justice to sell their products. If a Kardashian, for example, can solve police brutality with a can of Pepsi, then Coca Cola should be able to use climate change and their adorable polar bear mascots to sell Coke. And imagine how much more powerful those iconic moments in American history would be if they just had a catchy tag line. Cutting to a powerful photo of two African-American medalists raising their fists in solidarity during the 1968 Olympic Games, Noah suggested adding a tube of Crest Toothpaste: “Black power, with a white smile.” But Olympians Tommie Smith and John Carlos weren’t the only civil rights icons to receive Noah’s branding treatment. Rosa Parks, Ruby Bridges and Nelson Mandela were all fair game. “I’m enjoying this a lot,” Noah said of his attempts to sell social justice. Find out what creative slogans Noah assigned to them in the video above. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

06 апреля, 05:47

Trevor Noah Turns Iconic Civil Rights Moments Into 'Woke' Advertisements

Tonight at 11/10c, Pepsi tries to get woke. America says "go back to sleep." pic.twitter.com/5v80wCSF4A— The Daily Show (@TheDailyShow) April 6, 2017 Pepsi may have pulled their controversial Kendall Jenner ad because of the outrage it sparked, but Trevor Noah thinks the whole fiasco was undeserved. “To be honest with you guys, I don’t understand why Pepsi got hammered so hard,” Noah joked during Wednesday’s episode of “The Daily Show.” “In fact, I think all brands need to become more woke.” Noah even offered suggestions that could help companies use social justice to sell their products. If a Kardashian, for example, can solve police brutality with a can of Pepsi, then Coca Cola should be able to use climate change and their adorable polar bear mascots to sell Coke. And imagine how much more powerful those iconic moments in American history would be if they just had a catchy tag line. Cutting to a powerful photo of two African-American medalists raising their fists in solidarity during the 1968 Olympic Games, Noah suggested adding a tube of Crest Toothpaste: “Black power, with a white smile.” But Olympians Tommie Smith and John Carlos weren’t the only civil rights icons to receive Noah’s branding treatment. Rosa Parks, Ruby Bridges and Nelson Mandela were all fair game. “I’m enjoying this a lot,” Noah said of his attempts to sell social justice. Find out what creative slogans Noah assigned to them in the video above. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

05 апреля, 17:30

The Quiet Death of an Anti-Apartheid Hero

The ghost of Ahmed Kathrada will haunt his corrupt successors.

02 апреля, 17:30

Millicent Fawcett Is First Woman to Get Statue in London’s Parliament Square

The statue of Mrs. Fawcett, who campaigned for the right of women to vote, will join those of 11 men, including Winston Churchill, Abraham Lincoln and Nelson Mandela, Prime Minister Theresa May said.

02 апреля, 12:39

Millicent Fawcett to be first woman statue in Parliament Square

Suffragist Millicent Fawcett is to be honoured alongside Sir Winston Churchill and Nelson Mandela.

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача

07 декабря 2013, 01:00

Вечный майдан

Трудовой отчёт красив - Фед будет трудно не начать сворачивание эмиссии Сергей Егишянц Добрый день. На минувшей неделе в ЮАР наконец помер чёрный вурдалак Мандела – чьи руки в крови уже много-много лет и на чьей совести быстрое и драматичное погружение цивилизованной страны в смертоубийственный дикарский хаос: как обычно бывает нынче в таких случаях, правящие во всём мире социал-либеральные лицемеры пролили дежурные крокодиловы слёзы и восславили очередного сатаниста – что ж, как говорил пророк, "горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким!". Ливия отныне будет жить по шариату – прогресс от эпохи полковника просто-таки поразительный. Особо мрачных климатических катаклизмов не было – очередное землетрясение в Индонезии, по счастью, не имело заметных последствий из-за сравнительно удачной локализации. Жутких катастроф тоже не отмечено – по мелочи, как всегда, много всего, но и только. Зато граждане разных стран побузили – и, как обычно в последние 10 лет, в авангарде процесса майданутые украинцы, которые воспылали ненавистью к "проффесору" Януковичу, когда но не стал подписывать соглашение с ЕС; нет смысла описывать происходящее в Киеве – оно вполне стандартно. И опять очевиден раскол Украины пополам: стало быть, в долгосрочном плане вопрос лишь в том, когда он будет оформлен юридически – и кто займётся этим оформлением. Пока все стороны – и непосредственные участники, и сторонние заинтересованные наблюдатели – вызывают у нас отвращение: несмотря на апелляции к высокой цивилизованности, реально они так и остались по сути своей глубоко советскими: это касается всех – как в анекдоте, где что ни делается, всё выходит пулемёт (или КПСС на худой конец). Не менее горячи ррреволюционеры в Таиланде – возмутившись повадками хитроумной премьерши (сестры бывшего главы правительства, ранее сбежавшего от разгневанного народа), публика стала методично штурмовать казённые дома, в перерывах между этими забавами проводя переговоры с объектом своей ненависти: сурово, но скучновато – украинцы креативнее будут: то уличную плитку разберут на камни (в Киеве её, что ль, тоже таджики клали?), то будьдозером наедут на полицию, а то и вовсе храбрым манёвром захватят новогоднюю ёлку (размещённую на площади столкновений) – и власти там напугались посильнее, сразу услав делегацию в ЕС, дабы в конце концов хоть что-то подписать. Глупо и предсказуемо… Дефицит медведей Денежные рынки. На прошлой неделе центробанки дружно не стали ничего менять в параметрах своих монетарных политик – так поступили ЕЦБ, Банк Англии, Резервный банк Австралии, а также их коллеги из Канады, Мексики, Польши и Норвегии. Меж тем, эмиссия идёт прежним темпом – её последствия остаются теми же: например, в Японии пухнет денежная база – в ноябре она была на 52.5% выше, чем годом ранее, причём увеличение текущих депозитов (именно через них и происходит денежная накачка) достигло умопомрачительных 160.5%, в том числе резервы раздулись на 157.2%. С другой стороны, растут доходности гособлигаций по всему миру – как следствие, интерес к ним снижается: в отсутствие прибыльных вложений в реальном секторе спекулянты предпочитают более рискованные инструменты, которые, однако, отлично защищены (пусть неформально) готовностью властей подавить любой спад – такова, к примеру, картина на рынке акций главных мировых держав. Поэтому сейчас доля казначеек в разделе "денежные средства и их эквиваленты" балансов штатовских банков опустилась до 70% - это минимум за все 40 лет наблюдений показателя. Ещё хуже "муниципалкам" – Детройт уже обанкротился, и на подходе ещё куча любителей жить не по средствам. Банк Англии, тем временем, рассказал о вертикальном взлёте спроса банков на участие в программе "финансирование в обмен на кредитование" – по итогам июля-сентября объём чистых заимствований в рамках этого плана подскочил аж в 2.6 раза в квартал, тем самым резко раздув ипотечный пузырь: теперь денежные власти поняли, что натворили, и спешно стали отыгрывать назад – программа закрывается, а вместо неё вводится план поддержки малого бизнеса; однако, похоже, они всё же опоздали – ведь пузырь-то уже налицо. Иллюстрация: Артём Попов Ещё одно направление активной деятельности регуляторов – упорядочение финансового сектора в целом: в этом плане США уже долго обсуждают введение "правила Волкера", которое возбраняет банкам спекулировать на рынках с использованием собственных средств (допустимо лишь обслуживание клиентов) – кажется, основные регулирующие структуры близки к согласию, так что итоговое голосование назначено уже на 10 декабря. Власти Европы, со своей стороны, более озабочены своей репутацией – и в частности, они решили проанализировать рейтинговые агентства (подчёркивая их "иностранное" происхождение): в результате выяснилось, что те практикуют махинации со сроками объявлений об изменениях рейтингов (умышленные задержки, тайные утечки дружественным структурам и т.п.), опираются в своих решениях на обзоры не слишком квалифицированных младших аналитиков (но судьбоносные решения принимают топ-менеджеры – это жжж неспроста!) – короче, евро-регулятор хотел было наказать проказников, но при ближайшем изучении оказалось, что никакие европейские законы не нарушены означенными недостатками, отчего разыскатели сконфузились. Впрочем, их давление уже подействовало: S&P ещё раз подняло рейтинг Кипра, Moody's подкинуло индекс Греции сразу на 2 пункта, а Fitch – на 1; и заодно Moody's улучшило прогноз рейтинга Испании с негативного до стабильного; все агентства отмечают мощное улучшение дел в бюджетах и экономиках указанных стран, а также эффективное продвижение фискальных и структурных реформ и заметное улучшение доступа к рыночным кредитным ресурсам. Только китайское агентство Dagong на фоне общего благодушия выступило в роли Бабы-Яги – пожурив власти США за бюджетный хаос, оно пригрозило к концу десятилетия уронить их рейтинг до уровня посредственных стран: ответа Империи Добра пока не последовало. Валютные рынки. Основные курсы в целом продолжили двигаться в ранее выбранных направлениях: доллар-йена достигла 103.5, евро-йена превысила 140, а фунт-йена – 169; евро-доллар, упав было с 1.36 в 1.35, вернулся к верхам и пробил их; фунт-доллар подходил к 1.65. Центробанк Австралии снова раскритиковал осси за дороговизну – тот не отреагировал на такие домогательства, но когда данные по ВВП вышли слабее ожиданий, он всё же завалился в 0.9. А его канадский коллега озабочен слабым экспортом, грозящим подорвать рост экономики в Стране кленового листа – как следствие, луни пробил низы 2011 года, достигнув дна за 3.5 года. Ширится и падение рубля – в ответ МЭР заявляет, что всё в порядке: это-де следствие "повышение гибкости" в преддверии введения конвертируемости российских денег, намеченного на 2015 год. Отметим и договорённости пяти восточноафриканских стран об учреждении валютного союза – впрочем, решение столь неразвитых государств, как Кения, Танзания, Уганда, Руанда и Бурунди, вряд ли окажет какое-либо влияние на глобальные рынки: аутсайдерам на них места нет – мир жесток. Источник: SmartTrade Фондовые рынки. Сезон отчётов за третий квартал подошёл к концу – его итоги средненькие: по отношению к тому же периоду прошлого года номинальная прибыль в среднем выросла на 3.4%, а выручка – на 2.9% (и оба показателя ниже реальной инфляции за указанный период); изменения в прогнозах на финальную четверть сего года, как обычно, в основном негативны – короче, всё как всегда. Из последних новостей корпораций отметим австралийскую авиакомпанию Qantas – она в минувший четверг заявила о грядущих убытках и увольнении 1000 человек: за это её акции обвалили сразу на 15%. Ведущие индексы корректировались от рекордных пиков – как часто и случается из-за закрытия позиций перед финишем года. Забавно, что число IPO интернет-фирм в уходящем году было наибольшим за 13 лет – ждём штурма рекордов 1999/2000 годов? А между прочим, эти рекорды уже под угрозой – коэффициент P/S (отношение рыночной стоимости к выручке) для фирм, входящих в индекс S&P-500, пришёл к историческому максимуму. И вообще, количество индикаторов, угрожающих коррекцией или разворотом бирж в ближайшие годы, всё растёт – вот и индекс Investors Intelligence, изучающий долю "медведей" на рынке, показал рекордный минимум, что сулит рынкам невесёлое будущее, ибо когда все хотят только покупать, после волны ажиотажа наступает резкий обвал: и хотя это исследование менее точно, чем иные (упомянутые в предыдущем обзоре) – но как ещё один сигнал тревоги его воспринимать можно вполне. Но это не означает, что на рынке нет других мнений – так, эксперты Bank of America Merrill Lynch разработали Sell Side Consensus Indicator, который вещает об изобилии медведей, давая повод сулить на будущий год бурный рост ведущих бирж; но изучение графика даёт понять, что индикатор, мягко говоря, часто неправ – и скорее даёт повод прогнозировать от противного: он советовал купить в 1997 году (перед октябрьским обвалом) и продать в конце 1998-го (в начале мощного восхождения) – а пик "бычьего" настроя случился на самых низах рынка в 2002 году, что вызывает сомнения в корректности методики исчисления показателя. Мы упоминали об "отношении Q" нобелевского лауреата Джеймса Тобина: оно превысило среднее многолетнее значение на 50% - раньше в таких случаях через несколько месяцев рынки валились (в 1903, 1907, 1930, 1937 и 1969 годах); одиноким исключением стал 1996 год, когда биржи лишь ускорили рост, загнав индикатор в неведомые выси (+130%) к 2000 году – и только после этого пошёл падёж; сейчас, однако, такое вряд ли реально – поэтому текущий всплеск стоит воспринимать как серьёзное предупреждение. К Тобину присоединился свежий лауреат Нобеля Роберт Шиллер – в интервью Spiegelон заявил, что видит пузыри, подобные возникшим в 2004/07 годах на акциях и недвижимости, и схожие с теми настроения: "это может кончиться плохо" – заключил профессор. Да уж, согласимся мы… Источник: dshort.com Товарные рынки. Нефть Brent вернулась в 113 долларов за баррель; наконец проснулась и WTI – подскочившая от минимума 92 сразу в 98; одним из факторов стало 2-летнее дно добычи ОПЕК – её подорвал бардак в Ливии и Нигерии; выравниванию цен разных сортов помогло известие о вводе в строй нефтепровода из терминала Кушинг к побережью Мексиканского залива 3 января 2014 года – что облегчит экспорт WTI. Прогноз холодной погоды в США взметнул природный газ в 150 баксов за 1000 кубометров. Металлы слабы: алюминий на 4-летнем минимуме, никель около него, палладий снижается и медь не блещет оптимизмом; золото и серебро подошли вплотную к летним низам. Вообще, сочетание слабого спроса и высокого предложения (никто не хочет закрывать заводы и шахты, но и покупок эпохи "кутежа взаймы" больше нет) заставляет цены сырья и еды снижаться, а спекулянтов – разбегаться с этого рынка: с начала сего года они вывели из соответствующих фондов уже около 35 млрд. долларов – достаточно много, чтобы оказать дополнительное давление на котировки. Схожая картина на продовольственном рынке: рост овса, риса, бобовых и кормов застопорился – а пшеница, кукуруза и растительное масло продолжают валиться прежним темпом. Немного помрачнело мясо (особенно свинина) – зато молоко летит вверх без остановок. У сахара и кофе свежие многолетние минимумы; валится также хлопок; перестали дорожать фрукты и древесина – и только какао продолжает штамповать рекорды. А в целом рынок выглядит слабо – особенно это видно на контрасте с бурным взлётом фондовых бирж за последний год. Друзьям – всё, врагам – закон Азия и Океания. Свежие показатели Китая выглядят сравнительно оптимистично: согласно China International Capital Corporation, в последней четверти сего года ВВП страны ускорился до +7.8% в год; по оценке HSBC, в ноябре PMI производственного сектора и сферы услуг чуть припали – однако уверенно остались в области экспансии; это ещё более верно по данным официоза – в общем, худшие прогнозы о "жёсткой посадке" пока не оправдываются, хотя структурные дисбалансы, уже достигшие изрядных величин, продолжают накапливаться. Чуть менее весело выглядит Япония – её корпорации не слишком активны в инвестициях (в июле-сентябре +1.2% в квартал вместо ожидаемых +3.6%), продажи тоже умеренные (+0.8% после -0.5% в апреле-июне), зато прибыли блистательны (+24.1% в год), что и неудивительно с учётом обвала йены в предыдущие 12 месяцев. Опережающие индикаторы отросли на 0.6% в месяц – искусственное вздутие не прекращается; но зарплаты прибиты: в сентябре было -0.2% в год, в октябре стало +0.1% - но это, разумеется, слёзы с точки зрения наращивания внутреннего спроса. Отметим ещё PMI в ряде стран региона: у Индии в производственном секторе в ноябре случился возврат в сферу роста (к тому же инфляция замедлилась), но сектор услуг остался в области спада; в Южной Корее и Индонезии означенные показатели вяло колеблются около разделительной отметки в 50 пунктов, сигнализируя о стагнации. В то же время ВВП Южной Кореи растёт красиво (+1.1% в квартал и +3.3%) – т.е. всё не так плохо. ВВП Австралии отрос слабее ожиданий (+0.6% в квартал и +2.3% в год – с очисткой от махинаций обе величины окажутся близки к нулю) – причём только чистый экспорт принёс +0.7% в квартал (т.е. внутренний спрос в минусе даже по кривой оценке официоза); если ещё и исключить прирост госинвестиций (давший +1.3%), то картина станет совсем грустной (частные капиталовложения упали – как и реальные располагаемые доходы людей: а ведь есть ещё искажения инфляции!). Согласно AiG, в ноябре PMI производственного сектора упал, а сферы услуг – вырос: тем не менее, обе величины уверенно закрепились в зоне спада. Зато строительный PMI взлетел на 4-летний пик (новые заказы на вершине за 8 лет), к тому же разрешения на строительство, хотя слегка и оттянулись в октябре (-1.8% в месяц, что неудивительно после +16.9% месяцем ранее), остаются в мега-плюсе за год (на 23.1%) – так что пока реальная экономика страдает, пузыри продолжают активно раздуваться. Пухнут и розничные продажи (+0.5% в месяц и +3.4% в год без учёта инфляции – стало быть, с её учётом будет реальный минус); в соседней Новой Зеландии бурный всплеск экспорта: так называемые "условия торговли" (они показывают, сколько импорта можно купить на текущий экспорт) в третьем квартале подскочили на 7.5%, чего не случалось ни разу за всю историю наблюдений с 1973 года – тому причиной вертикальный взлёт цен на молочку, отчего её вывоз "в деньгах" подскочил на 24% в квартал и 46% в год, хотя физический объём сократился. Европа. ВВП еврозоны за июль-сентябрь подтвердили как +0.1% за квартал и -0.4% в год: частное потребление выросло на 0.1% к апрелю-июню, государственные затраты – на 0.2%, инвестиции в основной капитал – на 0.4%; любопытно, что экспорт вспух лишь на 0.2%, а импорт – на 1.0%, так что обвинения (особенно США в адрес Германии) в чрезмерном стимулировании вывоза не слишком обоснованы. ВВП Финляндии вышел явно хуже ожиданий (0.0% в квартал и -1.0% в год вместо +0.4% и -0.2%). Промышленное производство Испании в октябре пало на 0.8% в месяц и в год (в сентябре был первый плюс за 2.5 года); в Норвегии обвал на 2.9% в месяц и 7.5% в год – добывающий сектор рухнул на 17.1% в год; в Швейцарии в сентябре оно снизилось на 2.2% в год, но за третий квартал в целом увеличилось на 0.7% (после -1.1% в предыдущей четверти) – однако у новых заказов явный спад (-2.3%). Схожая картина в заказах машиностроения Германии: в октябре -10% в год, причём внешний спрос просел на 14%, а внутренний – на 2% (и это опять плохо согласуется с означенной критикой). В целом же промышленные заказы пали на 2.2% (причём раскладка тут более-менее ровная – внутренние -2.0%, внешние -2.3%) – хотя и не отыграв роста сентября (+3.1%), но изрядно урезав годовую прибавку (с +7.8% до +1.9% - при том, что ожидалось что-то около +3.5%) Торговый баланс Франции немного (но всё-таки заметно круче прогнозов) улучшился – причём экспорт припал, а импорт и вовсе обвалился из-за слабости внутреннего спроса. PMI росли в Швейцарии, Швеции и Норвегии; еврозона неоднозначна – в плюсе всегда Германия, а в минусе Франция, из прочих в производственном секторе хороша Италия, а плоха Испания, но в сфере услуг всё наоборот (тут у Испании пик за 3.5 года, новые заказы и прогноз на год на вершине за 6.5 лет). Британцы отметили свежий всплеск промышленного PMI (максимум с февраля 2011 года, а в новых заказах и выпуске 19-летние пики) и строительстве (лучшие числа с августа 2007 года), но сфера услуг слегка замедлилась на фоне активных пузырей (входящие и исходящие цены активно растут). Цены производителей еврозоны в октябре просели на 0.5% в месяц и 1.4% в год – последняя величина худшая за 4 года; а в Великобритании (согласно Торговой палате) розничные цены продолжают снижаться (в ноябре -0.3% в год). Безработица во Франции достигла рекордного уровня с 1997 года (10.9% к концу сентября). В Испании, напротив, число зарегистрированных безработных в ноябре сократилось впервые за историю обзора с 1997 года (обычно в этом месяце бывает сезонный спад занятости) – вопреки ожиданиям худшего; годовая динамика тоже позитивна (число незанятых упало на 2.0%) – так что тут улучшение налицо. Зато частный спрос повсюду остаётся слабым: номинальная розница в Норвегии упала на 1.0% в месяц и 0.8% в год, у еврозоны реальные продажи снизились на 0.2% в месяц и 0.1% в год (на самом деле, конечно, спад гораздо круче), в Британии покупки в розничных сетях остаются весьма скромными. Всё очень зыбко… Америка. Бразилия разразилась серией мрачноватых данных: ВВП в июле-сентябре понизился на 0.5% в квартал (первый минус за 2.5 года), годовой рост сжался до 2.2% (реально около нуля): инвестиции в основной капитал просели на 2.2% в квартал, а производство сельского хозяйства пало на 3.5%; и в промышленности рост стал едва заметен (+0.1%). В октябре последний составил 0.6% в месяц, но в год прибавка уменьшилась до 0.9% (с 2.0% в сентябре); производственный PMI поджался с 50.2 до 49.7 – зато сфера услуг ещё жива (52.3 после 52.1). PMI чуть ослабли также в Мексике и Канаде – однако в обоих случаях они оставались ясно выше 50 пунктов; производственный сектор могуч в США (54.7 по версии Markit и 57.4 согласно ISM) – но сфере услуг не так весело, пусть и там экспансия очевидна; дополнил картину подскок индекса текущих условий для ведения бизнеса от ФРБ Нью-Йорка – короче, дела тут обстоят совсем неплохо. Торговый дефицит Штатов в октябре припал благодаря взлёту экспорта (+1.8% в месяц), особенно нефтепродуктов (на 16%) и сои (на 22%); импорт вспух лишь на 0.4% - однако при этом достиг пика с марта прошлого года; дефицит с КНР ужался с 30.5 до 28.9 млрд. долларов; в Канаде впервые за 2 года случился профицит (пусть и совершенно микроскопический) – правда, тут и экспорт, и импорт сократились. ВВП США пересмотрели вверх из-за изменчивых факторов (запасы, госрасходы, липовые инвестиции в "интеллектуальную собственность" и т.п.) – частные расходы при этом даже похудели; в целом же всё по-прежнему: реальный внутренний частный душевой спрос -0.4% в квартал и -1.7% в год. И отчёт за октябрь дал то же: номинальные доходы и расходы в плюсе на 2.5-3.0% в год – а с учётом реальной инфляции (порядка 4.0-4.5%) выходит минус приблизительно всё на те же 1.5-2.0%. "Бежевая книга" ФРС рассказала, что в октябре и в начале ноября экономика Штатов продолжала расти, несмотря на шатдаун: темпы экспансии оцениваются словами "от скромных до умеренных". Промышленные заказы в октябре упали на 0.9% в месяц, но выросли на 2.0% в год – впрочем, если учесть махинации с ценами, то годовой рост душевых заказов обнулится (вообще там стагнация). Расходы на строительство в США отрастают – но куда медленнее, чем раньше: с учётом роста цен в секторе прибавки совсем невзрачны; продажи новостроек в августе и сентябре резко обвалились, зато в октябре случился феерический взлёт – всё это выглядит очень странно, но такой расколбас скорее всего говорит о близости пика (тем более, что он отмечен и в цене – медианная -0.6% в год, а средняя +12.7%, т.е. жив только самый верхний сегмент покупателей). О скором начале сдувания пузыря говорит и кредитная статистика: согласно Ассоциации ипотечных банкиров, за предыдущую неделю объём займов рухнул ещё на 12.8% - всего же он опустился в сфере покупок на 20% (с едва заметного локального пика), а в рефинансировании за последний год случился обвал втрое: всё логично – нынешний рост гораздо более узкий, чем предыдущий, ведь его создали почти исключительно спекулянты, тогда как реальный спрос так и остаётся крайне слабым; если учесть рост процента на рынке, то станет понятно, почему рынок уже на грани разворота. Логичны в таких условиях и мрачные настроения потребителей – в Мексике доверие домохозяйств валится непрерывно с июля – и за это время основной индикатор опустился уже почти на 10%; в Штатах индекс оптимизма IBD/TIPP, хотя и отыграл часть падения октября, ни на что большее не сподобился; однако Мичиганский университет внезапно порадовал всплеском настроений до пика с июля. Источник:Ассоциация ипотечных банкиров США, calculatedriskblog.com После двух подряд месяцев спада продажи автомашин в США в ноябре взлетели до пика почти за 7 лет, подогретые могучими скидками накануне Дня благодарения: но даже при этом их годовой рост составляет только 7% (хотя раньше он исчислялся двузначными величинами) – и не факт, что уже в ближайшие полгода динамика не уйдёт в минус. "Чёрная пятница" (первые сутки распродаж после Дня благодарения) не удалась – впервые с 2009 года она дала снижение покупок (причём сразу на 3% в год); зато следующий после неё понедельник наверстал потери благодаря онлайн-продажам, где покупателям проще найти самые вкусные скидки – а без крупных дисконтов народ не желает тратиться категорически; как видно, частный спрос слаб и тут. Занятость сильно колеблется из-за октябрьского шатдауна – впрочем, ADP резко подняла свои оценки: мол, бизнес плевал на политиков и агрессивно наращивал персонал – что-то не заметно, однако. Очередные ошибки в очистке от сезонного фактора около праздников породили обвал обращений за пособиями по безработице. А спад уровня безработицы до 5-летнего дна 7.0% вызван в большой степени возвратом госслужащих на работу после шатдауна – но не только: заметен прирост рабочих мест во всех секторах, связанных со пузырём недвижимости: строительстве, продажах жилья, выпуске товаров для дома и соответствующем ритейле – т.е. тут всё логично, хотя и обещает суровую расплату, когда в сфере недвижимости произойдёт разворот, и пузырь лопнет. Настораживает рост застойности безработицы (среднее время поиска работы на годовом пике); доля рабочей силы во взрослом населении продолжает падать (без учёта октябрьской аберрации). Но числа красивы (кстати, и в Канаде) – и Фед на ближайшем заседании (17-18 декабря) будет сложно не начать сворачивание эмиссии. Россия. В ноябре официозный индекс потребительских цен вырос на 0.6% в месяц и 6.5% в год – это означает, что реально тут больше 10%: наибольшие прибавки (от 11% до 30%) дали картошка, лук, яйца, молочка и коммунальные услуги – откуда вытекает, что инфляция для бедных значительно выше средней, ибо именно у бедных указанные товары и услуги составляют значительную часть корзины потребления. Продолжает пухнуть потребительский кредит – правда, медленнее, чем прежде, но всё же мощно: согласно Банку России, кредиты физлицам выросли на 32% в год – год назад было +48%, но и 32% несуразны (особенно на фоне сдающей экономики). Воцарение в МЭР Улюкаева породило резкое ухудшение прогнозов по экономике: но если в целом они урезаны умеренно (например, в целом за уходящий год ВВП ожидается +1.4% вместо прежде чаемых +1.8%), то особо мрачны инвестиции (+0.2% после +2.5%) и промышленность (+0.1% против +0.7%) – по этому поводу видные фигуры разразились сколь цветистыми по форме, столь и пустыми по существу ремарками. В Думе страстно – два депутата от правящей партии подрались из-за памятника чеченским ведьмам, доблестно убивавшим русских воинов, причём у гордого вайнаха (одного из участников действа) при этом обнаружился золотой пистолет: отсюда видно, сколь искусственна ЕдРо – в случае каких-то катаклизмов она способна рассыпаться моментально. Пока же всё по-прежнему – в том числе в жизни басманного правосудия: сенатор-банкир, он же серийный маньяк, получил условный срок за то, что, "будучи не в себе от рождения ребёнка" (уже пятого, кстати), он изнасиловал выпускницу вуза – самый гуманный суд в мире учёл, что обвиняемого всё время "мучают бесы и стрессы" и проявил завидное снисхождение. Ну да, "друзьям – всё, врагам – закон" – но ведь всё может измениться: если не верите, прямо сейчас спросите Януковича! Иллюстрация: Артём Попов Хорошей вам недели! Динамика цен за прошедшую неделю  

06 декабря 2013, 03:00

Нельсон Мандела. 1918 — 2013

Нельсон Мандела, первый чернокожий президент Южно-Африканской Республики, посвятивший всю свою жизнь борьбе с расовой сегрегацией, умер в возрасте 95 лет. "Наша нация потеряла своего величайшего сына", - заявил президент ЮАР Джейкоб Зума, выступая по национальному телевидению в ночь с четверга на пятницу. Нельсон Мандела вошел в историю как символ сопротивления черного большинства режиму апартеида в Южной Африке. Он же был и главным действующим лицом растянувшейся на десятилетия борьбы чернокожих за свои права в стране, где расовая сегрегация была возведена в абсолют. Благодаря своему характеру и истовой вере в идеалы в 70-е и 80-е годы прошлого века он стал иконой для тех, кто считал, что первый пункт Всеобщей декларации прав человека, принятой Генассамблеей ООН в 1948 году, — это не просто слова. «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах», — гласит он. Но Мандела был и прагматичным политиком, и именно благодаря его усилиям крах режима апартеида в начале 90-х не повлек за собой гражданскую войну в одной из самых влиятельных стран Черного континента. При рождении он получил имя Ролилахла Мандела. На языке народности коса «ролилахла» означает «дергающий ветку дерева», а в широком смысле — «нарушитель спокойствия». Вряд ли родители Манделы предполагали, что их сын станет могильщиком системы, в том или и ном виде просуществовавшей на юге Африки более 300 лет. Кстати, имя Нельсон он получил, когда уже учился в школе. Будучи выходцем из привилегированных слоев племенной знати, будущий нарушитель спокойствия окончил колледж Форта Хер, из которого был исключен в 1940 году за участие в студенческой забастовке. Потом переехал в Йоханнесбург, где познакомился с членами Африканского национального конгресса (АНК) — основанной в начале ХХ века группой чернокожих юристов организации, которая боролась за права негритянского большинства. Мандела учился на юриста, но диплом смог получить только в 1989 году, когда за его плечами уже были десятилетия борьбы с режимом апартеида и многолетнее тюремное заключение. В 40-е годы прошлого столетия АНК выступала за методы борьбы с режимом, очень напоминавшие учение ненасильственного сопротивления, которое проповедовал Махатма Ганди. В 1955 году АНК, где уже активно работал Мандела, принимает «Хартию свободы». «Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет», — говорилось в этом программном документе. Подписавшие хартию, помимо равенства всех рас, выступали за свободный доступ к медицинскому обслуживанию и образованию, а также за передачу шахт, промышленности и банков в собственность общества. Власти обвинили Манделу в государственной измене и приверженности коммунистическим идеям. Стоит напомнить, что в ту эпоху, когда мир был поделен на два враждебных лагеря, «призрак коммунизма» многими по ту сторону «железного занавеса» воспринимался как вполне реальная угроза. Тогда обвинения с Манделы и его сподвижников были сняты. Но все изменится спустя несколько лет, после того, как противостояние черного большинства и правящего белого меньшинства, потомков голландских и французских переселенцев, начнет приобретать все более радикальные формы. В 1960 году АНК был запрещен и перешел на нелегальное положение. Год спустя Мандела возглавил вооруженное крыло АНК, «Умконто ве сизве» («копье нации»). Переходу АНК к тактике партизанской борьбы предшествовал расстрел негритянской демонстрации в Шарпервилле в июле 1960 года. Тогда погибли 69 человек, 178 были ранены. Как позднее объяснил Мандела, именно запрет АНК и ужесточение режима апартеида привели его к мысли, что единственный путь — это вооруженная борьба. «Винтовка рождает власть», — сказал за несколько десятилетий до этого лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун. Конфликт черных и белых развивался по нарастающей. После того как АНК перешел к тактике партизанской войны, большинство его лидеров были осуждены и посажены в тюрьму. Мандела оказался за решеткой в августе 1962 года, и этому, как утверждают историки, поспособствовало ЦРУ. Американские агенты передали полиции ЮАР информацию о его местонахождении. «Я носил в себе идеал демократического и свободного общества, в котором все живут в гармонии и обладают равными правами», — заявил Мандела на судебном процессе. — Это идеал, за который я надеюсь бороться и воплотить в жизнь. Но если потребуется, я готов умереть за него». Зимой 1964 года он был приговорен к пожизненному заключению. Следующие 18 лет Мандела провел в тюрьме на острове Роббен, крохотном клочке земли в нескольких километрах от мыса Доброй Надежды. «В заключении ты лицом к лицу сталкиваешься со временем. Нет более ужасной вещи», — вспоминал позднее Мандела, работавший в тюремном известковом карьере. А тем временем давление внутри котла росло. В середине 70-х годов режим апартеида потрясли массовые студенческие манифестации. Волнения вспыхивали и в 1984 и 1986 годах, когда в ЮАР была принята новая Конституция, полностью исключавшая представительство черного большинства во властных структурах Параллельно с этим в мире ширилась компания в защиту Манделы, в которой активно участвовал и СССР. «Советский Союз относился к АНК как к национально-освободительному движению», — отметил в беседе с «Газетой.Ru» профессор, эксперт Института Африки РАН Владимир Шубин. В итоге ЮАР оказалась в международной изоляции — начиная с торговых санкций и заканчивая запретом для южноафриканских спортсменов участвовать в международных соревнованиях. Апогеем кампании за освобождение самого знаменитого заключенного планеты стал концерт 1988 года на лондонском стадионе «Уэмбли», где 72 тысячи человек хором пели «Освободите Нельсона Манделу!». По мере того как режим апартеида испытывал все возрастающее внутреннее и внешнее давление, власти пытались договориться с «заключенным номер 1». Тогдашний президент Питер Бота предложил Манделе свободу — если АНК откажется от насилия. «Только свободные люди могут вступить в переговоры. Узник не может заключать договоры», — ответил Мандела. Но режим ветшал. Из заключения 71-летний лидер АНК вышел 11 февраля 1990 года. За несколько месяцев до его освобождения рухнула Берлинская стена, символ разделения мира на два противоборствующих лагеря. Переговоры о будущем ЮАР шли крайне непросто. Но в 1993 году была принята новая конституция страны, а в апреле 1994-го по итогам первых в истории Южной Африки демократических выборов 77-летний Нельсон Мандела стал первым чернокожим президентом страны. «Пришло время лечить раны. Пришло время наводить мосты, что разделяют нас», — сказал тогда Мандела. К 1999 году он отошел от активной политической жизни, переключившись на благотворительность и написание мемуаров. В июне 2004 года, в возрасте 85 лет, Мандела объявил, что завершает и свою общественную работу. В 2011 году первый чернокожий президент ЮАР возглавил список мировых политиков и общественных деятелей с «безупречной репутацией». Рейтинг был составлен консалтинговой компанией Reputation Institute по итогам опроса, в котором приняли участие более 50 тысяч человек из 25 стран мира. Насколько нынешняя Южно-Африканская Республика соответствует тому идеалу, за который боролся Нельсон Мандела? «У них самая демократическая конституция в мире. Хотя страна мультиэтническая, многорасовая, никаких серьезных конфликтов между ее жителями за последние два десятилетия не было», — говорит Владимир Шубин. (При этом для ЮАР, к сожалению, все еще актуальны такие проблемы, как высокий уровень уличной преступности, насилия, бедности, безработицы, серьезное социальное расслоение, большое число инфицированных ВИЧ, отток за рубеж белого населения страны.) «Что касается социальных преобразований — на развитие экономики страны накладывает свой отпечаток, если хотите, мировая капиталистическая система», — отмечает эксперт. Наследие политика — не только его дела, но и мысли. Мандела оставил много крылатых выражений. «Нет такой вещи, как частичная свобода». Так говорил Мандела.