• Теги
    • избранные теги
    • Люди656
      • Показать ещё
      Страны / Регионы504
      • Показать ещё
      Разное343
      • Показать ещё
      Издания95
      • Показать ещё
      Международные организации45
      • Показать ещё
      Компании269
      • Показать ещё
      Формат26
      Сферы5
      Показатели12
      • Показать ещё
Роберт Гейтс
Роберт Гейтс
Роберт Майкл Гейтс (Robert Michael Gates; род. 25 сентября 1943, Уичито, штат Канзас) — американский государственный и военный деятель. Служил в ВВС США в 1967—1969 годах, в Центральном разведывательном управлении — в 1966—1993 годах. Директор Центральной разве ...

Роберт Майкл Гейтс (Robert Michael Gates; род. 25 сентября 1943, Уичито, штат Канзас) — американский государственный и военный деятель. Служил в ВВС США в 1967—1969 годах, в Центральном разведывательном управлении — в 1966—1993 годах. Директор Центральной разведки в 1991—1993 годах. Министр обороны США в 2006 — 2011 годах.

 

Детство и юность

Роберт Майкл Гейтс родился 25 сентября 1943 года в городе Уичита, штат Канзас в семье торговца автомобильными запчастями. По его собственным словам, Гейтс был «примерным сыном, любознательным, организованным, спортивным». В детстве мечтал стать врачом. Окончил «Восточную высшую школу» (East High School) в родном городе в 1961 году с отличными оценками. В юности являлся бойскаутом и принимал активное участие в деятельности американского скаутского движения, где «дослужился» до высшего звания Eagle Scout («Орлиный скаут»).

 

Образование

В 1961 году поступил на исторический факультет в Колледж Уильяма и Мэри в Вирджинии. Являлся членом студенческого братства ΑΦΩ («Альфа Фи Омега»), вступил в молодёжное отделение Республиканской партии. В колледже занимался выпуском журнала William and Mary Review, на карманные расходы зарабатывал вождением автобуса. Тогда же заинтересовался Советским Союзом и занялся изучением русского языка. В 1965 году окончил колледж со степенью бакалавра искусств.

В 1966 году окончил Индианский университет в Блумингтоне со степенью магистра в области истории восточноевропейских стран.

В 1974 году защитил докторскую диссертацию в Джорджтаунском университете по теме «Советская синология как источник взглядов Кремля и полемики по поводу современных событий в Китае».

 

В ЦРУ и СНБ

С 1966 работал в Центральном разведывательном управлении (ЦРУ), начал службу в качестве эксперта-аналитика. Работал членом штаба специального помощника директора ЦРУ по сокращению стратегических вооружений и одним из двух помощников офицера национальной разведки по стратегическим программам. В 1974—1979 годах в Совете национальной безопасности (СНБ). В 1979 вернулся в ЦРУ, был назначен офицером национальной разведки по Советскому Союзу (то есть главным экспертом ЦРУ в данной области в ранге члена Совета национальной разведки).

Карьера Роберта Гейтса ускорилась после того, как президент США Рональд Рейган в 1981 назначил директором Центральной разведки и главой ЦРУ Уильяма Кейси. В том же году Гейтс стал руководителем исполнительного штаба при директоре Центральной разведки. С января 1982 — заместитель директора по разведке. С сентября 1983, одновременно, председатель Совета национальной разведки. С 1986 — первый заместитель директора (до марта 1989). В период болезни Кейси, в декабре 1986 — мае 1987 исполнял обязанности директора ЦРУ. Президент Рейган выдвинул его кандидатуру на пост директора Центральной разведки, однако во время процедуры утверждения его кандидатуры в Конгресс Гейтс взял самоотвод в связи с тем, что ЦРУ, в котором он занимал руководящую должность, в это время было вовлечено в скандал «Ирангейт».

С марта 1989 — заместитель помощника президента по национальной безопасности. С августа 1989 — помощник президента Джорджа Буша-старшего и заместитель советника президента по национальной безопасности Брента Скоукрофта.

В 1991—1993 — директор Центральной разведки и глава Центрального разведывательного управления. В октябре 1992 Гейтс стал первым директором, посетившим московский Кремль — во время своего визита в Россию он встречался с президентом Борисом Ельциным и директором Службы внешней разведки Евгением Примаковым.

 

После ухода с государственной службы

В январе 1993, после избрания президентом демократа Билла Клинтона, покинул государственную службу. Читал лекции в ряде американских университетов — Гарвардском, Йельском, Джона Хопкинса, Вандербильдта, Джорджтаунском, штата Индиана, штата Луизиана, штата Оклахома, в колледже Уильяма и Мэри (также вошёл в число попечителей благотворительного фонда, организованного при этом учебном заведении — своей alma mater). Автор книги «Из тени» (From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. Simon & Schuster, 1997).

В 1999—2001 исполнял обязанности декана Школы администрирования и общественного управления имени Джорджа Буша-старшего при университете A&M в Техасе. С 1 августа 2002 — президент университета A&M. Член совета управляющих Fidelity Investments, советов директоров NACCO Industries, Inc., Brinker International, Inc. и Parker Drilling Company, Inc.

 

Эксперт в области внешней политики

Является видным экспертом в области внешней политики, член Совета по международным отношениям. В 1996 возглавлял созданную по инициативе республиканского руководства Конгресса США комиссию, которая должна была оценить степень угроз, исходящих от стран, способных стать обладателями ядерного оружия. Комиссия подтвердила мнение аналитиков ЦРУ, что должно пройти от 10 до 15 лет, прежде чем какая-либо держава, помимо России и Китая, сможет создать ракету, способную донести ядерный боезаряд до основной территории США. В выводах комиссии говорилось, что «имеющиеся данные ещё больше укрепляют её во мнении, что времени, чтобы подготовиться к неожиданностям, более чем достаточно». Эта точка зрения вызвала решительное несогласие Дональда Рамсфелда (в то время не занимавшего постов на госслужбе, но также бывшего видным экспертом), настоявшего на создании новой комиссии под собственным руководством, которая пришла к иным выводам — что угроза может наступить уже через пять лет, причём подготовка к нападению способна происходить втайне от США.

В 2004 вместе со Збигневом Бжезинским подготовил доклад, в котором высказался за «мягкий» курс в отношении Ирана. В докладе говорилось, что «отсутствие контактов с Ираном наносит вред американским интересам в одном из наиболее важных регионов мира. Должен быть установлен прямой диалог с Тегераном по ряду вопросов, вызывающих взаимную озабоченность». Авторы полагали, что США не следует увязывать возобновление диалога с разрешением тогдашнего кризиса вокруг ядерной программы Ирана. Они считали, что сам факт такого диалога станет эффективным антикризисным средством. Предлагалось согласиться с предложением Евросоюза разрешить Ирану приобретать обогащённый уран по рыночным ценам при сохранении строгого контроля со стороны МАГАТЭ за иранской ядерной программой. Впрочем, эти рекомендации были даны до прихода к власти в Иране Махмуда Ахмадинежада, резко активизировавшего ядерную программу.

В 2004 выступил в New York Times с критикой политики властей США по сокращению в целях безопасности количества виз, выдаваемых иностранцам, желающим учиться в Америке. Выразил уверенность, что

защита нашей страны требует не только мер безопасности. Мы должны выиграть войну ещё и на идейном уровне. Именно поэтому мы не имеем права спокойно созерцать, как визовая система не отличает студентов и учёных от лиц, представляющих опасность… Помимо того что под угрозой наши экономические, научные и политические интересы, мы рискуем ещё и потерять своих союзников в будущем.

В начале 2005 отказался от предложения занять пост директора национальной разведки США — координатора деятельности американских спецслужб (по мнению экспертов, этот пост связан с большой ответственностью при отсутствии реальной власти).

 

Министр обороны

Роберт Гейтс и Цзин Чжиюань (2011)

После поражения республиканцев на выборах в Конгресс 7 ноября 2006 президент Джордж Буш-младший принял отставку непопулярного из-за войны в Ираке министра обороны Дональда Рамсфелда. 8 ноября 2006 он выдвинул кандидатуру Гейтса на пост министра обороны США. В декабре кандидатуру Гейтса одобрил Конгресс США, и он приступил к руководству Пентагоном.

Роберт Майкл Гейтс стал вторым специалистом по России и вторым бывшим помощником президента по национальной безопасности в составе правительства США (наряду с Кондолизой Райс).

1 декабря 2008 года новоизбранный президент США Барак Обама объявил о решении оставить Гейтса на посту министра обороны в новой администрации. "Его (Гейтса) усилия последнего времени вызывали у многих желание, чтобы он остался на прежнем посту в администрации Обамы для создания моста между двумя администрациями", - отмечала днями ранее "Вашингтон пост".

30 июня 2011 года ушёл в отставку.

 

Награды

Награждён Медалью национальной безопасности (The National Security Medal), президентской Медалью Свободы, президентской Медалью Граждан (The Presidential Citizens Medal — вторая по значению гражданская награда Америки), дважды — Медалью Национального разведывательного агентства «За выдающиеся заслуги» (The National Intelligence Distinguished Service Medal), трижды — Медалью ЦРУ «За выдающиеся заслуги» (The Distinguished Intelligence Medal). Почётный доктор в области гуманитарных наук колледжа Уильяма и Мэри (1998).

 

Исторические факты

Будучи директором ЦРУ, Роберт Гейтс во время визита в Москву в октябре 1992 года, перед отлётом в США, прошел «парадным шагом» по Красной площади перед камерами телекорреспондентов, заявив: «Здесь, на площади, возле Кремля и Мавзолея, совершаю я одиночный парад победы» (в холодной войне). Данный сюжет не был показан по российскому телевидению — только на Западе.

 

Критика

Будучи директором ЦРУ, Гейтс и его рабочее окружение подвергались обвинениям в неспособности точно определить период упадка и распада Советского Союза. В частности, Гейтса критиковали за предоставление ложных доказательств того, что СССР был сильнее, чем в реальности. Также в качестве заместителя директора ЦРУ Гейтс якобы поручился за полноту исследования, которое было представлено Сенату, о причастности Советского Союза к покушению на Иоанна Павла II в 1981 году. Внутренне расследование ЦРУ привело к признанию искажения фактов в исследовании, однако обвинения с Гейтса в поручительстве были сняты.

 

Ссылки

Вики

Развернуть описание Свернуть описание
21 июня, 01:55

Trump’s Outsourcing Of War Decision-Making Worries Democrats

function onPlayerReadyVidible(e){'undefined'!=typeof HPTrack&&HPTrack.Vid.Vidible_track(e)}!function(e,i){if(e.vdb_Player){if('object'==typeof commercial_video){var a='',o='m.fwsitesection='+commercial_video.site_and_category;if(a+=o,commercial_video['package']){var c='&m.fwkeyvalues=sponsorship%3D'+commercial_video['package'];a+=c}e.setAttribute('vdb_params',a)}i(e.vdb_Player)}else{var t=arguments.callee;setTimeout(function(){t(e,i)},0)}}(document.getElementById('vidible_1'),onPlayerReadyVidible); WASHINGTON ― Democrats say President Donald Trump’s move last week giving the Pentagon authority to set troop levels in Afghanistan flies in the face of a longstanding tradition of civilian control over the military. “It’s not what the Constitution provides for,” said Brian Schatz (D-Hawaii). “We still need civilian oversight of the military. I trust [Defense Secretary James] Mattis, but even the secretaries I trust and respect need oversight, and that’s his job.”  Trump’s move to step away from military decision-making mirrors his actions in April giving the military more control over war-making in Iraq and Syria. The Defense Department said the change would give commanders greater flexibility to deploy troops in the field as needed. But it also would insulate the president from criticism, particularly in Afghanistan, where America has been at war for 16 years and where it has spent trillions of dollars with no end in sight. The U.S. is expected to add as many as 4,000 troops in Afghanistan, according to The Associated Press, despite Trump’s campaign rhetoric denouncing nation-building and foreign wars. The Trump administration has yet to release its long-promised military strategy for Afghanistan, drawing criticism it was plunging further into a conflict without a real plan. “Troop strength is not an end. It’s a means to an end,” Sen. Tim Kaine (D-Va.) said Thursday on Capitol Hill. “We don’t know what the strategy is. They need to bring a strategy to us, and then we can have that conversation.”  The degree to which presidents assert control over their military commanders has varied over the years. Former President Barack Obama, for example, was repeatedly accused of micromanaging the military as he sought to wind down the wars in Iraq and Afghanistan. “It was micromanagement that drove me crazy,” former Defense Secretary Robert Gates said in 2014. Trump, who has offered public adoration of generals, appears to be going in the opposite direction. The change is being received well by Republican lawmakers. “That’s not outsourcing,” said Sen. Richard Shelby (R-Ala.). “He’s the secretary of defense. The president of the U.S. should always listen to his commander, chief of staff of the armed forces and the secretary of defense. That’s what they’re all about.” Sen. Steve Daines (R-Mont.) said he had confidence in Mattis. “I’m the son of a Marine myself,” Daines said. “I think having a four-star Marine as the secretary of defense is exactly the right person at the right time.” Sen. Bob Corker (R-Tenn.), however, expressed a more moderate tone. The Senate Foreign Relations Committee chairman said he had confidence in the military’s ability to set appropriate troop levels, but added, “We also need to be careful to maintain civilian control over that.” Mattis, the man who is now in charge of setting troop levels in the Middle East, only recently left the military. The retired general, whose nicknames include “Mad Dog” and “Warrior Monk,” was replaced as head of U.S. Central Command in 2013 by the Obama administration for his aggressive posture toward Iran. His nomination required a special exemption from a statute that prohibited commissioned officers from serving as secretary of defense until seven years after active duty. Many Democrats joined Republicans in supporting that waiver. The question of who allocates troop deployment is one of great significance. Military commanders, for example, have historically recommended deployment of larger numbers of troops abroad. The issue was briefly discussed at a Senate Foreign Relations Committee hearing on Thursday, where lawmakers debated drafting a new Authorization for the Use of Military Force against the so-called Islamic State. Kathleen Hicks, the senior fellow in the International Security Program at the Center for Strategic and International Studies, testified that that both the Pentagon and the White House had responsibility for use of force. Mattis “should be held responsible for decisions on use of force, and so should the president, obviously,” Hicks said in response to questioning by Sen. Robert Menendez (D-N.J.). “So there is a civilian that remains, but it’s just one.”  Other ways for Congress to maintain oversight over the military, Hicks added, included passing a new authorization of force, strictly enforcing the War Powers Act, and the power of the purse. Trump’s decision to delegate troop levels “makes all the more of a compelling case for an AUMF to be passed,” Menendez said in agreement. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

17 июня, 16:12

The U.S. Military Wants Lasers to Shoot Down North Korean ICBMs

Zachary Keck Security, Americas Could it happen?  As North Korea continues its relentless pursuit towards acquiring intercontinental ballistic missiles (ICBM) capable of delivering a nuclear weapon to the American homeland, the United States is seeking a new tool to shoot them down. This week the Missile Defense Agency published a request for information (RFI) asking for proposals for a High Altitude Long Endurance (HALE) unmanned aircraft equipped with lasers to destroy ballistic missiles during their boost phase. Among the requirements MDA is looking for are drones that fly at altitudes greater than sixty-three thousand feet, with flight endurances of at least thirty-six hours, not counting the notional three-thousand-kilometer (1,864 miles) flight from the airbase to their station upon completing the mission. In addition, proposed drones should be able to cruise at speeds of Mach .46 while patrolling, have a payload capacity between five thousand and 12,500 pounds, and “power available for the payload of at least 140 kW and as much as 280 kW for greater than 30 minutes with no loss in platform altitude.” The proposal leaves little doubt that the drones will be used to counter threats in the Asia Pacific. As the RFI puts it, “proposed aircraft should be able to maintain continuous positive ground control and are expected to operate from the Pacific Missile Range Facility in Hawaii and Edwards AFB in California.” The timeline that the MDA is aiming for is 2023, although it is also interested in “mid-term solutions that demonstrate significant progress toward achieving these performance parameters.” The Pentagon has long been interested in using directed energy—lasers—to enhance defensive systems. Most notably, the USS Ponce features a small thirty-kilowatt laser that can shoot down small drones and speedboats like the ones Iran would use as part of its swarming tactics to destroy U.S. ships in the Persian Gulf. MDA previously had a similar program to one in the new RFI that used manned aircraft to counter ballistic missiles. Secretary of Defense Robert Gates scrapped that program, called the Boeing YAL-1 Airborne Laser Testbed, citing technological and operational limitations. Read full article

16 июня, 11:40

Истребители кризиса: чем объясняется покупка Катаром у США дорогостоящих военных самолётов

США подписали многомиллиардный оборонный контракт с Катаром менее чем через неделю после того, как Дональд Трамп обвинил это государство в спонсировании терроризма. Вашингтон продаст стране, оказавшейся в центре острого международного конфликта, истребители McDonnel Douglas F-15 Eagle на общую сумму $12 млрд. Эксперты уверены, что, получив катарские деньги, Соединённые Штаты станут более благосклонными к маленькому эмирату, бросившему вызов региональному гегемону - Саудовской Аравии. Какую роль Белый дом сыграл в возникновении кризиса в Персидском заливе и почему сейчас готов снизить градус напряжённости - разбирался RT.  Как отмечает Al Jazeera, сделка была заключена в Вашингтоне во время визита в США министра обороны арабского государства Халеда бен Мухаммеда аль-Атыйи. Как заявил официальный представитель Пентагона Роджер Кэбинес, это соглашение способствует усилению взаимодействия в области безопасности между Соединёнными Штатами и Катаром. Кроме подписания оборонного контракта, министры обсудили перспективы борьбы с терроризмом и необходимость снижения напряжённости в отношениях между Катаром и другими государствами Персидского залива.Ранее, во время визита президента Трампа в Эр-Рияд 21 мая 2017 года, он встретился с эмиром Катара шейхом Тамимом бин Хаммадом Аль Тани. Как заявил президент США, в ходе встречи они обсудили в том числе вопрос закупки американского вооружения. Вскоре после того, как оба лидера покинули Эр-Рияд, разразился тяжёлый кризис в отношениях между Катаром и Саудовской Аравией и её союзниками. Начался он с появления 23 мая информации о якобы имевшем место выступлении эмира Катара, в котором эмир подверг критике саудитов и лично Трампа. В острую фазу конфликт перешёл 4 июня 2017 года, когда Саудовская Аравия, Бахрейн, ОАЭ и Египет разорвали дипотношения с эмиратом."Существует конспирологическая версия, что сам кризис вокруг Катара был спровоцирован неблагоприятными для США итогами этой сделки", - заявил RT директор Института стратегических исследований и прогнозов РУДН Дмитрий Егорченков.Эксперт отметил, что оружейная сделка готовилась давно, и официальные заявления, что она выходит на финальную стадию, появились ещё в конце 2016 года. Но, видимо, затем процесс застопорился. "Нужно понимать, что для катарской стороны покупка дорогостоящей американской военной техники не является приоритетной задачей, - объясняет Егорченков. - Это связано с наличием на территории Катара американской военной базы (база Эль-Удейд. - RT), которая и так является достаточной гарантией безопасности"."Как представляется, переговоры зашли так или иначе в тупик, и американцам пришлось всё-таки на Катар надавить", - объясняет Егорченков одну из возможных причин нынешнего кризиса вокруг ближневосточного государства."Неслучайно катарская сторона прогнулась под требования американских оружейников", - отмечает директор Института стратегических исследований и прогнозов РУДН. По его мнению, после заключения многомиллиардного соглашения весьма вероятно, что США, в особенности президент Дональд Трамп, снизят градус критики в отношении эмирата."Думаю, что в ближайшее время мы сможем увидеть более благоприятные заявления из Вашингтона относительно и Катара, и его роли в регионе, и необходимости максимально скорейшего урегулирования конфликта мирными средствами", - утверждает политолог."Трамп действует как бизнесмен, демонстрирует, что может заключать выгодные для страны сделки", - объяснил RT поведение американского президента старший научный сотрудник Центра военно-политических исследований Института США и Канады РАН Николай Бобкин.  Агент влиянияПо словам опрошенных RT экспертов, Соединённые Штаты в долгосрочной перспективе стремятся сохранить текущее военное сотрудничество с Катаром, так как эта страна имеет принципиальное значение для позиций США в регионе.На территории расположенной в Катаре базы Эль-Удейд, крупнейшей на Ближнем Востоке, размещены около 11 тыс. военнослужащих США. Здесь находится Центральное военное командование Соединённых Штатов, в зону ответственности которого входят Ближний Восток, Средняя Азия, Персидский залив и западная часть Индийского океана. Отсюда контролируются полёты авиации США в горячих точках - Сирии, Ираке и Афганистане."Катар, несмотря на разногласия с Саудовской Аравией, продолжал оставаться союзником и партнёром Соединённых Штатов", - отметил RT старший научный сотрудник Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН Борис Долгов. Эксперт уверен, что в контексте кризиса, связанного с нефтегазовым государством, эта сделка демонстрирует странам региона, в том числе Саудовской Аравии, что Соединённые Штаты стремятся к регулированию конфликта и продолжают считать Катар своим союзником".  В течение всего катарского кризиса и Госдепартамент, и Министерство обороны США, в отличие от президента Трампа, отказывались поддержать какую-либо из сторон конфликта. В то время как президент США в своём Twitter заявлял, что результатом давления арабских государств на Доху может стать уничтожение международного терроризма, госсекретарь США Рекс Тиллерсон призывал к диалогу. Последним по времени заявлением Трампа по Катару было высказывание, сделанное им в Белом доме 9 июня. "Государство Катар, к несчастью, является спонсором терроризма, и на очень высоком уровне, - заявил тогда президент США. - Пришло время призвать Катар прекратить это финансирование".По словам Бориса Долгова, несмотря на резкий тон Трампа в отношении Катара, американцы были заинтересованы в продолжении плотного сотрудничества с этим государством. "Возможно, Трамп в силу своей большей эмоциональности высказался более резко, но, в принципе, это одна политика", - прокомментировал он возможные разногласия между хозяином Овального кабинета и ключевыми членами его команды по Катару. Учитывая, что Катар играет ключевую роль в оборонной политике США, неудивительно, что на защиту сохранения дружественных связей с ним горой встало Минобороны Соединённых Штатов. За два дня до последнего резкого заявления президента по Катару глава Пентагона Джеймс Мэттис официально поблагодарил эту страну за предоставление США базы Эль-Удейд. Официальные представители Пентагона очень сдержанно высказывались по поводу конфликта в Персидском заливе и отказывались называть Катар спонсором терроризма (в отличие от своего президента).Министр обороны Джеймс Мэттис 12 июня, накануне встречи со своим катарским коллегой, заявил, что вокруг Катара возникла "очень сложная ситуация" и должны быть найдены точки соприкосновения между враждующими сторонами. "У нас есть общие интересы с Катаром", - отметил тогда глава Пентагона. На следующий день Мэттис выступал уже перед комитетом Сената по обороне, где припугнул сенаторов "русской угрозой", заявив, что катарский кризис может быть знаком того, как Россия "пытается разрушить любые многосторонние альянсы". На следующий день после заключения многомиллиардной оружейной сделки с Катаром в порт Дохи прибыли два американских военных судна. Цель - участие в совместных учениях с флотом Катара. Как отмечает журналист Associated Press Джон Гэмбрелл, этот шаг продемонстрировал наличие серьёзных военных связей между двумя странами.  Базовый вопросТем временем противостоящие Катару государства Персидского залива призывают США вывести свою военную базу из Катара, объясняя это тем, что её важность для США не даёт им возможности реально влиять на политику страны-оппонента.С соответствующим заявлением от имени антикатарской коалиции выступил посол Объединённых Арабских Эмиратов в США Юсеф аль-Отаиба. "Может, кто-то в конгрессе должен провести слушания и сказать: "Наверное, нам стоит подумать о том, чтобы их вывести", - передаёт слова посла издание The Military Times. "Может, вывести не всю базу. Может, распределить (войска. - RT) по нескольким странам, чтобы не класть все яйца в одну корзину", - предложил посол.Месяцем ранее экс-министр обороны США Роберт Гейтс, выступая на мероприятии в Вашингтоне и обсуждая взаимоотношения Катара и США, заявил, что "США не имеют незаменяемых баз". Тем самым он, очевидно, намекал на возможность переноса центра военных операций на Ближнем Востоке в другие страны."Я думаю, что США не перенесут военную базу, - считает Николай Бобкин. - Это же ситуативная проблема - сегодня перевели базу, а завтра изменится ситуация. А любое перемещение базы стоит очень больших денег". По словам эксперта, конгресс США вряд ли согласится на такой дорогостоящий и рискованный шаг. Эту точку зрения разделяет и Дмитрий Егорченков. "Предложения такого рода нереалистичны, поскольку такие финансовые затраты бессмысленны, - уверен он. - Сама база в Эль-Удейде в Катар была перемещена как раз из Саудовской Аравии 14 лет назад, и обратный перенос - это бессмысленные затраты, на которые американская сторона никогда не пойдёт".Егорченков призывает не воспринимать подобные заявления всерьёз и сравнивает их с предложениями отменить проведение чемпионата мира по футболу в Катаре в 2022 году. По его словам, это лишь "информационная шумиха", и через некоторое время страны региона откажутся от этих заявлений. "Я полагаю, что страны региона, в особенности Саудовская Аравия, с учётом вновь наладившихся связей с Вашингтоном, в спокойном, нормальном режиме - не сразу, по прошествии определённого времени, пользуясь механизмами деэскалации через посредничество Турции, Кувейта или Омана, восстановят отношения с Катаром", - прогнозирует он. "Никому, кроме Саудовской Аравии, продолжение этого кризиса не выгодно, а с Саудовской Аравией как-нибудь американцы договорятся", - уверен политолог.(https://russian.rt.com/wo...)

14 июня, 15:53

Дадим отпор: чем займется в Совфеде новая комиссия по защите суверенитета

В Совете Федерации создана Временная комиссия по защите государственного суверенитета и предотвращению вмешательства во внутренние дела России.

12 июня, 22:31

Does America Need Nuclear-Armed Cruise Missiles?

Luke O’Brien Security, With Russia’s deployment of the new SSC-8 ground-launched cruise missile, the 1987 Intermediate-Range Nuclear Forces Treaty appears to be in its last death-throes. But what should the U.S. do in response to the treaty's demise? One suggestion is to bring back the nuclear version of the Tomahawk sea-launched cruise missile, the Tomahawk Land Attack Missile - Nuclear, or TLAM-N. The last TLAM-N was dismantled in 2013, though U.S. submarines hadn’t patrolled with them since President George H.W. Bush’s 1991 Presidential Nuclear Initiatives. Much of this thinking has its roots in NATO’s Double Track Decision, which President Reagan’s opted to deploy Gryphon, a ground-launched version of the Tomahawk missile, and Pershing II, an intermediate-range ballistic missile, to Europe. These systems both aimed to enhance NATO’s nuclear warfighting capability while also allowing the United States to induce the Soviet Union to return to the bargaining table and negotiate from a position of relative strength. Despite the Cold War deja vu, however, the 2010s are not the 1980s. As we attempt to apply any historical case study to a modern problem we would do well to examine what differences exist between the two. And in reviewing the decision to deploy Gryphon and Pershing II we can see that many of the factors behind that decision are simply not applicable in the same ways today and that the costs associated with re-fielding the TLAM-N to Europe exceed any potential benefit. 20th Century and 21st Century Coupling Have Different Requirements Throughout the Cold War, the United States and its NATO allies offset Soviet conventional military superiority through the deployment of a vast array of tactical nuclear weapons. These included nuclear warheads in the form of landmines, artillery shells, artillery rockets, and bombs which could be dropped from fighter aircraft. These tactical systems were to ensure that any conventional attack against NATO by the Soviet Union would quickly escalate to a nuclear level, and as such risk the U.S. heavy bomber and missile force launching attacks directly against the Soviet Union itself. This, in turn, was designed to make the potential cost of a conventional attack against NATO unpalatable. Throughout this period, however, NATO leadership was deeply concerned about ensuring that the United States (and its strategic nuclear forces) remained sufficiently “coupled” to Europe. If the U.S. should become “uncoupled” from Europe, the Soviet Union would be able to engage in a conventional attack safe in the idea that the United States would not risk using nuclear weapons out of fear of a reciprocal attack against the U.S. mainland. To compensate against this, the U.S. maintained longer-range theater nuclear systems to prevent this decoupling, starting with the Thor and Jupiter missiles. In the wake of the Cuban Missile Crisis, the United States withdrew its Jupiter intermediate-range ballistic missiles (IRBMs) from Europe in exchange for a Soviet withdrawal of its IRBMs from Cuba. The Soviet Union, however, maintained a large force of IRBMs inside of Soviet territory, which could target the majority of Europe. These IRBMs could be used to target key NATO targets, including NATO nuclear forces, stationed in Europe, leaving NATO unable to retaliate in kind without having to make use of strategic nuclear forces. In response, the United States deployed both F-111 bombers and additional submarines armed with Polaris ballistic missiles to Europe and placed them directly under the command of the Supreme Allied Commander Europe. These systems were intended to counter Soviet IRBMs, essentially restoring the strategic balance in Europe. However, at the end of the 1970s, the Soviet Union began to field the SS-20 road-mobile ICBM. In addition to being a vast improvement in accuracy compared to the older IRBM systems, they were road-mobile and thus less vulnerable to NATO attack. Today, however, there is a different dynamic between NATO and Russia. During the Cold War the entire point of coupling was to ensure that the Soviet Union wouldn’t be tempted to destroy NATO’s nuclear weapons stocks in an early attack out of the belief that the United States wouldn’t make use of its strategic nuclear systems. If this happened, NATO would have lost its tactical nuclear weapons, and thus the only tools it had available to stop the Warsaw Pact’s vast conventional force. But tactical nuclear weapons aren’t the only thing standing between NATO and conventional defeat. Today, NATO, and especially the United States, has a large conventional edge on the Russian military and would be able to inflict significant amounts of damage against the Russian state in the event of conflict. Conventional attack is no less capable of inflicting sufficient damage to deter attack. Nuclear weapons aren’t magic. As political scientist Robert Mueller observes, “It is probably quite a bit more terrifying to think about a jump from the 50th floor than about a jump from the 5th floor, but anyone who finds life even minimally satisfying is unlikely to do either.” Practical: Nuclear Availability Often Limits Conventional Availability One key reason the U.S. had to introduce nuclear GLCMs in the 1980s, besides a desire for nuclear strike assets that were more survivable than aircraft, was to compensate for the decision to dual-hat other assets. Now, decades later, advocates of the TLAM-N would have us repeat the same mistake. Upon the withdrawal of Jupiter IRBMs from Europe in the wake of the Cuban Missile Crisis, NATO leadership was concerned that Soviet theater-level targets were no longer sufficiently threatened. As such, the U.S. assigned F-111 dual-capable fighter-bombers and Polaris-equipped ballistic missile submarines to Supreme Allied Commander Europe (SACEUR) to perform theater-level nuclear strikes. That said, though the F-111 was dual-capable (able to transition from nuclear to non-nuclear missions relatively quickly), squadrons during wartime would still be required to maintain aircraft on alert ready to deliver nuclear weapons when needed. The reason for this was twofold. First, dual-capable aircraft performing conventional bombing missions would be exposed to normal battlefield attrition. Consequently, if you don’t maintain a baseline force on the ground that doesn’t participate in those missions, you run the risk of having insufficient aircraft available to perform the nuclear strikes desired by decision makers. Deciding to execute a nuclear strike, then discovering that you had no aircraft left to carry it out, was understandably seen as unacceptable. Second, the decision to release and target nuclear weapons is a lengthy one, especially inside NATO’s highly convoluted nuclear approval chain. When combined with the often fleeting nature of nuclear targets (like mobile launchers), the time it would take to retask an aircraft from conventional mission planning and reassign it to a nuclear one meant the difference between a nuclear mission being carried out on time, and a nuclear mission being carried out late. That had grave consequences for not only escalation (where striking at the right time with the right weapon was crucial) but for efficient targeting  (a delay might mean that you miss a fleeting target). One of the rationales for the Gryphon, therefore, was the freeing up of dual-capable aircraft. With Gryphon launchers that were purely focused on the nuclear mission, then dual-capable aircraft could be taken off quick-reaction alert and assigned back to conventional bombing missions in support of ground forces.  NATO could both maintain a nuclear force that was ready should decision makers opt to use it, but also ensure that it was providing the maximum possible support to conventional air-to-ground bombing. Today, returning the TLAM-N to Europe, however, would likely be subject to the same constraints as NATO faced with the F-111 in the 1980s. If the submarines equipped with the TLAM-N are allowed to perform conventional warfighting missions, then you risk them being exposed to normal battlefield attrition. It's hard to see combat in the Baltic Sea, Barents Sea, or elsewhere not subjecting the submarine force to combat losses. This is particularly the case if those submarines are launching conventional cruise missile strikes, thus potentially compromising their position. The alternative, then, is to dedicate one or more submarines to a reserve force, carrying the TLAM-N and remaining concealed until such a time as it is needed, depriving theater commanders of a combatant that could be performing any number of different missions. Submarine-Basing and Alliance Maintenance: Deceptively Costly The Double Track Decision, as history shows, was a controversial one. Sensitive to any perception that the United States may be pushing NATO to prepare to fight a nuclear conflict with the Soviet Union, one that would take place largely on European soil, European publics exploded in opposition to the deployment, with thousands taking to the streets in protest across West Germany and elsewhere.  Indeed, to overcome much of these concerns, NATO had to agree to withdraw 1,000 nuclear warheads immediately, with the warheads supporting the Pershing IIs and Gryphons being introduced on a one-for-one basis with the remaining warheads. Consider then that this was at a time when the perceived threat from Russian nuclear weapons was far higher than it is today, which sees over 85% of Germans opposed to the presence of any weapons on German soil. TLAM-Ns, then, might seem like a more attractive alternative. Since submarines will spend the majority of their time patrolling at sea, they won’t be subject to the same levels of protests that rocked Gryphon and Pershing II bases across Europe. That's a distinction that peace activists inside Europe are not likely to find especially compelling. This means deploying TLAM-Ns on some or all of the submarine forces assigned to European Command complicates every potential port-call and exercise inside Europe, a problem to which U.S. Pacific Command can attest. Even if the United States only loads TLAM-Ns to a handful of submarines, it is for obvious reasons unlikely to announce which submarines are nuclear-armed with it and which ones aren’t, which essentially means that every port call by an attack submarine is likely to become extremely complicated. Should NATO nations refuse docking rights due to public pressure, what would that do to U.S. alliance maintenance inside Europe? Most likely nothing good. And the diplomatic fallout of a U.S. submarine accident in European waters is bad enough before you start having them carry nuclear weapons. The Whiskey on the Rocks incident, where a Soviet Whiskey-Class attack submarine ran aground in Swedish waters is likely informative here. It wasn’t just the fact that the Whiskey had been violating Swedish waters, but also that it was carrying nuclear warheads that helped make the fallout that much more intense (no pun intended). Assigning the TLAM-N to nuclear submarines also has signaling implications. Do we want the routine deployment of attack submarines, especially in the event of a crisis, to carry a nuclear signaling message? Though this might have utility in some situations, it could also deter the United States from flowing additional attack submarines into Europe during a crisis out of fear that such a move would be seen as having too high of an escalation cost. Of course, the United States could opt to introduce the TLAM-N only after a crisis and fly them in to be loaded onto attack submarines, but this too has signaling implications and undercuts the argument that bringing back the TLAM-N would avoid the basing problem. The reasoning behind why intermediate-range nuclear forces were introduced into Europe the way that they were in the 1980s must also be considered. The idea of basing these new weapons at sea, or basing them on remote islands, was actually a course of action that NATO explored but ultimately rejected. Though basing at sea would avoid higher domestic political costs, avoiding such costs would signal to the Soviet Union that NATO wasn’t serious about its nuclear deterrent. If NATO allies were unwilling to take on the political costs of such a deployment, would those same allies be willing to approve a NATO nuclear release if the time came to do so? Given the deeply wary approach to nuclear weapons that NATO has shown since the end of the Cold War, this is likely an even bigger problem today than it was then, and if a deployment of TLAM-N isn’t seen as credible, then it defeats the entire purpose of deploying it in the first place. TLAM-N Will Not Change Russia’s Mind When the INF Treaty was signed in the 1980s, it served a very specific purpose in the minds of the Soviet leadership. Gryphon and Pershing II, when introduced to Europe, demonstrated an unacceptable decapitation risk to the Soviet leadership. Like their American counterparts, the Soviet Union had been endeavoring to create reliable command and control systems for their nuclear forces since the late 1950s. By the 1980s, however, Soviet leaders become acutely afraid that the United States could succeed. With the introduction of Gryphon and Pershing I, Soviet leadership had become convinced that the United States had introduced a new generation of weapons into Europe which would allow such a strike to succeed, killing Soviet leaders before they could order their nuclear forces to retaliate. As such, the INF Treaty was a win-win for both sides. The United States would eliminate a weapon that potentially decoupled it from its allies, and the Soviet Union would no longer face a weapon that could, in their view, allow for a successful decapitation strike. It goes without saying, however, that times have changed. As Sergei Ivanov, the former Russian foreign minister, would tell Robert Gates in 2007, when the United States and the Soviet Union signed the INF Treaty, from their perspective the United States was the only country that had intermediate-range systems capable of reaching the Soviet Union. Now, however, Russia is ranged by intermediate-ranged systems from North Korea, the People’s Republic of China, Iran, and Pakistan. Further, with the Baltic States and Poland jutting closer to Russia’s western border, dual-capable aircraft like the F-35 (once fielded and certified to carry out the nuclear mission) could accomplish much the same thing. Further, Russia increasingly sees longer-range precision strike weapons as being particularly useful operational capabilities. It should be no surprise that long-range cruise missile strikes against targets in Syria have been launched from Russia’s Caspian Sea flotilla. Sea-based systems are still allowed under the INF Treaty, and Russia is showing that it sees real utility in their use. Further, Russian ground-launched intermediate-range systems would enable them to strike NATO targets as far away as Germany while still sitting more deeply inside of Russia’s integrated air defense system, and would allow them to replace shorter-ranged Iskander systems deployed in Kaliningrad, which would be far more vulnerable to NATO airpower. Conclusion If NATO wishes to deter Russia, it needs to focus on building capabilities that allow it to prevail in an armed conflict. That doesn’t mean new nuclear capabilities, but rather the continued enhancement of NATO’s conventional capabilities, backed by a more robust U.S. conventional warfighting capability in Europe and elsewhere. The Turgidsonian impulse to field capabilities purely because an adversary maintains something similar is counterproductive. Defense resources are finite, and every dollar spent fielding capabilities that aren’t core to meeting your strategic requirements is a dollar that could have gone elsewhere. There is much to be said about fielding conventionally-armed intermediate-range missile systems. Besides their utility in the Pacific, where ranges are much more extreme, such systems potentially offer commanders the capability to overwhelm Russian air defense systems and critical logistics nodes. But the diplomatic costs of doing so are too high until such a time as Russia withdraws instead, or so blatantly violates it as to leave no doubt as to their noncompliance. But bringing back a nuclear variant is not likely to accomplish much more than complicating both alliance maintenance as well as harming NATO’s edge in conventional warfighting. This first appeared in RealClearDefense here. Image Credit: Creative Commons. 

09 июня, 02:57

Saudi Arabia's Coalition Could Accidentally Unleash Iran

Adam Weinstein Security, Middle East The unfolding Qatar crisis is a microcosm of Riyadh’s vision for the Middle East. Saudi Arabia is exploiting a largely engineered threat from Iran to rally Sunni Arab states into what has been labeled an “Arab NATO” and bully those that resist. Egypt, Jordan and the United Arab Emirates are joining the coalition at the behest of Riyadh’s monarchs. Although perfidiously promoted as a task force against extremism, its primary objective is to isolate Iran and elevate Saudi Arabia’s position in the region. However, its success is doubtful, as the Saudi-led coalition is already splintering, and history reveals that attempts to contain Tehran will achieve just the opposite. Three historical developments demonstrate why any effort to isolate Iran will fail: the durability of the Iran-Syria alliance, the strategic rather than ideological basis of Iran’s alliances and the experience of the Iran-Iraq War. The Iran-Syria alliance has endured the test of war and time. In the early 1980s, Iraq and Iran were engrossed in a brutal conflict that Baghdad portrayed as a war against Iranian expansionism. Saudi Arabia, Egypt, Jordan, Iraq and the United States formed a coalition to isolate Tehran from the Hafez al-Assad regime and invite a swift victory for Baghdad. The Syria-Iran alliance never broke, even as Syria became entrenched in its own conflict in Lebanon. In his book chronicling the alliance, Jubin Goodarzi even asserted that Hafez al-Assad turned down $2 billion offered to him by the Saudis if he reopened the trans-Syrian pipeline to Iraq. Despite intense economic and military pressure, this strategy only solidified the nascent alliance between Tehran and Damascus. This alliance has remained durable and transcended significant strategic disagreements between the two countries over the last three decades. Iran chooses its alliances and conflicts pragmatically, rather than ideologically. For example, the Islamic Republic historically ignored the plights of Shia minorities in Saudi Arabia and Pakistan in favor of maintaining semi-cordial relations with Riyadh and Islamabad. Western analysts often portray Iran’s most important alliance with Syria as that of a client and patron state. In reality, it is much closer to a genuine partnership rooted in common strategic goals, despite widely diverging ideologies. Both countries see themselves as unique partners in the “resistance” against Israel. Both also portray themselves as tolerant of religious minorities and sects in a region enveloped by Salafi extremism. Most importantly, Damascus and Tehran have always viewed a strong Arab bloc and Arab detente with Israel as an existential threat. This was true when Egypt and Syria cut diplomatic relations after the Camp David Accord, and when Arab states formed an alliance against the new Islamic Republic in Iran. Thus Tehran and Damascus see themselves as partners in a fight against an Arab bloc that is increasingly dictated by a U.S.-Saudi alliance. No amount of pressure on Iran will make the cost of Tehran’s intervention in Syria too high to bear. Iran’s experience of relative isolation during the war imposed on it by Saddam Hussein’s Iraq inspired a frenzied race to develop domestic defensive and ballistic-missile capabilities. In a 2016 interview, Iran’s Foreign Minister Javad Zarif asked, “What do you expect, Iran to lie dead? You’ve covered the Iran–Iraq war, you remember missiles pouring on Iranian cities with chemical weapons. You remember that we didn’t have any to defend ourselves.” The harsh realities of the Iran-Iraq War quelled revolutionary Iran’s ambitions to export its revolution and ideology. Ever since the end of the war, Tehran has instead placed an emphasis on developing strategic alliances outside of the Middle East and developing a domestic military-industrial complex. President Trump’s calls to isolate Iran during his recent speech in Riyadh will only provoke a surge in Iranian military development. Three contemporary developments also demonstrate why an “Arab NATO” will fail at its mission: Arab Shia communities view Saudi and Wahhabi hegemony as an existential threat, the Saudi-coalition is already fractured, and China and Russia have every reason to tilt towards Tehran. The main threat that the Saudi-led coalition seeks to combat is the rise of Arab Shia movements and militias that it believes are loyal to Iran, especially in Iraq and Syria. As I have written before, Shia movements are not nearly as loyal to Iranian interests as often believed, but the existence of an “Arab NATO” will likely result in driving vulnerable Shia communities closer to Tehran. Powerful cleric and warlord Muqtada al-Sadr has called on Assad to resign as president, and expelled fighters found to have fought in Syria in direct opposition to Iranian policy. Several high-ranking Shia clerics in Iraq have issued fatwas forbidding their followers to participate in Syrian operations. The most senior of these clerics, Ayatollah Ali al-Sistani, who himself is of Iranian extraction, has long been the darling of Western analysts due to his rejection of theocracy. In 2005, Thomas Friedman called for Sistani to be awarded the Nobel Peace Prize for his quietist inclinations and role in legitimizing the new Iraqi government in the eyes of Shia. However, the rise of U.S.-backed Sunni coalitions will likely push Iraqi Shia toward institutionalized militancy if they feel their communities are under attack by Saudi-funded Sunni extremists. Even if an “Arab NATO” could achieve its task of isolating Iran, the political will of coalition members to seriously challenge Iran remains dubious at best. Officially, the Saudi-led coalition presents a unified front against supposed Iranian aggression, but underneath the surface, there is little consensus on how to approach Iran. Deputy Crown Prince Mohammed bin Salman recently claimed that Saudi Arabia is a “primary target for the Iranian regime.” Saudi-run news agencies frequently publish claims of alleged Iranian plots to invade and conquer Saudi Arabia, often by citing the statements of obscure and uninfluential hard-liners. But this tactic appears to be causing more divisions than unity. Qatari emir Sheikh Tamim bin Hamad Al Thani allegedly stated that “there is no wisdom in harboring hostility toward Iran,” but Qatar quickly claimed unconvincingly that the story was fabricated. This led Bahrain, Saudi Arabia, the UAE, Egypt, Yemen’s Western-backed government and Libya to cut off relations with Qatar and put in place an aggressive blockade on its population. Doha’s open support for the Muslim Brotherhood and Riyadh’s allegation that Qatar provides support for ISIS—and, more importantly, Shia protesters in Saudi Arabia’s Eastern Province—were used as the official excuse for severing ties. But this is clearly intended by Saudi Arabia to escalate tensions with Iran and send the message that lukewarm partners in the proxy war will not be accepted. Still, it appears unlikely that Oman’s Sultan Qaboos will follow the Saudis and depart from his traditional role as Iran-GCC-U.S. mediator, a position that significantly elevates Oman’s importance. Even the forty-one-state Saudi-based Islamic Military Alliance (IMA) prefers diplomacy, as Pakistan recently made headlines when it announced that it would not officially join the IMA until certain red lines are established—namely, no confrontation with Iran. Pakistani army chief Gen. Qamar Bajwa is rumored to be planning a trip to reassure Tehran that it doesn’t pose a threat. Tehran will capitalize on the disunity of the Saudi-led coalition while increasing its military coordination with world powers beyond the scope of Syria. A Saudi-led and U.S.-sponsored coalition runs contrary to Russian and Chinese interests in the region, as well as Iran’s. Russia has already invested significantly into a naval base in Tartus, Syria, and will continue to support Iran and the Assad regime against any outside interference. China will continue to increase its ties with Iran, especially as it develops its “One Belt, One Road” project across Central Asia, in which Iran is a crucial partner. In return, Beijing will continue to prove an invaluable partner for Iran’s domestic military-industrial capabilities and production. An Iran-China-Russia alliance will serve as a formidable antidote to the ambitions of a U.S.-sponsored Saudi-led coalition. An “Arab NATO” will provide little deterrence, and instead result in an arms race and a deepening of sectarian conflict in the region. It also risks dragging U.S. forces into a sectarian conflict. As former secretary of defense Robert Gates pointed out, the Saudis always want to “fight the Iranians to the last American.” If the Trump administration really wants to demonstrate its leadership and power in the Middle East, then it must rise above taking sides and turning itself into a proxy of one side against the other. Instead, Washington must facility diplomatic engagement between regional powers and demand that its allies and its foes genuinely participate. Adam Weinstein is a policy associate at the National Iranian American Council. He is a veteran of the Marine Corps where he served in Afghanistan. He has contributed to Foreign Policy, The Diplomat, CNN, and other outlets. Image: Iranian president Hassan Rouhani's first press conference in 2017. Wikimedia Commons/Tasnim News Agency/Hamed Malekpour

07 июня, 00:48

President Donald J. Trump Announces Key Additions to his Administration

President Donald J. Trump Announces Intent to Nominate Personnel to Key Administration Posts President Donald J. Trump today announced his intent to nominate the following individuals to key positions in his Administration: Jeffrey Bossert Clark of Virginia to be an Assistant Attorney General, Environment and Natural Resources at the Department of Justice. Mr. Clark is a partner in the Washington, D.C. office of Kirkland & Ellis LLP. He is a complex trial and appellate litigator with especially deep experience in administrative law, cutting across dozens of statutes and numerous agencies. Mr. Clark has been with Kirkland since 1996, with the exception of his period of service by virtue of appointment by the Attorney General in the U.S. Department of Justice from 2001-2005. He has worked on cutting-edge cases in numerous areas of law, and argued and won numerous cases in multiple Circuits. From 2001 to 2005, Mr. Clark was the Deputy Assistant Attorney General for the Environment and Natural Resources Division of the Justice Department. While there, he supervised the Appellate Section (50 lawyers and staff) and the Indian Resources Section (25 lawyers and staff). Also during that period, he reviewed, edited, or contributed to virtually every brief the Environment Division of the Department of Justice filed in the Courts of Appeals, including several cases of exceptional significance he personally briefed and argued. He also worked on every Supreme Court environmental or natural resource case during this same period. Ryan McCarthy of Illinois to be Under Secretary of the Army. Mr. McCarthy most recently served as the Vice President of the Sustainment Program for the F-35 program at Lockheed Martin, where he implemented the restructuring and organizational redesign of the sustainment line of business. At Lockheed Martin, he has held a variety of roles on the F-35 Program and at the Corporate Office. In addition, he served as Special Assistant to Secretary of Defense Robert Gates. Prior to serving at the Department of Defense, Mr. McCarthy was a professional staff member on the U.S. House of Representatives Committee on International Relations. Earlier in his career, he served at the Hong Kong Shanghai Bank Corporation’s North America Unit in their Private Label Credit Card Business. He also served in the 75th Ranger Regiment during the invasion of Afghanistan. Mr. McCarthy is a graduate of the Virginia Military Institute, and has a Master’s in Business Administration from the University of Maryland. ___ President Donald J. Trump Announces Continuation of Dr. Francis Collins as Director of the National Institutes of Health President Donald J. Trump today announced the continuation of Dr. Francis Collins as Director of the National Institutes of Health. Dr. Francis Collins will continue to serve as the Director of the National Institutes of Health. Dr. Collins is a physician-geneticist noted for his landmark discoveries of disease genes and his leadership of the international Human Genome Project, which culminated in April 2003 with the completion of a finished sequence of the human DNA instruction book. He served as director of the National Human Genome Research Institute at NIH from 1993-2008. Before coming to NIH, Dr. Collins was a Howard Hughes Medical Institute investigator at the University of Michigan. He is an elected member of the National Academy of Medicine and the National Academy of Sciences, was awarded the Presidential Medal of Freedom in November 2007, and received the National Medal of Science in 2009. He served as director of the National Human Genome Research Institute at NIH from 1993-2008, and has served as NIH Director since 2009.

06 июня, 16:13

Катарский кризис поставил под удар бизнес ExxonMobil. Что предпримет Тиллерсон?

За годы работы на посту гендиректора ExxonMobil нынешний глава Госдепа США Рекс Тиллерсон инвестировал $30 млрд в строительство комплекса СПГ в Катаре. Могут ли санкции Саудовской Аравии и других стран разрушить совместные проекты Qatar Petroleum и американского концерна?

04 июня, 16:43

Тайные переговоры ОАЭ с произраильскими организациями

Доказательства в американские СМИ слила группа хакеров Global Leaks, которая взломала почту посла ОАЭ в США Юсефа аль-Отайбы

20 мая, 13:00

Trump's First Presidential Trip Abroad: What Could Go Wrong?

Misstatements or poorly balanced schedules can cause international incidents.

15 мая, 19:56

[Мнение] Экс-глава Пентагона: Путин решил отплатить Западу за "цветные революции"

Вмешиваясь в ход американских выборов, российский президент хотел показать всему миру, что избирательный процесс в западных стран не столь уж легитимен, считает бывший министр обороны США Роберт Гейтс. По его мнению, это вызвано тем, что Соединённые Штаты выступали против самого Путина и его переизбрания, а также стояли за всеми "цветными революциями" в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, рассказал он в интервью CBS News. C Россией у нас важная повестка дня по всем мировым вопросам. Но также разведсообщество сходится во мнении, что Россия всё же вмешалась в наши последние выборы. Так что люди, глядя на фотографии улыбающихся лидеров в Овальном кабинете и на попытки вмешаться в ход выборов, задаются вопросом: нет ли здесь недопонимания, не должны ли лица быть более суровыми, а подход к России - более жёстким?РОБЕРТ ГЕЙТС, бывший министр обороны США: Мне кажется, что с тех пор, как президент вступил в должность, по отношению к России никаких послаблений в политике не было. Думаю, что один из моментов, который удивил народ, заключался в том, что на самом деле отношения между США и Россией ухудшились со времён выборов. Контраст между тем, как администрация относилась к России, и тем, как она отреагировала на Китай, очень заметный. Так что улыбки в Овальном кабинете... Может, вы подумаете, что я слишком стар, но я не считаю, что это имеет такое уж большое значение. Реальное значение имеет их политика и их действия, а в этом плане, мне кажется, они соблюдали довольно жёсткую линию поведения.Некоторые аналитики, глядя на Россию, говорят, что на самом деле своим вмешательством в американские выборы Владимир Путин хотел ввергнуть Запад в состояние хаоса, подорвать американские институты. Как вы считаете, у Путина получается добиться того, чего он хочет?РОБЕРТ ГЕЙТС: Деятельность России получает большое освещение, и я не думаю, что Путин этому не рад. Послушайте, я считаю, что этот человек видел, как США выступали против него и его переизбрания в 2012 году. Он видел, как США стояли за всеми "цветными революциями"в Восточной Европе, Грузии, на Украине и так далее. Так что он считает, что США годами вмешиваются в его политику. Думаю, он решил на стратегическом уровне поменяться ролями и сделать всё, что в его силах, чтобы показать всему миру, что западные выборы нелегитимны, - как мы называли российские выборы нелегитимными. И это касается не только нас - об этом мы теперь знаем, - но и Германии, Франции, а также ряда других стран. Это очень крупная и не особенно замаскированная попытка поставить вопросы о легитимности выборов в западных странах. И я считаю, что это очень в духе КГБ. (https://russian.rt.com/in...)

15 мая, 19:56

[Мнение] Экс-глава Пентагона: Путин решил отплатить Западу за "цветные революции"

Вмешиваясь в ход американских выборов, российский президент хотел показать всему миру, что избирательный процесс в западных стран не столь уж легитимен, считает бывший министр обороны США Роберт Гейтс. По его мнению, это вызвано тем, что Соединённые Штаты выступали против самого Путина и его переизбрания, а также стояли за всеми "цветными революциями" в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, рассказал он в интервью CBS News. C Россией у нас важная повестка дня по всем мировым вопросам. Но также разведсообщество сходится во мнении, что Россия всё же вмешалась в наши последние выборы. Так что люди, глядя на фотографии улыбающихся лидеров в Овальном кабинете и на попытки вмешаться в ход выборов, задаются вопросом: нет ли здесь недопонимания, не должны ли лица быть более суровыми, а подход к России - более жёстким?РОБЕРТ ГЕЙТС, бывший министр обороны США: Мне кажется, что с тех пор, как президент вступил в должность, по отношению к России никаких послаблений в политике не было. Думаю, что один из моментов, который удивил народ, заключался в том, что на самом деле отношения между США и Россией ухудшились со времён выборов. Контраст между тем, как администрация относилась к России, и тем, как она отреагировала на Китай, очень заметный. Так что улыбки в Овальном кабинете... Может, вы подумаете, что я слишком стар, но я не считаю, что это имеет такое уж большое значение. Реальное значение имеет их политика и их действия, а в этом плане, мне кажется, они соблюдали довольно жёсткую линию поведения.Некоторые аналитики, глядя на Россию, говорят, что на самом деле своим вмешательством в американские выборы Владимир Путин хотел ввергнуть Запад в состояние хаоса, подорвать американские институты. Как вы считаете, у Путина получается добиться того, чего он хочет?РОБЕРТ ГЕЙТС: Деятельность России получает большое освещение, и я не думаю, что Путин этому не рад. Послушайте, я считаю, что этот человек видел, как США выступали против него и его переизбрания в 2012 году. Он видел, как США стояли за всеми "цветными революциями"в Восточной Европе, Грузии, на Украине и так далее. Так что он считает, что США годами вмешиваются в его политику. Думаю, он решил на стратегическом уровне поменяться ролями и сделать всё, что в его силах, чтобы показать всему миру, что западные выборы нелегитимны, - как мы называли российские выборы нелегитимными. И это касается не только нас - об этом мы теперь знаем, - но и Германии, Франции, а также ряда других стран. Это очень крупная и не особенно замаскированная попытка поставить вопросы о легитимности выборов в западных странах. И я считаю, что это очень в духе КГБ. (https://russian.rt.com/in...)

15 мая, 17:11

These Two Former Intelligence Chiefs Differ Sharply on Russia and Trump

Paul J. Saunders Politics, Americas America needs more Robert Gates and less James Clapper. In extended interviews, two former U.S. intelligence chiefs have provided dramatically different assessments of Russia’s interference in the 2016 presidential election and its aftermath. Comparing their statements raises some important questions about the media controversies swirling about the Trump administration, including President Donald Trump’s firing of National Security Advisor Michael Flynn and, more recently, his dismissal of FBI director James Comey. Doing so likewise demonstrates how America’s media and political environments have distorted both the investigations into what happened and wider U.S. policy debates. Speaking to CNN’s Jake Tapper, retired Lt. Gen. James Clapper, who served as director of National Intelligence in the Obama administration, declared that America’s institutions are “under assault”—externally by Moscow, and internally by Trump, whom he accused of attacking “checks and balances” established by the nation’s founders. Clapper also sought to distance himself from earlier statements that he was unaware of any evidence of collusion between the Trump campaign and Russian officials, bizarrely asserting that he was unaware of the FBI’s counterintelligence investigation until Comey disclosed it in March 2017 because, while he was in office, he “deferred” to the FBI director regarding “whether, when and what” to tell him about such probes. Clapper’s startling remarks are important for three reasons. First, the former intelligence official doesn’t seem to have a very precise understanding of the “checks and balances” established in the Constitution, which use executive, legislative and judicial branches against one another to ensure that none of them can amass excessive power. Firing an executive branch official can’t “assault” checks and balances because it is clearly within the president’s authority. Almost every other observer has acknowledged this. Read full article

15 мая, 17:00

Выстрел в ногу: экс-глава Пентагона признал вину США за Грузию, Украину и Болотную площадь

Экс-глава Пентагона Роберт Гейтс заявил, что попытка Москвы повлиять на результаты выборов американского президента — это месть за устроенные США «цветные революции» в Восточной Европе и заявления, что выборы в России нелегитимны.

15 мая, 12:01

Бывший глава Пентагона констатировал ухудшение отношений России и США при Трампе

При президента США Дональде Трампе отношения между Москвой и Вашингтоном ухудшились. Об этом заявил бывший глава Министерства обороны США Роберт Гейтс. «Я думаю, после прихода президента к власти русским спуску вообще не дали. Что удивило наблюдателей, так это то, что отношения между США и Россией даже стали хуже»

15 мая, 11:25

Бывший глава Пентагона назвал удивительным ухудшение отношений РФ и США при Трампе

"Я думаю, что один из моментов, который многих удивил, заключается в том, что отношения между Соединенными Штатами и Россией на самом деле ухудшились после выборов", - заявил Роберт Гейтс. Он также назвал якобы имевшее место вмешательство РФ в американские выборы ответом на попытки Вашингтона повлиять на российскую избирательную кампанию 2012 года.

15 мая, 11:10

Трамп разрушил отношения с Россией

Вмешательство Москвы в выборы президента США стало местью Кремля за попытки повлиять на российскую избирательную кампанию в 2012 году и за цветные революции на постсоветском пространстве, заявил бывший шеф Пентагона

15 мая, 09:41

Бывший глава Пентагона: отношения России и США ухудшились при Дональде Трампе

По мнению бывшего министра обороны США Роберта Гейтса (он занимал эту должность в 2006-2011 годах), российско-американские отношения только ухудшились после прихода к власти президента Дональда Трампа. Об этом он заявил в эфире CBS.По его словам, новая администрация США, несмотря на намерения нормализовать связи с Москвой, «не делает россиянам никаких поблажек». «Отношения между США и Россией после выборов в реальности ухудшились»,— заявил господин Гейтс.Он выразил удивление «контрастом» в отношении исполнительной власти США к Китаю и к России. Роберт Гейтс заявил, что не усматривает прорыва в отношениях Москвы и Вашингтона после встречи Дональда Трампа и министра иностранных дел России Сергея Лаврова.Напомним, 11 мая президент США одного за другим принял у себя глав МИД России и Украины — Сергея Лаврова и Павла…

15 мая, 09:32

Игра на повышение: почему отношения США и РФ ухудшились после избрания Трампа

После избрания президентом Соединенных Штатов Дональда Трампа отношения между Российской Федерацией и США ухудшились. Об этом заявил бывший глава Пентагона Роберт Гейтс.

15 мая, 09:00

Экс-глава Пентагона: Отношения РФ и США только ухудшились после прихода к власти Трампа

Российско-американские отношения только ухудшились после прихода к власти президента Дональда Трампа. Такое мнение высказал бывший министр обороны США Роберт Гейтс. По его оценке, новая администрация США, несмотря на то, что Трамп говорит о намерении нормализовать связи с Москвой, "не делает

09 августа 2015, 13:34

Scofield: SOS International. Бизнес на проигрыше партнеров

Война против ИГ оказалась тяжелее, чем ожидалось: уже год эта террористическая группировка выдерживает удары ВВС США по ее позициям в Сирии и в Ираке. Но фирмы-подрядчики Пентагона от этого только выигрывают. Компания Lockheed Martin получила дополнительный заказ на ракеты Hellfire, AM General отправляет в Ирак 160 «хамви», изготовленных в США, а General Dynamics продает Багдаду танковые боеприпасы на миллионы долларов.

01 июля 2015, 10:45

Scofield: У истоков создания ИГ

С декабря 2014 г. в ведущих западных изданиях появилось несколько лонгридов о создании ИГ. В них было раскрыта роль Самира абд Мухаммада аль-Хлифауи (Хаджи Бакра), полковника разведки ПВО армии С. Хусейна, который, находясь в Кэмп Букка и опираясь на других находящихся там офицеров иракской разведки, наладил сеть контактов среди исламистов. После массового освобождения в 2009 г. эти люди создали ИГ. Немецкий Spiegel, в силу определённых причин, отметил, что опыт работы Хаджи Бакра в системе «вездесущего аппарата безопасности» (omnipresent security apparatus) С. Хусейна позволил ему построить разведку ИГ (Islamic Intelligence State) по образцу Штази...

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача