• Теги
    • избранные теги
    • Страны / Регионы2313
      • Показать ещё
      Люди241
      • Показать ещё
      Компании338
      • Показать ещё
      Издания28
      • Показать ещё
      Международные организации133
      • Показать ещё
      Разное520
      • Показать ещё
      Формат40
      Показатели27
      • Показать ещё
      Сферы4
Выбор редакции
20 июля, 21:13

Полиция Гамбурга изъяла 3,8 тонны кокаина стоимостью €800 млн

Немецкая полиция конфисковала в порту Гамбурга три партии кокаина общим весом 3,8 тонны. Две «посылки» пришли из Парагвая в контейнере с углём, а третья — из Уругвая в коробках с кормом для животных. По словам официального представителя таможни, общая стоимость изъятых наркотиков — около €800 млн. Читать далее

20 июля, 21:13

Полиция Гамбурга изъяла 3,8 тонны кокаина стоимостью €800 млн

Немецкая полиция конфисковала в порту Гамбурга три партии кокаина общим весом 3,8 тонны. Две «посылки» пришли из Парагвая в контейнере с углём, а третья — из Уругвая в коробках с кормом для животных. По словам официального представителя таможни, общая стоимость изъятых наркотиков — около €800 млн. Подписывайтесь на RT Russian - http://www.youtube.com/subscription_center?add_user=rtrussian RT на русском — http://russian.rt.com/ Vkontakte — http://vk.com/rt_russian Facebook — http://www.facebook.com/RTRussian Twitter — http://twitter.com/RT_russian Periscope — http://www.periscope.tv/RT_russian/ Livejournal — http://rt-russian.livejournal.com/ Odnoklassniki — http://ok.ru/rtrussian Telegram — https://telegram.me/rt_russian Viber — https://chats.viber.com/rtrussian

Выбор редакции
20 июля, 19:20

Central Bank of Paraguay re-enters markets with World Bank support

World Bank to provide assistance on efficient portfolio management following re-entry into international markets

20 июля, 16:41

На Латинскую Америку обрушились аномальные морозы: есть погибшие

В страны Латинской Америки пришли аномальные холода и морозы: дневная температура воздуха упала почти на 20 градусов, уже четверо погибших, сообщает Gazeta.ru. Фото: misiones Неделя началась с осложнений из-за снегопадов во многих городах континента. Холодный циклон движется с юга на север и уже достиг некоторых регионов Южной Бразилии, Парагвая, Перу и Уругвая. Фото: misiones Также сообщается, что из-за аномальных холодов скончались меньшей мере четыре человека в различных регионах Аргентины. Фото: misiones Читайте также: Экс-директора футбольного клуба «Каспий» осудили на пять лет>> Фото: misiones В Уругвае температура воздуха упала до -10 градусов, также ожидаются снегопады в ближайшие дни. Фото: misiones

20 июля, 14:35

В страны Латинской Америки пришли аномальные холода и снегопады

Циклон движется с юга на север через Аргентину и уже достиг некоторых районов Парагвая, Уругвая, Перу и Бразилии

20 июля, 07:23

Венесуэла отказалась от участия в саммите Меркосур

Венесуэла отказалась от участия в саммите глав государств Южноамериканского общего рынка (Меркосур), который пройдёт в аргентинском городе Мендоса 20–21 июля. Об этом министр иностранных дел Самуэль Монкада сообщил в своём аккаунте в "Твиттере". — Это возврат к худшим временам нашего континента. Венесуэла не признаёт эту встречу, — написал Монкада. Он отметил, что саммит созывается в момент предъявления претензий Каракасом к Аргентине, Бразилии, Парагваю и Уругваю в части нарушения норматива о решении спорных вопросов в рамках Меркосур. А это является прямым нарушением международного права. Глава МИД добавил, что впервые за 11 лет существования Меркосур стал продуктом борьбы социальных движений стран-участниц. Напомним, Меркосур — это общий рынок стран Южной Америки, экономическое и политическое соглашение между Аргентиной, Уругваем, Парагваем, Бразилией и Венесуэлой. Как полноправное объединение, был образован в 1991 году, когда в столице Парагвая Асунсьоне был подписан договор о создании таможенного союза и общего рынка. Цель соглашения состоит в содействии свободной торговле, гибкому движению товаров, населения и валюты стран — участниц объединения.

18 июля, 12:46

Изменение климата: как приближается катастрофа

Москва, 18 июля - "Вести.Экономика". Гигантский айсберг, который откололся от Антарктики, продолжает дрифтовать в океане.

18 июля, 11:40

Изменение климата: как приближается катастрофа. ФОТО

Гигантский айсберг, который откололся от Антарктики, продолжает дрифтовать в океане.

18 июля, 11:40

Изменение климата: катастрофа приближается

Гигантский айсберг, который откололся от Антарктики, продолжает дрифтовать в океане.

13 июля, 20:37

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (54)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.В принципе, прощание с Парагваем могло бы быть очень коротким, поскольку уничтоженная страна более чем на сто лет укатилась в кювет истории, и эпитафию ей (обойтись без которой все же нельзя) легко уместить в одну маленькую главку. Конспективно, пунктирчиком, далее перебравшись в Уругвай, затем в Аргентину, - и уже до финиша. Однако же, подумав, пришел к выводу, что есть смысл рассказать подробнее. Ибо парагвайский сюжет в эпоху "после войны", именно в силу своей полной безысходностидает немало такого, из чего можно, а как по мне, и нужно, делать выводы...РуинаЧтобы понять дальнейшее, следует очень хорошо осознать: в 1870-м Парагвая по факту не было. Очертания на карте оставались, Триумвират заседал, - и только. От процветавшей же и сытой страны не осталось и следа. Сельское хозяйство, основа основ, развалина: до войны в «эстансиях Родины» и на фермах около 3 миллионов голов скота, под миллион лошадей, полмиллиона овец и коз, свиней и птицу вообще не считали, в 1871-м – 15000 рогатых голов, 5-6 тысяч лошадей, свиней и птицы исчезающе мало. И даже через 20 лет: 861954 рогатых, 92693 лошадей, 50008 овец и коз, 10778 свиней.С земледелием не лучше. Из 205 000 га посевов кое-как возделывалось не более четверти, причем матэ перестало быть эксклюзивом (Империя отняла две трети земель, где он растет), а кофе, рис, кукуруза и сахарный тростник растить перестали. Тем более, хлопок. Ибо вторым же (первый поставил вне закона Лопеса) декретом Триумвирата по настоятельной просьбе партнеров из Рио и Байреса была объявлена полная, без всяких пошлин свобода торговли, и в страну хлынули дешевые английские, бразильские, аргентинские товары, быстро добившие остатки промышленности.Единственным серьезным экспортным товаром стал табак, но и плантации табака предстояло создавать заново, потому что раньше они работали только на внутреннее пользование, и были невелики. Заводы, шахты, металлургический комбинат в Ибикуе просто забросили. Самое необходимое, - для себя и на обмен, - делали сами, на дому и в кустарных мастерских. Железная дорога разрушена, мосты и дороги уничтожены. И так далее.По сути, страна вернулась в XVII век, и в таких условиях предстояло выживать, а как выжить было неясно, поскольку без людей нет страны, а демография ужасала. Даже не завышая цифры (про полтора миллиона довоенного населения пишут только самые восторженные апологеты «старого Парагвая): по самым объективным подсчетам (перепись 1862 года) в стране насчитывалось примерно 450 000 жителей без учета детей до года, причем мужчин было чуть больше. И все при деле, все старше 12 лет грамотны.В 1872-м очень объективная перепись (очки втирать было некому, старались максимально точно учесть ресурсы) дала (без учета оккупантов) 202000 человек, из них только 28 тысяч мужского пола, а старше 12 лет и того меньше, всего 22 тысячи. Причем около четверти - старики и калеки, и при этом грамотных – менее 20% (во время войны школы не работали, а те, кого выучили до Холокоста, в основном, погибли), и почти все – «чистая публика» из Асунсьона и городков поменьше. В основном, реэмигранты и acunsiones, откосившие от призыва, а потом «не слышавшие» барабанов.Ну и, естественные в такой обстановке стаи беспризорников, «опасных, как молодые голодные волки». И просто бандитизм, - в стране, около века не знавшей, что такое криминал, - потому что за пять лет войны многие из выживших элементарно разучились трудиться (на свои фермы, поднимать хозяйство, вернулись тысячи две-три фронтовиков), зато очень неплохо научились воевать, теперь оптимизировав навыки в умение грабить. Все подряд, ибо и кусок хлеба в тех условиях был реальной ценностью.В такой ситуации, некоторое подобие власти если и существовало, то только в Асунсьоне, куда стремились все, ибо там была возможность хоть как-то что-то заработать или украсть, да еще в паре-тройке не очень пострадавших городков. За городской чертой простиралось дикое поле, и как пишут парагвайские историки, страна бы вряд ли поднялась, если бы не женщины.Именно они «взяли на себя труд по созданию Patria Nueva («Нового Отечества»). Именно они, не словами, ставшими уделом большинства мужчин, а практической сметкой и трудом начали процесс восстановления парагвайского народа». Они были фермерами, коробейниками, они затевали мануфактуры, создавали рынки, ставили на ноги детей, - и как-то само собой появилась, став общепринятой и никем, включая церковь, не осуждаемой, полигамия.«Мужчина, способный оплодотворять, - пишет Мерседес Гонсалес Инсфран, - стал ценностью. У работящих фермеров появилось до полусотни жен. Но таких было немного. Поэтому любой, инвалид или крепкий старик, мог жить за счет женщин, забывших, что такое ревность. Его кормили, одевали, охраняли. Понятие “бастард” исчезло. Если мужчина признавал ребенка, это было похвально, если отцом становился проезжий господин из Асунсьона, это считалось удачей, но и дитя, рожденное от бродяги, лесного индейца, иностранца или насильника, даже бразильского солдата, хотя бы и чернокожего, в глазах общества было законным. В городах старое понятие о семье как-то сохранялось, но сельские семьи стали матриархальными, власть матерей была абсолютна, они руководили всем, в том числе, и защитой поселков, хотя если появлялись бандиты, с ними старались договорить о мужских услугах, за что платили продовольствием. И они растили детей, известных, как “Поколение ХХ века”».А пока женщины, не столько, видимо, на разуме, сколько на инстинкте, биологическом и социальном, создавали страну практически с нуля, абсолютное большинство мужиков занималось политикой. Или тем, что они политикой называли. Остатки «чистой публики» Асунсьона, эмигранты, вернувшиеся из Аргентины, кто из Байреса, кто из провинций, эмигранты, вернувшиеся из Уругвая, вернувшиеся дипломаты, отпущенные из плена офицеры, - все они полагали себя немножко Марискалями, а большинство ветеранов искали себе «падронов», чтобы не возвращаться в поля.В принципе, оно и понятно. Франсия и Лопесы держали старое общество в кулаке, избавляя страну от того, во что окунулись все соседи по континенту, железом выжигая амбиции. По их прикидкам, - и в общем, правильным, - необходимо было вырастить новое поколение, способное не драться за власть, а строить будущее, и это поколение они взращивали, при El Supremo прижав постколониальную элиту к ногтю, а при Отце и Сыне дав полную возможность веселиться, но без пагубных для страны форм самореализации. Во избежание. А теперь поле было зачищено, и полусожженный Асунсьон кипел и бурлил вовсю.Особых разногласий, в сущности, не было, было только лютое желание быть первым. У всех. Как грибы, множились газеты, коллективные агитаторы и пропагандисты. Появлялись лидеры, готовые порвать друг другу глотки, - естественно, по самым-самым «идейным» соображениям, на предмет степени демократичности будущей Конституции, хотя (правда не все это сознавали) в сложившейся обстановке она обречена была стать филькиной грамотой.Партий, естественно, не были. Были «клубы», в рамках которых дружили против всех остальных, в основном, по принципу «какой ни есть, а все ж родня», или «в каком полку служили». И все старались заполучить известного офицера, имеющего влияние на ветеранов, или подружиться с какой-нибудь приличной бандой, потому что без опоры на «достойных граждан» о политике можно было и не думать, - но главное, нужно было решать, с кем из «партнеров» пути, с Рио или с Байресом. Лавировать, как раньше, не получалось: притом, что Парагваю пришлось совсем тяжко, союзники тоже оказались в сложном положении. Особенно Империя.Партнеры и гарантыЗа все нужно платить. Это аксиома. И бразильцы столкнулись с нею лоб в лоб. Потому что победа, - лавры, упрочение авторитета монарха, новые территории с посадками матэ и золотыми рудниками, о которых давно мечтали, etc, - была чисто тактической. А вот стратегия удручала. Овчинка не стоила выделки, в первую очередь, по суровым экономическим причинам: за пять лет «британский долг», ранее вполне скромный и приемлемый, вырос в 11 раз, вплотную дойдя до астрономической планки 40 миллионов фунтов. А как гасить, никто не понимал, поскольку за годы войны забрали на фронт слишком много рабочих рук, и многие погибли, и еще больше вернулись калеками, - так что фазенды пришли в упадок, и экспорт снизился катастрофически.Пришла в упадок и бойко развивающаяся промышленность: ведь налоги росли, душа национальный бизнес, так что, приходилось закупать британское, отчего национальный бизнес вообще загибался. От банкротства еще недавно процветавшего регионального гегемона спасали только усилия английских банков, опасавшихся за свои проценты, но это стоило очередных долгов. В итоге, зашатались и уже никогда больше не пришли в былую силу консерваторы, главная опора стабильности, зато набрали силу либералы, с этого момента и до краха Империи доминировавшие в парламенте, -а что еще хуже, ожили и начали крепнуть республиканские настроения, и теперь разговорчики шли уже не в модных салонах, а в казармах. В отличие от старого офицерского корпуса, офицеры-разночинцы, выдвинутые войной, совершенно не понимали, зачем Бразилии вообще нужна монархия, - и хотя колоссальный авторитет маркиза Кашиас, ставшего премьером, сдерживал ропот, маркиз был стар, а ниже начинались отнюдь не столь лояльные генералы и совсем уж нелояльные капитаны.Короче говоря, помочь режиму могли только три спасательных круга: деньги, деньги и еще раз деньги. Плюс, конечно, большие деньги. Но свои. Потенциальные доходы от завоеванного матэ в этой ситуации было даже не каплей в море, золотые рудники оказались исчерпанными, а легендарного золотого запаса, способного решить многие проблемы, так и не нашли. Точно известно лишь то, что его не потратили на военные нужды (из-за блокады ничего нельзя было купить), и что его не вывезла м-ль Линч, уехавшая с двумя-тремя чемоданами. Так что, вице-президент Санчес унес тайну с концами.Оставалась контрибуция. Но с голого что взять? - и следовательно, главный расчет был опять же на британские займы, - уже Парагваю, при посредничестве Империи и с комиссионными от обеих сторон. А для этого необходимо было взять под контроль, и желательно, надолго новое парагвайское правительство. Что, несмотря на пребывание и в Асунсьоне, и вообще на территории страны имперских войск, было совсем не так просто. Ибо свои планы на побежденную страну имели и союзники. То есть, Уругвай, конечно, не в счет, а вот вопрос с Аргентиной теперь, когда дело дошло до дележа, оказался сложен.По сути, именно она стала главным призером бойни. То есть, конечно же, потери ее в живой силе были достаточно велики, - около 20 тысяч душ, - но души эти, в основном, гнали из малых провинций, зараженных «федерализмом», так что и это пошло в строку, а что до прочего, так газеты Байреса вполне откровенно писали: «Война стала источником благоденствия Аргентины!», - и это было чистейшей правдой. Конечно, кредитов у Лондона нахватали и они, однако после ухода Митре его преемник, Доминго Сармьенто, резко, до максимального минимума сократил участие в бойне, сосредоточившись, в основном, на всех видах торговли, но самое главное: поставках бразильцам всего необходимого, - а необходимого было много.В итоге, за последние два года, почти не тратясь (если имперцам нужны были новые войска, их поставляли за живые деньги) и умело оперируя финансами, Байрес не только в значительной мере выполз из долговой ямы, но и, серьезно подразвив промышленность, окреп. Настолько, что уже начал мерить ботфорты региональной сверхдержавы, давая понять Империи, что ее слово уже не так беспрекословно, как раньше.Причем, не только на словах. Имея на руках карту, где еще в 1864-м было расписано, что кому должно достаться, кабинет Сармьенто вел себя так, словно никаких договоренностей не было. Ладно бы еще провинция Мисьонес (тут никто не возражал), но войска Эмилио Митре явочным порядком заняли огромную долину Гран-Вилла на юге, просто сообщив «временным», что это аргентинская территория, добавив, что намерены забрать весь Чако. То есть весь северо-восток Парагвая, аж до границ Мату-Гросу, предложив Империи «эту бывшую страну» просто поделить, ибо «Победа дает права». Если же союзники из Рио не согласны, Байрес, при всем нежелании, готов жестко спорить.Союзникам из Рио такой подход, естественно, крайне не нравился. Ни о каком «жестком споре» с Аргентиной, тоже естественно, речи не было и быть не могло, как потому что новая война (то есть, новые займы и новые призывы)с неизбежностью спровоцировала бы взрыв, так и по той простой причине, что Великобритания бы не поняла, да и Штаты, уже пришедшие в себя после Гражданской, вполне могли влезть в события. И делить тоже не хотелось, хотелось иметь буфер, причем надежный.Вопрос следовало решать только дипломатией, и в результате, причудливой логикой событий Империя объявила себя «гарантом и хранителем интересов многострадального Парагвая», готовым «протянуть руку дружбы и помощи защитникам его территориальной целостности и национальной независимости... всем истинным патриотам, выступающим от имени народа». Каковых, - во всяком случае, в желательном для бразильцев понимании, - в Парагвае не было, так что их предстояло создать.Демократия в режиме nu Поймите правильно: нельзя сказать, что «патриотов, выступающих от имени народа» не было вовсе. Если уж на то пошло, «весь Асунсьон», - менее трех тысяч мужских душ, потому что десяток тысяч беженцев, да и вообще, выжившая «чернь» в счет не шли, - был патриотичен донельзя и люто выступал от имени народа. Вот только народ был специфический: в основном, рулили эмигранты («легионеры», вернувшиеся студенты, откосившие от призыва), и вся эта публика была беспредельно либеральна, но что еще важнее, полностью ориентирована на Байрес. До такой степени, что некоторые (скажем, Карлос Лойсага, один из триумвиров) даже полагали Парагвай «несостоявшимся государством», а лучшим выходом для него – влиться в состав Аргентины на правах провинции.Имелись, конечно, и не такие радикалы, однако и они, как, скажем, еще один триумвир, Хосе Диаса де Бедойя, видели страну исключительно вассалом Аргентины, независимым чисто формально. И на этом основании «фракции Народного Клуба», - группировки, оспаривавшие право рулить, - ненавидели друг дружку, полностью соглашаясь лишь в двух пунктах. Во-первых, Империя это плохо, потому что рабовладельцы и консерваторы, во-вторых, Лопес был извергом и тираном. Точка. А все его охвостье (то есть, всех, кто так или иначе служил «диктатуре»), если уж ни посадить, ни расстрелять нельзя, нужно вытеснить из политики. Лучше навсегда.Естественно, остальному «всему Асунсьону» такой подход не нравился, и «чистая публика» внезапно ощутила себя истинными патриотами. Официально они, конечно, Лопеса осуждали, на личном уровне ненавидели, - но политика есть политика, и в салонах начались разговоры о «предателях, которые привели врага, устроившего геноцид» и о «наших не победили, а задавили числом». Вошло в моду даже объяснять свое отстуствие в Умайте или Перибебуи  «объективными причинами» типа близорукости или чахотки, а отсюда был всего лишь один маленький шаг до объявления себя lopistas, - и проаргентинские радикалы, объявленные проаргентинскими же «умеренными» (все же хотевшими независимости) «изменниками», завопили об «угрозе реванша».Правда, бразильцев не любила и эта разновидность патриотом, однако тут уже было с чем работать, и с благословения оккупационной (то есть, бразильской) администрации возник Союзный клуб во главе с Кандидо Баррейро, Хуаном Батиста Гиллом и еще двумя-тремя hombres, сделавшими ставку на Империю, и поддерживавшими триумвира Риваролу. Вернее, уже дуумвира, поскольку в мае 1870 года Хосе Диас де Бедойя уехал в Байрес, продавать изъятое у церкви серебро (как-то организовывать жизнь приходилось, и деньги очень нужны были), да там и остался. А последний день августа, через две недели после избрания Учредительного собрания (41 человек), подал в отставку и Лойсага, тоже решивший уехать в Байрес, который любил больше Асунсьона.Казалось бы, на ближайшее время, до 25 ноября, когда новая конституция должна вступить в силу, сам Бог велел оставаться на хозяйстве Ривароле, однако Лойсага сделал свой ход неспроста. Поскольку подавляющее большинство депутатов было радикалами, было решено поставить вопрос на голосование. А когда проголосовали, временным президентом неожиданно оказался не Риварола,  «холуй тиран и прислужник работорговцев», но Факундо Мачаин (Маккейн), недавно вернувшийся из Чили молодой юрист, увезенный родителями в первые дни войны.Крайний либерал, идеалист и самый блестящий оратор Народного клуба, он никаких связей в Парагвае не имел, в Байресе тоже не котировался, и фактически был ширмой переворота, по итогам которого власть оказалась в руках крайних «проаргентинцев», опиравшихся на самых радикальных «легионеров». Их лидер, тоже очень молодой офицер Бенно Феррейра был немедленно назначен главой Национальной Гвардии, и новый президент, всех поздравив, пошел спать, - а пока он спал, в городе стало весело.Судя по всему, Риварола таким поворотом событий был шокирован, но смирился, и тоже ушел спать, однако ему не дали, выдернув из постели и сообщив, что попранные права народа нужно защищать, - ибо народ требует. И в самом деле, на улице толпились сотни две оборванцев с самым разнообразным оружием, полсотни бойцов из «охранной роты», видевших в Ривароле кормильца, и несколько десятков «легионеров» во главе с «умеренными» офицерами, а сеньор Баррейро был более чем красноречив.Назвав переворот переворотом, он сообщил: путчисты, спеша, грубо нарушили закон, потому что сеньору Мачаину всего 23 года, а президент может быть только «не младше 30 лет», и это дает здоровым силам Республики основания восстановить законность. Что уже согласовано с бразильским командующим, а представитель Аргентины войск не имеет и готов не идти против течения, при условии, что временное правительство будет коалиционным, с участием представителей всех фракций.Таким образом, каденция Факундо Мачаина продлилась всего двенадцать часов, и рано утром сеньор Риварола по итогам голосования тех же депутатов, но уже под присмотром другого «народа», вновь стал временным главой государства, - и в государстве начался полный бардак. Без малого три месяца шла газетная война, ушаты грязи лились и на Риваролу, и на Мачаина. Затем начались драки (набрать среди беженцев сорвиголов, готовых на все за самую скромную плату проблемы не составляло). Потом уличные бои с десятками убитых, - и поскольку никто даже не думал призывать население к бунту против оккупантов, представители союзников на все это благодушно посматривали, сообщая в Рио и Байрес о «болезненном, но убедительном процессе становления молодой демократии».В итоге, rivarolistas одолели. У них было элементарно больше людей, потому что больше денег (все политики пока что были бедны, как церковные мыши, а у Кандидо Баррейро, бывшего посла в Англии, деньжата откуда-то имелись, и он их тратил, не считая). Так что, «плохой» народ разогнали, «плохие» редакции закрыли, и 25 ноября, приняв Magna Carta (очень либеральную Конституцию, со всеми свободами), Ассамблея избрала дона Сирило президентом. Аж на четыре года, - и сеньор Риварола, как было согласовано союзниками, сформировал коалиционный кабинет, где нашлось место всем.Правда, «проаргентинских» министров было большинство (Бенно Ферейра даже остался шефом НацГвардии), но все-таки вице-президентом стал молоденький Кайо Милтос, «стойкий» патриот, чья семья (случай редчайший, в начале войны убежала не в Байрес, а в бразильский Порту-Алегри, где у папы были бизнес-партнеры), ключевой пост министра финансов получил lopista Хуан Баутист Гилл, а кабинет госсекретаря занял еще один lopista, Кандидо Баррейро.Казалось бы, дело сделано. Во всяком случае, уже неделю спустя новый глава государства запустил процесс получения кредита у Ротшильдов, аж £ 1107000 (правда, после всех вычетов, включая комиссионные бразильцам, усохли до £ 403 0000, причем, 70 тысяч по бумагам вовсе не прошли). Еще через пару дней, когда выяснилось, что итальянский консул Чапперони намерен контрабандой вывезти из страны партию ювелирных изделий, скупленных за гроши у голодающих (парагвайки любили побрякушки, и до войны пять-шесть желтых цацек было у каждой фермерши), Бенно Феррейра получил приказ этому воспрепятствовать,но не сумел (итальянская канонерка пригрозила пушками), и как не справившийся, вылетел в отставку. Это серьезно ослабило позиции радикалов, - зато 7 января следующего, 1871 года, поев чего-то не того, скоропостижно скончался Кайо Милтос, а на его место парламент, в основном, «проаргентинский», назначил твердого «проаргентинца» Сальвадора Ховельяноса. Страна застыла в зыбком равновесии, чреватом гражданской свалкой, особо кровавой, потому что призом были не идеи, а вкусные места при еще почти не существующем бюджете. Ну и, понятно, борьба идей, куда ж без нее.И вот в такой совсем, прямо скажем, непростой обстановке, сразу после неожиданной смерти юного,  мило консервативного и очень «своего» вице-президента, МИД Империи пригласил госсекретаря дружественной Республики Парагвай посетить Рио, приватно предупредив, что хотя в официальной программе визита об этом не сказано, ему будет устроена встреча с генералом Бернардино Кабальеро.Продолжение следует.

Выбор редакции
12 июля, 06:56

Paraguay president’s visit throws Taiwan diplomatic lifeline

The visit by Paraguay’s president to Taiwan this week offers a diplomatic lifeline to the self-governing island democracy whose international breathing space is being steadily chipped away at by Beijing.

Выбор редакции
11 июля, 18:58

The IIC supports the deployment of 4G LTE broadband in Paraguay

The IIC has signed a guaranteed 402 billion Paraguayan Guarani loan with Tigo

11 июля, 16:51

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (53)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Дожить до рассветаЗимой с 1869-й на 1870-й, притом, что партизанская война продолжалась, все, видимо, уже даже и Марискаль, понимали, что события вышли на финишную прямую. Слишком мал был театр боевых действий, слишком мало людей приходило (хотя еще шли), и уже не стучали барабаны, чтобы не выдать врагу, где находится основная армия. Неожиданностей не предвиделось. Разве лишь то ли в середине, то ли ближе к концу декабря случилось странное.Со стороны Боливии к ставке Марискаля случайно вышли некие Роберт Несбитт и Эндрю Хантер, простые американские инженеры-геодезисты, заблудившиеся в сельве, и у них случайно имелось письмо от некоего Грегорио Бенитеса и десяток чистых паспортов США, куда можно было вписать любые имена. Однако никто ничего не вписал. Случайные гости поели, поболтали, и ушли обратно в Боливию, унося с собой два последних известных письма Лопеса, причем, одно широко известно, - всякие распоряжения, доверенность Бенитесу на распоряжение счетами, - а второе куда-то затерялось, и кому его следовало отослать, как и о содержании, ничего неизвестно.Примерно в то же время или в начале января Коррейа да Камара получил подкрепления из Асунсьона (бразильцы с нашивками парагвайских цветов) и письмо от маркиза Параньоса, извещавшего, что любые действия генерала будут расценены в Рио как действия принца, так что поступать следует так, как сам генерал считает нужным. Генерал же (к слову, приказавший щадить пленных) считал нужным прежде всего опередить Лопеса, гнавшего войска на соединение с корпусом полковника Гена (около тысячи наскоро обученных штыков), потому что, успей они соединиться, главная парагвайская армия выросла бы вдвое, - и будущий виконт Пелотас сумел успеть. 31 января шесть тысяч его солдат перехватили противника у Лома Ругуа, взяли в клещи и разгромили; сам Игнасио Гена, тяжело контуженный, попал в плен.Эта неудача сломала все планы Марискаля. Теперь, с наличными силами, прорваться на юг, в более богатые людьми и припасами районы, возможности не было, и оставалось только отступать, изматывая имперцев, не привыкших к холоду предгорий и тоже не слишком богатых на еду. Вновь начались маневры, мелкие стычки, и все складывалось так, что нет у парагвайцев иного пути, кроме как в урочище Серро Кора, куда вели мало кому ведомые тропинки.Там можно было укрыться, если повезет, отсидеться, а если фарта совсем не станет, то и защищаться, поскольку в урочище можно было пройти только одним путем, через проход, куда более узкий, нежели древние Фермопилы. К тому же, именно там располагалась Рубио Ню, самая крупная «эстансия Родины» (то есть, совхоз) севера, куда война не добралась и где, по данным вице-президента Санчеса, знавшего хозяйство страны назубок, числилось под три тысячи голов скота, не считая свиней, коз и птицы, а также  всякие сусеки, кузницы etc, и там высохшая от голода армия могла бы прийти в себя.Этот переход, поскольку грянули необычные ночные холода, оказался, по оценке Хризостомо Центуриона, «непривычно трудным даже для самых выносливых». Тем не менее, 8 февраля добрались, потеряв по дороге несколько десятков человек, и президент велел привести Венансио Лопеса. Это удивило, - он уже больше года не называл брата по имени и наказывал тех, кто называл это имя при нем, - но приказ есть приказ, и вскоре Марискалю сообщили: его брат мертв.«Как это случилось?», - спросил он. «Мы не знаем, - доложили охранники, гнавшие совсем уже короткую колонну арестантов, - но сержант Гарсиа нашел его холодным утром два дня назад. В ту ночь мы почти не ели. Он все время зевал и, казалось, хотел только спать. Ему дали второе пончо. Простите, ваше превосходительство, но он уснул навсегда». «Вот как? - подытожил президент. – Я решил, что он достаточно наказан и может получить оружие и встать в строй, но он предпочел дезертировать. Что ж, это его выбор…»Двинулись дальше, и получили неприятный сюрприз: Рубио Ню оказался пуст, и все указывало на то, что заброшен он, как минимум, полгода. Ни людей, ни скота, ни припасов, ни хотя бы признаков каких-то преднамеренных разрушений: просто все пусто. Как и почему, никто не знает по сей день, а версии выдвигаются самые разные, вплоть до инопланетян.Правда, удалось отстрелять три-четыре десятка одичавших коров, кое-что женщины собрали на заросших сорняком полях, но этого не хватало, и 20 февраля генерал Рескин отправился дальше на север, где, как подсказал вице-президент, в четырех днях пути есть несколько мелких эстансий. А на следующий день, Марискаль, вызвав Кабальеро, поставил задачу: взять всю оставшуюся кавалерию (21 офицер, 37 солдат) и во что бы то ни стало пригнать как можно больше скота. Откуда угодно. То есть, по сути, всего ничего: дважды пройти сквозь линии врага незамеченным, туда налегке, обратно со стадом, но: «Вы сможете, дон Бернадино!».Погоня тем временем была все ближе, надежда на то, что пройдут мимо,  не оправдалась. 25 февраля бразильцы наткнулись на укрепления Пасо Такуарас, защитники которого оказали неожиданно жестокий отпор,  перейдя в контратаку и у ручья Ятебо уничтожив  26 имперцев. Это дало еще пару дней форы. А задолго до рассвета 28 февраля вновь появились люди caygus. Опять принесли еду, тотчас разделенную поровну,  сообщили, что Пасо Такуарас пал, а Camba (злые демоны) в нескольких часах пути , и предложили Марискалю увести армию в tolderías, глухие чащобы: “Yaha Karai, nandétopái Chene Jepe Camba руda apytepe” («Там Отважный Господин и его воины станут невидимы для Camba, как сажа в ночи»).Поблагодарив лесных людей и отдарившись за еду несколькими топорами, пилами и прочей бесценной для caygus снастью, президент собрал военный совет, и все офицеры в один голос заявили, что уходить нельзя, даже на время, потому что отдать врагу хотя бы пядь родной земли без сопротивления означает стать трусами, изменившими Родине. Так что, нужно драться, и если повезет, ждать Кабальеро, а если нет, Vencer o morir!На том и порешили. Провели смотр. Выяснили: в наличии две пушки без боеприпаса и 409 единиц живой силы, в том числе, 78 женщин. Против нескольких тысяч имперцев явно маловато, но ничего не поделаешь. Около 7 часов утра Марискаль вызвал «Француза», - полковника Дель Валье, - и поручил ему увести из лагеря всех дам, ибо они демобилизованы, а кроме того, увезти и надежно спрятать повозку с войсковой казной, - большой сундук, набитый золотыми монетами, мелкими самородками и украшениями – а потом возвращаться. Уходить, надо сказать, хотели далеко не все сеньоры, однако остаться было разрешено только двум десяткам охранниц м-ль Линч.Оставалось еще время, и Марискаль, приказав готовиться к бою, коротко поговорил с офицерами, поблагодарив их за службу. Некоторые детали известны из мемуаров Хризостомо Центуриона: в частности, полковник и лейтенант Эстигаррибиа на слова Лопеса, что их семья расплатилась с Родиной за измену дона Антонио, ответили: «Нет, сеньор президент, мы только сделали первый взнос, но будьте уверены, familia Эстигаррибиа закроет счет». Так и случилось: внук полковника, сын его младшего сына, спустя много лет стал фельдмаршалом, героем Чакской войну, и далеко не самым плохим президентом Парагвая, очень уважаемым в республике.Очень тепло, «как сын с отцом», попрощался со стареньким, - 77 лет, - вице-президентом: «Сеньор Санчес! Салютую за ваш тяжкий, беспримерный труд на благо Родины, будь благословены ваши седины, и прошу вас сжечь известный конверт» (с координатами места, где спрятан золотой запас Республики, которых никто, кроме ветерана госслужбы не знал). В ответ старик, «тихо улыбаясь, произнес: “Ах, ваше превосходительство… Для меня было счастьем служить El Supremo, и вашему отцу, и вам, но такой чести, как быть рядом с вами сегодня, я не ждал. А известный конверт, будьте покойны, уничтожен”».Между тем, уже слышны были бразильские горны, и президенту оставалось всего несколько минут на приказ сыну: «Полковник Лопес Линч, ваша задача охранять полковника Линч и ее людей. Не рассуждать!» и последний разговор с солдатами. Очень короткий: слова благодарности за все, просьба о прощении, если кто обижен, и: «Побеждает тот, кто умирает, зная за что, а не тот, кто выжил. Парагвай непобедим. Vencer o morir!».Пятнадцать человек на сундук мертвеца...Про сам бой сказано столько, что говорить нечего. Всего четверть часа на узкой полоске суши у заболоченной реки Аквидабан. Даже без участия всех четырех с половиной имперских тысяч: основная часть пехоты не успела подтянуться, и пушек не понадобилось – дело сделала кавалерия. Примерно полторы тысячи всадников буквально стерли цепь парагвайцев. С одной стороны, официально, семь раненых (или, менее официально, «меньше десятка убитых и десяток раненых»). С другой стороны: 258 мужчин на месте, еще 15 скончались от ран.В том числе - маршал, два генерала, пять полковников (включая военного министра), подполковник, семь офицеров рангом пониже и три священника, которые могли бы стоять в стороне, но пошли в бой. А также сержант Хосе Феликс Лопес Пасео, сын Марискаля от старой, до знакомства с Элизой, связи, и вице-президент, глубокий старик, впервые взявший в руки саблю.Он, говорят, был настолько нелеп с оружием в руках, что бразильцы, не зная, кто это и даже не догадываясь, что перед ними единственный человек, знающий тайну золотого запаса Республики, «смеясь, предложили ему сдаться, однако Санчес ответил: “Вы предлагаете парагвайцу, у которого в руке меч, сдаться? Никогда!”, после чего нанес ближайшему солдату неумелый удар, словно палкой, ничуть ему не повредив, и был тотчас пронзен штыками». И до кучи три женщины, вопреки приказу, кинувшиеся в бой. В целом же, женщин не трогали и раненых не добивали.Судьба самого Марискаля известна поминутно. Он прорывался к Коррейо да Камара, чтобы вступить в поединок, но не свезло. Один из «кентавров» (гаучо Жозе Франсишку Ласерда по прозвищу Chico Diabo) ударом пики сбил его с коня, ранив то ли в бедро, то ли в низ живота, еще кто-то полоснул саблей, - этот удар пошел вскользь, - и полковник Авейро с парой солдат, вытащив президента из свалки, отнесли его к ручью, в тень деревьев. Там он попросил их оставить его, и бойцы вернулись в бой, но Авейро, сам истекая кровью, остался, занятый перевязкой, и стал свидетелем всего дальнейшего.Подъехал Коррейя с солдатами, предложил сдаться. Марискаль, в полном сознании, но не имея сил подняться, отказался, крепко сжимая рукоять сабли, но биться он явно не мог, и бразильский генерал приказал солдатам взять его, - однако в этот момент раздался выстрел. Откуда, никому не известно по сей день, точно только, что стреляли не солдаты, окружившие Лопеса. Возможно, какой-то бразилец издалека, не зная, что происходит, а возможно (и очень вероятно), кто-то из парагвайцев, во исполнение приказа «Если увидите меня в плену, убейте». Пуля пришлась в грудь, и оказалась смертельной.О последних словах спорят: то ли «Я умираю за Родину!», то ли «Я умираю вместе с Родиной!», но большинство историков полагает более точным второй вариант, ибо Марискаль был уверен, что союзники уничтожат и поделят Парагвай. И все это Авейро, лежавший рядом, видел своими глазами. А вот насчет попытки съесть флаг, чтобы не достался врагу, - легенда, правда же заключается в том, что под мундиром убитого, в самом деле, нашли штандарт парагвайской армии.Примерно в это же время группа всадников добралась и до пригорка, где вокруг повозок столпились несколько десятков тех, кто не пошел в бой – калеки, дряхлые старики и женщины, в том числе, м-ль Линч, а также Панчито с саблей наголо. Ответом на требование сдаться было знаменитое "Un coronel paraguayo nunca se rinde!" («Парагвайский полковник никогда не сдается!»), после чего 15-летнего полковника в полном смысле слова нашпиговали свинцом, лишь чудом не задев мать, попытавшуюся заслонить сына.Истошный крик “¿Ésta es la civilización que han prometido para barbares?” («Это и есть цивилизация, которую вы несете варварам?») запомнили все, - однако впасть в истерику полковник Линч себе не позволила, потому что, как скажет она позже, «отвечала за судьбу своих людей, потому что судьба женщин, попавших в руки разгоряченных солдат, весьма печальна». И ей удалось. Предупреждение «Не трогайте нас, я из Inglaterra, и все эти женщины ingleses»,сказанное спокойным и уверенным тоном, охладило солдатиков (за любую обиду любому подданному Великобритании полагался расстрел), а через пару минут подъехал кто-то из офицеров и, выразив соболезнование, сообщил, что сеньоре Линч нечего опасаться. Ей даже разрешили похоронить мужа и сына, только не «вырыв яму своими руками под насмешки солдатни» (это легенда), а вполне по-человечески: могилу выкопали бразильцы, а плачущая женщина, приведя в порядок тела мужа и сына, сама уложила их и бросила первую горсть земли.Когда же на месте ямы возник холм, Коррейа да Камара и его офицеры отдали салют. Правда, крайне недовольны были мать и сестры Марискаля: по воспоминаниям очевидцев, «они упали перед освободителями на колени, плакали от счасться благословляя их, как святых, и умоляя бросить это мерзкое животное без погребения, но к ним не прислушались».Сразу же начались допросы. Бразильцев интересовало золото, - насчет этого инструкции из Рио были строжайшие, - и кто-то из пленных обмолвился про сундуки. Немедленно на поиски отправились несколько крупных отрядов, и 4 марта перехватили: Дель Валье и его люди шли налегке, без повозки, и без споров сложили оружие, а что было потом, рассказывает бразильский журналист Эусебиу ди Соуза, специально сей  эпизод изучавший.«Майор Мартинш, - пишет он, - тепло приветствовал полковника, напомнив о мимолетном знакомстве в Париже, и они некоторое время говорили по-французски. Затем майор поставил пленника в известность о своей задаче и спросил о судьбе золота. Полковник ответствовал, что примерно сто унций отдано простым бедным женщинам, которые ушли и их уже не догнать, а остальное, согласно приказу президента, спрятано. Майор потребовал указать место. На это полковник ответил просьбой позволить ему поговорить с солдатами, пояснив, что теперь, когда Лопеса нет в живых, это их общая тайна, выдавать которую он единолично не вправе.Разрешение было дано, и Дель Валье обратился к солдатам, объяснив им, что по законам войны золото принадлежит Империи, но решать за них он не вправе. Несколько минут солдаты, человек пятнадцать, негромко говорили, затем один из них, подойдя к офицерам, отдал честь и сообщил: “Мой полковник, мы не думаем, что отдавать этим людям золото, принадлежащее народу Парагвая, было бы правильно. Только сержант Мора думает иначе, но мы его переубедим”. В этот же момент двое солдат ударили ножами третьего, и тот упал замертво.“Вот как! – вскричал майор. – Месье Дель Валье, так не годится! Объясните своим людям, что я имею приказ щадить сдавшихся, но отказ отдать победителю то, что ему принадлежит по праву, означает сопротивление, а сопротивление карается смертью!». Полковник молчал. “Ну что ж, - велел майор Мартинш, - ставьте их на колени”. После этого каждый, один за другим был поставлен на колени, каждому задали вопрос, готов ли он указать место, где спрятан сундук, и поскольку все ответили нет, все были обезглавлены.“Итак, месье Дель Валье, - сказал майор, - мы оба знаем, что я не могу отдать иного приказа относительно вас, если вы не отведете нас туда, где спрятан сундук”. “Несомненно, - отвечал парагваец, - у вас нет никакого иного выхода, однако, боюсь, выхода нет и у меня. Возможно, если бы вы пощадили и отпустили моих солдат, этот выход был бы, но теперь его нет”. Спустя минуту или две его голова упала на песок, и майор Мартинш бережно спрятал в сумку медальон, который, согласно последней воле Дель Валье, следовало переслать в Париж невесте полковника».Как писал в рапорте генерал Коррейа да Камара, «поспешное решение майора Мартинша мною не было одобрено, но майор действовал в полном соответствии с уставом, и оснований упрекать его не было». Так что, группа Дель Валье была единственной, которая, сдавшись в плен, не выжила, - а через три дня, 8 марта, в лагерь бразильцев, уже двинувшихся в обратный путь, пришел небольшой отряд парагвайцев, возглавляемый грузным и пучеглазым офицером в грязном мундире.«Я Исидоро Рескин, - представился он, спешившись. – Примите и накормите моих парней, а мне дайте сигару, разрешите поговорить со священником и скажите, где встать. Глаза завязывать не нужно», однако будущий маршал, услышав это рассмеялся: «Здравствуйте, дорогой друг! Много слышал о вас, и считаю честью познакомиться. Вот ваша сигара, со священником вы можете поговорить в любое время, а становиться никуда не нужно, нужно сесть и разделить со мной ужин. Что до ваших парней, о них хорошо позаботятся».Они нас просто смели, они втоптали нас в грязь...Это был уже почти полный финиш. Головной болью Коррейа да Камара оставался только Кабальеро, ничего о случившемся не знавший. В очередной раз совершив чудо, он со своим летучим отрядом исполнил приказ Марискаля, незамеченным просочился через заслоны бразильцев, и загулял по тылам, уничтожая мелкие посты, отбивая скот и сгоняя его в большой гурт, чтобы хватило на всю армию.Ни загнать его, ни даже выследить, несмотря на сотни рогатых голов, очень долго не удавалось: когда бразильская кавалерия приходила туда, где он побывал, она обнаруживала только трупы, - пять, шесть, иногда десяток, - а все остальное знала только сельва, где даже следы стада терялись. Лишь 8 апреля, где-то «недалеко от реки Апа», маленький разъезд имперцев случайно столкнулся с полусотней парагвайцев, гонящих добычу к ставке Марискаля, и бразильский капитан, велев десятку своих людей спешиться, с белым флагом пошел разговаривать.Типа, война кончена, сеньор Лопес мертв, теперь выбор за вами, генерал. Вы можете атаковать нас, а можете следовать за нами. Выслушав капитана и увидев знакомый пистолет (всем разъездам на такой случай выдали что-то из личных вещей Лопеса), дон Бернардино сообщил, что готов сдаться, но саблю отдаст только генералу да Камара. И вот на этом, пять недель спустя после Серра Кора, действительно, кончилось всё.Ну и, наверное (если кому скушно, уж извините), есть смысл хотя бы вкратце рассказать о дальнейшей судьбе тех, кто был помянут в последних главах, и с кем в этой главе мы прощаемся навсегда. Не всех, конечно, на это времени не хватит, но самых-самых.Дона Хуана Пабла и ее дочери, Инносенсиа и Рафаэла, вернулись в Асунсьон, из всей былой роскоши получили дом, пару маленьких ранчо  и скромную пенсию от Бразилии. Мать скончалась в следующем году, две вдовы прожили еще долго. Все трое до последних дней проклинали «безумного Панчо» и охотно выступали свидетельницами обвинения против него, кто бы ни просил.Элиза Алисия Линч, взятая под «личную защиту» Коррейа да Камара, несмотря на требование Триумвирата выдать ее для «справедливого суда», была доставлена в Рио, подробно допрошена про золотой запас и отпущена в Европу вместе с младшими детьми и несколькими женщинами своего батальона, решившими уехать (таких оказалось мало). Возможно, не отделалась бы так легко, но якобы (есть такая версия) сыграло роль декабрьское письмо императрицы Евгении императрице Терезе, в котором супруга Наполеона III мимолетно, среди всяких мелочей помянула: мол, слышала от мужа, что если с гражданкой Франции что-то случится, имения низложенного дома Бурбонов-Сицилийских в Провансе могут быть конфискованы.Всегда говорила о покойном муже, как о «самом светлом человеке». Жила неброско: сперва, несколько месяцев, на пенсион, выписанный Бенитесом, потом, когда правительство Тьера конфисковало в пользу Третьей Республики «сокровища диктатора, украденные у парагвайского народа», на  небольшую пенсию, выхлопотанную Евгенией Монтихо у Виктории. Возглавила Семью, став матерью для Эмилиано, учившегося в Париже. Потеряла еще одного сына – 14-летний Леопольдо Антонио, видевший смерть отца и брата, вскоре угас.В 1875-м, узнав о принятом в Парагвае Законе о реституции (всем вынужденным эмигрантам возвращалась конфискованная собственность),  вернулась в Асунсьон и потребовала вернуть ей имущество, на что имела полное право в связи с юридически безупречным актом передачи. Скандал был громок. Два министра выступили в поддержку претензий м-ль Линч, однако президент Гилл решил иначе: «наглую ирландку» втайне от министров посадили на корабль и отправили в Европу, предупредив, что в следующий раз зарежут.Скончалась м-ль Линч в 1885-м, а ее и маршала сын Энрике вернулся в Парагвай, был принят на госслужбу и позже, в разгар активности antilopistas, активно отстаивал честь отца; его очень многочисленное потомство ныне проживает в Асунсьоне.Сильвестре Авейро, как уже сказано, был рядом с Марискалем до конца. Единственный, кроме бразильцев, видевший его гибель. Два ранения. 23 марта 1870 на борту канонерской лодки «Iguatemy» подписал протокол допроса, подтвердив, что Лопес был «безумным тираном и лично руководил пытками, наслаждаясь мучениями несчастных». Полгода провел в Рио. Отказался остаться в Бразилии, вернулся в Парагвай, где объявил, что протокол был подписан под давлением: «Они заставили меня подписать свою бумажку, когда я лежал на операционном столе. Им необходим был свидетель обвинения против героя национальной обороны».Предстал перед судом, в итоге, несмотря на состав жюри, сплошь из бывших эмигрантов, его оправдавшим. Вскоре опубликовал «Военные мемуары», очень жестокую и честную книгу, детально рассказывающую о следствиях и казнях, ни о чем не жалея и утверждая, что никогда не кривил душой, служа только закону и Родине. В 1874 году приглашен на госслужбу в качестве главного политического судьи, и служил на разных должностях до глубокой старости и смерти 7 июня 1919 года. В Парагвае есть поговорка: «Честен, как Авейро».Падре Фидель Маис, истоптанный копытами,  как и Авейро, подписал требуемые бразильцами «свидетельства обвинения», где значилось, что Марискаль был «сущим исчадием Ада, средоточием всех пороков». Как и Авейро, отказался остаться в Бразилии и в декабре вернулся в Парагвай. Как и Авейро, несмотря на недовольство новых властей, объявил «признания» вынужденными и ложными, был судим и оправдан, написал книгу «Этапы моей жизни», где приведены детали процессов в Сан-Фернандо, подтверждающие, что заговор был, а о Лопесе сказано только хорошо, но с оговоркой, что героизм до добра не довел, после чего никогда больше публично не вспоминал войну, хотя и не отказывал в помощи историкам, стремящимся восстановить правду. Активно участвовал в восстановлении связей  с Ватиканом, преподавал, и скончался в 1920-м в возрасте почти 93 лет.Исидоро Рескин, отказавшись подписывать требуемые «свидетельства», провел в Бразилии под гласным надзором почти три года, больше, чем кто бы то ни было, и возможно, там бы и умер, но несколько лет спустя по просьбе очень пробразильского президента Гилла был отпущен и стал главным инспектором восстанавливаемой армии. Тяжело заболев, вышел в отставку, и умер 1882-м, в родном городке, всеми уважаемый, успев написать и опубликовать книгу «События нашей войны», единственный труд, написанный очевидцем и участником из числа тех, кто принимал решения.Хуан Хризостомо Центурион, тяжело раненный (пуля раздробила челюсть), доставлен в Рио. Через полгода освобожден. Уехал во Францию, где работал в офисе Грегорио Бенитеса. Затем подписал контракт с крупным оркестром,  играл на фортепиано. Уехал на Кубу, потом на Ямайку, потом в США. В 1878-м с женой, известной кубинской певицей Консепсьон Рус Сайяс, троюродной бабушкой Фиделя Кастро, вернулся домой. Был министром иностранных дел, послом в Англии, Франции, Испании. Издал «Исторические реминисценции о войне Парагвая», где, подводя итог пережитому, высказывает мысль, что лучше, наверное, было обойтись без войны, потому что по итогам союзники все равно получили все, что хотели, но ни словом не осуждает Лопеса.Грегорио Бенитес после свержения режима Наполеона III и наглой конфискации денег в "Лионском кредите", - как бы в пользу парагвайского народа, а фактически украденных, - по приглашению властей  Рейха переехал в Берлин, где два года служил главным экспертом по Южной Америке, заронив в тевтонские умы идею немецкой иммиграции в Парагвай. По некоторым данным, передал Бисмарку свою агентурную сеть, позволившую Германии наладить резидентуры во Франции и США.Вернувшись в Парагвай, был немедленно принят на госслужбу в структуры МИД, но ушел в отставку при президенте Кандидо Баррейро, которого в глаза назвал «иудой». Позже, когда Баррейро стал не актуален, вернулся, сделал ослепительную карьеру, - выход Парагвая из-под прямого иностранного влияния и обустройство первой «немецкой волны» во многом его заслуга, - и умер в 1910-м, оставив множество научных трудов, до сих пор не утративших значения. Мемуары, согласно завещанию, будут опубликованы в день двухсотлетия начала войны.Что до генерала  Кабальеро, то тут разговор особый. Старый Парагвай умер навсегда, но на гноище  зарождалось какое-то новое, пусть непонятное, а все-таки будущее. Его следовало подращивать, спасать от скопища голодных крыс, как-то ставить на ноги,   и длинный, очень непростой путь дона Бернардино еще далек от завершения…Продолжение следует.

11 июля, 15:25

Uranium Energy (UEC) Catches Eye: Stock Adds 5.6% in Session

Uranium Energy Corp. (UEC) moved big last session, as its shares jumped almost 6% on the day.

10 июля, 20:41

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (52)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.День простоять да ночь продержатьсяСобытия осени 1869 года можно описывать долго и подробно, но, думаю, ни к чему, ибо монотонно. Бразильцы медленно продвигались вперед, натыкались на сопротивление в поселках (не стану утомлять читателя труднопроизносимым названиями на гуарани) и маленькие укрепрайоны, брали их штурмом, чаще со второго-третьего раза, несли маленькие потери убитыми и большие ранеными, после чего останавливались, приходя в себя от успехов, а иногда и от мелких, но болезненных поражений.При этом, после каждой стычки, после каждого взятого хутора граф д¨Э в Асунсьоне торжественно объявлял, что война наконец-то завершена, и ошибался. Для парагвайцев каждая задержка врага становилась маленькой, но очень важной победой, дарившей им еще немного времени и свободы маневра. Оторвавшись, они уходили дальше, в слабо населенные северные холмы, и там все начиналось сначала: траншеи, мастерские, - уже совсем кустарные, но все-таки, - и учебные лагеря для новобранцев. Ибо, вопреки всему, люди шли, и даже в начале 1870 года, в местах совсем пустынных, согласно ведомостям Рескина, армию пополнили 563 единицы живой силы.Впрочем, наверное, уместнее сказать: «еле живой». Места становились все пустыннее, без пастбищ, почти без ферм, - и уходящие колонны редели даже в «тихие» дни, и даже не говоря о дезертирстве, потому что теперь дезертиров почти не было: остались, в основном, те, кто все для себя решил сознательно и навсегда. Голод, еще раз голод, совсем невыносимый голод (от недоедания умерла и 17-летняя Аделина – дочь Марискаля от Хуаниты Песоа, получавшая такой же паек, как и все), естественным довеском к голоду – болезни и вереница бредущих людей, в общем (считая всех) к декабрю уменьшилась вдвое, примерно до двух с половиной тысяч полумертвых душ.Правда, не только за счет смертности. Примерно с середины октября решением военного совета около редких ферм, где были какие-никакие поля и огороды, начали оставлять тех, кто уже не мог идти: в основном, беженцев и женщин, пожелавших оставить военную службу. А также «второстепенных» арестантов, которых военным советом было решено амнистировать, поскольку вину перед Родиной искупили трудом на пользу армии. Им предстояло как-то кормиться и ждать бразильцев в надежде, что нонкомбатантов убивать не будут.Тогда же войска разделили на несколько колонн: лучшие, с полковником Ромеро, шли в арьергарде, новобранцы, с полковником Гена, отошли в сельву, где организовали «учебку», основные силы – в урочище Игатими, около очередной «временной столицы», райцентра Панадеро. Именно там 16 октября Марискаль обратился к войскам, отдав важнейшие распоряжения:«В нашей победе нет сомнений, но, возможно, я не доживу. Вот рядом со мной генерал Кабальеро. В эти тяжелые часы нашей жизни, я прошу всех вас, если меня не будет, верить ему так, как верю я, любить его так, как люблю я, и твердо знать, что он никогда не сделает ничего, что может пойти во вред Родине». Затем, когда солдаты трижды прокричали “Pipu!” («Ура!» на гуарани), президент, обращаясь уже к дону Бернардино, добавил: «Мне бы хотелось, мой друг, чтобы когда-нибудь Вы, так же, как я Вас, рекомендовали народу полковника Панчито Лопеса Линч, но только если он будет достоин, если его мать не станет возражать, а у Вас не будет на примете лучшего преемника».Здесь, в Панадеро, парагвайцы позволили себе последний сколько-то длительный отдых. Сюда же в один из дней явились вожди gayus, лесных гуарани из дебрей Чако, почти не тронутых цивилизацией и очень воинственных. Они принесли тюки с продовольствием и предложили прислать воинов. Дескать, люди сельвы помнят добро. Они не забыли, что Karai Guazu (Великий Господин, то есть, д-р Франсиа) когда-то защищал их от пришельцев с севера, они не забыли, что Monai Karai (Большой Господин, то есть, дон Карлос) присылал им хорошие вещи и лекарей, и теперь они должны помочь Yaha Karai (Смелому Господину). Иначе все семь проклятых детей Tupã, которого белые люди называют Хесус, строго накажут их. Так сказал сам Tupã.Продовольствие Марискаль, разумеется, принял с благодарностью, а от воинов отказался, пояснив, что пришельцы воюют с ним, а не с людьми gayus, но если воины лесных людей вступят в его армию, лесные люди тоже станут врагами пришельцев, которые убивают всех, даже детей. А людей gayus не так много, чтобы подвергать опасности гибели весь народ. Но, вместе с тем, если вдруг Tupã скажет еще что-то, за любую информацию, любую помощь, каждый мешок зерна он, Yaha Karai, будет благодарен и когда-нибудь, после победы, заплатит за все сторицей, самыми лучшими ружьями, топорами и лекарствами.Короче говоря, в Панадеро слегка пришли в себя. Бразильцы не давили: у них тоже тоже не хватало припасов, а кроме того, генерал Коррейя да Камара предпочитал не испытывать судьбу. Как сам он позже писал, «в происходящем было нечто мистическое, недоступное разуму. Каждое столкновение отдавало нам новое пространство, противники погибали, но и наши погибали, а у меня возникли трудности с подкреплениями, тогда как эта “армия призраков” казалась неисчерпаемой, словно ее, в самом деле, пополняли солдаты, погибшие в предыдущих боях».Поэтому – ползли. Один за другим занимали лагеря, тщательнейшим образом фиксируя состояние людей, более похожих на скелеты, а затем отсылая в Асунсьон снимки, рисунки и протоколы допросов, с особым упором на показания «невинно пострадавших дам из высшего света», дававших очень ценные и нужные показания. Простонародье, ничего полезного сказать неспособное, даже не опрашивали, но, правда, и не убивали: после отъезда культурного принца нравы стали помягче.В итоге, войска Марискаля, около тысячи «старослужащих», маневрировали в холмах, отвлекая имперцев от учебных лагерей. По ходу, столкнулись с тремя сотнями сытых скуластых солдат в новенькой незнакомой форме, при маленьких пушках. Как оказалось, правительство нейтральной Боливии, давненько (как и Аргентина) зарившейся на богатый Чако, решило воспользоваться ситуацией и под шумок присвоить то, на что не претендовала Бразилия, -в полной уверенности (предварительно почву прощупали), что потом Рио, совсем не желавшее излишнего усиления Байреса, аннексию поддержит. Мнение «временного правительства в Асунсьоне», естественно, никого не интересовало, а Марискаля уже не принимали в расчет. И зря. Итогом встречи стало паническое бегство втрое поредевших боливийцев, а у парагвайцев появились новые ружья, боеприпасы и две легкие пушки.И вновь: переходы, привалы, переходы. Удачный бой под Чирикуэло, затормозивший врага на две недели. Соединение с остатками войск, защищавших оставленные укрепрайоны (не дезертировал никто). Затем – короткий рейд, на бразильскую территорию, где в деревеньке Пунто Пору подняли парагвайский флаг, а затем, согнав население на площадь, заставили его провозгласить Бразильскую Республику, - после чего, разжившись продовольствием, вернулись в Холмы Амамбай, на соединение с полковником Гена, чьи солдатики уже завершили курс молодого бойца.«В один из дней, - вспоминает Хризостомо Центурион, - воспользовавшись тем, что Марискаль насвистывал какой-то парижский вальсок, что было признаком очень хорошего расположения духа, я позволил себе спросить, что дает ему силы для такой уверенности в победе. “Ах, полковник, - был ответ, - в победе я уверен, потому что с нами народ, а народ победить нельзя, весело же мне потому, что они выдыхаются. Очень скоро они выдохнутся совсем”». И что самое интересное, слова президента не были вовсе уж пустой фантазией…Право знатьПовторяться не стану, - в «бразильском» томе все изложено подробно, - но Империю на исходе пятого года войны тоже трясло. Постоянные призывы, закупки оружия, все прочее, без чего не обойтись, содержа колоссальную армию, стоило бешеных денег, а шесть британских займов поставили динамично развивавшуюся страну в положение, близкое к отчаянному. Инфляция, нехватка рабочих рук, банкротства, - все это, естественно, гулким эхом отзывалось в парламенте, где либеральная оппозиция, несколько лет сидящая в полуподполье, окрепла и перешла в наступление.Консервативный кабинет, поддерживавший императора в смысле «войны до победного конца», пришлось превратить в коалиционный, потом разогнать, провести новые выборы, вообще принесшие победу либералам, а потому признанные недействительными. Какое-то время Дом Педру пришлось рулить страной в ручном режиме, что он не любил и считал неправильным. Однако и новые выборы, проведенные «как надо», вновь привели к формированию коалиционного кабинета, категорически заблокировавшего все разговоры о «седьмом займе», после чего из Асунсьона пришлось отзывать Добровольческий корпус (10000 бойцов), который не на что стало содержать.Хуже того, в либеральной прессе зазвучали нотки пацифизма: дескать, наша война не только дорого стоит, но и преступна, она разрушает экономику, уничтожает мораль, и вообще, выгодна только Дому Браганца, из-за амбиций которого продолжается. В газетах появились совсем не дружеские шаржи на членов правящего дома и карикатуры на «великих полководцев», отрывки из писем с фронтов, - о резне в Перибебуе, о детях-солдатах при Акоста Ню, о массовых казнях и мародерстве в Асунсьоне, - и хотя военная цензура лютовала, поделать она могла мало что.А и хуже того: нечто в этом же духе зазвучало и в провинциальных ассамблеях, одна за другой принимавших решения об отзыве своих национальных гвардий, и даже с трибуны парламента. Депутатам, плевать было на Парагвай, но такого роскошного повода ограничить власть монарха и порассуждать о достоинствах республики либералы упустить не могли.И добро бы проблемы ограничивались внутренней политикой. С каждым днем все больше тускнел имидж Империи на международной арене: «черная легенда», запущенная в свое время Рио, возвращалась бумерангом, а это уже было серьезнее некуда, ибо стабильность бразильской монархии держалась не только на Конституции, которую, если что, недолго и поменять, но (традиционно!) на личном авторитете императора.Как известно, Дом Педру и в стране, и за ее пределами имел репутацию «идеального человека и политика», гуманного, прогрессивного, бескорыстного, абсолютно объективного, - короче, без недостатков. К его мнению прислушивались, его советы и рекомендации принимали к исполнению, и это обеспечивало бразильскому обществу дополнительный запас прочности.А теперь, из-за этого клятого Парагвая имидж начал тускнеть. Если раньше вся Латинская Америка смотрела на Рио, как на «факел прогресса» и пример для подражания, то на последнем этапе войны симпатии поменяли вектор, и это подчас принимало формы яркие до полного бурлеска.Например, в Колумбии многие годы тянулась вялотекущая гражданская война, в связи с чем, Конгресс не работал, ибо сеньоры депутаты сражались в противостоящих армиях. И тем не менее, в конце 1869 года случилось вовсе несусветное: обе стороны объявили перемирие и собрались в Боготе на экстренную сессию, осуждающую агрессию Бразилии против Парагвая и выражающую поддержку «его законным властям от имени всего колумбийского народа». После чего разъехались, и «гражданочка» пошла по новому кругу.Менее броска, но не менее однозначна была и позиция Перу, и позиция Чили. Но если мнение соседей по континенту, хотя и сердило, ничего не определяло, то мнением Европы император дорожил, и оно его весьма тревожило. К тому, что парижские СМИ смакуют «парагвайское кровопускание» в нехорошую для Рио сторону, да еще и рассуждая о «кровавой истории Дома Браганца», в общем, привыкли, - но оттенок осуждения появился и в цайтунг унд альгемайнен Пруссии, - а уж каким чудом Грегорио Бенитесу удалось (в 1870-то!) добиться единства прусской и французской общественности по какому угодно вопросу, это отдельный, очень интересный вопрос.На главном же  главном участке фронта, в Вашингтоне, по-прежнему держал позиции генерал Мак-Мэхон. И не просто держал, но активно наступая. Правда, противник уже контратаковал всерьез. Британская пресса, бразильская пресса, аргентинская пресса хором клеймила «ручного paddy Лопеса, предположительно, отрабатывающего кровавые деньги тирана».Над этим, учитывая репутацию Good Marty, правда, смеялись, но подключились и «свои»: когда МакМэхон предъявил документы, свидетельствующие о наличии бизнес-интересов Чарльза Уошберна в Рио и его причастности к заговору, мощный клан Уошбернов подал в суд, обвинив «варварского лоббиста» в «клевете из-за религиозных предрассудков». Дескать, посол США одно, а бизнес его брата в Империи - совсем другое, и фанатичный католик травит честного протестанта из солидарности с таким же фанатичным католиком.Вес клана в структуре «аристократических семейств» Новой Англии был высок, - как-никак, дальняя родня Роозевелтов, - и на фоне потомков первых пилигримов «какой-то ирландец» не котировался, так что, в январе 1870 года Комитет палаты представителей по внешним сношениям открыл официальное расследование событий, связанных с предполагаемыми зверствами Лопеса и «несправедливыми обвинениями» в адрес бывшего посла.На слушаниях Уошберн выл в голос. Ему подвывали друзья и родственники, на трибуну вытаскивали невесть откуда привезенных «жертв репрессий Лопеса», с отчетливым мексиканским акцентом, под присягой свидетельствовавших, что м-р Уошберн чист и прав, а м-р МакМэхон все врёт. В итоге, проголосовали за резолюцию, объявляющую Лопеса «диктатором», но все обвинения, в том числе в «личной заинтересованности в незаконных сделках с автократом» с генерала сняли, после чего он удвоил усилия.Декабрь, под присягой перед Комиссией: «Пока я жив, я не устану повторять: президент Лопес - сгусток воли парагвайского народа, воплощение национальной решимости. Некоторые аристократы растерялись, некоторые дрогнули, но среди простых людей, и я думаю, что среди большинства их большинства, существует самая преданная привязанность к Лопесу. Это преданность, которая превосходит все, что я когда-либо видел. У меня такое впечатление, что это чувство существует среди подавляющего большинства людей, ибо Лопес представлял народный суверенитет Парагвая».Декабрь, выступление перед Комитетом Ветеранов Нью-Йорка, на тот момент, крайне влиятельной организацией: «Договор, начавший эту войну, сам по себе грубое оскорбление понятий демократических ценностей… Это война захвата и поглощения сильным слабыми, и я утверждаю, что война со стороны союзников несправедлива с самого начала, а сплетни о зверствах выдумка врагов. Правда состоит в том, что военные законы там крайне суровы… Что же касается самого маршала Лопеса, джентльмены, то он вовсе не монстр, каким его представляют нанятые его врагами люди. Он настоящий солдат, как мы с вами, джентльмен и достойный человек. Его самая страшная вина в том, что он не уехал в Европу, отдав свою страну на разграбление, но уже пять лет вместе с простыми парнями, такими же, как мы с вами, героически свободу своей Родины».Подходя продуктивно...Рaddys, если растормошить, - живя рядом с ними, подтверждаю, - народ резкий, и если заводятся, не дай Бог. А выступления МакМэхона заводили, и рассказы о  «храброй ирландке, плечом к плечу с муже и сыном сражающейся за свободу» еще больше повышали градус. Так что, итогом всей этой бурной деятельности, несмотря на резолюцию Конгресса, стал коллективный адрес «старейшин» 69 (ирландского) и 72 (ирландско-немецкого) Нью-Йоркских полков на имя президента с просьбой оказать помощь «героическому парагвайскому народу». А также сбор средств для покупки «некоторых самых необходимых парагвайскому народу товаров» и начало записи волонтеров, «желающих ознакомиться с достопримечательностями Южной Америки».Увы, слишком поздно: на дворе стоял уже февраль. Президент же Грант, не желая конфликтовать по пустякам с Конгрессом, адрес принял, но промолчал. А вот генерал Грант, «почетный рядовой» обоих подписавших обращение полков, промолчать не смог. В начале февраля было объявлено, что «какое бы то ни было признание т. н. “временного национального правительства” со стороны США возможно только после достижения им договоренности с правительством законного президента м-ра Лопеса». Кроме того, Эмилиано, старший сын Марискаля, был повторно принят в Белом Доме, причем в один день с послом Аргентины, а еще до этого, в самом конце декабря…Впрочем, насчет «еще» расскажу позже. А пока что, возвращаясь в Рио, повторю: война, казалось бы, - во всяком случае, согласно рапортам графа д´Э, - в течение минувшей осени выигранная уже пять раз, стала для императора и правящей консервативной партии больным зубом, который следовало удалить как можно скороее, во что бы то ни стало, и без новых вливаний, на которых страстно настаивал принц, уверяя, что иначе не справится, и «Лопес останется хозяином положения в северных районах еще минимум на год… Возможно же, и не только северных, потому что после ухода союзников мы, контролируя Асунсьон, не можем быть уверенны в прочности своего положения».Иными словами, зятек впал в панику, вслед за ним впала в панику обычно спокойная, но обожавшая мужа кронпринцесса, и холодный, сдержанный маркиз Параньос, мастер многоходовок, которому Дом Педру полностью доверял, в приватных письмах сообщал монарху, что «некоторое уважение в войсках, завоеванное Его Высочеством на фронте, сходит на нет здесь, в Асунсьоне, где он подчас позволяет себе публично говорить, как соскучился по Рио и супруге». Намек на желательность замены сквозь строки аж криком кричал, но оба, как император, так и маркиз, понимали, что отзыв потомка Орлеанов, пока Лопес жив, невозможен, ибо будет воспринят всем миром, как поражение мужа кронпринцессы.В итоге, был заключен «пакт двоих». Два солидных, опытных, абсолютно понимающих друг друга политика пришли к соглашению: главнокомандующим остался принц, но посол Империи в Асунсьоне получил все необходимые полномочия, нен обязывающие его, приняв решение, советоваться с зятем монарха, и через несколько дней, пригласив к себе тройку в полном составе, посол сообщил «триумвирам», что Империя больше не способна тащить их на своей шее. Войска уходят. Остается только корпус Коррейя да Камара, сражающийся с «известными бандитами в ряде северных регионов», но этих пяти тысяч мало, а в Асунсьоне и вовсе оставлять некого, так что, господам остается рассчитывать на свои силы.Реакцию господ понять несложно. Их как бы власть в полуразрушенном, переполненном беженцами, готовыми на все ради куска хлеба городе и так держалась на соплях, - вернее, на штыках бразильцев, к этому времени уже дважды отбившим нападения голодных толп, подстрекаемых «лопистами», на Дом Правительства, и сообщение маркиза вызвало естественный вопрос: «Что же делать?», с выражением полной готовности исполнить все, что бы ни порекомендовал куратор из Рио. Который, естественно, что делать, знал, и сразу взял быка за рога.Итак, временному правительству Парагвая нужны, скажем, пять тысяч солдат. Две, чтобы держать в кулаке  столицу, тысяча на всякий случай, и еще минимум две для отправки подкреплений на север, потому что хватит бразильским мальчикам самим воевать за парагвайские интересы. Но взять эти очень нужные пять тысяч бойцов неоткуда. Если объявить призыв, никто не пойдет, если начать хватать насильно, рекруты будут убегать, а то и чего похуже, ибо все пороха понюхали и смерти не боятся.Значит, солдатикам нужно платить. Однако даже если платить, имеющиеся кадры ненадежны. Многие устали от войны и все рано будут разбегаться, а многие все еще верны кровавому тирану, и давать им оружие никак нельзя. А раз так, выход один: нанять хороших профессионалов, и Бразилия готова уступить свой 2-й корпус, 4600 штыков и сабель с 30 легкими орудиями, чтобы те, формально хором уйдя в отпуск, на год встали под парагвайский флаг. Но, конечно, под бразильским командованием.И так победим.Конечно, подчеркнул маркиз, это будет стоить денег, которых у почтенного Триумвирата нет. Однако ничего страшного: Бразильская Империя всегда готова помочь друзьям, и у нее достаточно прочные связи с лондонским Сити, чтобы уверенно утверждать, что ни Бэрринги, ни Ротшильды не откажут. А залогом могут стать государственные земли. Очень хороший будет залог. Но, разумеется, поскольку ситуация экстренная, условия и проценты, а также комиссионные, положенные Бразилии за посредничество, тоже будут экстренными,однако, господа, все затраты можно будет отбить в ходе послевоенной реконструкции страны, под которую тоже можно будет (император гарантирует!) взять кредиты. Тем паче, реконструкция дело такое, что никто не уйдет обиженным. А пока что, заключил маркиз, вопрос стоит проще простого: кому из вас хочется увидеть оборванцев Лопеса под Асунсьоном? Никому? Я так и думал. Ну и хорошо. Пишите запрос на имя Его Величества…Продолжение следует.

10 июля, 15:04

Petrobras (PBR) to Offload Assets in Paraguay and Maromba

Moving ahead with its divestment goals, Brazil's state-run energy giant Petroleo Brasileiro S.A. or Petrobras (PBR) recently announced plans to offload assets in Paraguay and Maromba field in the Campos basin.

09 июля, 19:14

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (51)

Продолжение. Ссылка на предыдущее здесь.Диагноз и анамнезЭтой главы могло бы не быть, - с точки зрения чистой информации все укладывается в два-три абзаца, но она есть, а насколько она необходима, решите сами, по прочтении. Если помните, я не раз уже поминал, что упорство Марискаля многие историки склонны объяснять некоей «паранойей диктатора, всеми силами цеплявшегося за власть». А применительно к последнему этапу войны этот постулат иллюстрируется живописанием «бесконечного поиска заговоров и бесконечных расправ с невинными, чьи преступления существовали только в больном мозгу тирана, особенно на последнем этапе войны». И тут они, следует признать, как бы правы: и заговоры, не похожие на заговоры были, и расправы, и много такого, что вроде бы подкрепляет их версию. А коль скоро так, стало быть, никуда не денешься, будем разбираться.27 августа в Сан-Эстанислао, куда только-только перебрались уцелевшие после Перибебуя и Акоста Ню части армии, был арестован недавно появившийся в ставке мужчина, подговаривавший солдат сдаваться, потому что все кончено, а бразильцы пленных не обидят, накормят и отведут в Асунсьон, где у власти уже доброе, справедливое национальное правительство. Кто-то вспомнил, что такие же разговорчики вел еще один, потом выяснилось, что они пришли вместе, с какой-то женщиной, начали искать, поймали при попытке к бегству, уже за пределами лагеря, причем, как оказалось, несмотря на строгий запрет на уход без разрешения, сомнительную пару пропустил часовой.Солдата вызвали.  Тот объяснил, что приказ знает, но  было указание  лейтенанта Акино, командира одной из рот полка президентской охраны (сплошь старослужащие, в основном, креолы), в этот день отвечавшего за караулы, а такому человеку, пусть даже бумажки с подписью генерала Ресина нет, как не поверить? Вызвали Акино, однако, как оказалось, тот бежал. Погнались, поймали, и на первом же допросе (как свидетельствует Хризостомо Центурион, который вел протокол, без пыток) лейтенант признался, что готовил массовый побег подчиненных, а также, если получится, убийство Марискаля.«Да, ваше превосходительство, планировал убить. Почему? Мы потеряли нашу страну, мы идем непонятно куда, и вы, ваше превосходительство, теряете разум…». Ответом на президентскую констатацию: «Вот как? Что ж, вам не повезло» стало: «Так точно, на сей раз повезло вам. Но я не один, и вы не всегда будете в выигрыше», - и на сцену вновь вышли падре Маис с полковником Авейро, получившие указание провести следствие и «суд крови». Эти профессионалы дело знали, и на сей раз, поскольку работали с народом попроще «чистой публики», обошлось, насколько можно понять, почти без пыток, одними перекрестными допросами.Выяснилось: о ликвидации командующего шушукались трое, сам Акино и его доверенные сержанты, еще 86 рядовых «гвардейцев» и 17 офицеров об этом ничего не знали, зато знали о плане побега, и хотя немало знавших от участия отказались, властям не донес никто. Также выяснилось, что в курсе был и майор Риварос, заместитель командира полка. Более того, он через служанку общался с доной Хуаной Паблой, сулившей ему золотые горы за освобождение и доставку в Асунсьон или хотя бы к бразильцам ее с дочерьми и сыном Венансио, и майор дал согласие, хотя к плану убийства отношения не имел (Акино планировал осуществить ликвидацию под шумок).В ходе дознания, естественно, допрашивали и заключенных. Венансио, как вспоминает тот же Центурион, «пребывал в состоянии глубокого уныния, на все вопросы отвечал угодливо, явно ничего не скрывая», и следствие пришло к выводу, что он совершенно к заговору не причастен, однако заслуживает расстрела, как «обстоятельство, смущающее солдатские умы». А вот дона Хуана Пабла, приведенная на допрос, устроила скандал, крича «непристойные слова». Можно догадаться, что Мать  проклинала сына за Бенно, за зятьев и вдовство дочерей, за крах всей налаженной жизни, которую вполне можно было сохранить, не будь «Панчо» упрям как вол и не сойди с ума.В таких случаях, полагалось переходить к пытке. Однако этот случай был настолько особым, что дознаватели обратились к президенту с вопросом, что делать. «Эта старая дама, - был ответ, - получила от Родины всё, но не хотела ничем жертвовать во имя Родины. А не бывает так, чтобы жить, только получая, но не отдавая ничего взамен. Меня не интересуют претензии старой дамы, меня интересуют имена тех, кого она вовлекла в заговор. Применяйте бич и все, что нужно».До до всего, что нужно, однако, не дошло. «Когда  я показал ей бич, - пишет в «Военных мемуарах» полковник Сильвесте Авейро, - она закричала, что сын мне никогда такого не простит, потом, после одного-единственного, очень   скорректированного воздействия,  упала в обморок, а придя в себя, начала называть имена всех, кого знала. Нам пришлось прервать допрос, ставший фарсом». На этом подвели итоги и представили президенту вердикт.Тот, подумав, утвердил расстрел всех офицеров, вовлеченных в заговор, и 11 солдат, агитировавших особо активно, а также заключенного Венансио Лопеса. Прочих помиловать, но полк расформировать, а бойцов раскидать по другим частям. Командира же части, полковника Иларио Марко Монгелоса, безупречного солдата, героически проявившего себя во всех сражениях и признанного к заговору непричастным, Марискаль вызвал к себе, и состоялся разговор, дословно известный нам из мемуаров того же Центуриона:«“Монгелос, - сказал Марискаль, - вы лично не виновны в заговоре. Вы человек долга и чести. Тем не менее, полк - большая семья, вы - отец, и если дети сбились с пути, отец, не сумевший их уберечь, вдвойне преступен. Я считаю нужным вас расстрелять, но я не хочу этого делать, и прошу вас представить оправдания”, на что полковник с печальной улыбкой ответил: “У меня нет оправданий, ваше решение справедливо, мой маршал. Но я надеюсь, что буду расстрелян не в спину”, и президент заверил дона Иларио, что ни о каком расстреле в спину не может быть и речи».Всех приговоренных расстреляли 7 сентября, и всех, за исключением Иларио Марко Монгелоса, в спину. По неизвестным причинам в самый последний момент, за секунду до «Fuego!», помиловали только Венанси, а на следующий день, выстроив войска, Марискаль объявил, что всем, кто хочет уйти, кроме штрафников и арестованных, даются три часа на решение и сборы, но если кто-то сделает ошибочный выбор сейчас, обратного пути не будет.Согласно сухим записям в журнале Исидоро Рескина, лагерь покинули 49 мужчин и женщин, - и после этого дня порядки в армии ужесточились до предела. Единственным видом взыскания за любой проступок для всех, старше 16 лет стала смерть, разве что за мелкие провинности расстреливали, а за крупные, вроде дезертирства или намека на измену, закалывали пиками.И эта коса до самого конца косила без разбора. Чуть забегая вперед, - с нарушением хронологии, но именно здесь максимально уместно: спустя два месяца, в ноябре, был раскрыт еще один «заговор», скорее всего, именно в кавычках. В один из вечеров, когда разъезды пригнали нескольких коров (армия уже тяжело голодала), Марискалю принесли котелок наваристого супа.Он, однако, отказался, приказав отдать варево малолетним солдатам, а те, поев, заболели и трое умерли. Признаки отравления были налицо, местные даже разъяснили, корешками какой северной травы, в других местах не растущей, приправили похлебку. А среди армейских стряпух, - офицерских жен, готовивших еду для штаба, числились всего две уроженки севера, и у одной из них по «делу Акино» были расстреляны сын и муж.Казалось бы, и расследовать-то нечего, однако приказом Марискаля вновь созвали «суд крови», и к смерти, помимо признавшейся отравительницы, приговорили семь женщин, знавших о ее ненависти к президенту, но не доложивших. А также старшую над поварней, Панчу Гармендиа (помните первую любовь юного «Панчо», помилованную в Сан-Фернандо и разжалованную из майоров в рядовые?). Ее, правда, вместе с остальными не закололи и теперь. Официально, как сообщает Мари Монте де Лопес Морейра, в монографии “Pancha Garmendia” (2013), казнь отложили по просьбе м-ль Линч,но, возможно, и сам президент не хотел такого финала, и в конце концов, вспоминает Сильвестре Авейро, «маршал велел передать ей, что простит, если она признает свою вину. Однако она отрицала, что слышала хотя бы что-то», и (это уже из «Этапов моей жизни» падре Маиса) «полковник Авейро, наконец, заплакал и сказал, что закон не оставляет нам права на милосердие. Это случилось утром 11 декабря 1869 года, и м-ль Линч не успела замолвить слово».Иногда это заразноПредельно откровенно: действительно, этот этап Via Crusis de Nacia («Крестного Пути Нации»), как называют сей сюжет в Парагвае,  имеет, на мой взгляд, оттенок некоей паранойи. И тем не менее, как очень точно отмечает Артуро Брей, крупный парагвайский военный первой половины ХХ века, автор классического труда «Солано: Солдаты славы и горя», родители которого шли в этом железном потоке:«Безусловный парадокс заключается в том, что  рядом с Лопесом каждый день был похож на игру в рулетку со смертью, и все, кроме, возможно, его самого, сознавали, что все проиграно. Но, тем не менее, дезертиров было очень мало, добровольцев же намного больше. Из генералов и офицеров, несмотря на многократные призывы правительство в Асунсьоне, не ушел ни один, несмотря даже на расстрел Монгелоса, с которым многие близкие к Марискалю люди были связаны узами, более прочными, чем братство. Кто-то скажет – невероятно, но это факт, не поддающийся сомнению».И это, в самом деле, сложно понять. Да, безусловно, люди есть люди. Тяготы пути, голод, отчаяние, страх ломали их. Дезертирство началось еще летом, до боев за Перибебуй. Однако те же записи в журнале Рескина, без всяких эмоций, просто графы убытия и прибытия, свидетельствуют: за вторую половину крестного 1869 года дезертировало 312 человек (пойманы и расстреляны 202), а пришло на зов барабанов 1411, и с этим не поспоришь.Как не поспоришь и с тем, что к Марискалю бежали из плена, как тот же полковник Эскобар, защищавший Куругуати, - несмотря на то, что бразильцы со знаковыми персонами, выяснив, кто есть кто, обращались хорошо. И с тем, что авторы, пишущие про «жестокие расправы с семьями действительных и мнимых “заговорщиков”», как симптоме «паранойи», элементарно лгут, - или, по крайней мере, крепко преувеличивают, - тоже спорить трудно.Наилучшее свидетельство – памятник в долине Серро Кора, где пал в полном составе весь штаб Марискаля; там, среди прочих имен, числятся и полковник Гаспар Эстигаррибия, и лейтенант Агустин Эстигаррибия, - брат и племянник того самого Антонио Эстигаррибиа, который сдал Уругуяну, тем самым во многом предопределив исход войны. Он был первым, кого (и видимо, с полным основанием) объявили предателем, и тем не менее, его родственники плечом к плечу с Марискалем прошли все пять лет, ни разу ни в чем не будучи заподозрены.И это только один пример, - а вообще, никто из близких к Марискалю генералов, притом, что многие позже признали тот факт, что жизнь такова, какова она есть, и больше никакова, никогда не осуждали президента. Максимум, как полковник Хуан Хризостомо Центурион, личный ординарец, много позже говорили, что «Не могу понять, что тогда заставляло меня полагать, что все происходившее правильно, обвиняемые виновны, а иначе нельзя». И если уж на то пошло, при всем нежелании утомлять читателя лишними именами, не могу не сказать хотя бы несколько слов полковнике Хуане Баутиста Дель Валье.«Эта фигура заслуживает тщательного изучения», - пишет Хосе Авало, и это так. Просто представьте: один из «великолепной четверки», - кроме него, Хризостомо Центурион, Грегорио Бенитес и Кандидо Баррейро, - еще при доне Карлосе отправленной в Европу «учиться на дипломата» и заводить полезные связи. Вместе с Центурионом и Бенитесом еще до войны подозревал Баррейро в «неискренности» и писал Марискалю, что доверять ему нельзя. Затем, когда война началась и Центуриона отозвали домой (президенту необходим был смыслящий в международных раскладах союзник), а Бенитес стал полпредом во Франции и главой европейской резидентуры (с чем он, как мы знаем, справлялся выше всяких похвал), Марискаль написал Бенитесу: «Дель Валье принесет больше пользы, помогая Вам, пусть остается в Вашем распоряжении».Итак: «настоящий парижанин», уже и говорящий по-испански с французским прононсом, официальный статус, доступ к номерным счетам в «Кредит де Лион», прекрасное жалованье, принят при дворе, помолвлен с родственницей маршала Мармона, - короче, очень городской и элитарный,  вдруг, после известий о падении Умайты, делает выбор, который сложно понять. После короткой беседы с Бенитесом – «по собственному желанию». Затем: пароход до Панамы, грязный поезд до Эквадора, лихорадка, чуть не загнавшая в могилу. Опять пароход, через линию боливийско-чилийского фронта в Арекипу.Дальше: где пешком, где на муле, через Анды, воспаление легких, сельва Чако с индейцами-проводниками, - короче говоря, почти 15 тысяч километров, - и уже после падения Асунсьона, сквозь сеть бразильских патрулей, прибытие в Серро Леоне, где в оборванном бродяге совсем не сразу узнали повзрослевшего на десять лет денди из самой «чистой публики» довоенного Асунсьона.«Это решение, - пишет биограф, - несомненно, было осознанным и очень твердым. Романтический порыв за семь месяцев такого пути успел бы рассеяться; он, безусловно, принял “Vencer o morir!” более чем всерьез. Баловень судьбы, он ехал победить или умереть... Так несвойственно его разумному времени! Безусловно, это является одной из величайших тайн войны, и в то же время, разгадкой одной из величайших ее загадок».Так оно и есть, и надо сказать, тайна эта тревожила самого Лопеса. Дель Валье не был близок к нему, как Центурион, его редко приглашали разделить завтрак или ужин, человек, до мозга костей штатский, он как небо от земли отличался от Кабальеро или Рескина, - хотя в стычках показал, что храбр, его в дело старались не посылать, - и тем не менее, Марискаль сразу же произвел его в полковники и доверил святая святых: войсковую казну (сундук золотых монет и украшений, выделенных из спрятанного золотого запаса).Больше того, как вспоминают Маис и Авейро, получая приговоры «судов крови» или лично принимая решения о расстрелах, президент неизменно вызывал «француза» и спрашивал: «Ну что об этом скажете Вы?», на что неизменно следовал один и тот же ответ: «Мне это не нравится, sir, но мое мнение ничто. Важно лишь то, что Вы с мадемуазель Линч здесь, а не в Париже, не в Чили и не в Бостоне. Если Вы здесь, значит, все оправдано неким высшим смыслом. Наша война отличается от всех прочих, и Ваши решения, каковы бы они ни были, диктует История».Если кого-то интересует, для чего сделано это обширное отступление, скажу: оно необходимо, потому что пройдет несколько месяцев, и именно полковник Дель Валье своим последним, казалось бы, совершенно необъяснимым поступком развеет многие недоумения, - во всяком случае, мои, - но об этом мы поговорим позже. А пока что, возвращаясь к событиям, завершу разговор о «паранойе» еще одним, более чем не посторонним мнением.«Если говорить о жестокости, Ваше Величество, то жестокость эта мало чем отличалась от той жестокости, которую проявляли мы и к врагам, и к своим, сражаясь с мятежниками в Байе и Паране… Но у нас, я признаю это открыто, нет его пресловутой готовности умереть, но не сдаться. Эта готовность в полном смысле заражает людей, превращает самых робких и слабых в непобедимых, нечеловечески экстраординарных солдат. Лопес также имеет сверхъестественный дар намагнитить своих солдат, вселяя дух, который нельзя описать словами, потому что слов для этого мало…Ваше Величество, я со стыдом признаюсь, что унизился до использования золота в надежде купить кого-то из его сторонников, чтобы покончить с этой бесконечной кампанией, которую нельзя завершить железом. Но золото, этот всемогущий кумир, всесильный в Рио, Буэнос-Айресе и Асунсьоне, тоже бессильно в этих холмах, перед фанатичным патриотизмом парагвайских фермеров, простых метисов пока они пребывают под завораживающим, намагничивающим взглядом Лопеса. Военные или штатские, мужчины или женщины, взрослые или дети, - все они считают себя Парагваем, который сражается в моральном единстве… Ваше Величество! Чтобы завершить эту войну, нам нужно или убить Лопеса, или превратить в дым и пыль всех парагвайцев, кроме двух или трех тысяч благоразумных жителей Асунсьона!..»Это отрывок из приватного письма, осенью 1869 года, вопреки всякой субординации, через голову прямого начальства, - графа д´Э и маркиза Параньоса, - отправленного императору Педру II генералом Хосе Коррейа да Камара, ответственным за «дикую охоту», и если честно, есть ощущение, что будущий маршал Империи и 2-й виконт Пелотас, идя по кровавому следу почти загнанной дичи, сумел понять нечто такое, чего никогда не смогут уразуметь  мыслители, пишущие о «безумных тиранах»,  «контрпродуктивных шагах» и «ленивых хатаскрайниках» …Продолжение следует.

08 июля, 20:49

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (50)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Сафари прекрасного принцаПо некоторым данным, Гастон Орлеанский, - человек сугубо штатский, «удивительно утонченный и добронравный», как пишут биографы, - узнав, куда тесть намерен его отправить, сперва отнекивался: дескать, получиться корова под седлом. Однако тесть настаивал, разъясняя политический аспект. Во-первых, личное участие супруга наследницы повысит престиж правящего дома (это принц понимал и сам), во-вторых, французская пресса нагнетает, лжет о каких-то зверствах, а это опять-таки не на пользу династии, зато льет воду на мельницу либералов, но главное, войну нужно кончать быстро.Потому что Империя уже завязла в долгах на десятилетия вперед, брать новые кредиты – преступление, начинается системный кризис, выскочить из пропасти, над которой зависла Бразилия, можно только репарациями. И крайне желательно разыскать, любой ценой разыскать золотой запас, который закроет многие вопросы (дословно, по мемуарам Аффонсу Санчеса, секретаря Гастона, прозвучало “Trouvez l'or putain!”), но, если получится, ни в коем случае не информировать союзников.Если учесть, что Дом Педру предельно редко позволял себе выражения крепче «форменное свинство», можно понять, насколько он был озабочен, и зять, в политике разбираясь, доводы императора и супруги признал весомыми. Тем паче, что грубую практику все равно предстояло брать на себя генералам, а лавров потомку Орлеанов, ясное дело, хотелось, - и он, исходя из того, что veni, vidi, vici не помешает, поехал обретать популярность.По пути, надо признать, новый главком глупостями не занимался. Относясь к делу ответственно, он изучал карты, читал умные книги, Клаузевица и прочих, так что, на место прибыл уже с личной, набросанной на коленке стратагемой, которую считал гениальной: разделить войска, которых намного больше, чем у неприятеля, идти в Азкурру двумя имеющимися путями, и штурмовать укрепления, преграждающие путь, сомкнув клещи у Перибебуя.На бумаге план был изумительно красив, чего военные и не отрицали, указав только, что в реальной войне так не бывает, однако принц, утверждая себя, на первых порах возражений не терпел, и генералы, увидев такое дело, возражать не стали, решив дать Гастону выпустить пар и самому осознать, до какой степени он не Александр Македонский. На чем парагвайцы выиграли еще две недели: одна из колонн, двинувшись путем, определенным Гастоном, вскоре завязла в сельве и вернулась, а вторая, наткнувшись на очень серьезные укрепления, которые преодолеть не могла, тоже отошла, запросив максимальных подкреплений, и как можно скорее.К тому же, возникли сложности с поставками: в тылу началась минная война на путях, и хотя взрывов случилось не так много, колея выходила из строя. Очень неглупый от природы, принц все понял, провел военный совет, и начал очень внимательно слушать мнения людей более опытных, выказывая им всяческое почтение, после чего дело сдвинулось.В конце июля 1869 года, подтянув максимум сил, - 26000 бразильцев, 4000 аргентинцев и 300 парагвайских «легионеров», - принц выступил в «блестящий поход», написав жене, что абсолютно уверен: через две недели все кончится, а еще через две недели он или «приведет обезьяну на цепи», или познакомит милую Изабо с «вдовой Лопес».Шли опять с двух сторон, но на сей раз очень продуманно, ослабляя сопротивление наспех построенных парагвайцами передовых линий, гораздо быстрее, чем предполагали в штабе Марискаля, и 10 августа вышли к окраинам Перибебуя, защищаемого 48 артиллеристами полковника Педро Пабло Кабальеро, троюродного брата дона Бернардино, при восьми пушках. А также, местным ополчением, - где-то с полторы тысячи, включая женщин.Бравируя изысканным благородством, 11 августа, когда осажденные уже видели, сколько войск подошло, принц послал предложение о сдаче, и получил от коменданта ответ: «Я пришел сюда, чтобы остановить вас, и если иначе не выйдет, умереть, но не для того, чтобы сдаваться». Еще раз бравируя благородством, принц послал второе письмо, с гарантиями гражданским лицам, которые выйдут из городка, и кое-кто откликнулся.Из 1800 штатских душ вышли две сотни женщин и столько же маленьких детей, остальные, - старики, женщины и дети постарше, - как подтвердил Гастону парламентер, отвечавший за вывод штатских, заявили, что они военнослужащие и заняли позиции. «Глупые дикари!», - как отмечает хроникер похода, заключил граф д¨Э, и распорядился с утра начинать.И на рассвете начали. Как уже повелось, сперва пропахали городок артой, - канонада длилась часа два, - а затем бразильцы пошли в атаку, даже не дожидаясь аргентинцев: потомок Орлеанов не хотел делить победу. Вопреки ожиданиям (надеялись управиться за часок-полтора), возились вчетверо дольше, дважды пришлось даже отходить и перегруппировывать подразделения, причем, по ходу погиб командующий боем, генерал Хосе Мануэль Мена Баррето: стрела (стрела, а не пуля!) попала в пах, врач не успел помочь, и бедолага истек кровью. Потом у парагвайцев кончились и патроны, и стрелы, и началась рукопашная – штыки против топоров и мачете.Исход понятен, но Гастон, принц Бразильский, таким раскладом был крайне огорчен. Как потерями: почти сто «безвозвратных» и очень много раненых, правда, в основном, легко, так и гибелью генерала Мена, с которым успел близко сдружиться. В связи с чем, к огромному и уважительному удивлению офицеров, последовал знаменитый «приказ мужчины»: всех, кто взят с оружием в руках, - под девять сотен, - обезглавить или (это про 98 женщин) отдать солдатам для изнасилования до смерти.Затем второй: армейский госпиталь (600 раненых, 11 врачей, 39 сестер милосердия) поджечь, никого не выпуская. Выбегавших загоняли обратно в огонь штыками. И наконец, третий: остальных, кто выжил, согнать к сгоревшей церкви, где будет «примерно наказан вожак стаи дикарей». То есть, полковник Кабальеро. И «примерное наказание» состоялось: раненого в обе руки и ногу коменданта расчленили   на поселкой площади. По бразильской версии, предварительно отрубив голову, но по свидетельству аргентинцев, в бою участия не принимавших, «правда состоит в том, что он был привязан к четырем лошадям и разорван заживо, на глазах у жены».Это реальность по сей день мешает спать некоторым бразильцам. Так, видный историк Франсиско Доратиото в монографии «Кровавая война» заявляет: «...Несмотря на все свидетельства, уверен, что это не соответствует действительности. Принц был воспитанный, культурный, очень добрый человек, он не мог отдать приказ сжечь больницу». Не слишком убедительное объяснение, хотя, конечно, понять человека можно, - а тогда таких объяснений и не звучало, напротив, зрелище «крови, затопившей улицу, как дождевая вода», как и поведение принца, распекавшего подчиненных исключительно за то, что в увлечении поджогами спалили еще и архив, который следовало охранить, понравились далеко не всем.Вечером того же дня генерал Эмилио Митре, заявив Гастону, что «благодарит Господа, не позволившего его армии участвовать в этом позоре», приказал своим войскам уходить. Так что, для аргентинцев этот бой стал последним боем войны, отныне превратившейся в дело Империи, - но следует отметить, что аргентинские войска ушли не домой: они явочным порядком заняли все территории, на которые претендовали, включая те, на которые претендовали бразильцы, и сообщили, что вопрос закрыт.Эй, мальчиши!Информация о падении Перибебуя, - естественно, без деталей, передать которые дымы и барабаны не могли, - стала известна штабу в Каакупе очень скоро, и Марискаль, коротко посовещавшись с генералами и вице-президентом, приказал немедленно приступать к эвакуации. В первую очередь, спасая все оборудование, которое удастся спасти, потому что без мастерских нет оружия, а без оружия армия уже не армия. На сей раз, конечной целью перехода стал городок Сан-Эстанислао, где в течение июля-августа обустраивались очередной укрепрайон и очередная «временная столица» Республики, и 23 августа над Сан-Эстанислао поднялся личный штандарт президента.Но чтобы эвакуация стала возможной, воодушевленного врага следовало задержать, и сделать это, как предполагалось изначально, следовало на линии укреплений близ городка Акоста Ню, где располагался учебный лагерь во главе с Кабальеро и сосредоточились главные силы Республики: примерно 4000 тысячи подростков от 10 до 14 лет, почти исключительно с палками, рогатками, копьями и мачете. Ну и, как положено, местное ополчение, около 2000 стариков и женщин.Выглядело все это столь удручающе, что, поскольку приказа «Vencer o morir!» не было (по умолчанию предполагалось, что дон Бернардино все решит наилучшим образом), Кабальеро, узнав о приближении врага, выстроил живую силу и сказал: дамы и солдаты младше 12 лет могут уходить. Однако ушло всего десятка два, – о том, что союзники убивают пленных, не глядя на возраст, все помнили еще по Ломас Валентинас, и детвора предпочла бороться, но не сдаваться. Некоторые, чтобы генерал не прогнал насильно, а бразильцы боялись, даже прицепили фальшивые бороды.Возможно, выйди противник к городку со стороны траншей, дальнейшее сложилось бы чуть лучше, но бразильский авангард вышел с фланга, и генералу Кабальеро пришлось разворачивать свои подразделения на Campo Grande, широкой и плоской равнине, идеально устраивавшей имперскую кавалерию. Ничего странного, что 3 тысячи сабель, выйдя из леса, сразу перешли в атаку, а подкрепления к бразильцам, пусть небольшими отрядами, шли постоянно.И тем не менее, битва, - последнее большое сражение войны, - длилась целых восемь часов. Каким-то чудом отбросив конницу, Кабальеро отвел пацанов на другой берег речки Йукири, где в засаде стояли восемь пушек и две «ракетницы». По ходу, группе смельчаков удалось, отходя, поджечь кустарник, после чего имперские лошади начали беситься, и за дело взялась подошедшая пехота, с ходу пошедшая через реку.Атаку отбили, после чего бразильцы начали месить «тот берег» артой, а потом в атаку вновь пошла кавалерия, вновь отраженная выстроенным Кабальеро каре, ломать которую опять двинулась пехота, уже более четырех тысяч, взрослые, сытые, обученные мужики со штыками против тощих мальчишек с ножами и пиками. Но, правда, в новеньких красных мундирах, поскольку в Акоста Ню располагались главные швейные цеха, шившие обмундирование для армии.В итоге, орудия взяли, но каре, ужавшись  вчетверо, не рассыпалось, а отошло, огрызаясь, и скрылось в зарослях, куда уставшие бразильцы не пошли, так что дон Бернардино (к слову,  при нем состоял  майор Панчито Лопес Линч, получивший в свалке три легкие раны) кого-то все-таки спас и увел. Однако бразильцев подсчет итогов шокировал. По официальным данным, они потеряли 49 человек убитыми при более чем тысяче раненых плюс 87 лошадей, парагвайцы же оставили на поле более 3300 «безвозвратных», причем трагедия на этом не завершилась.Тонкий политик, принц Гастон, прибыв на место, сперва воскликнул «Какой ужас!», вслед за тем распорядился обезглавить всех пленных, а потом, озабоченно отметив: «Это ни в коем случае не должно стать достоянием гласности, мерзкие журналисты измажут Бразилию и Дом Браганца грязью»,  отдал подчиненным дополнительные распоряжения.В общем, «Дети от шести до восьми лет, которых не взяли в бой, в разгаре битвы выбегали из кустарников, хватали за ноги бразильских солдат, пытаясь помочь старшим братьям. И они были убиты на месте. Матери, прятавшиеся в зарослях, хватали копья и бежали в гущу сражения, собирая детей в группы. Наконец, когда парагвайцы были разбиты, и парагвайские матери, оставшиеся в кустах, вышли, чтобы похоронить тела и помочь тем, кто выжил, граф д'Э приказал поджечь кусты и никого не выпускать, пока не стихнут крики, а все тела бросать в разгоравшееся пламя».Это слова Хулио Хосе Чавенатто, бразильского журналиста, опрашивавшего потомков выживших и свидетелей сражения, и бразильские историки почти на уровне истерики ему возражают. Хотя совсем неубедительно. Скажем, весьма солидный и уважаемый в кругу коллег Франсишку Жозе Корреа Мартинш, не оспаривая фактов, парируют:«Допустим, это так. Свидетельств слишком много. Но эта правда фальшива. Разве в этом виноваты бразильцы, которые, как положено на войне, сражались с теми, кто оказывал вооруженное сопротивление? Разумеется, нет. Виноват безумец Лопес, кровожадный Кабальеро и другие генералы, бросавшие слабосильных детей на верную смерть». И вот тут никак не обойтись без пояснений.Этот убойный аргумент, - дети-солдаты, - с тех еще пор стал одним из аргументов «черной легенды», обличающей изверга-Лопеса, понизившего призывной возраст сперва до 14 лет, потом еще на два года, и не брезговавшего ставить в строй тех, кто еще младше. Соответствующее фото более века гуляет по трудам antilopistas, и оно, на первый взгляд, убойнее топора, но… Но вот на второй уже не убойнее.Помните фокус с «колонной невинно репрессированных», на поверку оказавшейся колонной военнопленных? Прекрасно. А теперь следите за руками, - вернее, еще раз посмотрите фото. Ага. Справа – негритенок. Притом, что в Парагвае негров было исчезающе мало. В отличие от Бразилии. Но даже если предположить, что мог быть в армии Марискаля негритенок, никуда не деться от того факта, что все пацаны обуты.А между тем, совершенно точно: в парагвайской армии даже в лучшие времена обувь полагалась только офицерам. Не говоря уж об имперской кокарде на кепи с тульями короче парагвайских. И следовательно, солдатики чьи? Правильно, бразильские. Из последних пополнений, присланных примерно в начале 1869 года. Рекрутированы по найму: платили не худо, и многодетные сдавали лишних малолеток в армию только так, и в Империи, и кстати, если уж на то пошло, в Аргентине, где, правда, подбирали мальцов, осиротевших после подавления восстаний в провинциях. Но да, призыва не было.А в Парагвае, чего уж там, был. Хотя в 1869-м призывали уже не разъездные команды, а барабаны, которые можно было и не слышать. Вот только давайте, чтобы зря времени не тратить, послушаем их самих. Например, Эмилио Асевала, президента Парагвая, 12-летним рядовым раненого под Пирайю, в звании сержанта выжившего у Акоста Ню, а через несколько дней взятого в плен  при Карагуатай, где опять выжил (слева), потому что там пленных почему-то не резали.«К нам в деревню, - говорит он в 1910-м, тостуя на 70-летнем юбилее Бернардино Кабальеро, - пришел худой солдат. Рука его висела на перевязи. Он сказал, что Марискаль зовет всех мужчин, которым дорога Родина, и когда я спросил мать, отпустит ли она меня, мама сказала: “Ты мужчина, тебе решать”. Я благодарен Богу, что принял то решение, которое принял. Оно позволило мне узнать Вас, дон Бернардино, сражаться под вашим благородным знаменем, и жить дальше, уважая себя».А вот еще один свидетель, Хуан Мануэль Соса Климб, один из известнейших парагвайских журналистов и дипломатов начала ХХ века и один из семи парагвайцев, пеерживших резню пленных под Тупи Ху: «Мне было всего девять лет, я был самым маленьким из нас, и когда мы пришли записываться добровольцем, меня прогнали. Я не знал, как жить с таким позором, но капитан Диас, знакомый нашей семьи, сжалился, и велел принять меня рядовым, поручив набивать патроны, потому что я не мог удержать ни копье, ни ружье». Так что, сами видите, не так все просто, - а либеральные историки, скажем так, не всегда говорят правду. И пусть им будет стыдно.Демократия à troisКак бы то ни было, Акоста Ню стало выдающимся успехом военного гения графа д´Э, в Асунсьоне и Рио победу праздновали шампанским, - и по странному совпадению, именно в день этой битвы, еще не зная о ней, оккупационные власти соизволили, наконец, разрешить формирование «временного правительства свободного Парагвая». Разумеется, - чай, не при диктатуре живем, - с полным соблюдением демократических процедур. В связи с чем, «Народному клубу» настоятельно порекомендовали прекратить склоки и выбрать коллегию выборщиков, которая, в свою очередь, изберет «законную временную исполнительную власть».Прекратить склоки оказалось непросто, но пришлось, и выборщиков избрали, а бразильские партнеры, не возражая, утвердили список, - после чего стало известно, что на центральной площади уже собрался народ, чтобы одобрить или отвергнуть выбор политиков. И народ, в самом деле, ждал: пока в Клубе рвали глотки, бразильские патрули прошлись по полупустой столице, наловили примерно двести тех, кто попался, включая нищих и беженцев, и привели их на площадь.Затем привели туда же сотню солдат «легиона», не ушедших в поход, «охранную роту», и этот народ, общим числом 331 гражданин, поднял руки, благословив 21 делегата из разных групп, естественно, поголовно «проаргентинских». А уже те в свою очередь, избрали Триумвират в составе трех офицеров «легиона»: Карлоса Лойсага, Хосе Антонио Бедойя и еще кого-то, чье имя история не сохранила,поскольку присутствовавший бразильский чиновник заявил, что третьим должен быть сеньор Сирило Риварола, внепартийный, рекомендованный независимой группой сеньора Барейро. Очень достойный человек, бывший подпольщик и политический заключенный, и с точки зрения Рио, было бы неплохо, возглавь правительство именно он. Ибо не сидел в эмиграции, а боролся с тиранией в Асунсьоне, за что и страдал.Отныне у Парагвая было формально как бы законное, пусть и временное правительство, дружественное союзникам и первым долгом заявившее о намерении покончить с «бандитизмом в северных районах страны». А также о предании суду Франсиско Солано Лопеса за «государственную измену и агрессию против союзников Республики Парагвай» и Элизы Алисии Линч за «шпионаж в пользу Франции и одной из республик Америки севернее Мексики». Новость о состоявшемся «торжестве демократии» немедленно выбросили в мир телеграфисты, и сеньор де Параньос (вернее, уже маркиз де Параньос) считал это своим огромным политическим достижением, - однако ошибся: никто не пожелал оценить «победу демократии» так, как ожидали в Рио.Наполеон III привычно велел людям с Кэ д¨Орсэ заявить, что «не является поклонником скверных оперетт». В Белом Доме, получив телеграмму, сообщили, что «отсутствие посла США при правительстве м-ла Лопеса не означает, что с точки зрения США правительство м-ра Лопеса не является законным». Лондон выжидал, Перу, Мексика, Венесуэла и Колумбия в один голос назвали избрание Триумвирата «жалким фарсом», - и даже Аргентина дала понять, что признает только выборы, «действительно, представляющие мнение народа, проведенные с безупречным уважением к законности».Ну а в Сан-Эстанислао на шоу в Асунсьоне вообще не обратили внимания. Там были заняты куда более важными делами. Туда, на трое суток оттянув на себя внимание преследователей, привел уцелевших мальчишей генерал Кабальеро, туда (хотя поток изрядно обмелел: места были малолюдны) подтягивались новые добровольцы и остатки гарнизонов, прикрывавших отход правительства в маленьких укрепрайонах вокруг райцентров.Удавалось не всем. Заняв вскоре после резни при Акоста Ню стратегически важный Карагуатай, оказавший упорное сопротивление, имперцы, не убивая, правда, всех подряд, наказали пленных поркой, а командиров, полковника Эскобара (еще одного будущего президента Парагвая) и полковника Берналя, избили до полусмерти. Причем последнему, - за то, что досаждал им партизанщиной в Серро Леоне, - отрезали пораненную руку, которую, по мнению врача, вполне можно было спасти.Однако все эти смерти и лишения не прошли впустую. По максимуму возможного укрепив позиции под Сан-Эстанислао, Марискаль приказал всем, кто почему-то пока не способен сражаться, уходить дальше на север. Там, в Холмах Амамбай, неуютных и почти безлюдных, зато непроходимых, уже был оборудован новый «столичный» укрепрайон с мастерскими, куда вице-президент Санчес повел примерно три тысячи раненых, измученных теней с копьями и около тысячи штатских, - арестантов и просто беженцев.В очередной раз у бразильцев складывалось впечатление, что все только начинается. Непривычный к подобному и очень уставший от собственного героизма граф д'Э, остановив продвижение, запросил тестя о присылке «не менее 10 тысяч свежих солдат, без которых не справиться», однако из Рио через Асунсьон пришел ответ совсем не радостный. Властительный тесть извещал зятя о том, что парламент впервые отказался утвердить новый военный бюджет и воспротивился новому займу. В связи с чем, никаких подкреплений не будет, напротив, часть войск придется выводить, - и пусть принц решает вопрос с теми силами, которые имеет.Ознакомившись с посланием, Гастон немедленно собрал военный совет и сообщил, что «добивать кучку ничтожных оборванцев, ведомых  сумасшедшим» недостойно потомка Орлеанов, а потому, поскольку дело, в общем, сделано, он отбывает в Асунсьон, где накопилась масса дел, а на хозяйстве, чтобы дорешать несколько «простых задач» остается генерал-майор Коррейя да Камара. С этим военным принц тоже успел сдружиться, имел на него определенные планы, и избранный преемник был графу д¨Э весьма рад: начав войну подполковником, он очень хотел закончить ее, как минимум, генерал-лейтенантом, и более чем желательно – маркизом…Продолжение следует.

Выбор редакции
08 июля, 05:18

Petrobras продает активы в Парагвае

Бразильская энергетическая компания Petrobras сообщила о планах по продаже своих активов в Парагвае. Компания собирается продать полный пакет акций Petrobras Paraguay Distribucion Limited, Petrobras Paraguay Operaciones y Logistica SRL, Petrobras Paraguay Gas SRL.«Через эти компании Petrobras работает в Парагвае в области распределения и продажи топлива и смазочных материалов, обладая сетью из 197 сервисных станций и 113 магазинов, а также в секторе снабжения авиатопливом, присутствуя в трех аэропортах»,— говорится в сообщении на сайте компании.Petrobras находился в центре коррупционного скандала, который начался в марте 2014 года. В ходе расследования в Petrobras полиция выявила ценовой сговор, взяточничество, схемы выплаты откатов политикам. За последнее время уже были проданы некоторые активы компании, сокращены издержки и увеличена добыча нефти на шельфовых месторождениях…

08 июля, 03:34

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (49)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.Лучшие люди городаЯнварь выдался относительно спокойным. Отдыхая от тяжелейших рождественских сражений, союзники (вернее, бразильцы) приводили себя в порядок и решали накопившиеся проблемы, а также новые, которых было в избытке. И прежде всего докучали эмигранты. Они обивали пороги, требуя разрешения сформировать «законное национального правительства», против чего представители Империи, в принципе, не возражали, - за что ж боролись? – и союзники настаивали. Но вот беда:все «легионеры» все как на подбор были «аргентинские». Они жили в Байресе, учились в Байресе, формировались в Байресе, ориентировались на Байрес, а в Рио, где мыслили уже послевоенными категориями, никак не предполагали ставить к рулю чужих марионеток. Своих же не было совершенно: парагвайцы, даже оппозиционные, «рабовладельцев» недолюбливали (и было за что), а единственный сколько-то знаковый персонаж, имевшийся в рукаве Дома Педру II, полковник Эстигаррибиа, сдавший Уругваяну, имел в Парагвае репутацию около нуля, да и сам категорически не желал возвращаться.Пускать столь серьезные вещи на самотек, понятно, было недопустимо, так что, технологи сеньора Параньос начали кудесить, - и тут никак не обойтись без хотя бы пары слов о специфике парагвайского общества. Оно состояло из двух не пересекавшихся кластеров, - простонародья и «чистой публики», - и низы (фермеры, в основном, метисы) политикой не интересовались. А вот верхи как раз интересовались более чем. При этом, в маленьком, очень провинциальном Парагвае, куда при испанцах эмигранты не особо ехали, за колониальные века система сложилась раз и навсегда.На самом верху пирамиды – креольские семьи из Асунсьона (первый сорт), чуть ниже – креольские семьи из глубинки (тоже первый сорт, но с изъяном) и немногочисленная креольская беднота, как бы своя, но особой роли в общественной жизни не игравшая. Ну и, что важно, «две тысячи семей», то есть, «весь Асунсьон», за столетия превратились фактически в одну большую семью, крест-накрест связанную-перевязанную родством и свойством всех со всеми.В известном смысле, война с союзниками стала и своего рода семейно-гражданской войной. Братья, сватья, зятья стояли по обе стороны фронта, - иное дело, что по ту сторону, где развевались флаги Альянса, парагвайцев было исчезающе мало: весь знаменитый «легион» - всего-то человек сорок, и в его «войсках», сформированных из пленных, где-то сотни две доходяг, сбегавших при первой возможности, потому что командиров не уважали.А вот командиры, наоборот, очень уважали себя и считали, что властью в «новом Парагвае» должны стать они, только они и никто, кроме них. Хотя, конечно, нуждаясь в группе поддержки (вернее, в группах, поскольку каждый тянул одеяло на себя), старались заручиться помощью «чистой публики», пересидевшей войну в Парагвае или отсидевшейся на отдаленных асьендах, в основном, близких родственников.Однако у этой «чистой публики» были свои взгляда на ситуацию, и формулировались они примерно так: а кто вы, собственно, такие? Мы тут, понимаешь, стенали под игом диктатуры, изнывали в тюрьмах сырых и, звеня кандалами, шли на расстрел, - а вы ведь, по сути, предатели. Навели на нашу Родину врага, в результате чего от Родины остались обломки, приехали во вражеском обозе, и хотите быть главными? Нет, нет и нет! Вам еще надо доказать, что вы патриоты, -но мы, как большинство парагвайцев, не приемлющих диктатуру, готовы дать вам шанс, если вы не будете зарываться. И что пикантно, «местных» поддерживали вернувшиеся из того же Байреса «ассоцианты», тоже эмигранты, но боровшиеся без отрыва от письменного стола, на фронты не выезжая, что, на их взгляд, вовсе не давало «легионерам» права качать права.Вполне вероятно, что все это кончилось бы перестрелками и поножовщиной в узком семейном кругу, не держи командование союзников «легионеров» на строгаче и не дай понять «местным», что свою приверженность демократии им, еще вчера верно служившим диктатуре, только предстоит доказать. Но расклад бразильские аналитики учли и проект придумали, а придумав, изложили аргентинским союзникам.Так, мол, и так, «легионеры» - это, конечно, славно, люди проверенные, но… Но они все-таки не весь народ. А мы демократы, следовательно, должны исходить из мнения народа. В связи с чем, предлагается создать Club del Pueblo Grande («Великий Народный клуб») , где освобожденные от гнета граждане Парагвая могли бы для начала выработать общее «кредо», согласовать программу и вообще, политически организоваться. И уж потом будем формировать правительство.Ход, согласитесь, гениальный. В «Народном клубе» (всего примерно душ 300, сплошь, как оказалось, при Лопесах сидевших в «моральной оппозиции») мгновенно возникли десятки фракций, каждая со своим лидером и огромной жаждой встать к рулю. Сколько-то вменяемые разговоры в сплошной истерике исключались по определению, - тем паче, что каждая фракция имела свою газету, - и у бразильцев появилось время формировать команду, что тоже было совсем непросто. То есть, кадры-то были, однако не очень убедительные.Ну вот, скажем, - поминать буду только тех, кто позже сыграл реальную роль, - Кандидо Баррейро, бывший посол в Лондоне, тот самый, который сдал мониторы и «выбрал свободу». Он не имел никаких связей с Байресом, очень хотел стать самым главным, и британцы его рекомендовали, и роль Империи он понимал правильно,  и принципов у него не было, однако не было и никакой поддержки. Вообще. И потому что молодой, и потому что «предатель» («местные» себя считали патриотами), и потому что вернулся не без деньжат (присвоил посольскую кассу), да и вообще, не любили его. Так что, как член команды весьма годился, а вот в лидеры – никак.И Хуан Баутиста Гилл, бывший военврач, тоже. Казалось бы, идеальная биография: близкий родственник обоих Бедойя, и «легионера», и заговорщика, служил в армии. Попал в плен при Ита Ибате (то есть, для общества никак не предатель), сам (этого общество не знало) предложил бразильцам «сотрудничество», сообщив, что вообще-то учился в Байресе и симпатизирует Аргентине, но перспектив в «легионе» для себя не видит, и вообще, будущее Парагвая в союзе с Империей. Очень перспективный, короче, кадр, - для будущей команды, - но в лидеры опять-таки не годился, ибо интеллигент без намека на авторитет и группу поддержки.Вот так, методом естественного отбора и пришли к кандидатуре Сирило Риваролы, а это человек штучный, о нем никак нельзя не рассказать чуть подробнее. Потому что, изображаемый либеральными историками (в частности, Вячеславом Кондратьевым) чистым и светлым демократом, он – фигура куда менее однозначная, чем предлагают думать. И даже не потому, что клан Риварола традиционно, еще с испанских времен враждовал с семьей Каррильо как Монтекки с Капулеттями, - это бы ладно, война многое стерла, и Эстебан Риварола пал смертью храбрых под Умайтой, в одной лодке с генералом Диасом, а Валуа Риварола героически сражался при Ита Ибаре. А потому, что дон Сирило был человек, мягко говоря, с головой. Впрочем, судите сами…Каждый выбирает для себя...В отличие от «новой дисситы», при «тиране» восхвалявшей «тирана», он по молодости ударился в «несогласные» вполне реально. На уровне трепа и карикатур, конечно, но в итоге, решив сбежать за кордон без паспорта и попавшись, сел на пару лет и вышел после Курупайти, по амнистии. Естественно, тут же мобилизовали, но по близорукости (очень толстые очки) и как образованный, пошел по интендантской части.Поэтому на передовую попал лишь при Абай, когда гребли всех. Там оказался в числе немногих выживших и попавших в плен (причем, что интересно, единственный из пленных не имел ни царапины), затем стал участником «большого побега», когда бразильская охрана проморгала рывок двух сотен поднадзорных. Ну и, вернувшись, сделал ход конем: кинулся на колени перед Марискалем с криком «Я был негодяем, выступая против вас, маршал, я выступал против Родины! Vencer o morir!».Это понравилось. Раскаявшийся оппозиционер, не перебежавший к врагу, хотя и мог, публично признавший, что был неправ, - короче говоря, Лопес был впечатлен. Сержант-интенданта Риваролу произвели в майоры, - и спустя несколько дней, после первой битвы при Ита Ибате, он перебежал к бразильцам, сразу предложив свои услуги. И не просто услуги, а целый проект. Дескать, пустите меня в лагеря пленных, а там увидите.И пустили. И увидели. День за днем дон Сирило проводил за колючкой, общаясь с солдатиками из простых по душам примерно в таком духе: сами видите, братцы, наши пока проигрывают, враги захватили столицу, измываются над людьми, и уголовников стало много, а кто-то же должен защищать людей, правда? Бразильцы защищать не будут, и аргентинцы не будут, и «легионеры» не будут, - они все предатели, вот и получается, что кроме нас некому обеспечивать порядок.Солдатики слушали,  задавали вопросы, но у Риваролы были исчерпывающие ответы. Нет, не склоняю к измене. Знаете же, кто я? Кабы хотел изменить, разве бежал бы из плена? То-то. А я бежал, и сам Марискаль произвел меня в майоры, да вот, не повезло, опять в плену, навидался всякого, и задумался, что ж теперь делать? Короче, смекайте сами. Ежели кто сомневается, точно говорю: против наших, как «легионеров», воевать не пошлют. Будем следить за порядком, а потом, когда Марискаль вернется… только тссс, сами понимаете… а если вдруг не вернется, так что ж, оставлять Родину на произвол предателей? Опять же, форма, довольствие, семьи помогут найти.Короче говоря, к концу января с одобрения союзников, в том числе и не угадавших подвоха аргентинцев, появилась «охранная рота», в отличие от «Легиона» формально в состав оккупационных войск не входившая. Как бы «добровольная милиция», созданная снизу, парагвайскими патриотами из «низов» для борьбы с бандитами, которых, в самом деле, при общей разрухе, стало многовато.Во главе, естественно, майор Сирило Риварола, зам – капитан медслужбы Хуан Баутиста Гилл, ну и сбоку – приличный сеньор Кандидо Баррейро, активист «Народного Клуба», правда, «милиционерам», простым парням из глубинки, незнакомый и явно в армии не служивший, но свой в доску издатель газеты «Народная самозащита». И до поры, до времени никакой политики, а когда большая часть «легионеров» ушла на новые фронта, «милицию», как и обещал дон Сирило, оставили в Асуньсоне.Тем временем, Марискаль и его штаб осваивали регион Серро Леоне, севернее столицы. Несмотря ни на что, они не считали, что все пропало, и на это были серьезные основания. Да, столица потеряна и берега реки Парагвай в руках врага, - ну и что? По сути, крохотный клочок земли, примерно 15% территории, а все остальное под  контролем законных властей, - и при этом «бразильский джокер», то есть, флот, утратил определяющее значение,поскольку новый театр войны лежал далеко от водных артерий, а по тем рекам, что там текли, большие суда пройти не могли. Железнодорожное же полотно оставалось у парагвайцев, как и весь локомотивно-вагонный парк, как и  узловые станции в городах Парагуари и Пирайю, лежавших, правда, всего в 50 километрах от столицы, но ведь эти километры нужно еще одолеть, а в труднопроходимых Холмах Азкурра это непросто. Здесь вам не равнина…Видимо, именно поэтому не вызвало особого гнева то обстоятельство, что в Асунсьоне, вопреки приказу Марискаля, не взлетели на воздух ни Арсенал, ни верфи. В конце концов, из Арсенала вывезли все, кроме стен, а верфи, хотя там оккупанты и приводили в порядок корабли, ничем особым послужить им не могли из-за капризов географии. Так что, разбирательство шло мягко, а потом и вовсе явились подрывники, рассказавшие, что прусского инженера Отто Гидлера, который должен был дать сигнал, кто-то зарезал на улице, а сами они, без сигнала, действовать не решились. На этом тему закрыли, а кто, как и почему расправился с херром Гидлером, неведомо.Вместе с тем, парагвайский штаб не склонялся к восторгам. Что бразильцы пойдут дальше, сомнений не было, и потому ставка в Серра-Леоне изначально считалась временной, до полного обустройства укпрепрайона Перибебуй, расположенного гораздо севернее: окруженная рвом почти 2500 метров деревня, защищаемая 2000 пехоты и 18 орудиями, прикрывал город Каакупе, где имелись резервные шахты.Именно туда вывезли оборудование Арсенала и военных заводов Асунсьона, с колес воссоздав Maestranza, - оборонный комплекс, - туда же перегнали основные мощности комбината Ибикуй, специалисты которого начали, пусть в куда меньших, чем ранее, масштабах, производить оружие и боеприпасы, - то есть, то, чего у парагвайцев по мнению оккупантов быть не могло. Туда стягивались остатки северных гарнизонов, там обосновалось правительство, там над посольским домиком развевался флаг США, там обустроили госпиталь, там же, под руководством генерал Рескина и военного министра Луиса Каминоса, - учебный центр, куда стягивались из точек сбора добровольцы, идущие на стук барабанов.А барабаны гремели, не умолкая: Марискаль тут, Марискаль зовет! – и люди шли. Кто прямо в Каакупе, кто в Серра-Леоне, где тоже действовала школа молодого бойца, - во главе с Кабальеро и под личным присмотром самого главнокомандующего. Так что, всего за пять-шесть недель из почти ничего, из огрызков, спасенных на Ита Ибате, выросла новая армия, - 12 тысяч бойцов, правда, в основном, старики, инвалиды минувших боев и совсем малые. И это нервировало бразильцев, тоже слышавших ежедневных рокот на далеких холмах и знавших, что это значит.«Москиты, влажность, постоянная опасность, таившаяся под каждым кустом, - записал чуть позже, в июле, Антониу Бранку ди Кабрал, тогда лейтенант, а позже видный журналист-республиканец, - но к этому можно привыкнуть. Нельзя привыкнуть к барабанам. Они грохочут далеко, поэтому отголоски тихи, но непрерывность угнетает. Они кажутся оглушительными, если знаешь, что по их зову идут куда-то люди, которые хотят тебя убить… Даже дети, даже дети шли на зов этих проклятых барабанов! И мы убивали детей в поселках, и я убивал детей, - мальчишек, если им на вид было больше десяти лет, потому что все мы знали: если их не убить сейчас, их придется убить позже, когда они уйдут туда, где стучат барабаны, только тогда уже они будут готовы убить нас».Эпизоды революционной войныИменно в это время, уместно отменить, война обрела новый оттенок. Как ни странно, люди шли издалека, с маленьких ферм, затерянных в отдаленных холмах, где никто и никогда не найдет, а вот на месте, в Серра Леоне, пришлось столкнуться со странным. Этот регион, один из самых плодородных в Парагвае и притом близкий к столице, издавна был вотчиной мощного клана Каррильо, некогда взявшего в примаки перспективного бедняка Карлоса Антонио Лопеса, выдав  за него дурнушку-перестарка Хуану Паблу.С десяток ветвей родни, свояки, клиенты, - и это с колониальных времен, а потом, когда президент Лопес начал исправлять перегибы д-ра Франсиа, именно здешние земли раздавались самым близким, самым надежным семьям. То есть, своего рода, «гнездо», которое никто никогда не теребил, позволяя жить широко, наслаждаясь достатком и комфортом, - и теперь Марискаль собирался черпнуть из этих сусеков припасы для армии, который они были необходимы. Однако возникли сложности.Нет, владельцы асьенд и директора государственных эстансий (тоже свои люди, «семейные»), безусловно, распахивали амбары, патриотично выполняя свой долг, - но оказывалось, что и припасов в хранилищах с гулькин нос (только матэ, армии ненужного, горы), и скота на пастбищах раза в четыре меньше, чем должно было бы быть. И главное, куда-то делись люди.Пастухи, пеоны, арендаторы и прочая мелочь, предпочитавшая спокойную жизнь при «падроне» сложностям собственных ферм, почти все были седы и сгорблены, молодняка и мужчин среднего возраста почти не попадалось, - а родственники да свойственники печально охали. Дескать, вот ведь беда, неурожай был, все погнило, и скот подох от какой-то хворобы, и людишки, кого не мобилизовали раньше, поразбежались, а куда, кто ж их знает?Фальшью от этих объяснений несло за версту, Марискаль закипал, но жизнь рассекла узел раньше, чем можно было ждать. В середине февраля в ставку явились несколько пеонов и сообщили, что они хотят защищать Родину, но боятся, что padrones заругают, а то и вообще сгонят с земли. Потому что еще до Рождества clientes получили указания угнать большую часть стад на «верхние луга», зерно зарыть в специальных схронах, а самим прятаться, потому что война уже кончается и незачем помирать, когда нужно жить. Так что, было бы хорошо, если бы сеньор Лопес сам досконально обсказал обчеству, как оно на самом деле, и ежели, к примеру, кто хочет в войско, так можно ли идти?Дальнейшее, видимо, рассусоливать излишне. Ход рассуждений местной знати, исходящей из того, что все кончено, ясен, и логика действия Марискаля тоже, полагаю, понятна. Ходоки вернулись в лесные схроны с точным указом президента: всем выходит, добровольцам армия рада, а что до «падронов», так они уже не в счет, и наследники их тоже не в счет, так что скот, пожитки и земли можно смело делить, потому что они не народ, а предатели.В итоге, армия пополнилась сотнями новобранцев, земля Серро Леоне десятками ям, куда сваливали расстрелянных, - и по пути в Перибебуй это повторялось не раз. В работе «La masacre de 1869. Terror y violencia durante» Нидия Аресес риторически вопрошает: «Понимал ли Лопес, что переступает черту, отделяющую национальную войну от социальной? Возможно, нет. И тем не менее, разве можно назвать это иначе, нежели признаком начавшегося безумия?». Лично я  насчет безумия не уверен, но куда ведет его логика этой войны, видимо, не понимал. Просто делал то, что считал нужным.Тем временем, в Рио определялись, как быть дальше. Наиболее здраво рассуждал маркиз (то есть, уже герцог) Кашиас, предлагал кончать войну, ставить марионеток и помогать им, а с диктатором либо кончать понемногу, ибо никуда не денется, либо, когда осознает, что впереди ничего не светит, как-то договориться. Однако дом Педру, сознавая, что его престол укрепит только абсолютная, безусловная победа, рассуждал иначе:«Парагвай должен стать Прибрежной Боливией». Иначе говоря, перестать существовать, как прибрежные районы Боливии, примерно тогда же, после проигранной войны, отошедшие к Чили. Ну и плюс к тому: «Судьба Лопеса будет решена после того, как он месяц или два просидит в зоопарке Рио, в самой большой и красивой клетке». Похоже, кроме политической целесообразности, тут, хотя император славился сдержанностью и хорошим характером, было что-то личное.Иначе говоря, война до победного конца, - а в новые главнокомандующие император определил принца Гастона Орлеанского, графа д”Э, мужа наследной принцессы Изабеллы. Военного опыта у зятька было с гулькин нос, вернее, не было вовсе, зато он не принадлежал ни к либералам, ни к консерваторам, и его неизбежная, к тому же, как предполагалось, легкая победа обещала укрепить престиж монаршьего дома. А заодно поднять авторитет принца и его тестя в офицерской среде, социальный состав которой в ходе войны очень изменился в «разночинскую» сторону, что весьма волновало мудрого Дома Педру.Такое назначение обязывало армию, во-первых, подготовить почву для бурного роста грядущих лавров нового главкома, а во-вторых, не рваться слишком уж вперед, чтобы основные виктории достались Его Высочеству. Хотя, по правде, рваться никто и не рвался, ибо пару раз попытавшись, нарвались. Поэтому, как и раньше, ползли улитой, в конце концов, к исходу второй декады мая заняв несколько важных городов, в том числе Пирайю и Такуараль, и отрапортовав в Рио, что Холмы Аскурра освобождены.Информация и соответствовала истине, и не вполне, поскольку за Серро Леоне парагвайцы не дрались; выжав из местности все по максимуму, они в полном порядке отошли дальше на север, к Перибебую и Каакупе, - зато бразильцы 25 мая провели в Пирайю парад «национальной армии Парагвая» (221 солдат из вышедших в поход 298, - остальные разбежались), подняв на флагштоке парагвайский флаг.В европейские СМИ ушло бойкое сообщение, что «народ отрекся от тирании», но лондонская пресса сопровождало эти реляции осторожными оговорками, парижская высмеивала, а посол МакМэхон направил командованию союзников официальный протест, - и хотя бразильцы положили его под сукно, копия, переправленная в Венесуэлу, появилась в газетах, весьма рассердив элиту Империи.Параллельно, ударив из Мату-Гросу, наконец-то разбили северную группировку, три года державшую границу. После сражения при Тупи Ню, 25 мая, большинство сдавшихся солдат, вопреки обещанию бразильцев, пошли под нож; пощадили лишь женщин-военнослужащих: их отправили в Асунсьон, перед тем изнасиловав. Однако главный приз ускользнул: 8 пароходов с пушками, битком набитые солдатами, не поверившими обещаниям, ушли. Они еще два месяца вовсю гадили по мелочи бразильцам, безуспешно пытавшимся их поймать, - а в августе, когда избежать ловушки уже не было возможности, команды затопили суда в месте, откуда их нельзя было поднять, и через сельву ушли на соединение с главными силами, дойдя и пополнив войска Марискаля.Ребра Россинанта На этом затихло. Ждали приезда нового командующего, и готовили встречу, точечно, но на совесть. Заняли Парагуари, главную сортировочную (впрочем, это уже роли не играло: там, куда ушел Марискаль, колеи не было, а паровозы и вагоны сожгли дотла, утопив в болоте колеса). 17 мая заняли Ибикуи, сравняв с землей комбинат, где опять же ничем не поживились, но что нашли, 9 июня разобрали, сломали, сожгли и утопили, чтобы не возродилось.Заодно жгли деревни, угоняя население, и Марискаль, узнав об этом, - барабаны гремели! – приказал генералу Кабальеро взять 600 всадников (на тот момент всю конницу Республики) и, как пишет Центурион, «показать рабовладельцам, что безнаказанно обижать парагвайцев на парагвайской земле не выйдет». Что дон Бернардино и выполнил, сперва хитрыми маневрами запутав имперцев, а затем, за пару дней до конца июня, заманив их в засаду под Текубари, откуда они бежали изрядно потрепанными, оставив победителям весь обоз, а затем и еще раз, под Сапукаи, освободив всех, кого имперцы намеревались угнать, в основном, детей.Далее эскадрон полковника Фернандо Берналя и еще несколько маленьких отрядов гнали их почти сутки, и затем, слегка пройдясь по тылам, вслед за ушедшим ранее Кабальеро, вернулись в ставку почти без потерь, привели еще пару сотен освобожденных, и были встречены с триумфом. Для Марискаля очень важным, но подпорченным горечью от необходимости расстаться с Мартином МакМэхоном, к этому времени наполовину в шутку, но в изрядной мере и всерьез прозванным «Главным орудием Парагвая».В общем, так оно и было. Как я уже писал, генерал-идеалист сумел стать другом и м-ль Линч, и генералитету, и самому Марискалю, и даже обычным солдатам, любившим его за то, что он, имея некоторый опыт полевой хирургии, часами пропадал в госпитале, помогая врачам. И вообще, помогал, чем мог, - разве что, не роняя статуса, не водил войска в бой при Ита Ибате, в чем его позже пытались обвинять.Понятно, что для бразильцев посол США быстро стал бельмом в глазу, крайне мешавшим выглядеть красиво: его доклады в Вашингтон резко противоречили рассказам Уошберна, бегавшего по кулуарам с рассказами о диких ужасах и разъяснениями о недопустимости поддержки «варвара». В итоге, имперцы  начали вскрывать дипоматические вализы , получаемые для пересылки в Штаты, вымарывая все, что им не нравилось, - тут, к слову, уместно вспомнить, что «тиран» почту Уошберна не вскрывал, даже уже зная о его участии в заговоре, - а затем попросту начали задерживать почту МакМэхона.Не получая отчетов, в Вашингтоне забеспокоились. Новый президент, Улисс Грант, прекрасно знал Marty по фронту, уважал его и требовал найти, - а счастливый Уошберн чуть ли не ежедневно вопил нечто типа: вот видите, убили! Однако все оказалось не так фатально: получив приказ об отзыве «для консультаций», МакМэхон в конце апреля спокойно вышел к союзникам, и в июне вернулся в Штаты с совсем иными впечатлениями, открыв свой личный фронт Парагвайской войны и став самым видным защитником Лопеса и его дела.«Он, действительно, стал самой тяжелой артиллерией, залпы которой били до  Парижа», - пишет Майкл Кеннет Хунер в прекрасной монографии “Генерал Мартин Томас МакМэхон, парагвайская война и судьба Америки”, и это  так. Возобновив переписку с Грегорио Бенитесом, который незадолго до его приезда побывал в Штатах, где сумел привлечь на сторону Марискаля немало видных политиков и крупных СМИ, экс-посол давал интервью, выступал перед ассоциациями ветеранов (очень влиятельные тогда организации), организовывал слушания в Конгрессе, писал статьи.В общем, «именно его заслугой стало то, что в последние отчаянные месяцы войны США не изменили своей позиции по отношению к Парагваю… Именно он сумел удержать истеблишмент в уверенности, что “Республика Парагвай ныне защищает не только свое дело, но и всю республиканскую Америку”». В последние отчаянные месяцы войны он говорил с газетами, читал лекции группам ветеранов, свидетельствовал в Конгрессе, сам писал статьи, и на этом фронте врагу было туго.При этом, идеалист и романтик, МакМэхон не был наивным и не боялся каверзных вопросов. Он признавал жестокость, с которой Лопес разгромил оппозицию, подтверждая, что многое видел сам и не отрицая вероятность перегибов. Тем не менее, именно он свидетельствовал, что лично видел арестантов в тюрьме, и они не выглядели перенесшими пытки. А также и то, что на совете 21 декабря, где решалась их судьба, Лопес вышел из палатки, и офицеры кидали в шляпу короткие и длинные палочки «совершенно без всякого давления».Он свидетельствовал, что никогда не видел пыток, но под присягой подтвердил, что со многими, по версии Рио, «жертвами декабря» общался еще накануне отъезда, и они не были в курсе, что давно казнены, и категорически отвергал бразильскую версию о «чудовище Лопесе» и заявления Уошберна о «варваре и дикаре». Напротив, утверждал он, «маршал Франсиско Солано умен, смел, прекрасный, европейски мыслящий администратор и политик, ничуть не более жестокий, чем многие из наших генералов минувшей войны». И наконец,именно МакМэхон, пробившись на прием к Гранту, сумел убедить его, что «Бразилия, вмешивая европейцев в дела Америки, нарушает доктрину Монро, ставя под сомнение роль США», и Грант согласился принять Эмилиано Лопеса, старшего сына Марискаля, прибывшего из Европы с письмом от отца. После чего Белый Дом подтвердил, что рассматривает «правительство в Перибебуе», как единственную законную власть Парагвая.Такая активность, вошедшая в симфонию с активностью Парижа, - а ведь тогда французскую прессу читал весь мир, и предложение Наполеона III созвать Международную конференцию по Парагваю было Великими Силами воспринято весьма серьезно, в конце концов, взбесила не только Рио, но и лондонский Сити: для борьбы с «этим ирландцем» были скуплены самые «золотые перья», - однако об этом позже.А пока, возвращаясь в Парагвай, отметим: партизанская война на лесных тропах, хотя и не остановила бразильцев, но быстро отучила их распылять силы, показав, что до финиша еще далеко. Теперь они шли очень медленно, как при маркизе, обстоятельно зачищая территорию, - в первую очередь, хотя пока что без официального приказа, от всего двуногого, если оно не прибегало само с просьбой о пощаде. Если жеприбегало и не попадало под плохое настроение, колоннами отправляли в Асунсьон. А 15 июля в действующую армию прибыл и, наконец, принял командование граф д¨Э.Продолжение следует.

12 марта 2013, 00:00

ЦРУ разработало вызывающее рак оружие ещё в 1970-х годах

Источник перевод для GearMix – CowancheeМы предлагаем скептикам, оспаривающим то, что ЦРУ могло приложить руку к смерти Уго Чавеза от рака, взглянуть на устройство в приведённом ниже видео. Это дротиковое ружьё, разработанное в 1970-х (а возможно и ранее) по заказу ЦРУ.В видеозаписи оружие описывается, как вызывающее сердечный приступ. Рак в нём не упоминается. Однако мы знаем, что ЦРУ использовало бывшего президента «American Cancer Society» Альтона Ошнера для проведения секретных раковых исследований для нужд агентства.И это, разумеется, больше чем простая случайность, что значительное число южноамериканских лидеров умерло именно от рака.Вот что пишут об этом специалисты:Этот случай хорошо подошёл бы «Секретным материалам» и другим любителям конспирологии, когда президент Венесуэлы Уго Чавез заметил, что США, возможно, нашли способ превратить рак в оружие, после того, как нескольким лидерам Латинской Америки поставили этот диагноз. Список включает в себя бывшего аргентинского президента Нестора Кирхнера (рак кишечника), президента Бразилии Дилму Руссеф (лимфома), бывшего президента Кубы Фиделя Кастро (рак желудка), президента Боливии Эво Моралеса (рак носоглотки) и президента Парагвая Фернандо Люго (опять лимфома). Зададимся вопросом — что их всех объединяет, кроме ракового диагноза? Все они лидеры левого крыла. Совпадение?Список дополнительных жертв может включать пан-африканиста Кваме Туре, ямайского регги-музыканта Боба Марли и премьер-министра Доминиканской республики Розье Дугласа.А ещё вспомним Джека Руби, который застрелил Ли Харви Освальда. Руби умер от рака лёгких в 1967 году. «Что было странным, так это то, что раковые клетки в его теле были не того типа, которые обычно зарождаются в дыхательной системе», пишут эксперты. «Он уверял свою семью, что ему ввели раковые клетки в тюрьме, когда лечили инъекциями от простуды. А умер он потому, что должен был предстать с показаниями перед Конгрессом США».А если вы считаете, что правительства не вовлекают себя в убийство своих критиков и оппонентов, вспомните убийство Александра Литвиненко, бывшего офицера российской Федеральной службы безопасности, который умер в Лондоне от отравления полонием-210. Широко распространено мнение, что Литвиненко, который искал политического убежища, был убит именно российским правительством.Коммунисты известны своими убийствами диссидентов с помощью «болгарского зонтика» — пневматического устройства, которое стреляло крошечными ядовитыми капсулами, содержащими рицин. Широко распространено мнение, что болгарский писатель и диссидент Георгий Марков был убит в Лондоне в 1978 году именно этим оружием. Оно также предположительно было задействовано в неудачной попытке устранения болгарского журналиста Владимира Костова в Париже. Говорят, что болгарская Секретная служба работала в тандеме с советским КГБ для убийства диссидентов.Ссылка

26 декабря 2012, 21:21

Уничтожение первого в мире социалистического государства закончилось самым чудовищным геноцидом за всю историю человечества.

Для начала перечислим факты и попробуем догадаться, о какой стране идет речь:Вся власть в стране принадлежит государству, которое последовательно проводит курс на построение полностью самостоятельной, самодостаточной экономики, опирающейся исключительно на собственные ресурсы при минимальном импорте.Вытеснив национальную буржуазию из экономической и политической сфер, государство взяло на себя исключительную роль формирования и развития нации, распределения национальных доходов.Страна не имеет внешних долгов. Вся внешняя торговля находится в государственной монополии. При этом экспорт стабильно превышает импорт, что позволяет делать крупные капиталовложения в промышленность и сельское хозяйство, не прибегая к иностранным займам.Вместо иностранных капиталов государство привлекает зарубежных (европейских) специалистов, которые получают хорошую зарплату и помогают налаживать передовые, высокотехнологичные производства, транспортную и коммуникационную инфраструктуры.Государство проводит жесткую протекционистскую политику, поддерживая отечественных производителей (путем введения высоких импортных пошлин и одновременного снижения экспортных пошлин).Национальная валюта полностью стабильна. В стране налажена современная телеграфная связь, железнодорожное сообщение, речной транспорт.Благодаря государственной поддержке в стране происходит мощный экономический подъем, строятся новые производства сталелитейной, текстильной, бумажной, типографской промышленности, кораблестроения.Ирригационные работы, строительство плотин и каналов, новых мостов и дорог способствуют подъему сельскохозяйственного производства.В стране полностью побеждена неграмотность - практически все население страны умеет читать и писать.  Бесплатное образование (всеобщее обязательное начальное образование), бесплатная медицина.98% территории страны составляет общественную собственность: государство предоставляет крестьянам наделы земли в бессрочное пользование за символическую арендную плату в обмен на обязательство обрабатывать эти участки, без права продажи.Наряду с частными сельхозпроизводителями действуют крупные государственные сельскохозяйственные и скотоводческие хозяйства - «поместья Родины».В стране установлен потолок цен на основные продукты питания.Это единственная страна на континенте, не знающая нищеты, голода, коррупции. Практически отсутствует преступность. Все доходы страны направляются на проведение индустриализации, поддержку сельского хозяйства, развитие социальной сферы и модернизацию армии. В стране отсутствуют коммерческие посредники, спекулянты, паразитические классы и прослойки.Ну что же, нормальный социализм образца СССР 1930-х годов. Казалось бы, ничего особенного. Но удивительно другое, а именно, историческая эпоха – все это происходит в начале 1860-х годов!О Господи, что же это за страна, обогнавшая на семьдесят лет даже Россию, где подобное стало возможным только в эпоху Сталинских пятилеток, не говоря уже об остальном мире! Где это?В Южной Америке. Да, да, в Южной Америке. И страна эта - Парагвай.Неужели тот самый Парагвай, одна из самых отсталых, нищих и убогих стран мира, начисто вычеркнутая из мировой политики, где-то на задворках мира, о которой никто  не знает ничего толком!Не знает. А напрасно. В середине 19-го века Парагвай – самое обеспеченное, передовое и успешное государство Латинской Америки. И добавим, самое независимое.Хосе Франсия, первый президент Парагвая, пришедший к власти в 1814 году, и последующие президенты Карлос Антонио Лопес и Франсиско Солано Лопес (1862 – 1870) подарили нации мечту, и эта мечта стала сбываться на глазах!Было от чего всполошиться Британии.Ведь тем самым Парагвай противопоставил себя мировому империализму, в первую очередь, английскому капиталу.Мало того, Франсиско Солано Лопес запретил английским торговым судам вход в реку Парагвай, а это уже прямое покушение на святая святых – Мировой порядок, установленный Британской империей, согласно которому все обязаны были покупать английские товары.А если нет, то война (как было, например, в Китае, вспомним «опиумные войны»)!Все социальные и экономические завоевания Парагвая были достигнуты без участия мирового капитала, с опорой только на собственные, национальные ресурсы. Это был пример.Пример для подражания.Такой же пример представлял собой Советский Союз. И поэтому должен был быть уничтожен.В наши дни такой же пример являла миру Ливийская Джамахирия. И поэтому должна была быть уничтожена.С тем же остервенением сегодня пытаются уничтожить и Белоруссию, а завтра будут уничтожать Иран.И Британия принимается за дело. Механизм интриг бешено заработал.Надо сказать, что политика Бразилии и Аргентины в то время вполне контролировалась Великобританией.Об английском влиянии в Бразилии говорят хотя бы недвусмысленные инструкции министра иностранных дел, лорда Каннинга послу Британской империи, лорду Стренгфорду: «Превратить Бразилию в основную базу для реализации продукции английских мануфактур в Латинской Америке».Аргентину же и вовсе называли «британским доминионом». Накануне войны английский министр Эдвард Торнтон открыто присутствовал в качестве советника на заседаниях правительственного кабинета в Буэнос-Айресе, восседая рядом с президентом Бартоломе Митре.Время от времени Британия стравливала эти две страны между собой по принципу «разделяй и властвуй», но на этот раз потребовалось объединить все силы региона Ла-Платы, чтобы уничтожить страшного врага – социализм.Итак, в 1864 году Бразилия, заручившись поддержкой Аргентины, вторгается в Уругвай и смещает правительство этой страны. Столица Уругвая Монтевидео – единственный выход для Парагвая к океану, без которого смерть. Замок защелкнулся.Единственный козырь в руках Солано Лопеса – армия. Ничего не остается, как использовать его.И Франсиско Солано Лопес объявляет войну всему миру – Бразилии и Аргентине. В Уругвае, на помощь которому бросился Солано, уже посажено марионеточное правительство, которое в общей упряжке объявляет войну Парагваю.По существу Солано Лопес объявляет войну только одной стране – Англии и в ее лице всей мировой системе капитализма. И не потому что надеется на победу, а потому что ничего другого у него не остается. У него есть только армия, лучшая на континенте.Да, да, страна, не позаимствовавшая ни единого пенни у мирового капитала, опираясь исключительно на собственные силы, сумела не только создать передовую экономику и социальную защиту, почти на столетие опередившую свое время, но и создать и содержать лучшую армию на континенте!Поначалу военный успех на стороне Парагвая. Но со временем сказывается недостаток ресурсов, в первую очередь людских.Между тем армия «демократизаторов» непрерывным потоком снабжалась из Европы самым современным вооружением и техникой. Парагвай же был отрезан от моря и не мог получить даже собственное, заказанное в Европе накануне войны вооружение (которое тут же перепродали Бразилии!).Народ Парагвая был готов вместе со своим президентом до конца защищать свою родину. Но в армии, как водится (как было и в сталинскую эпоху, мы знаем) не обошлось без заговора. Генерал Эстигаррибия оказался изменником (попросту был подкуплен), завел лучшую часть армии в окружение и сдался без боя.В 1866 году оккупанты вторглись в пределы Парагвая. И завязли в героическом сопротивлении всего народа.Мучительно медленно они продвигались к столице страны Асунсьону, не взламывая оборону, а именно продавливая ее, уничтожая все на своем пути. Парагвайцы не сдавались в плен и не оставляли свои позиции, которые можно было захватить только после того как все до одного защитники будут убиты.Не меньшее сопротивление оказали мирные жители, массово взявшиеся за оружие. Каждую деревню, каждый населенный пункт приходилось брать штурмом, после чего всех оставшихся жителей вырезали, включая детей.В 1870 году все было кончено. Президент Франсиско Солано Лопес погиб в бою, сражаясь с последним отрядом своей армии.Итоги. Парагвайская нация практически полностью уничтожена. Истреблено более 90% мужского населения, включая детей и стариков.По другим данным, картина еще более чудовищная. Истреблено почти 90% ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ, сократившегося с 1 млн. 400 тысяч до 200 тысяч человек, из которых мужчин осталось не более 28 тысяч!Таких масштабов геноцида никогда не было, ни в одной стране, за всю историю человечества.Практически все население Парагвая уничтожено (убивали всех поголовно, чтобы не осталось даже памяти о социализме!). Разрушена промышленность, ликвидированы все социальные блага. Страна отдана на бесконтрольное и ничем не ограниченное разграбление.С тех пор прошло сто пятьдесят лет, и ничто не изменилось и не изменится уже. Парагвай навсегда попал в разряд стран-изгоев. А был самой передовой, экономически развитой и успешной страной на континенте, провозвестником Сталинского Советского Союза (разумеется, в миниатюре, и все же!).Впрочем «победители» ничего не выиграли от своих преступлений. Территориальные приобретения Аргентины и Бразилии не смогли компенсировать и малую толику тех гигантских долгов, в которые им пришлось влезть для ведения этой первой в истории ТОТАЛЬНОЙ ВОЙНЫ.Война против Парагвая от начала до конца финансировалась английским еврейским банковским капиталом (кто бы сомневался!) - Лондонским банком, банкирским домом «Бэринг бразерс» и банками Ротшильда на условиях, которые почти на сто лет закабалили страны-«победительницы».Все. Мышеловка захлопнулась. Одна страна уничтожена полностью, со всей населявшей ее нацией, две другие страны оказались в рабстве у английских (еврейских) банкиров, ну, а об Уругвае никто уже больше не вспоминал. Теперь Уругвай, ставший поводом для уничтожения социализма Солано Лопеса - такое же никчемное пятно на глобусе, как и нынешний Парагвай.Парагвайская война была первым опытом общечеловеков по наведению демократии в отдельно взятом независимом государстве. Со всеми атрибутами, которые они используют и по сей день – информационная война, демагогия, геноцид.Но это был и первый опыт невиданного по накалу и ярости сопротивления захватчикам. Ни в одной стране мира до этого ТАК не воевали.Отсюда и столько погибших.За тиранов так не сражаются. Так сражаются ЗА ИДЕЮ, ЗА МЕЧТУ.С таким же ожесточением сражались советские солдаты, поднимаясь в атаку «За Родину! За Сталина!»Это с одной стороны.А с другой  - методичное уничтожение ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ по принципу выжженной земли, через восемьдесят лет примененному нацистами в России.Чтобы даже памяти не оставить.Там о Солано, здесь о Сталине (со Сталиным, правда, не получилось!)В итоге первое на Земле социалистическое государство было уничтожено. Чтобы другим не повадно было.Причем не просто уничтожено, а буквально стерто с лица земли. Две другие страны – Бразилия и Аргентина – почти на столетие попали в долговое рабство к Британии. Они и так находились в полной экономической и политической зависимости, но теперь их удалось закабалить еще более надежно и тем самым многократно увеличить эксплуатацию этих полуколоний.Бразилия смогла рассчитаться с долгами за Парагвайскую войну только при Жетулио Варгасе в 1940-х, а в Аргентине покончить с безраздельным господством англичан удалось только Хуану Доминго Перону в тех же 40-х годах ХХ века.Для мирового капитализма в лице Британии все получилось как нельзя лучше. Правда, для этого пришлось почти полностью вырезать целую нацию – население целой страны. Но для английского капитала это сущие пустяки!Еще статья на эту же тему:История Латинской Америки имеет немало тёмных историй, одна из самых страшных и кровавых – это убийство целой страны, «сердца Америки» (Парагвая). Это убийство вошло в историю как Парагвайская война, продолжавшаяся с 13 декабря 1864 года по 1 марта 1870 года. В этой войне против Парагвая выступил союз Бразилии, Аргентины и Уругвая, поддержанный тогдашним «мировым сообществом» (Западом).Немного из предыстории Первый европеец побывал на земле будущего Парагвая в 1525 году, а началом истории этой латиноамериканской страны принято считать 15 августа 1537 года, когда испанские колонисты основали Асунсьон. Эту территорию населяли племена индейцев гуарани.Постепенно испанцы основали ещё несколько опорных пунктов, с 1542 года в Парагвай (в переводе с языка индейцев гуарани «парагвай» означает «от великой реки» — имеется ввиду река Парана) стали назначать специальных управленцев. С начала 17 столетия на этой территории стали создавать свои поселения испанские иезуиты («Общество Иисуса» - мужской монашеский орден).Они создают в Парагвае уникальное теократически-патриархальное царство (Иезуитские редукции - индейские резервации иезуитов). Его основой стали первобытнообщинный родоплеменной уклад местных индейцев, институты Империи Инков (Тауантинсуйу) и идеи христианства. Фактически иезуиты и индейцы создали первой социалистическое государство (с местной спецификой). Это был первая масштабная попытка построения справедливого общества, основанного на отказе от личной собственности, приоритете общественного блага, главенстве коллектива над личностью. Отцы-иезуиты весьма хорошо изучили опыт управления в Империи Инков и творчески его развили.Индейцев перевели от кочевого образа жизни к оседлому, основой хозяйства было земледелие и скотоводство, ремесло. Монахи прививали индейцам основы материальной и духовной культуры Европы, причём ненасильственным путём. В случае необходимости, общины выставляли ополчения, отбивая атаки работорговцев и их наёмников. Под руководством монашеской братии индейцы достигли высокой степени автономии от Испанской и Португальской империй. Поселения процветали, труд индейцев был довольно успешным.В итоге независимая политика монахов привела к тому, что их решили изгнать. В 1750 году испанская и португальская короны заключили соглашение, по которому 7 иезуитских поселений, в том числе Асунсьон, должны были перейти под португальский контроль. Иезуиты отказались подчиниться этому решению; в результате кровопролитной войны, длившейся 4 года (1754—1758), испано-португальские войска победили. Последовало полное изгнание Ордена иезуитов из всех испанских владений в Америке (оно завершилось в 1768 году). Индейцы стали возвращаться к прежнему образу жизни. К концу 18 столетия примерно треть населения состояла из метисов (потомков белых и индейцев), и две трети были индейцами.НезависимостьВ процессе развала Испанской империи, в котором приняли активное участие молодые хищники – англичане, независимым стал Буэнос-Айрес (1810 год). Аргентинцы попробовали начать восстание в Парагвае, в ходе т. н. «Парагвайской экспедиции», но ополчения парагвайцев разбили их войска.Но процесс был запущен, в 1811 году Парагвай провозгласил независимость. Страну возглавил адвокат Хосе Франсия, народ его признал лидером. Конгресс, избранный всеобщим голосованием, признал его диктатором с неограниченными полномочиями сначала на 3 года (в 1814 году), а затем пожизненным диктатором (в 1817 году). Франсия правил страной до самой смерти в 1840 году. В стране была введена автаркия (экономический режим предполагающий самообеспечение страны), иностранцев редко пускали в Парагвай. Режим Хосе Франсия не был либеральным: мятежников, шпионов, заговорщиков беспощадно уничтожали, арестовывали. Хотя нельзя сказать, что режим отличался чудовищностью, - за все время правления диктатора казнили около 70 человек и около 1 тыс. было брошено в тюрьмы.Франсия провёл секуляризацию (изъятие церковного и монастырского имущества, земли), беспощадно ликвидировал преступные шайки, в результате чего через несколько лет люди забыли о преступности. Франсия частично возродил идеи иезуитов, хотя и «без перегибов». В Парагвае возникло особенное народное хозяйство, основанное на общественном труде и частном мелком предпринимательстве. Кроме того, в стране возникли такие удивительные явления (на дворе была первая половина XIX века!), как бесплатное образование, бесплатная медицина, низкие налоги и общественные продовольственные фонды.В результате в Парагвае, особенно учитывая его довольно изолированное положение относительно мировых экономических центров, была создана крепкая государственная промышленность. Это позволило быть экономически самостоятельным государством. К середине 19 столетия Парагвай стал самым быстрорастущим и наиболее обеспеченным государством Латинской Америки. Надо отметить, что это было уникальное государство, где бедность отсутствовала как явление, хотя и богатых в Парагвае хватало (богатая прослойка была вполне мирно интегрирована в общество).После смерти Франсио, которая стала трагедией для всей нации, по решению Конгресса, страну возглавил его племянник Карлос Антонио Лопес (до 1844 года правил вместе с консулом Мариано Роке Алонсо). Это был такой же жесткий и последовательный человек. Он провёл ряд либеральных реформ, страна была готова к «открытию» - в 1845 году открыт доступ в Парагвай иностранцам, в 1846 году прежний охранительный таможенный тариф заменён более либеральным, гавань Пилар (на реке Паране) открыта для внешней торговли. Лопес реорганизовал армию по европейским стандартам, довёл её численность с 5тыс. до 8 тыс. человек. Было построено несколько крепостей, создан речной флот. Страна выдержала семилетнюю войну с Аргентиной (1845—1852), аргентинцы были вынуждены признать независимость Парагвая.Продолжалась работа по развитию образования, открывались научные общества, улучшались возможности путей сообщения, судоходства, совершенствовалось судостроение. Страна в целом сохранила своё своеобразие, так в Парагвае почти все земли принадлежали государству.В 1862 году Лопес умер, оставив страну на своего сына Франсиско Солано Лопеса. Новый народный конгресс утвердил его полномочия на 10 лет. В это время страна достигла пика своего развития (затем страну просто убили, не дав идти по весьма перспективному пути). Численность её населения достигла 1,3 млн. человек, государственных долгов не было (страна не брала внешних займов). В начале правления второго Лопеса построили первую железную дорогу длиной в 72 км. В Парагвай пригласили более 200 иностранных специалистов, которые прокладывали телеграфные линии и железные дороги. Это помогало в развитии сталелитейной, текстильной, бумажной, типографской отраслей промышленности, производстве пороха и судостроении. Парагвай создал собственную оборонную промышленность, производили не только порох и другие боеприпасы, но пушки и мортиры (литейная мастерская в Ибикуи, построенная в 1850 году), строили корабли на верфях Асунсьона.Повод к войне и её началоК успешному опыту Парагвая присматривался соседний Уругвай, а после него эксперимент мог победно пройти по всему континенту. Возможное объединение Парагвая и Уругвая бросало вызов интересам Великобритании, местным региональным державам – Аргентине и Бразилии. Естественно, это вызывало недовольство и опасения англичан и латиноамериканских правящих кланов. Кроме того, с Аргентиной у Парагвая были территориальные споры. Нужен был повод к войне и его быстро нашли.Весной 1864 года бразильцы отправили в Уругвай дипломатическую миссию и потребовали компенсацию за убытки, причинённые бразильским фермерам в приграничных конфликтах с уругвайскими фермерами. Глава Уругвая Атанасио Агирре (от Национальной партии, которая стояла за союз с Парагваем) отверг бразильские притязания. Парагвайский лидер Солано Лопес предложил себя в качестве посредника на переговорах Бразилии и Уругвая, но Рио-де-Жанейро выступило против этого предложения. В августе 1864 года парагвайское правительство разорвало дипломатические отношения с Бразилией, и объявило, что интервенция бразильцев и оккупация Уругвая будет нарушением равновесия в регионе.В октябре бразильские войска вторглись в Уругвай. Сторонники партии Колорадо (пробразильская партия), поддержанные Аргентиной, вступили в союз с бразильцами, и свергли правительство Агирре.Уругвай был для Парагвая стратегически важным партнёром, так как через его столицу (г.Монтевидео), шла практически вся парагвайская торговля. А бразильцы оккупировали этот порт. Парагвай вынудили вступить в войну, в стране провели мобилизацию, доведя численность армии до 38 тыс. человек (при резерве в 60 тыс., фактически это было народное ополчение). 13 декабря 1864 года парагвайское правительство объявило войну Бразилии, а 18 марта 1865 года — Аргентине. Уругвай, уже под управлением пробразильского политика Венансио Флореса, вошёл в союз с Бразилией и Аргентиной. 1 мая 1865 года в аргентинской столице три страны подписали Договор о Тройственном союзе. Мировое сообщество (в первую очередь Великобритания) поддержали Тройственный союз. «Просвещённые европейцы» оказали существенную помощь союзу боеприпасами, оружием, военными советниками, давали кредиты на войну.Армия Парагвая на начальном этапе была более мощной, как численно (у аргентинцев в начале войны было примерно 8,5 тыс. человек, у бразильцев – 16 тыс., уругвайцев – 2 тыс.), так и в плане мотивации, организации. К тому же была хорошо вооружена, у парагвайской армии было до 400 орудий. Основа военных сил Тройственного союза – бразильские вооруженные части состояли главным образом из отрядов местных политиков и некоторых частей Национальной гвардии, часто это были рабы, которым обещали свободу. Затем в части коалиции хлынули разного рода добровольцы, авантюристы со всего континента, которые хотели поучаствовать в ограблении богатой страны. Считалось, что война будет недолгой, слишком разные были показатели у Парагвая и трех стран – численность населения, мощь экономик, помощь «мирового сообщества». Война фактически спонсировалась займами Лондонского Банка и банкирскими домами братьев Бэринг и «Н. М. Ротшильд и сыновья».Но воевать пришлось с вооруженным народом. На начальном этапе парагвайская армия одержала ряд побед. На северном направлении захвачен бразильский форт Нова Коимбра, в январе 1865 года взяли города Альбукерке и Корумба. На южном направлении парагвайские части успешно действовали в южной части штата Мата-Гросу.В марте 1865 года парагвайское правительство обратилось к аргентинскому президенту Бартоломе Митре с просьбой пропустить через провинцию Коррьентес 25 тыс. армию, для вторжения в бразильскую провинцию Риу-Гранди-ду-Сул. Но Буэнос-Айрес отказался, 18 марта 1865 года Парагвай объявил Аргентине войну. Парагвайская эскадра (в начале войны у Парагвая было 23 небольших парохода и ряд мелких судов, а флагманом канонерская лодка «Такуари», большинство из них были переделками из гражданских судов) спустившись по реке Паране, блокировала порт Коррьентеса, а затем сухопутные силы его взяли. В это же время парагвайские части пересекли аргентинскую границу, и через территорию Аргентины ударили по бразильской провинции Риу-Гранди-ду-Сул, 12 июня 1865 года взят город Сан-Боржа, 5 августа Уругваяна.Продолжение войныСитуация осложнилась из-за поражения парагвайской эскадры 11 июня 1865 года в битве при Риачуэло. Тройственный союз с этого момента стал контролировать реки бассейна Ла-Платы. Постепенно перевес в силах стал сказываться, к концу 1865 года парагвайские войска были выбиты из ранее захваченных территорий, коалиция сосредоточила 50 тыс. армию и стала готовиться к вторжению в Парагвай.Армия вторжения не смогла сразу прорваться в страну, их задержали укрепления вблизи места слияния рек Парагвай и Парана, там сражения шли более чем два года. Так крепость Умайта стала настоящим парагвайским Севастополем и задержала врага на 30 месяцев, она пала только 25 июля 1868 года.После этого Парагвай был обречён. Интервенты, находясь на содержании «мирового сообщества», медленно и с большими потерями просто продавливали оборону парагвайцев, фактически перемалывая ее, платя за это многочисленными потерями. Причём не только от пуль, но и от дизентирии, холеры и прочих прелестей тропического климата. В ряде битв декабря 1868 года были практически уничтожены остатки войск Парагвая.Франсиско Солано Лопес отказался сдаваться и отступил в горы. В январе 1969 года пал Асунсьон. Надо сказать, что народ Парагвая защищал свою страну практически поголовно, воевали даже женщины и дети. Лопес продолжал войну в горах на северо-востоке от Асунсьона, люди уходили в горы, сельву, в партизанские отряды. В течение года шла партизанская война, но в итоге остатки парагвайских сил были разгромлены. 1 марта 1870 года отряд Солано Лопеса был окружён и уничтожен, глава Парагвая погиб со словами: «Я умираю за Родину!»Итоги- Парагвайский народ бился до последнего, даже враги отмечали массовый героизм населения, бразильский историк Роше Помбу писал: «Множество женщин, одни с пиками и кольями, другие с малыми детьми на руках яростно швыряли в атакующих песок, камни и бутылки. Настоятели приходов Перибебуи и Валенсуэла бились с ружьями в руках. Мальчики 8-10 лет лежали мертвые, и рядом с ними валялось их оружие, другие раненые проявляли стоическое спокойствие, не издавая ни единого стона».В битве при Акоста-Нью (16 августа 1869 года) сражались 3,5 тыс. детей 9- 15 лет, а отряде парагвайцев всего было 6 тыс. человек. В память об их героизме 16 августа в современном Парагвае отмечается День ребёнка.В сражениях, схватках, актах геноцида полегло 90% мужского населения Парагвая. Из более чем 1,3 млн. населения страны, к 1871 году осталось около 220 тыс. человек. Парагвай был полностью опустошён и отброшён на обочину мирового развития.- Территория Парагвая урезана в пользу Аргентины и Бразилии. Аргентинцы вообще предлагали полностью расчленить Парагвай и разделить «по братски», но Рио-де-Жанейро не согласился. Бразильцы хотели иметь буфер между Аргентиной и Бразилией.- Выиграла от войны Британия и стоящие за ней банки. Главные державы Латинской Америки - Аргентина и Бразилия оказались в финансовой зависимости, взяв в долг огромные суммы. Возможности, которые открывал парагвайский эксперимент, были уничтожены.- Парагвайская промышленность была ликвидирована, большая часть парагвайских деревень была опустошена и покинута, оставшиеся люди переселились в окрестности Асунсьона. Люди перешли к натуральному хозяйству, значительная часть земель была скуплена иностранцами, в основном аргентинцами, и превратилась в частные поместья. Рынок страны был открыт для английских товаров, а новое правительство впервые взяло иностранный кредит на 1 млн. фунтов стерлингов.Эта история учит тому, что если народ един и защищает свою Родину, идею, победить его можно только с помощью тотального геноцида.Но память не уничтожить!Взято: http://voprosik.net/genocid-kommunistov-v-paragvae-19-veka/P.S. Добавить практически нечего, кроме того, что практика действий демократов, толерастов и общечеловеков за 150 лет не изменилась. Та же ложь и подкуп, а там, где они не помогают - физическое уничтожение вплоть до геноцида.