• Теги
    • избранные теги
    • Люди384
      • Показать ещё
      Страны / Регионы291
      • Показать ещё
      Разное215
      • Показать ещё
      Издания76
      • Показать ещё
      Компании182
      • Показать ещё
      Международные организации31
      • Показать ещё
      Формат22
      Показатели9
      • Показать ещё
      Сферы3
Роберт Гейтс
Роберт Гейтс
Роберт Майкл Гейтс (Robert Michael Gates; род. 25 сентября 1943, Уичито, штат Канзас) — американский государственный и военный деятель. Служил в ВВС США в 1967—1969 годах, в Центральном разведывательном управлении — в 1966—1993 годах. Директор Центральной разве ...

Роберт Майкл Гейтс (Robert Michael Gates; род. 25 сентября 1943, Уичито, штат Канзас) — американский государственный и военный деятель. Служил в ВВС США в 1967—1969 годах, в Центральном разведывательном управлении — в 1966—1993 годах. Директор Центральной разведки в 1991—1993 годах. Министр обороны США в 2006 — 2011 годах.

 

Детство и юность

Роберт Майкл Гейтс родился 25 сентября 1943 года в городе Уичита, штат Канзас в семье торговца автомобильными запчастями. По его собственным словам, Гейтс был «примерным сыном, любознательным, организованным, спортивным». В детстве мечтал стать врачом. Окончил «Восточную высшую школу» (East High School) в родном городе в 1961 году с отличными оценками. В юности являлся бойскаутом и принимал активное участие в деятельности американского скаутского движения, где «дослужился» до высшего звания Eagle Scout («Орлиный скаут»).

 

Образование

В 1961 году поступил на исторический факультет в Колледж Уильяма и Мэри в Вирджинии. Являлся членом студенческого братства ΑΦΩ («Альфа Фи Омега»), вступил в молодёжное отделение Республиканской партии. В колледже занимался выпуском журнала William and Mary Review, на карманные расходы зарабатывал вождением автобуса. Тогда же заинтересовался Советским Союзом и занялся изучением русского языка. В 1965 году окончил колледж со степенью бакалавра искусств.

В 1966 году окончил Индианский университет в Блумингтоне со степенью магистра в области истории восточноевропейских стран.

В 1974 году защитил докторскую диссертацию в Джорджтаунском университете по теме «Советская синология как источник взглядов Кремля и полемики по поводу современных событий в Китае».

 

В ЦРУ и СНБ

С 1966 работал в Центральном разведывательном управлении (ЦРУ), начал службу в качестве эксперта-аналитика. Работал членом штаба специального помощника директора ЦРУ по сокращению стратегических вооружений и одним из двух помощников офицера национальной разведки по стратегическим программам. В 1974—1979 годах в Совете национальной безопасности (СНБ). В 1979 вернулся в ЦРУ, был назначен офицером национальной разведки по Советскому Союзу (то есть главным экспертом ЦРУ в данной области в ранге члена Совета национальной разведки).

Карьера Роберта Гейтса ускорилась после того, как президент США Рональд Рейган в 1981 назначил директором Центральной разведки и главой ЦРУ Уильяма Кейси. В том же году Гейтс стал руководителем исполнительного штаба при директоре Центральной разведки. С января 1982 — заместитель директора по разведке. С сентября 1983, одновременно, председатель Совета национальной разведки. С 1986 — первый заместитель директора (до марта 1989). В период болезни Кейси, в декабре 1986 — мае 1987 исполнял обязанности директора ЦРУ. Президент Рейган выдвинул его кандидатуру на пост директора Центральной разведки, однако во время процедуры утверждения его кандидатуры в Конгресс Гейтс взял самоотвод в связи с тем, что ЦРУ, в котором он занимал руководящую должность, в это время было вовлечено в скандал «Ирангейт».

С марта 1989 — заместитель помощника президента по национальной безопасности. С августа 1989 — помощник президента Джорджа Буша-старшего и заместитель советника президента по национальной безопасности Брента Скоукрофта.

В 1991—1993 — директор Центральной разведки и глава Центрального разведывательного управления. В октябре 1992 Гейтс стал первым директором, посетившим московский Кремль — во время своего визита в Россию он встречался с президентом Борисом Ельциным и директором Службы внешней разведки Евгением Примаковым.

 

После ухода с государственной службы

В январе 1993, после избрания президентом демократа Билла Клинтона, покинул государственную службу. Читал лекции в ряде американских университетов — Гарвардском, Йельском, Джона Хопкинса, Вандербильдта, Джорджтаунском, штата Индиана, штата Луизиана, штата Оклахома, в колледже Уильяма и Мэри (также вошёл в число попечителей благотворительного фонда, организованного при этом учебном заведении — своей alma mater). Автор книги «Из тени» (From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. Simon & Schuster, 1997).

В 1999—2001 исполнял обязанности декана Школы администрирования и общественного управления имени Джорджа Буша-старшего при университете A&M в Техасе. С 1 августа 2002 — президент университета A&M. Член совета управляющих Fidelity Investments, советов директоров NACCO Industries, Inc., Brinker International, Inc. и Parker Drilling Company, Inc.

 

Эксперт в области внешней политики

Является видным экспертом в области внешней политики, член Совета по международным отношениям. В 1996 возглавлял созданную по инициативе республиканского руководства Конгресса США комиссию, которая должна была оценить степень угроз, исходящих от стран, способных стать обладателями ядерного оружия. Комиссия подтвердила мнение аналитиков ЦРУ, что должно пройти от 10 до 15 лет, прежде чем какая-либо держава, помимо России и Китая, сможет создать ракету, способную донести ядерный боезаряд до основной территории США. В выводах комиссии говорилось, что «имеющиеся данные ещё больше укрепляют её во мнении, что времени, чтобы подготовиться к неожиданностям, более чем достаточно». Эта точка зрения вызвала решительное несогласие Дональда Рамсфелда (в то время не занимавшего постов на госслужбе, но также бывшего видным экспертом), настоявшего на создании новой комиссии под собственным руководством, которая пришла к иным выводам — что угроза может наступить уже через пять лет, причём подготовка к нападению способна происходить втайне от США.

В 2004 вместе со Збигневом Бжезинским подготовил доклад, в котором высказался за «мягкий» курс в отношении Ирана. В докладе говорилось, что «отсутствие контактов с Ираном наносит вред американским интересам в одном из наиболее важных регионов мира. Должен быть установлен прямой диалог с Тегераном по ряду вопросов, вызывающих взаимную озабоченность». Авторы полагали, что США не следует увязывать возобновление диалога с разрешением тогдашнего кризиса вокруг ядерной программы Ирана. Они считали, что сам факт такого диалога станет эффективным антикризисным средством. Предлагалось согласиться с предложением Евросоюза разрешить Ирану приобретать обогащённый уран по рыночным ценам при сохранении строгого контроля со стороны МАГАТЭ за иранской ядерной программой. Впрочем, эти рекомендации были даны до прихода к власти в Иране Махмуда Ахмадинежада, резко активизировавшего ядерную программу.

В 2004 выступил в New York Times с критикой политики властей США по сокращению в целях безопасности количества виз, выдаваемых иностранцам, желающим учиться в Америке. Выразил уверенность, что

защита нашей страны требует не только мер безопасности. Мы должны выиграть войну ещё и на идейном уровне. Именно поэтому мы не имеем права спокойно созерцать, как визовая система не отличает студентов и учёных от лиц, представляющих опасность… Помимо того что под угрозой наши экономические, научные и политические интересы, мы рискуем ещё и потерять своих союзников в будущем.

В начале 2005 отказался от предложения занять пост директора национальной разведки США — координатора деятельности американских спецслужб (по мнению экспертов, этот пост связан с большой ответственностью при отсутствии реальной власти).

 

Министр обороны

Роберт Гейтс и Цзин Чжиюань (2011)

После поражения республиканцев на выборах в Конгресс 7 ноября 2006 президент Джордж Буш-младший принял отставку непопулярного из-за войны в Ираке министра обороны Дональда Рамсфелда. 8 ноября 2006 он выдвинул кандидатуру Гейтса на пост министра обороны США. В декабре кандидатуру Гейтса одобрил Конгресс США, и он приступил к руководству Пентагоном.

Роберт Майкл Гейтс стал вторым специалистом по России и вторым бывшим помощником президента по национальной безопасности в составе правительства США (наряду с Кондолизой Райс).

1 декабря 2008 года новоизбранный президент США Барак Обама объявил о решении оставить Гейтса на посту министра обороны в новой администрации. "Его (Гейтса) усилия последнего времени вызывали у многих желание, чтобы он остался на прежнем посту в администрации Обамы для создания моста между двумя администрациями", - отмечала днями ранее "Вашингтон пост".

30 июня 2011 года ушёл в отставку.

 

Награды

Награждён Медалью национальной безопасности (The National Security Medal), президентской Медалью Свободы, президентской Медалью Граждан (The Presidential Citizens Medal — вторая по значению гражданская награда Америки), дважды — Медалью Национального разведывательного агентства «За выдающиеся заслуги» (The National Intelligence Distinguished Service Medal), трижды — Медалью ЦРУ «За выдающиеся заслуги» (The Distinguished Intelligence Medal). Почётный доктор в области гуманитарных наук колледжа Уильяма и Мэри (1998).

 

Исторические факты

Будучи директором ЦРУ, Роберт Гейтс во время визита в Москву в октябре 1992 года, перед отлётом в США, прошел «парадным шагом» по Красной площади перед камерами телекорреспондентов, заявив: «Здесь, на площади, возле Кремля и Мавзолея, совершаю я одиночный парад победы» (в холодной войне). Данный сюжет не был показан по российскому телевидению — только на Западе.

 

Критика

Будучи директором ЦРУ, Гейтс и его рабочее окружение подвергались обвинениям в неспособности точно определить период упадка и распада Советского Союза. В частности, Гейтса критиковали за предоставление ложных доказательств того, что СССР был сильнее, чем в реальности. Также в качестве заместителя директора ЦРУ Гейтс якобы поручился за полноту исследования, которое было представлено Сенату, о причастности Советского Союза к покушению на Иоанна Павла II в 1981 году. Внутренне расследование ЦРУ привело к признанию искажения фактов в исследовании, однако обвинения с Гейтса в поручительстве были сняты.

 

Ссылки

Вики

Развернуть описание Свернуть описание
02 декабря, 22:19

Robert Gates won't have position in Trump administration

It’s the second day in a row at Trump Tower for Gates.

01 декабря, 19:11

Trump, Pence to meet with Dem Sen. Heitkamp on Friday

Trump and Pence will also meet Friday with Sen. David Perdue (R-Ga.), retired Admiral Jay Cohen, Florida Attorney General Pam Bondi and former U.N. Ambassador John Bolton, the transition announced.

01 декабря, 01:58

HUFFPOST HILL - What It's Like To Be 16 And Retweeted By The President-Elect

Nancy Pelosi has led House Democrats so long she remembers when Virginia Foxx was the craziest member of the opposition. Senate Republicans are looking to sync better with Donald Trump, so OF COURSE they’re begging an octogenarian Mormon from Utah to stay in the upper chamber. And Donald Trump’s administration will contain an amount of Goldman Sachs employees and other Wall Street veterans typically found only in Alex Jones’ “Da Vinci Code” fan fiction and Dalton parent-teacher conference day. This is HUFFPOST HILL for Wednesday, November 30th, 2016: WHAT IT’S LIKE TO BE 16 AND RETWEETED BY THE PRESIDENT-ELECT (A READOUT OF THE TIME WE DMed WITH A TEENAGER) - Monday evening, as President-elect Trump was tirading against CNN, 16-year-old California high school student Seth Morton tweeted at the network’s Jeff Zeleny, “Pathetic - you have no sufficient evidence that Donald Trump did not suffer from voter fraud, shame! @realDonaldTrump.” As sometimes happens when a teenager demands someone on Twitter prove a negative, the President-elect retweeted it. Morton tells us that it was an “incredible experience” and that when he arrived at school the next day, he was swarmed by classmates. “Before I could say anything, my classmates, along with students that I didn’t know, all congratulated me.” His teachers were somewhat skeptical, many of whom “didn’t believe my classmates until surprisingly discovering it on the internet.” Them and us both, Seth!  PELOSI RE-ELECTED MINORITY LEADER, LINDA SANCHEZ EKES OUT VICE-CHAIR OVER BARBARA LEE - We hear Tim Ryan, who lost his challenge to Pelosi, told the room he had lost friends in the process of his run. Sorry, bud.Jennifer Bendery: “Pelosi defeated her lone challenger, Rep. Tim Ryan (Ohio), by a vote of 134 to 63. It’s a decisive win, and it (barely) clears the two-thirds majority support that Pelosi predicted she had. But it reveals that dozens in her caucus voted against her in secret ballots. That’s a lot. ‘There’s a whole lot of anger,’ said one Democrat who opposed her, who requested anonymity in order to speak freely. ‘I’m astounded that this caucus refuses to acknowledge reality and change.’ Pelosi has led House Democrats since 2003, and that’s what Ryan had argued is the problem. The same people have been running the caucus for years ― Pelosi, House Minority Whip Steny Hoyer (Md.) and Assistant Democratic Leader James Clyburn (S.C.) ― and they’re all in their 70s now. Some say they’re not the right messengers to energize the base and convey an economic message that appeals to people beyond the two coasts. Pelosi’s supporters said her experience is what the party needs now more than ever…. ‘She’s battle-tested, she’s a prolific fundraiser and she knows better than anyone how to count votes and keep her party together.’” [HuffPost] The Sanchez-Lee vote was Jill Stein recount thin: 98-96. Sanchez will be the first Latina in a House leadership position. HOUSE DEMOCRATS’ CHALLENGE, IN ONE LOST-AND-FOUND ITEM - After today’s caucus meeting and leadership vote, as is custom, an email was sent around to Democratic staffers detailing what members left behind in 1100 Longworth. Along with a “small pouch with hearing aid batteries,” cleanup crews found a copy of Strangers In Their Own Land, in which, per Amazon’s description: “[T]he renowned sociologist Arlie Hochschild embarks on a thought-provoking journey from her liberal hometown of Berkeley, California, deep into Louisiana bayou country—a stronghold of the conservative right.” Good luck, Democrats! @MEPFuller: Just watched Elise Stefanik (R-N.Y.) really hug it out with Brad Ashford (D-Neb.) after Ashford lost reelection. Both frontliners on HASC. It’s almost like Donald Trump doesn’t believe most of what he says: “During a Jan. 8, 2015, appearance on CBS’s ‘The Late Show,’ Trump told then-host David Letterman that he was ‘100 percent right’ when Letterman said that flag burning represented freedom of expression and that people should be allowed to do so. ‘I understand where you’re coming from,’ Trump told Letterman.” [WaPo’s John Wagner] Stat of the day, OMG LANDSLIDE! edition: “Trump ranks 46th out of 58 electoral college results.” [WaPo] Like HuffPost Hill? Then order Eliot’s new book, The Beltway Bible: A Totally Serious A-Z Guide To Our No-Good, Corrupt, Incompetent, Terrible, Depressing, and Sometimes Hilarious Government Send tips/stories/photos/events/fundraisers/job movement/juicy miscellanea to [email protected] Follow us on Twitter - @HuffPostHill WHAT THE 21ST CENTURY CURES ACT SAYS ABOUT D.C. - Sam Stein, Ryan Grim and Matt Fuller: “Congress is ready to act. On Wednesday, the House will consider the 21st Century Cures Act, a bill that would commit billions of dollars to medical research while sending $1 billion to states to help combat heroin and painkiller addiction and recovery. But there’s a complication: Instead of cracking down on the pharmaceutical companies that fueled the boom in opioid abuse, lawmakers are rewarding the industry. No health care-related bill of this size could move through Congress without the support of Big Pharma. The authors of the 21st Century Cures Act earned the industry’s support by including regulatory rollbacks that drugmakers have long sought and creating cheaper and quicker paths for drug approval by reducing safeguards. It’s as if the fire department had to pay off the arsonist to get permission to put out a fire…. The debate surrounding the 21st Century Cures Act has come to embody a larger dispute about how government can and should operate. Some 1,455 lobbyists acting on behalf of more than 400 companies and other organizations have lobbied on the legislation, according to the Center for Responsive Politics.” [HuffPost] @JoshDStewart: Clinton earned ~570k more votes in Texas than Obama did in 2012. TRUMP SAYS HE’S LEAVING HIS COMPANY, PROVIDES NO DETAILS - Maybe he’ll do the responsible thing and leave it to his children, whom he has in no way, shape, or form invited to meetings with world leaders. Alexander Kaufman and Paige Lavender: “President-elect Donald Trump said Wednesday he’s leaving his business ‘in total,’ but provided no details about who would take over. ‘While I am not mandated to do this under the law, I feel it is visually important, as President, to in no way have a conflict of interest with my various businesses.... Hence, legal documents are being crafted which take me completely out of business operations. The Presidency is a far more important task!’ Trump said in a series of tweets posted Wednesday morning. Trump said he would hold a news conference with his children on Dec. 15 to discuss the move away from his business. It’s unclear whether he intends to turn daily control of the Trump Organization over to his three oldest children ― Donald Jr., Ivanka and Eric ― to run the privately owned conglomerate, or set up a blind trust. In a blind trust, the owner of a business relinquishes management of the company’s assets to an independent party to avoid conflicts of interest in public office.” [HuffPost] This was weird, distressing: “The Office of Government Ethics is really, really excited about Donald Trump’s announcement that he ‘will be leaving my great business in total in order to fully focus on running the country.’ The government office — which is focused on preventing conflicts of interest within the executive branch  — went on a  tweetstorm of praise Trumpian proportions Wednesday. And the tweets were even written in a Trump-style: ‘.@realDonaldTrump We can’t repeat enough how good this total divestiture will be,’ ‘.@realDonaldTrump Brilliant! Divestiture is good for you, very good for America!’” [USA Today’s Eliza Collins] GOLDMAN STILL WINNING - That poor swamp, just sitting there all undrained and everything. Score one for the globalist banker cabal! Ben White and Jake Sherman: “President-elect Donald Trump is considering Goldman Sachs President Gary Cohn for a senior administration job, possibly as director of the Office of Management and Budget, several sources close to the situation said on Wednesday. People familiar with the matter say Cohn’s meeting with Trump on Tuesday included talks about a potential job in the new administration, possibly to run OMB, a sprawling office that will handle much of Trump’s budget policy after he takes office in January…. Cohn would add yet another Goldman name to a roster already filled with former executives from the influential bank, including Treasury pick Steven Mnuchin and incoming top White House adviser Steve Bannon.” [Politico] FOREIGN POLICY LEADERS SCRAMBLING TO DEFEND IRAN DEAL - Sam Stein and Jessica Schulberg: “A growing number of foreign policy leaders, including several who opposed the deal to constrain and monitor Iran’s nuclear program, have begun ratcheting up pressure on President-elect Donald Trump to uphold the accord. Those encouraging Trump to honor the agreement include officials from the intelligence community, foreign policy luminaries and top officials on Capitol Hill. They warn that the U.S. would make a major geopolitical misstep if it scrapped the deal President Barack Obama struck last year with Iran and five other countries…. ‘It would be a mistake to tear up the agreement at this point,’ former Defense Secretary Robert Gates told CBS. ‘I think we would be the ones isolated, not the Iranians, because none of our partners who helped to negotiate that would walk away from it. But, I think what the new president can do is push back against the Iranians.’” [HuffPost] SENATE REPUBLICANS … WAIT FOR IT … WAIT FOR IT … ::SNORTS:: … HATCH A PLAN - We don’t deserve to live. Anyhoo, here’s Byron Tau: “A number of prominent Senate Republicans are urging Sen. Orrin Hatch not to retire in 2018, as the veteran Utah Republican now says he is leaning towards running for an eighth term. ‘I have urged Orrin to run and I hope he does,’ Senate Majority Leader Mitch McConnell said in a statement through an aide on Wednesday…. Mr. Hatch endorsed Mr. Trump in May despite the reservations that some Mormon voters in his home state had about the GOP nominee. Mr. Hatch remains a key ally for Mr. Trump in the Senate and will be instrumental in leading any effort at tax reform and other legislative initiatives…. Mr. Hatch is now publicly reconsidering his vow to retire in recent months, complicating the Utah race. He told reporters on Tuesday that he was leaning towards running again — citing Mr. Trump’s win in the presidential race and his chairmanship of the Finance Committee.” [WSJ] ANTI-VAXXERS FEELING EMBOLDENED ― ALSO PROBABLY SICKER THAN YOU -   Rebecca Robbins: “The discredited researcher who launched the anti-vaccine movement met with Donald Trump this summer — and found him sympathetic to the cause. Now, with Trump preparing to move into the White House, leaders of the movement are newly energized, hopeful they can undermine decades of public policy promoting childhood vaccinations. At the most basic level, they’re hoping Trump will use his bully pulpit to advance his oft-stated concern — debunked by an extensive body of scientific evidence — that there’s a link between vaccines and autism. ‘For the first time in a long time, I feel very positive about this, because Donald Trump is not beholden to the pharmaceutical industry,’ movement leader Andrew Wakefield told STAT in a phone interview.” [STAT] SCENES FROM ELAINE CHAO’S LABOR DEPARTMENT - Yeah but we’re sure that she’ll be right quick if any more airline manufacturers are interested in moving to right-to-work states. Dave Jamieson: “Watchdogs with the Government Accountability Office set up a sneaky test for the Labor Department in 2008. They wanted to know how well the agency was investigating complaints of wage theft and child labor ― some of its most fundamental responsibilities ― so they filed a bunch of fake complaints, then checked to see if investigators actually looked into them. The findings were not pretty. A devastating report issued by the GAO, which is the official investigative arm of Congress, detailed how the Labor Department’s wage-and-hour division mishandled nine of the 10 fake complaints that were filed. They discovered ‘sluggish response times, a poor complaint intake process, and failed conciliation attempts, among other problems.’” [HuffPost] BECAUSE YOU’VE READ THIS FAR - Here’s a dog with human hands eating peanut butter. COMFORT FOOD - The best photoshopping of that awkward Trump/Romney photo. - No one can pronounced Steven Mnuchin’s name. - Let’s carpet bomb Brooklyn. TWITTERAMA @emilyhughes: Media Twitter consists entirely of people who should’ve been told they were smart maybe 30% less often as children. @maxwellstrachan: Me during an interview: “So, uh, yeah, it seems, have you — I guess what I’m wondering. Hello? Still there? OK, well, have you ever thought” @ShutUpAndrosky: ugh i can’t believe trump’s deputy assistant secretary of public affairs is gonna be the guitar riff from ‘bad 2 the bone’ Got something to add? Send tips/quotes/stories/photos/events/fundraisers/job movement/juicy miscellanea to Eliot Nelson ([email protected]) or Arthur Delaney ([email protected]). -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

01 декабря, 00:01

Pressure Mounts On Trump To Keep The Iran Nuclear Deal

A growing number of foreign policy leaders, including several who opposed the deal to constrain and monitor Iran’s nuclear program, have begun ratcheting up pressure on President-elect Donald Trump to uphold the accord. Those encouraging Trump to honor the agreement include officials from the intelligence community, foreign policy luminaries and top officials on Capitol Hill. They warn that the U.S. would make a major geopolitical misstep if it scrapped the deal President Barack Obama struck last year with Iran and five other countries. “I think it would be a major mistake for U.S. security, for the United States, to rip up the agreement,” said Sen. Ben Cardin (D-Md.) the ranking member of the Senate Foreign Relations Committee and one of the few Senate Democrats who voted against the deal, formally known as the Joint Comprehensive Plan of Action. “We were able to get a negotiated agreement, and if the United States is responsible for violating and ending the agreement ― may not be violating, but ending the agreement ― we isolate America. We make it much more likely that Iran can pursue, without eyes on the ground, a nuclear weapons program, making it much more likely they become a nuclear weapon power, unless we use military against them becoming a nuclear weapon power.” Trump has expressed receptiveness to leaving the deal in place once he assumes office. During the early stages of the Republican primary, his position was that the deal shouldn’t be repealed, but, rather, policed more thoroughly. At times during the campaign, he said he would outright ax the agreement. But since the election, he’s been quiet on the matter. A video released by his transition team announcing Trump’s priorities for his first day in office notably made no mention of the Iran nuclear deal. Foreign policy officials said they aren’t necessarily surprised by Trump’s caution. When the Iran deal was constructed, its critics warned that it would be hard to undo once in place. That’s because it was built on collective sanctions relief from multiple countries ― Russia, China, Germany, Britain and France ― in exchange for years of capping and monitoring Iran’s nuclear program. The United States could renege on that exchange. But unless it did so in conjunction with the other parties, it would have marginal impact and leave the U.S. shouldering much of the blame if Iran used it as justification to ramp up its nuclear program. “First of all, for one administration to tear up an agreement that a previous administration made would be unprecedented,” CIA Director John Brennan said in an interview with the BBC. “I think it would be the height of folly if the next administration were to tear up that agreement.” “It would be a mistake to tear up the agreement at this point,” former Defense Secretary Robert Gates told CBS. “I think we would be the ones isolated, not the Iranians, because none of our partners who helped to negotiate that would walk away from it. But, I think what the new president can do is push back against the Iranians.” Even critics of the deal recognize that it binds the U.S. fairly tightly. A senior Saudi prince recently warned Trump against scrapping the deal, as did the head of a group discouraging companies from investing money in Iran. Meanwhile, Sen. Bob Corker (R-Tenn.), chair of the foreign relations committee, told MSNBC this month that the administration had given up “all of our leverage on the front end” when it signed the accord. “I think the beginning point is for us to cause them to strictly adhere [to the agreement]. And I think that what we have to remember is, we have to keep the Europeans and others with us in this process,” he added. That both Corker and Cardin said the accord needs to be kept in force and policed is no small matter for the deal’s prospects. While Trump has the capacity to undermine the agreement, Congress could play a role in complicating it. There certainly is an appetite to do so. The Senate, for example, is expected to vote this week on extending the Iran Sanctions Act, which the Obama administration has said it does not need (since the president could snap back sanctions by himself), but will likely support. Rather than push to kill the deal outright, congressional critics appear to have resigned themselves to wait for an opportunity to call out a violation by the Iranians and respond aggressively. “I don’t think [Trump] will tear it up and I don’t think that’s the way to start,” Corker told CNN this month. “I think what he should do is build consensus with these other countries that [Iran is] definitely violating the agreement.” Meanwhile, outright opposition to the deal on the Hill appears to have quieted. Sen. Chuck Schumer (D-N.Y.) another Democrat who initially voted against the deal ― and is set to become Senate minority leader ― is opposed to efforts to weaken it, a Senate Democratic aide confirmed to The Huffington Post. “Since the deal went into effect, he has never sought to undermine it, and has no plans to start now,” the aide said. The influential pro-Israel organization American Israel Public Affairs Committee has not pressed the matter strongly ― at least in public ― since the agreement’s approval. There is nothing on the group’s legislative agenda about killing the deal. On it’s “issues” section, AIPAC simply says: “In order to discourage further violations of the JCPOA, the United States must take meaningful and decisive action to ensure Iranian compliance. Congress must extend the Iran Sanctions Act (ISA)—which is set to expire at the end of 2016—so that sanctions are in place to “snap back” should Iran violate the nuclear agreement. Extending ISA will signal to Tehran that Congress is carefully scrutinizing its actions and will hold it accountable.” Want more updates from Sam? Sign up for his newsletter, Spam Stein. Enter your email address: -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

22 ноября, 11:00

ФБР против Клинтон: Месть демократам?

Хиллари Клинтон назвала ФБР и лично директора Джеймса Коми виновником своего поражения в президентских выборах. Напомним, что за несколько дней до выборов ФБР возобновило расследование о служебной переписке Клинтон на посту госсекретаря, а за день до выборов руководство ведомства закрыло дело. По мнению кандидата от демократов, спецслужба в период выборов приняла сторону республиканцев, что привело к её проигрышу. Возобновление расследования сыграло свою негативную роль в имидже экс-госсекретаря. Рейтинг Клинтон, безусловно, упал. Однако, без сомнений, позиция ФБР как института не является исключительно прореспубликанской или продемократической, а действия ведомства не были главной причиной неудачи демократов на выборах. Дело в том, что политическая система США основана на принципе сдержек и противовесов, которые регулируют отношения между всеми федеральными и местными органами власти. Часть спецслужб, в особенности ФБР,  в целом негативно настроена к демократам и Клинтон. Однако этого недостаточно для того, чтобы повлиять на исход избирательной кампании. Кроме того, важно учитывать фактор Министерства юстиции, которое не позволяет ФБР и другим разведслужбам переходить красные линии. Существует специальный правительственный орган Office of Special Counsel, который занимается надзором за тем, чтобы федеральные работники не имели предпочтений ни к одной политической партии в США. Между тем исполнительный директор Общества бывших специальных агентов ФБР Нэнси Саваж заявила, что у ФБР нет информации о том, за кого голосуют и кого поддерживают сотрудники ведомства. По её мнению, ФБР находится над всеми партийными противоречиями и расследует преступления вне зависимости от политической ориентации. Ещё в 1939 году был принят закон Хэтча, согласно которому чиновники не имели права участвовать в любом качестве в избирательных кампаниях, включая сбор пожертвований и пропаганду. Кроме того, они не могли использовать своё служебное положение для действий в пользу какой-либо политической партии. Небольшие изменения в этот федеральный закон были внесены в 1993 году, когда администрация Клинтон и демократическое большинство конгресса пришли к единому мнению о том, что госслужащим необходимо разрешить принимать участие в политической жизни страны. Таким образом, чиновники из разных госучреждений получили возможность носить партийные значки и выставлять свою кандидатуру на региональных и федеральных выборах. Однако демократы были категорически против того, чтобы отменить прежние ограничения для тех чиновников, которые проходят службу в ЦРУ, ФБР и Министерстве юстиции. На первый взгляд, слова экс-представителя ФБР вполне логичны. Однако заявление директора Коми вполне может быть интерпретировано как нарушение законодательства. Согласно федеральному закону, в случае возникновения подозрений в отношении лиц, участвующих в избирательных кампаниях, ведомство обязано доложить в конгресс. При этом необходимо представить доказательства, на основе которых парламент будет принимать решение. В данном случае Коми не придерживался всех существующих процедур, что может считаться нарушением акта Хэтча. Неудивительно, что лидеры Демократической партии отметили политический характер заявления Коми. Однако наиболее пристальное внимание необходимо обратить на серьёзный конфликт между демократами и разведывательным сообществом, которое корнями уходит в глубокую историю. После окончания Второй мировой войны американские президенты, члены конгресса, военные из Пентагона и другие высокопоставленные чиновники стремились реформировать разведку. С 1947—2008 гг. было по меньшей мере семь серьёзных попыток проведения институциональных реформ: доклад комиссии Гувера (1948 и 1955), доклад Даллеса и Смита (1953), предложения группы Киркпатрика (1960), доклад комиссии Мерфи и Тейлора (1975), доклад комиссии Эспина-Брауна (1995), специальное обращение Скроуфорта (2001) и доклад комиссии 9/11 (2004). Практически все президенты-демократы, начиная с Кеннеди и заканчивая Обамой, пытались кардинально изменить разведку путем её разделения и слома внутренней иерархии. Учитывая специфику американского общества,  президенты и другие высокопоставленные политики старались найти баланс между открытостью и секретностью. Сохранение определённой степени прозрачности – наилучший способ обеспечения демократической ответственности и контроля, которые необходимы для увеличения осведомлённости общества и общественной поддержки. Но необходимо принимать во внимание исторический аспект. Идеологические установки разведки были сформированы в период холодной войны, когда секретность была главным и, пожалуй, единственным фактором успеха. В тот же период шло формирование элит внутри национальной разведки. Как правило, управлением всегда занимались матёрые военные консерваторы, которые с презрением и недоверием относились к политикам из Белого дома. Страх за свою карьеру и будущее после падения СССР заставил отдельные ячейки военно-разведывательных элит сплотиться ради выживания в меняющейся Америке.  Администрация Клинтона была согласна допустить  изменения и перестановку приоритетов  разведки, а республиканская администрация Буша-младшего выступила против инициатив, направленных на замену классической консервативной разведки современными менеджерами-управленцами. В целом в период президентства республиканца разведка получила самые широкие возможности, закрепленные в Акте патриота США.  Исходя из этого, американские силовики без особого энтузиазма восприняли намерения демократической команды Обама — Байден — Клинтон вывести войска из Ирака и Афганистана, опубликовать доклад о действиях спецслужб за рубежом и закрыть тюрьму в Гуантанамо. Разведка осознавала, что период Обамы будет непростым. Эти опасения были не напрасны. В  первые дни своего президентства Обама заявил, что спецслужбам предоставлено слишком много полномочий, которые следует ограничить. После убийства американского посла в Бенгази и формирования ИГИЛ* сложились две политические группы, имеющие своё видение дальнейших действий США. Первая группа во главе с Хиллари Клинтон и большинством членов демократической партии выступила за формирование коалиции, участники которой окажут официальному Багдаду финансовую и военно-техническую помощь при непосредственной поддержке с воздуха без развертывания наземной операции. Вторая группа – военное лобби и спецслужбы, которых поддерживало большинство республиканцев — призывали Обаму к более активным действиям. Глава Белого дома, игнорируя мнение разведки, согласился с предложениями первой группы. Избранная стратегия оказалась провальной для администрации, и Обаме пришлось искать пути отступления. Действуя превентивно, он возложил всю ответственность на спецслужбы. В интервью CBS News он заявил, что угроза со стороны ИГИЛ была недооценена спецслужбами. Президент открыто обвинил ЦРУ и ФБР в некомпетентности, отметив, что провал начался ещё в Ливии. Бывший директор ЦРУ Леон Паннета отмечал, что Обама весьма поверхностно относился к докладам разведки и слишком часто полагался на логику профессора права, вместо того чтобы следовать инстинктам лидера. Другой известный представитель разведывательной элиты — Роберт Гейтс — также писал, что Обама был крайне недоверчив к советам военных и разведки, полагаясь на мнение вице-президента Байдена и госсекретаря Клинтон. Обама игнорировал позицию разведки и в кадровых вопросах, назначив неопытных гражданских управленцев Тома Донилона (первый срок) и Сьюзан Райс (второй срок) на посты советников по национальной безопасности. Замена классической разведки на цифровую была и остаётся одним из важнейших приоритетов демократической партии. В отличие от Картера и Клинтона, Обаму не пугало влияние классического военно-разведывательного лобби. Неудивительно, что он стал единственным президентом в истории, который ни разу не посетил штаб-квартиру АНБ. После того как Эдвард Сноуден раскрыл тайны операций, представители разведывательного сообщества признавались, что чувствуют себя брошенными правительством. Когда стало известно о прослушивании личного телефона Ангелы Меркель, Обама заявил, что не знал о подобных операциях, фактически сваливая всё на разведку.  Консервативные военно-разведывательные элиты были крайне раздражены подобным отношением. Исходя из этого, заявление ФБР о деле Клинтон можно рассматривать в логике внутреннего противостояния военно-разведывательного лобби с Обамой и демократами. Конечно, месть разведки сыграла определённую роль в падении рейтингов Клинтон, но её нельзя считать ключевым фактором в поражении демократов не только на президентских выборах, но и в борьбе за конгресс.  * Деятельность организации на территории РФ запрещена Верховным судом. 

17 ноября, 19:13

Like Obama, Trump Is Unlikely to Lead as the World's Policeman

MOSCOW ― Donald Trump’s victory in the U.S. presidential election has thrown many Americans into a state of stupor. Russia, on the contrary, appears to be in exuberant spirits. This is understandable if one recalls that during the race, the Democrats kept saying that Trump’s victory would be Putin’s victory. But it’s more complicated if one thinks beyond bilateral relations, which have repeatedly been going up and down, to the global context. In fact, Trump’s success signifies the end of an important era in the world and ushers in a new one. The decline of liberal globalization, which was exacerbated by the financial crisis in 2008, was out of tune with the course of global politics. The U.S. and European countries’ increasingly egotistic and protectionist policies have been masked by reinvigorated rhetoric characteristic of the liberal world order, particularly from President Obama. The 44th president of the U.S., who won the election of 2008 amid a severe credit crunch, was much more aware than anyone else in his country that the world was changing dramatically and that America could no longer do things the way it had done before. It was gradually losing its dominance after clear overstretch in the 1990s and 2000s and needed a new tack. Obama steered clear of excessive risks; he understood that America had to focus on domestic issues and that it could not solve all the world’s problems. But he either did not want to say this publicly or could not. To make amends for his restraint, he chose to reinforce rhetoric about America’s global duties, eventually disappointing everyone around him, both his ardent supporters and opponents. But, most importantly, people around the world began to feel that America did not know what exactly it wanted and wondered whether they could rely on it any more. Essentially, Obama started dismantling his country’s global obligations while publicly saying otherwise. Trump did not really invent anything new. Much of what he said about foreign policy during the campaign had been said many times before him, including at the top level. When he said that Article 5 of the NATO treaty, which concerns collective defense, had a price and that only those who paid diligently could count on protection, it was treated as a scandal. And yet, virtually the same, albeit in a somewhat milder form, had been said before — by President Obama earlier this year and by former Defense Secretary Robert Gates five years ago. As Gates put it, “If current trends in the decline of European defense capabilities are not halted and reversed, future U.S. political leaders ― those for whom the Cold War was not the formative experience that it was for me ― may not consider the return on America’s investment in NATO worth the cost.” Trump says openly what Obama never dared to say: the U.S. is going to focus on its own interests and does not want to bear the burden of being the world’s guardian anymore. But this does not mean isolationism, because these interests reach far. Besides, judging from Trump’s statements, strength and respect are very important to him, and so the use of force cannot be ruled out. But the main difference from the previous administration is that the ideological promotion of democracy and a certain model of development, which provided the conceptual and axiological justification for America’s global presence, is being rolled back. Obama started dismantling his country’s global obligations while publicly saying otherwise. For all their antagonism, the Clinton-Bush eras made up one period ― the emergence and triumph of the U.S. as the only global policeman who could intervene in world affairs when necessary. The Obama-Trump era, no matter how long or short it is going to be, will return the country to more moderate positions on what concerns its national interests, and will bring its policy and rhetoric into line with economic trends.   Russia’s reaction to Trump’s election is unprecedentedly positive. But there should be no illusion — Trump won’t entertain any affection for Russia. As a pragmatist, he will shift the blame for all problems to his predecessor and try to garner Russia’s support for his new U.S. policy on the world stage. China may be his number one concern, and he may ask Russia to “step away” from Beijing, promising some reward in exchange. This is precisely what Russia must not do, for the non-Western world generally views it as a partner who will eagerly push other countries away from the U.S. embrace. True, this reputation has been replaced by a more respectable image lately, but it can be ruined easily.   “The Russian threat” played an unprecedented role in the presidential election campaign in America and was used by the Democrats as a battering ram against Trump. However, it turned out that most voters did not get scared and were barely interested in this topic. All speculation that Trump is pro-Kremlin will most likely die away. There is no doubt that Putin is interested in him as a strong leader, and both strongly reject “political correctness.” And yet, no one can say what policy the Trump administration will pursue toward Russia. Of course Moscow likes the president-elect’s position that America should not intervene everywhere or force its views on others. But Trump’s plan to build up the military and use force to make others respect America raises questions. His anti-Chinese and anti-Iranian stance is clearly at odds with Moscow’s current priorities, even though Trump will most likely try to patch up relations with Russia in order to contain China. Trump says openly what Obama never dared to say: the U.S. is going to focus on its own interests and does not want to bear the burden of being the world's guardian anymore. Relations may warm up soon enough after Trump’s inauguration, for they really have taken a steep dive during the end of Obama’s term. Yet, in general, Russia-U.S. relations have not seen any major progress since the middle of the 20th century; they have swung back and forth with varying amplitude.     Russia also has reason to welcome Trump’s election because the U.S.-centric world, where Moscow has failed to find a fair place, is coming to an end. Russia could not take the niche it was assigned as part of “Greater Europe;” it simply was not fit for it. Russia was not strong enough to make the grade as an opponent of the U.S., nor could it accept a subordinate role. Failure to fit itself into any of the proposed formats and the inability to create its own helped precipitate a deep crisis in the mid-2010s. If Trump tames America’s foreign policy ambitions, Russia will get what it wanted — a more multivariate international system where Russia will not play by rules it didn’t help make. Russia sought to raise its profile in the international system, and now the opportunity to do that seems to be coming its way, primarily in the Middle East and Europe. But how much does Russia really need that? Russia welcomed Trump’s election because the U.S.-centric world, where Moscow has failed to find a fair place, is coming to an end. The Middle East fire will keep growing regardless of what external players do. Getting deeply involved there and assuming responsibility will entail big risks. But the greatest temptation comes from Europe — the eternal source of Russia’s inspiration and complexes. The European Union system is decaying, and Russia may want to regain some of its lost positions. The general trend is quite favorable at the moment, as politicians advocating closer relations with Russia won presidential elections in Moldova and Bulgaria last weekend. But Russian history shows that every time Russia got seriously engaged in European affairs in the hope of becoming a master of destinies on the continent, it always ended up fighting wars, overstraining itself and sustaining losses. The events of the last few years prodded Russia into diversifying its policies, turning towards Asia and shedding its two-century-long painful obsession with the West. Russia welcomes the return of pragmatism to international relations and the retreat of liberal ideology. But the realpolitik that Trump is inclined to exercise will mean a fierce and uncompromising struggle; and Russia has more modest resources than heavyweights America and China, primarily economically, where competition has become increasingly tough. The question is whether Russia is overestimating its strength. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

Выбор редакции
09 ноября, 08:32

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание Alfred A KnopfСША Автор: Роберт Майкл Гейтс Рубрика: История ратного дела В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии.

06 ноября, 10:12

От «перезагрузки» до «паузы» (The Washington Post...)

На прошлой неделе Путин заявил о том, что он не поддерживает ни одного из кандидатов на президентских выборах в США, и презрительно отозвался об утверждениях, касающихся причастности России к хакерским атакам на электронную почту членов Демократической партии, которые, как утверждают представители американских разведывательных агентств, были совершены с одобрения верхушки российского правительства.

06 ноября, 06:00

Тест-драйв бомбардировщика «Стелс»: что придёт на смену?

Корреспондент Popular Mechanics получил редкую возможность отправиться в полет на бомбардировщике-невидимке B-2 и стать свидетелем учебной операции. Более того — его допустили к рычагам управления, и теперь он расскажет читателям о своем необычном опыте.

04 ноября, 22:00

Foreign Intervention Calls For Renewed Evaluation

Why aren't we talking about the fact that America is fighting six wars? Several journalists pose that question in recent columns, and it's a good one. For the most part, we are letting our allies carry the burden of fighting in these conflicts while we provide intelligence, training, equipment and massive off-shore power. We have nearly 10,000 U.S. military personnel engaged in Afghanistan, about half that many in Iraq, a few hundred in Syria and smaller but unspecified numbers in Libya, Somalia and Yemen. While these wars have a lot to do with our fight against terrorism, no one is eager to acknowledge them, and the American public is not well-informed. Journalists don't write about them much. Politicians don't discuss them. They are not debated in election campaigns. This is a remarkable circumstance. Yet it follows a sort of pattern in which the U.S. has intervened in overseas conflicts with increasing frequency. Since the Cold War ended 25 years ago, American forces have been engaged somewhere in the world roughly 75 percent of the time. Pundits have called this the "forever war," and it raises the question: Is this simply the way of the future, the new normal? As a nation, we struggle to strike the right balance between always intervening and never getting involved. Given America's leadership role among nations and the pre-eminence of our military -- along with the turmoil and chaos in the world -- this dilemma is likely to continue. Some say we intervene too often. Gen. Brent Scowcroft, the former national security adviser, says military force has become almost the first choice. Former Defense Secretary Robert Gates says we're too quick to "reach for the gun." But others accuse our leaders of being too timid. Military intervention is tempting, but its course is unpredictable and its consequences uncertain. Once begun, it tends to expand. Once we engage, it is hard to disengage. Nation building is more difficult than it appears and requires a sustained commitment. The cost is usually higher than we anticipate. The results of our involvement in small wars in faraway places have not always been encouraging. Each situation becomes complicated. For those reasons, restraint must be a hallmark of our intervention policies. These interventions are occurring at a time when the public lacks an appetite for an expanded U.S. role in the world. Many Americans want their government to focus on problems at home. They are ambivalent toward, if not downright opposed to, involvement in faraway wars. Congress has abdicated its rightful role in overseeing the use of military force. It doesn't even debate these interventions. It certainly does not act to authorize them. The authority that is typically cited is a resolution that Congress passed shortly after the 9/11 attacks, authorizing the use of military force in Iraq. But it is a flimsy basis for intervention, almost a fig leaf. ISIS, al-Shabab and other adversaries didn't yet exist in 2002. The most serious question that governments face is when to send young men and women into battle, risking their lives and future. But rather than deliberate this question and approach it directly, we seem to slide into military involvement on multiple fronts. None of these conflicts appear to be on their way to a speedy resolution. President Barack Obama will turn over to his successor most if not all of them. Going forward, we should embrace the fact that the United States is the world's most powerful nation, with a duty to help maintain peace and order. We should never stop trying to make the world better. We should take pride in what we have done to advance peace, prosperity and security. But in our confidence that we can fix what's wrong, we have more than once displayed a touch of arrogance. Our aim should be to make America safer, stronger and more prosperous. That means we have to identify and prioritize our core interests as well as our most serious threats. Many politicians -- and many pundits -- have a boundless vision of what we can do. They will suggest we should stabilize every threatened country, scale up our support wherever it is needed. But we cannot intervene everywhere. We have to make hard choices. We should be much more sensitive to the cost of intervention -- in money and resources but especially in casualties. We need to consider whether we have vital national interests at stake and the political will to sustain involvement to a satisfactory conclusion. Smart intervention policy requires renewed evaluation by our political leaders. They should start by acknowledging and appraising the wars we are fighting. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

03 ноября, 20:42

How Lockheed Martin's F-35 Program Became Boringly Successful

Dan Goure Security, Even recent challenges now proceed in a predictable manner with no serious impact on the overall program.  Remember when following the F-35 Joint Strike Fighter (JSF) program was like watching one of those dark dramatic series produced by HBO or FX? Problems with the aircraft, its engines and major systems seemed to pop up on a daily basis. The software was behind schedule, testing was not being performed at the proper pace and the program needed more time and money. There was even that awful period from 2011 to 2013 when the short take-off-and-landing variant built primarily for the Marine Corps, the F-35B, was placed on probation by then-Secretary of Defense Robert Gates. Fast forward a few years and the Joint Strike Fighter program has become boringly successful. Both the U.S. Marine Corps and Air Force have declared initial operating capability. Equally important, both have a sufficient number of aircraft to do the development of operational concepts and tactics. Members of the International Consortium are receiving their first aircraft and several nations are actively investing in supporting infrastructure. Even recent challenges now proceed in a predictable manner with no serious impact on the overall program. In 2014 there was a catastrophic engine fire caused by the failure of a seal due to excessive fan blade wear. The engine manufacturer, Pratt & Whitney, responded rapidly with a full investigation and root cause analysis.  An interim fix was identified for the existing F-35 fleet and a permanent solution designed and implemented first for new engines. Then there was substandard insulation in electric lines that grounded some 15 aircraft just this past September. It turned out to be a problem with one supplier and a particular batch of product that was quickly fixed.  Several of the affected JSF’s are already back flying. The biggest problem is getting the F-35’s gun to fire with sufficient accuracy. The latest problem, stemming from the Imperial Office of Test and Evaluation (OT&E), is the announcement that the program will need an additional $550 million to complete development. Has there been a failure of a critical part? Does the software not work? Nothing of the kind. According to OT&E the additional funds are required to complete the full set of some 8,000 test points mandated by that organization. Think of it as a tax on the program to ensure the full employment of testers. Read full article

25 октября, 00:34

Trump misfires on Mosul

'It’s unpresidential and deeply unhelpful for American foreign policy,' one former Obama defense official says.

10 октября, 19:16

RCD: Возвращение ограниченной войны

Оригинал взят у gorka_5 в RCD: Возвращение ограниченной войныМнение американского пилота на действительной службе о том, чем в ближайшем будущем будет определяться стратегия войны для США.И наш небольшой комментарий. Перевод подготовлен специально для Сообщества военных блогеров.Наполеон обращается ко Второму корпусу Великой армии на мосту через реку Лех неподалеку от Аусбурга. 12 октября 1805. Пьер Готеро13.09.2016Тема ограниченной войны интенсивно обсуждается в военных кругах со времен Второй мировой войны. И часто она подается как полная противоположность тотальной войны, когда нация или общество жертвует все свои силы и ресурсы для победы над врагом (1).Однако мир изменился, и также изменились параметры ограниченной войны. На сегодняшний день боевые системы, от кораблей до самолетов, стали настолько дорогими, что это толкает государства на ведение какой-либо формы ограниченной войны, которая перестала быть нормой с наполеоновских времен. Именно финансовые издержки, а не человеческие потери, будут определять облик будущей войны.Концепции ограниченной и тотальной войны приобрели новое значение с переходом в ядерный векОграниченные войны как явление существовали всегда, и государства зачастую шли на  выделение части своих ресурсов ради достижения целей, которые были меньше, чем выживание страны. Например, выживание Римской империи при императоре Августе не зависело от покорения Германии, однако легионы воевали и гибли на полях сражений (2).Концепции ограниченной и тотальной войны серьезно преобразились после появления ядерного оружия, так как тотальная война в современном мире означает неприемлемый уровень разрушений и потерь в ходе крупных конфликтов.Корейская война считается ограниченной войной, так как президент США Трумэн и позже Эйзенхауэр отказались от эскалации конфликта с дальнейшим нанесением ударов обычным и ядерным оружием по Китаю. Они ограничили американское участие до уровня, который считался приемлемым (3).После этого в 20 веке США вели еще ряд ограниченных войн от Вьетнама до Ирака. Данная концепция стала удобным способом понимания войны, где задача меньше, чем полное уничтожение противника. Цели и результаты были ограничены, в частности во Вьетнаме, отчасти из-за того, что человеческие потери тотальной войны считались слишком высокими (4).Однако историки используют термин «ограниченная война» и по-другому, и применяют его к временам гораздо более давним, чем период Холодной войны. В книге «Создатели современной стратегии» историк Р.Р. Палмер объясняет, как и почему европейцы вели ограниченные войны во времена до Наполеона.Французский император поднял Европу на  новые военные вершины, когда призвал весь французский народ мобилизоваться на войну. Палмер объясняет, - «Структура армий сильно влияла на их применение. Для правительств старого режима (при феодальном строе, прим. переводчика) с их ограниченными ресурсами профессиональные армии обходились очень дорого. Каждый солдат требовал серьезных денежных инвестиций и времени на подготовку. Потеря хорошо подготовленных войск в бою была трудно восполнима (5)».По причине дороговизны солдат, отмечает Палмер, «до Французской революции множество факторов способствовали ведению войн ограниченными средствами для решения  ограниченных задач. Войны были длинными, но не интенсивными, битвы были разрушительными (смертность от артиллерийских залпов была высокой), поэтому к ним вели дело неохотно (6)». Непомерные траты на ведение боевых действий являются основным фактором перехода к ведению этого рода ограниченных войн, и этот фактор даже более важен, чем ограниченность целей.Сегодня мы ведем ограниченные войны, потому что человеческие жертвы тотальной войны ошеломляют и ужасают, особенно если рассматривать возможное применение ядерного оружия. Однако современные военно-политические руководства стран могут в скором времени рассмотреть и классический вариант ограниченной войны, так как для государств может стать неприемлемым потеря даже части их военно-технического оборудования.Этот тип ограниченной войны для США продвигает Конгресс и высокопоставленные военные чиновники, осознают они это или нет. В каком-то смысле Афганистан и Ирак стали предвестниками этого нового стиля ведения войны. Достаточно посмотреть на то, как неохотно ВВС развертывают новые пилотируемые или беспилотные разведывательные платформы, так как высокопоставленные чиновники считают, что данные системы преуменьшат достоинства таких важных проектов, как например высокотехнологичный истребитель F-22 (7). Это хороший пример нежелания вступать в конфликт по финансовым причинам.Можно привести еще множество примеров тому, как США движутся к необходимости вести ограниченные войны. Универсальный боевой корабль прибрежной зоны LCS  обошелся ВМС США по цене со скидкой в 345 млн долларов (8). В бюджете 2015 финансового года ВМС выделило на приобретение 3 таких кораблей 1,053 млрд долларов, что составляет 36% всех средств, предназначенных на закупки вооружений (9).Корабль прибрежной зоны USS Coronado (LCS-4) в ходе операции Rim of Pacific, июль 2016 г.Или вот еще более яркий пример военной техники, которой руководство ВМС вряд ли захочет реально рисковать, это каждый из 10 американских атомных авианосцев. Существующие авианосцы проекта Nimitz («Нимиц») обошлись 8,5 млрд долларов за каждый, а строящийся сейчас авианосец нового проекта Gerald R. Ford («Джеральд Форд») обойдется в сногсшибательную сумму – 12,9 млрд долларов (10). Могут ли США позволить себе рисковать таким оборудованием в бою?Сегодня, наверное, самая высокостатусная военная программа в США это создание универсального истребителя F-35, системы, которая, по мнению ряда экспертов, пожирает американский военный бюджет с минимальной отдачей в плане новых возможностей на поле боя (11). При ценнике, по данным одного из аналитиков, в 337 млн долларов за один такой самолет, что будет означать для США потеря хотя бы одного или двух подобных воздушных судов (12)? Их точно нельзя легко и быстро заменить. И, следовательно, до какой степени можно подвергать риску такие системы?Точную цену военной программы в долларовом выражении, как правило, очень сложно установить, и критики могут спорить насчет приведенных здесь цифр. Однако если учитывать только закупочную стоимость изделий по отношению к количеству закупаемых единиц, то становится очевидно, что США вступят в войну со значительно меньшим числом более дорогостоящих машин, чем когда-либо ранее.Ожидается, что многоцелевые истребители F-35 заменят стоящие на вооружении на вооружении ВВС США истребители F-16, а также другие типы самолетов Для полноты картины следует признать весомость аргумента о том, что дорогостоящее вооружение является и более эффективным, чем системы предыдущих поколений. Планируется, что один истребитель F-35 с заявляемыми более высокими техническими характеристиками заменит собой несколько машин, находящихся на вооружении ВВС США (13). Однажды это может оказаться правдой, несмотря на нынешние неурядицы в ходе его разработки.Однако данные улучшенные возможности не гарантируют неуязвимости в любом конфликте, и если потенциальный ущерб не может быть быстро восстановлен, то даже высокие боевые характеристики полностью не компенсируют потери в числе.Стоимость современного вооружения и военной техники наряду с ее технической сложностью не позволяет производить ее быструю замену. Сейчас высшее военное руководство уже столкнулось с проблемой замещения потерянной в боях техники. Просто обратите внимание на план Корпуса морской пехоты США по замене 6 штурмовиков AV-8B «Харриер», уничтоженных Талибаном в 2012 году (террористы-смертники пробрались  на американскую ВВБ и уничтожили 6 штурмовиков и один военно-транспортный самолет, прим. переводчика). Для восполнения этого конкретного ущерба морпехам придется 6 лет ждать новые машины F-35B (14).Вот вам и эхо ограниченной войны. Правители 17-18 веков боялись потерять хорошо обученных солдат (боевые «системы» тех дней). Современные воины, кстати, тоже обходятся дорого, однако стоимость подготовки одного солдата просто блекнет по сравнению со стоимостью кораблей, танков и самолетов (15). Командующие должны опасаться потери нескольких самолетов или одного корабля так, как никто из них не боялся, по крайней мере, уже столетие.Место падения сбитого вертолета ВВС США "Черный ясреб" в ходе спецоперации в Могадишо (Сомали) в 1993 годуПотеря одного или нескольких из перечисленных средств будет означать катастрофу для США, в частности, потому что бюджет просто не позволит их заменить. Следовательно, избираемым политикам и военным командующим придется сопоставлять риски  потенциальных потерь и возможные военные и политические успехи.Наше военно-политическое руководство уже сталкивалось с подобной дилеммой, только в аспекте потерь личного состава в ограниченном конфликте, когда при проведении операции в Могадишо в 1993 году погибли американские военнослужащие, что заставило США вывести свой контингент.Но сейчас оценка рисков будет касаться в основном возможных потерь боевой техники и вооружений (16). Планка на вступление в конфликт наверняка будет поднята. Времена, когда ВВС США могли позволить себе потерять 1599 боевых самолетов в ходе локального конфликта, как во Вьетнаме, давно прошли (17).И возможно, что критерии вступления в конфликт в Афганистане, Ираке и Ливии могли бы быть другими, если бы новейшие истребители (имеются в виду американские истребители «пятого поколения», прим. переводчика) были бы единственным доступным средством для проведения воздушных операций.Единственный F-15E стоимостью примерно в 30 млн долларов был потерян в Ливии по причине технической отказа (18). А ради достижения тех же целей выставили бы командующие истребитель F-35 за 337 млн долларов с риском потерять его в зоне боевых действий ввиду технического сбоя или вражеского огня? Нельзя знать наверняка, но, скорее всего, ответ – нет.Плохо это или хорошо, а мы все же возвращаемся к более раннему пониманию ограниченной войны, ведение которой больше зависит от наличия ресурсов, а не от целей и задачКонечно, возросшие стоимости боевых систем и средств не повлияют на прекращение ограниченных войн. Правители всегда будут рассматривать достижение каких-либо ограниченных целей и задач, стоящих того, чтобы рисковать сложным и дорогим вооружением.Это можно проиллюстрировать на примере с рейдом в убежище О. Бен Ладена, когда США задействовали малозаметные вертолеты (имеются в виду секретные модернизированные малошумные вертолеты UH-60 «Черный ястреб», прим. переводчика), которые без сомнения намного дороже «Черных ястребов» стандартной модификации (19).Потеря одного из тех вертолетов (в ходе операции по устранению «террориста-номер-один» один из двух вертолетов с «морскими котиками» задел стену и совершил жесткую посадку, прим. переводчика) демонстрирует в частности то, что военно-политическое руководство посчитало допустимыми возможные потери дорогостоящей техники ради поимки или устранения террориста. Конечно, не только цены на оружие будут влиять на принятие решений, но их все чаще приходится учитывать в первую очередь по сравнению с другими факторами.И все же поднятые планки вступления в ограниченную войну могут иметь и положительные стороны. Если цена потери корабля LCS или самолета F-35 в ходе военной операции, не являющейся для США вопросом жизни и смерти, слишком высокая, то может быть, США будут вступать в меньшее количество конфликтов по всему миру.Такое мнение импонирует пацифистки настроенной общественности и избираемым чиновникам (20). Но вопрос, на который придется ответить американскому обществу, хочет ли оно быть втянутым в ограниченную, но очень высокотехнологичную войну, или же общество предпочтет развертывать войска с более традиционным, но доступным вооружением, достаточным для успешного решения задач в любом современном конфликте, и при этом не мучиться вопросом, стоит или не стоит вступать в конфликт.Или же современные государства устроит ситуация, когда их действия будут зависеть от страха потерь? А некоторые страны при таком раскладе получат преимущество, и уже использовали эту формулу против США в регионах типа Сомали. Только в будущих конфликтах ограничителем на участие будут не потери личного состава, а потеря дорогостоящих вооружений и военной техники. Плохо это или хорошо, а мы все же возвращаемся к более раннему пониманию ограниченной войны, ведение которой больше зависит от наличия ресурсов, а не от целей и задач.________________________Автор английского текста Ян Бертрам пилот вертолета на действительной службе в ВВС США с опытом работы в подразделениях радиационной защиты, а также в качестве консультанта по вопросам использования авиации в Афганистане. Закончил Академию ВВС США со степенью бакалавра по истории, также получил степень магистра по военной истории в Норвичском университете. Ранее публиковался в таких американских военных изданиях, как Air and Space Power Journal, Small Wars Journal, и Task and Purpose. Мнение автора является его собственным взглядом и не отражает официальной позиции ВВС, Минобороны или правительства США.Ссылки автора:[1] Stephen Morillo, Jeremy Black, Paul Lococo, War in World History: Society, Technology, and War from Ancient Times to the Present, Vol 2 (New York: McGraw Hill, 2009), 442-443.[2] Tacitus, Annals, Book 1.[3] Morillo, War in World History, 576.[4] Nina Tannenwald, “Nuclear Weapons and the Vietnam War,” The Journal of Strategic Studies, Vol 29, no 4, 675-722 (Aug 2006) 718. Successive American Presidents feared the use of nuclear weapons in Vietnam that could have escalated the conflict beyond its limited nature.[5] R. R. Palmer, “Frederick, Guibert, Bulow,” in Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age, Peter Paret, ed. (Princeton: Princeton University Press, 1986), 94.[6] Ibid.[7] Robert Gates, Duty: Memoirs of a Secretary at War (New York: Alfred A. Knopf, 2014), 130.[8] Sydney J. Freedberg Jr., “LCS: Production Surges, Prices Drop,” Breaking Defense (July 16, 2015) http://breakingdefense.com/2015/07/lcs-production-surges-prices-drops/.[9] Dan Parsons, “Navy 2015 Budget Nearly Halves LCS, F-35 Buys,” National Defense (March 4, 2014) http://www.nationaldefensemagazine.org/blog/Lists/Posts/Post.aspx?ID=1436; Office of the Chief of Information, “Department of Navy Releases Fiscal Year 2015 Budget Proposal,” Navy News Service (March 4, 2014) http://www.navy.mil/submit/display.asp?story_id=79466. Percentage derived from dividing cost of single LCS from expected Navy procurement budget of $38.4B.[10] “Aircraft Carriers, CVN,” Navy News Service ( January 12, 2016) http://www.navy.mil/navydata/fact_display.asp?cid=4200&tid=200&ct=4; United States Government Accountability Office, Defense Acquisitions: Assessments of Selected Weapons Programs (March 2015), 95 http://www.gao.gov/assets/670/668986.pdf#page=95.[11] David Axe, “Pentagon’s Big Budget F-35 Fighter ‘Can’t Turn, Can’t Climb, Can’t Run’,” Reuters(July 14, 2014), http://blogs.reuters.com/great-debate/2014/07/14/pentagons-big-budget-f-35-fighter-cant-turn-cant-climb-cant-run/.[12] Winslow Wheeler, “How Much Does an F-35 Actually Cost?: Up to $337 Million - Apiece - For the Navy Version,” War is Boring (July 27, 2014), https://medium.com/war-is-boring/how-much-does-an-f-35-actually-cost-21f95d239398.[13] Axe, “Pentagon’s Big Budget F-35.”[14] Hope Hodge Seck, “F-35s to Replace Marine Harriers Destroyed in Bastion Attack,” Marine Corps Times (August 12, 2015), http://www.marinecorpstimes.com/story/military/2015/08/12/f-35s-replace-marine-harriers-destroyed-bastion-attack/31553413/.[15] David L. Thomas II, “The U.S. Army: A Business? Return on Investment?”Military.com(December 3, 2004), http://www.military.com/NewContent/1,13190,120304_ArmyBusiness-P1,00.html. Lt Col Thomas estimated from U.S. Army sources in 2004 that the cost to train an individual soldier at $35,000 to $50,000.[16] Mark Bowden, Blackhawk Down: A Story of Modern War (New York: Atlantic Montly Press, 1999), 358.[17] “Aircraft Losses During the Vietnam War,” Vietnam War Blog, http://vietnamwar-database.blogspot.com/2010/11/aircraft-losses-during-vietnam-war.html. Combat aircraft were considered any with an A/B/F designation (e.g., A-1, B-52, F-4).[18] Associciated Press, “U.S. F-15 Fighter Jet Down in Libya, Crew ‘Safe,’” CBS News(March 22, 2011), http://www.cbsnews.com/news/us-f-15-fighter-jet-down-in-libya-crew-safe/; U.S. Air Force, “F-15 Eagle,” (March 14, 2005), http://www.af.mil/AboutUs/FactSheets/Display/tabid/224/Article/104501/f-15-eagle.aspx.[19] Brian Ross, et al, “Top Secret Stealth Helicopter Program Revealed in Osama Bin Laden Raid: Experts,” ABC News (May 4, 2011), http://abcnews.go.com/Blotter/top-secret-stealth-helicopter-program-revealed-osama-bin/story?id=13530693  .[20] Shibley Telhami, “Are Americans Ready to Go to War With ISIL?” Politico(January 8, 2015), http://www.politico.com/magazine/story/2015/01/are-americans-ready-to-go-to-war-with-isil-114082.________________________Прежде всего, стоит отметить, что автор смотрит на войну с определенных позиций. Так, для США конфликт в Сирии может стать их ограниченной войной, а для самих сирийцев это уже самая что ни на есть тотальная война со всеми вытекающими. Так что стоит учитывать, что это взгляд именно человека западного и с Запада.Однако действующий представитель ВС США, наверное, как никто другой понимает и в данной статье прямо признает, что ВС США уже проигрывают экономически в классической войне не самым технически оснащенным, но хорошо организованным противникам.И дело не только в рисках возможных потерь дорогостоящих кораблей/самолетов/танков. Но и в том, что американские  средства обороны, такие, например, как системы ПВО-ПРО, стали слишком дорогими по отношению к тем целям, которые они призваны сбивать.То есть против США можно успешно вести войну ассиметричными методами, просто наращивая арсеналы обычных относительно недорогих и менее сложных в производстве вооружений. И в США это осознают, понимая также, что сами завели себя в эту высокотехнологическую ловушку, попросту говоря, погнались за «хайтеком». И пока пытаются выбраться из сложившейся ситуации, опять же уповая на высокие технологии с «неограниченным боезапасом» или «гиперзвуком».Чего следует ждать в таком случае? Мы считаем, что при таких опасениях понести потери, как в личном составе, так и в ВВТ, а также при нежелании растрачивать дорогостоящие трудно восполнимые арсеналы на поражение «копеечных» целей, США вряд ли будут атаковать кого-то в лоб, как это было сделано в Ираке, например.Война действительно может принять ограниченный, гибридный характер и растянуться во времени. И США это тем более выгодно, так как их противникам, в частности России, сложно будет мобилизоваться на такой вид войны, где нет, как в 41-м, фронта и тыла, а есть множество горячих точек, нестабильность и неопределенность во всем.В отношении России в крайнем абзаце комментария вывод сделан не верный.Война уже ведется и Россия в ней участвует различными способами и средствами, пока только в основном обороняется. Но на данном этапе гибридной войны это наиболее эффективный способ, результатом которого есть ослабление противника по многим направлениям.Исходя из вывода автора, получается, что США могут вести войну только с аборигенами,  но и не со всеми, или чужими руками (под чужим флагом).

09 октября, 15:00

Валлерстайн об упадке США

Я давно утверждал, что упадок гегемонии США в мире начался где-то около 1970-го года и процесс этот (происходивший поначалу достаточно медленно) резко стал набирать обороты в годы президентства Джорджа Буша. Писать об упадке гегемонии США я начал еще где-то в 1980-м году – и тогда мои утверждения, как правило, отвергали, считая их абсурдными (причем, во […]

05 октября, 06:28

Плутоний принесли в жертву. Мнение

Россия приостановила действие ядерного соглашения с США. Таким образом Кремль пытается принудить США к умеренности и сотрудничеству. Однако результат может быть и противоположным.

02 октября, 13:59

Выбор из двух нелюбимых

Как Хиллари Клинтон и Дональд Трамп разочаровали избирателей Прошедшие дебаты кандидатов в президенты США не помогли им улучшить отношение к себе, показал опрос. Эта гонка — первая за многие годы, в которой фигуры соперников так несимпатичны избирателю Негативный отбор Нынешняя президентская кампания в США особенная, никогда раньше кандидатами от двух основных партий не были настолько непопулярные среди избирателей фигуры, рассказал на встрече с группой российских журналистов профессор Университета Огайо Пол Бек. Огайо — один из 11 штатов, где исход кампании не предрешен и борьба ведется кандидатами и их представителями за каждый голос. Негативный имидж для кандидатов здесь может многое определить. В начале кампании, в августе прошлого года, негативное отношение к Клинтон было у 46% тех, кто собирался голосовать. Год спустя их число увеличилось до 52%, показал опрос Gallup. У Трампа ситуация тоже ухудшилась — с 56 до 62% выросло число избирателей, которым он не нравится. Тенденцию по стране подтверждают опросы на местах. Так, в колеблющемся штате Нью-Гэмпшир после первых дебатов опрос MassINC Polling Group показал, что благоприятно к Клинтон относятся 40%, а негативно — 51%, у Трампа показатели хуже: 32% опрошенных относятся к нему благоприятно, а 61% — негативно. В Университете Хофстра, расположенном неподалеку от Нью-Йорка, прошли первые теледебаты кандидатов в президенты США Дональда Трампа и Хиллари Клинтон. Мероприятие продлилось 90 минут, за это... Клинтон: без теплоты и со сложной историей «Она лжец мирового уровня», — любит повторять про соперницу Дональд Трамп. Клинтон поддерживала соглашение о свободной торговле NAFTA; она удалила более 30 тыс. электронных писем; она говорила, что ее самолет приземлялся в Боснии под пулями; посол США в Ливии Крис Стивенс, погибший в Бенгази в 2012 году, не раз просил защиты у возглавляемого Клинтон Госдепартамента, но ему отказывали; она не способна быть президентом, потому что не справится, как не справилась ни с чем за 30 лет — такие обвинения предъявляет Трамп. Некоторые из них, как следует из проведенных американскими СМИ проверок высказываний Трампа, действительно справедливы — Клинтон не садилась в Боснии под пулями, в чем позже призналась; она удалила даже больше писем — 31 тыс. На посту госсекретаря Клинтон пользовалась частным аккаунтом электронной почты, хотя должна была по должности пользоваться официальным аккаунтом Госдепартамента. Когда это выяснилось, она была вынуждена опубликовать переписку, однако более 31 тыс. писем она удалила, сославшись на то, что их содержание носило частный характер, однако она не поддерживала NAFTA, а вопрос безопасности посольств решался «на другом уровне». Однако некоторые претензии к Клинтон весьма серьезны, следует из разговоров РБК с ее сторонниками и экспертами. Одна из самых распространенных претензий к кандидату от демократов — Клинтоны очень давно у власти, и от них устали: в 1992 году Билл Клинтон был избран президентом и правил до 2001 года, после этого Клинтон была два раза подряд избрана в сенат от штата Нью-Йорк, а в 2009 году стала госсекретарем. «Клинтоны слишком давно у власти. А если говорить про Хиллари, то людям трудно ей доверять, она не вызывает у них положительной эмоциональной реакции, к тому же она слишком связана с высшим политическим руководством», — объясняет Ларри Сайслер, эксперт по политическим коммуникациям из Филадельфии. Есть претензии и к ее стилю поведения. «Ее нельзя назвать прирожденным политиком, в отличие от мужа, она не умеет находить подход к людям», — говорит Сэнди Тайс из общественной организации ProgressOhio. В частной жизни она очень душевный человек, но на публике ей сложно показать эту свою сторону, рассказывает на лекции в Вашингтоне колумнист The New York Times Морин Дауд. У Клинтон комплекс отличницы, но ей действительно приходилось многое преодолевать в жизни, она начинала карьеру во времена, когда женщинам не везде отводили право на собственную жизнь, ей приходилось быть жестче, поэтому у нее сформировался такой стиль поведения, объясняет Керри Кеннеди, активист за большее участие женщин в политике из Филадельфии, признавая, что Клинтон вызывает поддержку далеко не всех женщин. «Работа Клинтон всегда и везде оценивалась очень высоко, ее не любят во время предвыборной кампании, но очень любят потом, когда приходится работать, и она делает это», — защищает своего кандидата демократический активист из Филадельфии Малькольм Кениятта. «Если бы она была мужчиной, ее выбрали бы просто аккламацией [аплодисментами]», — шутит Кениятта. Он также отвергает обвинения в закрытости как Клинтон, так и ее кампании: Фонд Клинтонов открыто публикует своих доноров, так что все заинтересованные стороны могут проверить, будет ли она оказывать преференции кому-то из доноров в случае избрания президентом. Фонд Трампа, напоминает активист, свою отчетность не публикует, как и сам Трамп, не опубликовавший свою декларацию. The Washington Post, изучая деятельность благотворительного фонда Трампа, написала, что часть средств из него идет на разрешение юридических споров самого Трампа, что является незаконным. ​Трамп: несдержанный на язык продавец Трамп — классический пример продавца недвижимости, он не может быть президентом, уверена Морин Дауд. Это определение не раз использовалось его противниками. Однако республиканцы склонны видеть в этом плюс. «Он прекрасный переговорщик и преуспевающий бизнесмен», — говорит Марк Пуппио, соратник Трампа по партии в отделении республиканцев в одном из графств Пенсильвании. Эксперты обращают внимание на то, что второй раз в истории в президенты баллотируется человек, который не занимал никаких государственных постов. Однако это соответствует запросу на нового человека, на нарушение статус-кво, объясняет Тайс. Противники Трампа также ставят ему в претензию несдержанность. Трампу будет крайне сложно получить голоса женщин, латино- и афроамериканцев из-за своих высказываний, говорит профессор Бек. Трамп в ходе кампании не раз допускал сексистские высказывания. «Вы можете представить лицо следующего президента США. Она женщина, и я не должен говорить плохие вещи, но правда, ребят. Мы серьезно?» — атаковал он внешний вид соперницы по праймериз Карли Фиорины, бывшего президента Hewlett Packard. «Если Клинтон не может удовлетворить мужа, как она может удовлетворить американцев?» — еще одно из его высказываний в Twitter, вызвавшее возмущение не только сторонников кандидата от демократов. В начале лета Трамп говорил о том, что судья Гонсало Куриэль не может вести дело по искам против Университета Трампа из-за своего «мексиканского наследия». Критикуют Трампа и за отсутствие у него политического вектора и популизм. Так, популистом на дебатах назвала его Клинтон. Не раз Трамп менял и свои политические взгляды прямо во время кампании. Так, в 2015 году он заявил, что выступает против абортов, хотя до этого последовательно поддерживал право женщин на выбор. «Да все меняют лозунги в ходе кампании, а Обама был еще большим популистом в своей первой кампании», — защищает Трампа однопартиец Пуппио. ​ Однако кризис в Республиканской партии остается. Только на прошлой неделе бывший президент Джордж Буш-старший заявил, что поддерживает на выборах Клинтон, еще ранее около 50 экспертов в области безопасности, включая экс-министра обороны Роберта Гейтса (республиканца), подписали письмо, в котором заявили, что избрание Трампа президентом опасно для страны. Cторонники Трампа и он сам отвергают обвинения в отсутствии опыта. «Можно окружить себя знающими людьми и быть успешным верховным главнокомандующим, у Обамы тоже никакого военного опыта не было», — говорит Пуппио. Не получает полной поддержки у партийцев и позиция Трампа по России. Мэт Борджес, председатель отделения Республиканской партии в Огайо, рассказал, что не согласен с высказываниями Трампа о том, что США должны подумать о признании Крыма российским, и с высокой оценкой деятельности российского президента Владимира Путина. Позиция Трампа по России — это вообще переворот в позиции Республиканской партии на 180 градусов, говорит Морин Дауд. При президенте Рональде Рейгане во время холодной войны такое заигрывание с Россией было бы немыслимо, говорит она. Россия — не единственный пункт, по которому Трамп расходится с традиционной повесткой партии. Так, он обещает в случае победы обеспечить женщинам шестинедельный отпуск по уходу за ребенком после рождения. Малый бизнес это просто не потянет, выразила свое несогласие в беседе с РБК одна из республиканок на митинге Трампа в Честере (Пенсильвания). Председатель республиканцев в Огайо Борджес указывает на то, что республиканцам вовсе не обязательно быть во всем солидарными с кандидатом от партии. Он также обращает внимание на то, что кандидаты всегда непохожи на своих предшественников: повестка Буша-старшего отличалась от программы Рейгана. Сами программы кандидатов избиратели еще не изучали, в этот раз кампания слишком сосредоточена на личностях кандидатов, ​говорит Кеннеди. «Люди устали от политики, а также от сложившегося статус-кво», — объясняет Тайс.​ Источник: РБК 02.10.2016 Tweet октябрь 2016

26 сентября, 21:07

The U.S. Military Is Not A 'Disaster'

A running theme in discussions of U.S. military strength in recent years is the notion that the United States is not spending enough on the military, and that as a result the current U.S. military is "in shambles," or, even worse, "a disaster." Nothing could be further from the truth. On the spending front, it is important to remember that the Obama administration has spent more on the military than was spent during the administration of George W. Bush, and that current levels of spending exceed the peak year of the Reagan buildup of the 1980s. The nearly $600 billion per year now devoted to the Pentagon and related agencies is more than the amount spent on their militaries by the next seven largest spenders in the world combined, including two and one-half times what China spends and nine times what Russia spends. If there is a problem with Pentagon spending, it isn't that there's not enough of it. It is that it is being poorly managed and poorly allocated. We don't need more Pentagon spending. We need more spending discipline. Despite the fact that the Pentagon wastes tens of billions of dollars per year buying things we don't need, the U.S. military's capabilities are unparalleled. As Gen. Paul Selva, the vice chairman of the Joint Chiefs of Staff, noted in testimony before Congress earlier this year, "At no time in my career have I been more confident than this instant in saying we have the most powerful military on the face of the planet." No other nation has a military with global reach. The United States currently has 10 active aircraft carriers. China and Russia have one each, and neither is as capable as a current generation U.S. carrier. In a speech to the Naval War College early in the Obama administration, then Secretary of Defense Robert Gates said "The United States has the most powerful Navy in the world by far: "The US Navy . . . in terms of tonnage . . . is larger than the next 13 navies combined -- and 11 of those 13 navies are U.S. allies or partners . . . The overmatch in terms of capabilities is even greater." Gordon Adams has done a good capsule summary of the capabilities of the U.S armed forces: "the United States has the only truly global military -- one that can deploy forces anywhere, fly anywhere, and sail anywhere. Unlike other militaries around the world, it has a truly global network of bases and global logistics, transportation, communications, and intelligence. It has Special Operations forces that, at nearly 70,000 troops deployed in over 80 countries, outnumber the militaries of all but a handful of countries." The other line of attack favored by those who seek more money for the Pentagon is to claim that there is a "readiness crisis" due to the caps on Pentagon spending that were imposed by the Budget Control Act of 2011. This a misleading claim. The truth is, although the caps have kept the Pentagon from buying everything on its wish list, they have still left its budget at historically high levels, as noted above. Congress has moved the caps upward twice, and the Pentagon has used the war budget -- which is not subject to the caps - as a slush fund to pay for tens of billions of dollars worth of items that have nothing to do with fighting wars. To the extent that there is a readiness problem it is because Congress and the Pentagon have been neglecting readiness funds in favor of pet projects that have little or nothing to do with supporting troops in the field. There is plenty of fat that can be cut at the Pentagon -- more than enough to make up for any shortfalls in providing training and appropriate equipment to our troops. High on the list of unnecessary expenditures is the plan to spend $1 trillion dollars over the next three decades to build a new generation of nuclear-armed bombers, submarines and missiles when the United States already possesses massive nuclear overkill. Another misguided expenditure is the Pentagon's use of over 600,000 private contractors, many of whom do work that duplicates that of government employees. And as the Project on Government Oversight has noted, the troubled F-35 aircraft, which is currently projected to be the most expensive weapons program in the history of the Pentagon, may never be ready for combat. The F-35 could be scaled back or replaced with upgraded versions of current aircraft at a savings of tens of billions of dollars in the coming years. In addition to spending on goods and services we don't need, the Pentagon is extremely careless in how it spends taxpayer dollars. It is the only major federal agency that cannot pass an audit. This sloppy accounting renders the Department of Defense uniquely vulnerable to waste, fraud, and abuse. The Pentagon routinely overpays for routine spare parts, and despite Congressional criticism, it has not even been able to keep its employees from using their government-issued credit cards to pay for frivolous items like visits to casinos and strip clubs. These expenditures add up. In a report earlier this year I documented $33 billion in Pentagon waste generated by 27 separate projects over a multi-year period. The bottom line is that the United States has the strongest military in the world, and that there are more than enough resources available to keep it that way if the Pentagon and the Congress spend them wisely. Don't let anyone tell you otherwise. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

26 сентября, 18:43

Летающий лазер за 5 млрд. распилен на металлолом

4 Вместо моего предисловия: Немного интересного про Звездные войны и летающие лазеры. Помните, как красиво все начиналось? Лидеры во всех и всяческих технологиях, - американцы, - придумали и сумели реализовать безусловную убервафлю, полностью меняющую весь стратегический ядерный баланс в мире. Оснащенные боевыми лазерами самолеты смогут почти бесконечно барражировать в воздухе вдоль границ "проблемных территория" (изображаем из себя крутых дипломатов) в ожидании пуска противником баллистических ракет. Если таковой случится, они лазерами уничтожат ракеты еще на самом начальном - разгонном - участке траектории. Чих - пых - бац - пиу-пиу - и все готово, мир спасен, ракетам кирдык. Да, новое оружие стоит дорого. Но мир ведь дороже, правда?  Оригинал взят у judgesuhov в Летающий лазер за 5 млрд. распилен на металлолом Помните ABL (Airborne Laser) YAL-1 от Боинга, Локхид Мартин и Нортропп Грумман? Да, тот самый, ставший одной из самых амбициозных программ Агентства противоракетной обороны (Missile Defence Agency, MDA) США. Так вот, просматривая недавно спутниковые снимки авиабазы Дэвис-Монтен, также известной, как 309th Aerospace Maintenance and Regeneration Group (AMARG), я не нашел его на привычном месте, куда он был "приземлен" в 2012 году. Чем он уникален? В первую очередь - ценой. Стоимость самолета - более миллиарда долларов (это была самая масштабная переделка военного самолета в истории авиастроения). Ну а всей программы в целом составила 5 млрд.$ Напомню, что про программе ABL  США планировали получить несколько десятков летающих лазеров для уничтожения стартующих баллистических ракет противника на дальности до 400 км. О том - чем это кончилось и какие результаты лазер выдал реально - подробнее в первой ссылке. Так вот - при подсчете авиатехники на "Самолетном Bonyard'е" лазер я не нашел и удивился. Совсем новый ведь! Красный круг - место стоянки ABL на "самолетном кладбище" Может быть он улетел в какое-нибудь секретное место? Поиск в гугле не дал внятных результатов. Тогда я решил воспользоваться машиной времени и отмотать спутниковые снимки назад, чтобы выяснить, когда YAL-1 еще был на месте. И вот что получилось: Учитывая демонтированные в марте 2014 движки, улетел он вряд ли - решил я. И стал копать глубже. В итоге нашел фото июня 2014 г. Решил залезть в буржуйскую педивикию и внезапно... узрел: "the YAL-1 flew its final flight and landed at Davis-Monthan AFB, Arizona, where it was placed in storage at the AMARG until it was ultimately scrapped in September 2014 after all usable parts were removed" Итак, американский летающий лазер ABL расрезан на металлолом в сентябре 2014 года - сообщает вики со ссылкой на статью Аллена Ноджи (Allen Nogee) - старшего аналитика Strategies Unlimited, эксперта в области лазерных и оптических технологий. Вот так тихо мирно, без помпы и освещения в СМИ, США уничтожили свой единственный летающий боевой лазер. 5 миллиардов освоены, все расходимся. Между тем - в рунете об этом ни слова. В англоязычном интернете - тоже не густо. Как сказал о программе ABL Министр обороны США Роберт Гейтс: «Реальность такова, что вам потребуется что-то в 20-30 раз более мощное, чем химический лазер, атаковать места старта с любого расстояния ... Так что, прямо сейчас ABL должен кружить внутри границ Ирана, чтобы иметь возможность попробовать использовать лазер для уничтожения ракеты в фазе разгона. И если вы реализуете это на практике, то будете смотреть на 10 - 20 семьсот сорок седьмых, по полтора миллиарда долларов за штуку, и 100 млн. $ в год за обслуживание. Я не знаю никого в погонах, кто считает, что это - работоспособная концепция». Но американские военные не отчаиваются, а собираются переходить на твердотельные лазеры... и устанавливать их на беспилотниках, летающих значительно выше турбореактивных самолетов. P.S. Между тем в России программа летающего лазера (свернутая в 1993 г.) наоборот - реанимирована в рамках ОКР "Сокол-Эшелон". На базе второго самолета А-60 (1А2), возобновившего полеты в 2009 году, размещен экспериментальный лазерный комплекс 1ЛК222 разработки КБХА, предназначенный для "ослепления" космических средств наблюдения. Причем, судя по всему, наш летающий лазер планируют активно использовать и оснащают мощным комплексом бортовой обороны. Из недавнего интервью Владимира Михеева (советника первого заместителя генерального директора Концерна "Радиоэлектронные технологии"), разрабатывающего бортовой комплекс обороны А-60: "У него будет сверхточная навигация, ведь чтобы узкие лучи оружия этого самолета попадали в объекты, экипаж должен с высокой точностью определять местоположение в пространстве" "этот самолет будет иметь очень мощный бортовой комплекс обороны, так как на него будут нацелены самые современные средства поражения". "Я думаю, что на нем будет установлен комбинированный комплекс радиоэлектронной борьбы с элементами "Витебска", "Хибин" и целого ряда других систем для эффективной защиты"

26 сентября, 03:54

America's Lethal F-15 Fighter vs. Russia's Su-35, PAK-FA and China's J-20: Who Wins?

Kyle Mizokami Security, Americas The F-15 is one of Washington's most reliable and battle-tested planes—but is it about to become obsolete? The United States Air Force is in the midst of a transformational shift. Since the 1990s, all new combat aircraft accepted into inventory have been designed with stealth in mind. Stealth is considered a key aspect of survival over the modern battlefield. But an all-stealth force has been an extremely expensive proposition. Declining defense budgets during the 1990s and a focus on the Global War on Terror in the 2000s have meant that many legacy aircraft continue to fly on. As the U.S. military begins to reorient towards conflicts with major conventional powers it’s worth asking: how well would the older planes do against modern adversaries? The F-15 Eagle entered production in 1973. Designed with the lessons of the air war over Vietnam in mind, the F-15 was conceived as a strictly air superiority aircraft without concession to the air-to-ground role. The last F-15 was purchased in 2001. The F-22 was originally meant to replace the F-15 in Air Force service, but production was halted by then secretary of defense Robert Gates after just 187 aircraft. As a result, 178 F-15s are being upgraded to the latest “Golden Eagle” standard, allowing them to serve for decades more. Each candidate for the upgrade program tested for age-induced cracks and other wear-and-tear issues. Golden Eagles are also receiving a slew of important new hardware upgrades to keep their claws sharp. These include new APG-63V3 active electronically scanned array air-to-air radars and Joint Helmet Mounted Cuing System, allowing rapid target acquisition with Sidewinder infrared guided missiles. How would the F-15 Golden Eagle fare against Russia’s frontline fighter, the Sukhoi Su-35? The two aircraft are virtually cousins: both are descended from heavy, twin-engined Cold War air superiority fighters. Like the Golden Eagle, the Su-35 is actually an updated version of the Soviet Union’s Su-27 Flanker fighter. Read full article

23 сентября, 20:43

Could Trump Be Worse Than Nixon?

In the annals of American history, one President stands alone in his infamy. That President is Richard M. Nixon. Of the forty-four men to become President of the United States, only Nixon has resigned. Among that same group of men, it is also clear that only he, upon being impeached, would have been removed after a Senate trial. In fact, he resigned only after the House Judiciary Committee had sent a bi-partisan bill of impeachment to the full House. Republican leaders in the the House and Senate -- Arizona's Rep. John Rhodes and Sen. Barry Goldwater and Pennsylvania Sen. Hugh Scott -- then marched to the White House to tell their Republican President that the gig was up. The good news is that Nixon was unique in his ignominy. The bad news is that, if Donald Trump becomes President, things will be worse. Nixon's "high crimes," the standard required for impeachment and removal, are well-known. He covered up the break-in, burglary and bugging of the offices of his political adversary, the Democratic Party. His cover-up was explicit and fully endorsed. Within days of the arrest of the burglars, the White House tapes show him instructing the CIA to have the FBI stop its investigation on the trumped-up ground that its continuation would impede national security, and promising to raise hundreds of thousands of dollars in hush money for those arrested. In July 1972, at the time Nixon committed his crimes, he was about to be re-nominated for President, and the Democrats were about to nominate South Dakota's Sen. George McGovern. McGovern favored American withdrawal from Vietnam, amnesty for draft evaders, a close to 40% cut in defense spending, and a de facto guaranteed annual income. He would become the most liberal nominee ever put up by the Democrats. Consequently, he was Nixon's dream opponent -- an unwashed leftie whose supporters were at war with a mainstream America comfortable at that time with neither acid, amnesty nor abortion, the three-word sobriquet hung around McGovern's neck. Watergate, therefore, was an act of unmitigated self-destruction. Volumes of ink have been spilled attempting to explain Nixon's behavior. He has been deemed paranoid, irredeemably dishonest, and at times unhinged. In fact, though he may have been all of these at one point or another, his flaws were much more quotidian. His lying was selective, his obsessions particularized. As President, he had governed largely from the center, annoying conservatives not as much as liberals, the latter of whom by 1969 could not stomach anymore (let alone four more) years of Vietnam, but a lot nevertheless. In fact, his creation of the EPA and OSHA and his endorsement of wage and price controls and the Family Assistance Plan (which would have guaranteed an income to all) sent conservatives off the deep end. And as a politician, he no doubt thought that what he was covering up in the summer of '72 was nothing other than what his opponents had been doing for years. About this, of course, he was wrong. But not so wrong as to be deemed crazy. Politics was dirtier then. So, Nixon deserved what he got. But withal, he was and remains a recognizable political entity. Not so Trump. Trump does not lie about a few things or select things. He lies about more than most things. Fact-checkers at PolitiFact have rated 69% of his statements as either false, mostly false, or "pant-on-fire" false. Unlike Nixon, Trump's narcissism knows no bounds. His only apparent requirement (from anyone) is adulation. Nixon obsessed about his enemies in general and the Kennedys in particular. Trump obsesses about himself and condemns anyone who either refuses to join in the obsession or says anything at odds with its self-congratulatory assertions of personal triumph, unparalleled intelligence or sexual prowess. Nixon was stuck in some sort fear that Ivy Leaguers never respected his intelligence. Trump is just stuck... At about age 13. Despite his flaws, Nixon also was a student of policy. He was at home in the world of legislative markups, in-depth briefs, and give and take with Henry Kissinger and Daniel Patrick Moynihan, two of the many Ivy League intellectuals who actually worked for him. Trump has the attention span of a gnat and is at home with Steven Breitbart, the alt-right takedown artist adept at put-downs and put-ups. To his credit, Nixon actually ended segregated schooling in the south and enforced the Supreme Court's landmark Brown v. Board of Education decision. Trump, on the other hand, was catapulted onto the national scene via the racist lie that Obama was born in Kenya, a lie Trump continued to tell until just last week. Nixon turned out to be a crook. Trump will turn out to be a lot worse. On foreign policy, which Trump somehow thinks is his strength in this election, the comparison is even deadlier. Nixon spearheaded detente with the Soviet Union and the opening to Red China. The opening was a product of strategic design. He and Kissinger wanted to send a message to the Soviets that their monopoly on bilateralism with the Chinese was over. And it worked. After the Chinese thaw, Nixon began to negotiate SALT II (the second Strategic Arms Limitations Talks). President Ford achieved a significant breakthrough in those talks in 1974, and President Carter signed the SALT II agreement in 1979. Though never ratified by the Senate, both the Carter and Reagan Administrations abided by it, and ultimately President Reagan did his dance with Gorbachev that later brought the Cold War to an end. Now, compare Trump. On the one hand, he begins his negotiations with insult. Exhibit A -- Mexicans are rapists. On the other, he praises the autocracy that has emerged in Russian under Vladimir Putin. Nixon is turning over in his grave (in fact, on this point, so is Reagan). Were he going one on one with Putin, the last thing Nixon would do is give Putin leverage. But that is exactly what Trump has done (and the reason Putin likes him). Trump alienates NATO allies by turning American's unconditional defense against any Russian incursion into a defense conditioned on the payment of back dues, a move that simultaneously emboldens Putin into believing America will turn a blind eye to any designs he has on the Baltics and ultimately end the sanctions designed to reverse his seizure of Crimea. Similarly, Trump weakens the leverage inherent in America's nuclear superiority by announcing that, maybe, the Japanese and South Koreans should go nuclear to defend themselves from North Korea, on the one hand watering down America's guarantee to defend Japan and South Korea and on the other endorsing nuclear proliferation in a world that needs to move in the opposite direction. This is not strategy. It is stupidity. Trump constantly supports his absurdities with the line that he doesn't want "to show his hand" in any subsequent negotiations. But in his all-the-world's-a-real-estate-deal that only he can close, he isn't holding his cards; he's just proving he has no idea what is in the deck or how to use it. Nixon didn't weaken NATO before he went to China or negotiated with Brezhnev. He didn't open relationships with China by insulting the Chinese. And then, of course, there is Trump's temperament. Solipsistic, mercurial, bombastic and totally unfit to be anywhere near the nuclear codes. The list of seasoned foreign policy operatives opposing him grows by the day. And that list is replete with Republicans, ranging from Brent Scowcroft and Robert Gates to numerous officials who served in the Reagan and both Bush Administrations, all of whom believe Trump does not have the temperament to be Commander-in-Chief. The verdict is in. Trump has all of Nixon's flaw and none of his talents. It did not seem possible in 1974. But with Donald Trump as President, we would in truth have someone... Worse than Nixon. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

09 августа 2015, 13:34

Scofield: SOS International. Бизнес на проигрыше партнеров

Война против ИГ оказалась тяжелее, чем ожидалось: уже год эта террористическая группировка выдерживает удары ВВС США по ее позициям в Сирии и в Ираке. Но фирмы-подрядчики Пентагона от этого только выигрывают. Компания Lockheed Martin получила дополнительный заказ на ракеты Hellfire, AM General отправляет в Ирак 160 «хамви», изготовленных в США, а General Dynamics продает Багдаду танковые боеприпасы на миллионы долларов.

01 июля 2015, 10:45

Scofield: У истоков создания ИГ

С декабря 2014 г. в ведущих западных изданиях появилось несколько лонгридов о создании ИГ. В них было раскрыта роль Самира абд Мухаммада аль-Хлифауи (Хаджи Бакра), полковника разведки ПВО армии С. Хусейна, который, находясь в Кэмп Букка и опираясь на других находящихся там офицеров иракской разведки, наладил сеть контактов среди исламистов. После массового освобождения в 2009 г. эти люди создали ИГ. Немецкий Spiegel, в силу определённых причин, отметил, что опыт работы Хаджи Бакра в системе «вездесущего аппарата безопасности» (omnipresent security apparatus) С. Хусейна позволил ему построить разведку ИГ (Islamic Intelligence State) по образцу Штази...

01 февраля 2014, 20:00

Роберт Гейтс об Ираке

Моим основным приоритетом, как министра, было развернуть ситуацию вокруг Ирака. Политические комментаторы до и после моего утверждения на посту фактически анонимно заявляли, что моё пребывание в ранге министра будет оцениваться почти совершенно по происходящему там, весьма пугающая перспектива в условиях роста насилия и ухудшения ситуации с безопасностью, плохо работающей иракской политикой и явным провалом американской военной стратегии к середине декабря 2006 года. США ежедневно были заняты в двух войнах все те четыре с половиной года, что я был министром обороны. Я принимал участие в разработке нашей стратегии и в Пентагоне, и в Белом Доме, а затем нёс основную ответственность за их исполнение: за отбор и продвижение – а если необходимо, то и увольнение – полевых командиров и других военных руководителей, за получение командирами и войсками необходимого для успеха снаряжения, за заботу о наших военных и их семьях, и за устойчивую, обоснованную политическую поддержку в Конгрессе, что обеспечило бы период успеха. Мне надо было вести переговоры на минном поле политики, политиков и ведения боевых действий – и на полях сражений, и в Вашингтоне. Поля сражений были в Ираке и в Афганистане; политические поля сражений были в Вашингтоне, Багдаде и Кабуле. Я был после президента следующим, кто нёс основную ответственность за всё это. На поле битвы в Ираке я пришёл не посторонним. Война в Заливе Я был одним из небольшой группы высших официальных лиц 41 администрации Буша, глубоко вовлечённых в планирование Войны в Заливе в 1991 году. При её завершении я полагал, что мы сделали стратегическую ошибку, не вынудив Саддама лично сдаться нашим генералам (а не считать это само собой разумеющимся), не заставив его нести личную ответственность и испытать личное унижение и, возможно даже, не арестовав его на месте капитуляции. Буш 15 февраля 1991 года, как он написал в своих мемуарах, на пресс-конференции сымпровизировал, что одним из способов закончить кровопролитие в Ираке было «чтобы иракский народ и военные положили конец Саддаму». Вся команда Буша была убеждена, что размер поражения подтолкнёт иракских военных к тому, чтобы свергнуть Саддама. К нашему смятению почти сразу же после окончания военных действий и шииты на юге, и курды на севере внезапно восстали против Саддама. Они интерпретировали слова президента – направленные в адрес иракских военных – как поощрение народного восстания. Нам стоило быть более точными, когда мы говорили, за что мы – хотя я не думаю, что это могло бы предотвратить восстания. Нас повсеместно раскритиковали за то, что мы позволили режиму продолжать использовать вертолёты для подавления этих восстаний (иракцы говорили, что они были нужны потому, что мы разрушили большую часть автомобильных мостов), хотя именно иракские наземные силы и их бронетанковая техника жестоко подавили восстания. А Саддам воспользовался тем временем, которое дали эти восстания и их подавление, чтобы убить сотни своих генералов, которые могли бы сделать то же самое с ним. Ни курды, ни шииты – особенно последние – не простят нас за то, что мы не пришли к ним на помощь после того, как – по их мнению – поощрили их взяться за оружие. Критике было подвергнуто и то, что Буш 41 не направил наших военных в Багдад для силовой смены режима. Наше мнение было таково – подобные действия не были санкционированы резолюцией Совета Безопасности ООН, на основе которой мы создали широкую коалицию, в которую вошли и арабские силы. Таким образом, коалиция развалилась бы, если бы мы пошли на Багдад. Если такое не произошло бы в краткие сроки, но, нарушив тогда своё слово, мы бы пережили ужасные времена при попытке собрать ещё одну подобную коалицию для работы по международным проблемам. Более того, я много раз подчёркивал, что Саддам не собирался просто сидеть у себя под навесом и ждать, пока силы США явятся и арестуют его. Он бы спустился на землю, и нам бы пришлось оккупировать значительную часть Ирака, чтобы найти его и/или ликвидировать упорное и жестокое движение сопротивления, которое он практически наверняка бы собрал, причём у него было бы преимущество своей территории. Итак, война закончилась в феврале 1991 года, и Саддам пользовался автономией на севере. А что же происходило с (меньшинством) населения суннитов-мусульман в центре, подвергавших репрессиям и курдов, и шиитов… и столь долго? В конце концов, задача восстановления Ирака, обеспечения продовольствием и службами и восстановление экономики после дюжины лет лишений и десятилетий социалистического возрождения Баас была не столь уж малой проблемой – хотя, я полагаю, это более лёгкая задача, чем наши политические желания в той стране. По этим причинам, я полагаю, США стоило согласиться начать замену наших сил крупными многонациональными силами поддержания мира – возможно, НАТО – как только позволит ситуация с безопасностью… Мы сделаем большую ошибку, если будем держать сотню тысяч или около того американских солдат в Ираке более нескольких месяцев. Даже если ситуация с безопасностью продолжит ухудшаться, иракцы – с большой нашей и другой помощью – провели бы то, что широко признано двумя умеренно честными выборами в 2005 году, одни – 30 января и вторые 16 декабря; обе кампании с весьма хорошей явкой, с учётом обстоятельств. Однако образование коалиционного правительства нескольких шиитских партий, курдов и политически приемлемых суннитов после декабрьских выборов было большой проблемой. Пока шли переговоры 22 февраля 2006 года взрыв исторической шиитской мечети, гробницы Ашкария в Золотой Мечети Самарры воспламенил религиозное насилие, которое распространилось по всей стране. К октябрю каждый месяц погибало более трёх тысяч иракских мирных жителей. Нападения на военных США выросли в среднем с 70 в день в январе 2006 года до 180 в день в октябре. По мере того, как ситуация с безопасностью в Ираке в течение 2006 года ухудшалась, с политической ситуацией в Вашингтоне происходило то же самое. Рейтинг одобрения действий президента падал, опросы общественного мнения о войне становились всё более негативными, а Конгресс, который десятилетиями расхваливал сам себя за двухпартийность в вопросах национальной безопасности, в отношении войны всё более внутренне разделялся по партийной принадлежности – большая часть демократов против, большая часть республиканцев – за (но всё более неохотно). Растущий раскол дома и ухудшение ситуации в Ираке побудили конгрессмена Фрэнка Вулфа, давнего республиканца и представителя Северной Вирджинии в начале 2006 года предложить создание вне-правительственной двухпартийной группы из известных республиканцев и демократов, и рассмотреть, можно ли разработать новую стратегию США в Ираке, которая могла бы получить поддержку президента и обеих партий в Конгрессе. Он предложил, чтобы она финансировалась – на сумму чуть более миллиона долларов – через привилегированный Институт Мира Конгресса. В конечном итоге усилия были бы поддержаны Центром Стратегических и Международных Исследований, Центром Изучения президентства и Конгресса и Институтом Джеймса А. Бейкера III Общественной Политики Университета Райс. Бывший госсекретарь Джим Бейкер и бывший конгрессмен от Индианы Ли Хэмилтон согласились со-председательствовать в ныне известной Иракской Исследовательской Группе. Бейкер позвонил мне в феврале, чтобы попросить стать одним из пяти республиканцев в этой группе. Хотя у нас и были некоторые разногласия во время президентства Буша 41 (когда я был помощником советника по национальной безопасности), я очень уважал его и считал крайне эффективным госсекретарём. Я написал Джиму, что всегда рад тому, что он на нашей стороне в переговорах. Мой первый вопрос, адресованный ему, был таков – поддерживает ли президент эту инициативу, ведь если нет, то всё станет потерей времени. Джим сказал, что когда к нему обратились с предложением со-председательствовать, то он сразу же позвонил Бушу 43 с тем же вопросом. Он не хотел тратить усилия на то, что президент или другие считали подрывом администрации. Он уверил меня, что Буш 43 был за. Позже я решил, что президент не столько поддерживал, сколько уступал, возможно, в надежде, что мы сможет представить полезные предложения или обеспечить некоторую политическую поддержку внутри страны. Поскольку рекомендации иракской исследовательской группы, представленные на слушаниях в день моего утверждения на посту, сыграли решающую роль в дебатах по Ираку в 2007-8 годах, то важно представлять, как именно работала группа, и насколько меня изумил удар окончательных рекомендаций группы. Другими республиканцами, принимавшими участие, были вышедшая на пенсию член Верховного Суда Сандра Дей О’Коннор, бывший генеральный прокурор Эд Миз и бывший сенатор от Вайоминга Алан Симпсон. Демократов возглавлял Хэмилтон, а в группу входили бывший директор службы управления и бюджета и глава администрации Белого Дома Леон Панетта, бывший сенатор от Виржинии Чак Робб, юрист из Вашингтона Вернон Джордан и бывший секретарь по обороне Уильям Перри. Хэмилтон был председателем и сенатском Комитете по разведке, и у иностранных команд с прямыми связями с группами, нападавшими и на силы коалиции, и на суннитов. Они указывали на вовлечение Ирана в дела Ираке и говорили, что когда растёт напряжённость между Вашингтоном и Тегераном из-за ядерного вопроса, Тегеран активнее поддерживает экстремистов в Ираке. Лидеры шиитов, с которыми мы встречались, в том числе и религиозные руководители, говорили нам, что Саудовская Аравия, Сирия и Иран – все вмешивались в дела Ирака. Ни шииты, ни сунниты не были конкретны в своих жалобах, они избегали упоминать о деструктивном вкладе собственных экстремистских групп. (После того, как мы встретились с лидером шиитской коалиции Абд Аль-Азиз Аль –Хакимом, я сказал Бейкеру, что вибрации в комнате заставили меня почувствовать, что он с той же скоростью поставит нас к стенке, как и говорит с нами.) Доктор Салех аль-Мутлаг, курд из иракского Фронта за Национальный Диалог, оказал нам наиболее содержательную и реальную помощь. Он сказал, что Ирак был глубоко травмированным обществом, и что ожидания там перемен были «крайне не реалистичны». Иран хотел слабости Ирака и трясины для США – сказал он – с 140 000 войск в качестве «заложников». Шииты должны были понять, что они не могут контролировать все уровни власти, а сунниты должны были осознать, что к власти они не вернутся. Он выразил озабоченность тем, что шииты пытались отодвинуть суннитов. «Эта политика лежит в центре всех наших проблем, все проблемы проистекают именно оттуда». Наш визит был крайне важен потому, что необходимо видеть и слышать о некоторых вещах лично, чтобы полностью понять. В этом отношении никакое количество брифингов в Вашингтоне не может заменить сидение в одной комнате с иракцами или с кем-то из наших людей там. К нам относились с большим уважением и были достаточно открыты практически все, с кем мы встречались, в том числе и президент Джалал Талабани, который устроил шикарный обед для нас, накрыв роскошный стол с огромным количеством крайне дорогостоящих блюд. Но в целом визит был разочаровывающим. Я вернулся, считая, что можно добавить ещё один крупный просчёт к числу тонкостей против решения о войне: мы просто не имели представления, насколько разрушен был Ирак перед войной – экономически, социально, культурно, политически, его инфраструктура, система образования, – можете сами продолжить. Десятилетия правления Саддама, которому было наплевать на иракский народ, восьмилетняя война с Ираном, разрушения, нанесённые нами во время Войны в Заливе, двенадцать лет жёстких санкций – всё это означало, что у нас фактически не было фундамента, на котором можно было выстраивать попытку запустить экономику, и ещё труднее было создать демократическое иракское правительство, откликающееся на нужды своего народа. И мы собирались настаивать, чтобы наши партнёры – первое демократически – избранное правительство за четырёх-тысячелетнюю историю Ирака – за год решило столь большие и фундаментальные политические проблемы, стоящие перед страной? Это было фантазией. Группа исследования провела ещё более информативные встречи в середине сентября и затем собралась 13 ноября, чтобы начать формулировать свои рекомендации. Я был выведен из группы 8 ноября, когда было объявлено о моем новом назначении. Моё место занял бывший госсекретарь Ларри Иглбергер. Ещё будучи в Багдаде Билл Перри написал черновик на три с половиной страницы предварительного плана действий, которые по его мнению, США должны предпринять для улучшения ситуации в Ираке. Он начал свою пояснительную записку с драматического утверждения: «Последствия неудачи в Ираке будут катастрофическими – намного более весомыми, чем неудача во Вьетнаме». Он обращал внимание на различные политические и экономические шаги, которые по его мнению, надо предпринять, но главным образом сфокусировал внимание на ситуации с безопасностью и перспективы операции «Вместе Вперёд», объединённых усилий иракской армии, военных США и иракской полиции по восстановлению безопасности в Багдаде. Билл писал: Для иракского правительства будет крайне важно обеспечить значительное количество иракских вооружённых сил в поддержку полиции при удержании очищенных (безопасных) зон от повторного заражения. Ещё более важно, что больший контингент американских войск, привлечённых к этой программе, дал бы нам более высокие шансы на успех в этой решающей попытке… Мы понимаем сложности, которые повлечёт такое участие, но мы и осознаём, насколько жизненно важны такие усилия для всего, что мы делаем в Ираке. Билл прояснил, что он призвал к «краткосрочному усилению войск», возможно, к использованию сил, находившихся в резерве в Кувейте и Германии. Вскоре после возвращения из Багдада Чак Робб (которому пришлось пропустить встречу в середине сентября) выступил с собственным мемо. Охарактеризовав мемо Перри, как «превосходный исходный пункт», он сказал так: Я полагаю, что Битва за Багдад была решающим элементом какого бы то ни было воздействия на Ирак, но была и уверенность, что присутствие в качестве мишеней ухудшит ситуацию с безопасностью, и что чем больше делают США, тем меньше будут делать иракцы. Военачальники должны были быть сменены. А в это время в Вашингтоне к концу лета, несмотря на риторику об успехах внутри администрации, готовились, по крайней мере, три основных доклада об иракской стратегии. Первый был сделан Стивом Хэдли и сотрудниками NSC (Совета Национальной Безопасности), два других – Госдепартаментом, консультантом Госсекретаря Райс Филипом Зеликовым, и Пентагоном, под руководством председателя Комитета Начальников штабов Пита Пейса. После утверждения, ещё не принеся присяги, я впервые высказал свои мысли на частном завтраке 12 декабря с президентом и Хэдли в маленькой гостиной по соседству с Овальным кабинетом. Я сказал, что президенту необходимо направить послание Малики о том, что мы подходим к решительному моменту, водоразделу для обоих государственных руководителей: «Пора. Какую страну вы хотите иметь? И хотите ли вообще иметь государство? Альтернативой станет хаос». Я сказал, что нам нужны силы для решения проблемы в Багдаде: мог ли Малики их предоставить и, если не может, то кто может? Я сказал, что наши люди в Багдаде были слишком забияками; они говорили, что было «некоторое снижение религиозного насилия», но оно было подобно приливу – поднималось и снижалось и снова поднималось. Что последует экономически и политически? Я так и спросил. Я сказал, что надо заставить Сирию и Иран понять, что за помощь нашим врагам в Ираке придётся заплатить. Я предложил, чтобы в игру вошли и саудовцы: они же заявили, что встревожены, а никаких действий не предприняли. И, наконец, я спросил, что случится, если подъем потерпит неудачу. «Что во второй главе?» Мы обсуждали, когда Буш мог бы выступить с речью, если он решит изменить стратегию и приказать начать наращивание сил. Он решил подождать до тех пор, пока я не принесу присягу, и смогу отправится в Ирак как министр и вернуться со своими рекомендациями. Я предупредил, чтобы он не позволял событиям сдвинуть дату речи. Если он не готов, то стоит отложить. «Лучше тактическая задержка, чем стратегическая ошибка», – сказал я. 13 декабря президент пришёл в Пентагон на встречу с Комитетом начальников штабов в их конференц-зал, издавна прозванный «Танком». Вице-президент, Дон Рамсфельд, и я тоже были там. Я говорил на встрече мало, поскольку Рамсфельд всё ещё был министром и говорил от имени Министерства Обороны. Но сама встреча предоставила мне отличный шанс почувствовать притяжение среди основных игроков и то, как президент проводит встречи. Сессия также предоставила мне возможность наблюдать руководителей и их взаимодействие с Бушем и Чейни. Буш поднял вопрос об отправке большего количества войск в Ирак. Все руководители дали волю чувствам , не только расспрашивая о важности дополнительных сил, но выражая озабоченность влиянием на войска, если будет задан вопрос об отправке ещё тысяч солдат. Они тревожились о «дроблении сил» повторными передислокациями и о влиянии на семьи военных. Они показали, что длительность отправки в Ирак надо будет увеличить, чтобы поддерживать там большие силы. На встрече я был поражён тем, что главы казались оторванными от тех войн, что мы вели, их нацеленностью на будущие обстоятельства и акцентом на силу. Ни один не пробормотал ни единого замечания о необходимости нашей победы в Ираке. Это было моё первое мимолётное знакомство с одной из крупнейших проблем, с которыми мне придётся столкнуться в бытность министром – заставить тех, чьи кабинеты были в Пентагоне, отдать приоритет зарубежным полям сражений. Буш с уважением их слушал, но в конце просто сказал: «Самый верный способ раздробить силы – это проиграть в Ираке». Мне пришлось иметь дело со всеми серьёзными вопросами, которые руководители поднимали в тот день, но я полностью согласился с президентом. Я не могу не привести е-мейл от «эгги», служившего в Ираке, который видел годом или около того ранее в Техасском университете. Он написал, что, конечно, он и его товарищи хотят вернуться домой – но не ранее, чем миссия будет закончена, и они смогут быть уверены, что жертвы их друзей не напрасны. Я подумал, что молодой офицер тоже согласился бы с президентом. Хэдли и я позже вели долгие телефонные разговоры с президентом 16 декабря при подготовке моей поездки в Ирак. Он сказал, чтобы я докладывал президенту во время поездки 23 декабря, а затем команда по национальной безопасности соберётся на ранчо в Кроуфорде 28 декабря, чтобы принять решение о дальнейшем. Он просмотрел предполагаемую программу встречи в Кроуфорде. Там всё было о наращивании сил и о стратегии по Багдаду. Есть ли у Кейси ресурсы для обеспечения достаточной защиты иракцев в Багдаде, понимает ли он, что наращивание было «передышкой, чтобы выиграть время и пространство для того, чтобы иракское правительство встало на ноги»? Могли ли мы наращивать силы и в провинции Анбар – где суннитские шейхи начали противостоять аль-Каиде и повстанцам из-за их беспричинной недоброжелательности – и в Багдаде, или сумеем справиться в Анбар силами специального назначения и суннитскими племенами, желавшими действовать вместе с нами? Как бы мы определили более широкую стратегию перехода – безопасность, подготовка или и то, и другое? Если мы внедрим наши силы в иракские подразделения, уменьшит ли это количество войск США в сражениях? В день, когда я должен был приносить присягу, 19 декабря, я говорил с Дэвидом Петреусом. Я хотел ухватить мысли ведущего армейского эксперта по подавлению восстаний. И ещё я хотел получше познакомиться с ведущим кандидатом на замену Джорджа Кейси. Я спросил, к чему мне стоит присмотреться в Ираке, какие вопросы следует задать. По сути, он сказал, что вопрос был в том, является ли нашим приоритетом безопасность для иракского народа или эволюции иракских сил безопасности. Вероятно, мы не могли сделать первого до тех пор, пока не улучшили второе. Через несколько часов я отправился в первую поездку в Ирак в качестве министра. Меня сопровождали Пит Пейс и Эрик Едельман, заместитель министра по военно-политическим вопросам. Отправиться в Ирак в качестве министра обороны было совсем иным, чем просто членом исследовательской группы. В целях безопасности я летел военно-транспортным самолётом, но внутри у него был своего рода большой серебряный трейлер Аэрострим – капсула с прозвищем «серебряная пуля» – для меня и остальных. У меня была небольшая кабинка со столом и диваном, который раскладывался в кровать. Ванная была такой маленькой, что пользоваться ею, закрыв дверь, было невозможно. Там ещё была секция посередине со столом и стулом для сотрудника и маленьким холодильником и ещё одна секция, где могли сесть ещё пара человек. Это были очень тесные квартирки для двадцати четырёх часового полёта, но лучше, чем места в грузовом отсеке, да и намного тише. Но поскольку окон в самолёте не было, то во многом это было, словно оказаться посылкой «Федекс» в полу-кругосветном путешествии. По прибытии в Багдад меня встретили генерал Абизайд и Кейси, мы отправились вертолётом в «Кэмп Виктории» – огромный комплекс, в который входит дворце Аль Фо, наша военная штаб-квартира и Объединённое Бюро Посетителей. Домиком Бюро для гостей был ещё один из дворцов Саддама, витиевато украшенный в стиле, я бы сказал, «раннего диктатора», с огромной мебелью и массой золотых листов. Моя спальня была размером чуть не с баскетбольную площадку и отличалась огромной люстрой. Ванная была украшена орнаментом по всей длине и с трубами по короткой стороне. Я останавливался в Бюро много раз, и после того, как за менеджмент взялись Национальная Стража, условия жизни улучшились. Но всё же относительная роскошь меня тревожила, ведь я знал, в каких условиях продолжали находится наши войска. У моих сотрудников и меня самого не было причин для жалоб – никогда. Я провел большую часть из двух с половиной дней в Ираке вместе с командирами. Именно во время этой поездки я впервые встретился с несколькими боевыми генералами армии, которых узнал и стал уважать и в будущем продвигать – в их числе генерал-лейтенант Рей Одиерно, Стэн МакКристал и Марти Демпси. Я проводил длительные встречи и обеды со старшими чиновниками иракского правительства. Эти разговоры были намного более продуктивны, чем во время поездки в качестве члена группы исследования, что неудивительно, если учесть, насколько я стал значим для их будущего. Во время этой поездки я взял за правило, которому следовал все последующие визиты в Ирак и Афганистан, да и в любое военное поселение или подразделение, которое посещал в качестве министра – я кушал с военными, обычно с дюжиной или около того молодых офицеров (лейтенантов и капитанов), молодыми военнослужащими срочной службы или унтер-офицерами среднего звена. Они были удивительно искренни со мной – частично потому, что я не позволял никому из их командиров входить в комнату – и я всегда много от них узнавал. Пока я готовился к полёту из Багдада в Мосул, я дал свою первую пресс-конференцию в Ираке на свежем воздухе перед Бюро. Вероятно, то, что я сказал, на репортёров произвело меньшее впечатление, чем шум сражения на заднем плане. Во время полёта обратно в Вашингтон я готовился к встрече с президентом следующим утром в Кэмп-Дэвиде. Я сказал ему, что пообещал Сенату в поездке прислушиваться к словам старших командиров, и я так и делал. Их основной идеей оставалась передача ответственности за безопасность иракцам. Я сказал, что считал – в Ираке у нас был «переломный момент», что возникающий иракский план, выработанный Кейси, выглядел точкой поворота с точки зрения иракцев, желавших захватить лидерство в вопросе безопасности при мощной поддержке США. Из длительных обсуждений с командирами, сказал я, мне стало ясно, что существовало соглашение по широкому кругу вопросов от Абизайда и до «тщательно прицельного, умеренного увеличения» присутствия вплоть до двух бригад для поддержки операции в Багдаде, пропорционально соразмерному увеличению гражданской и экономической помощи США. Пошаговое увеличение стало бы разработкой для продления операций «удержания» достаточное время, чтобы иракцы получили ещё девять полноценных бригад в Багдаде и начали брать на себя контроль ситуации на местах. В отношении провинции Анбар, где выступили шейхи, я сообщил, что наши командиры полагают, что добились значимого прогресса. Абизайд сказал мне, что командир морской пехоты генерал-майор Рик Зилмер там «выбивал из аль-Каиды пыль». И Одиерно, и Зилмер считали, что ещё два батальона морской пехоты в Анбаре позволят им закрепить успех. Однако, как я уже сказал, Кейси не был убеждён в необходимости увеличения количества войск в Анбаре, а сама провинция не имела значения для Малики. Мнение Кейси состояло в том, что продолжительный успех требовал присутствия больших иракских сил безопасности и иракского правительства. Он заявил, что будет продолжать работать над этим вопросом с Одиерно. Основной проблемой был Малики, сказал я президенту. В частных беседах он был «крайне обеспокоен» любым расширением. Он предупредил меня, что приток войск США выглядит противоположностью ожиданиям иракцев в смысле сокращения количества войск и может сделать силы коалиции ещё большей мишенью для террористов. И Кейси, и Одиерно считали, что могут заставить Малики согласиться, возможно, на одну дополнительную бригаду к 15 января для поддержки операций по безопасности в Багдаде, а вторая бригада перебазировалась бы в Кувейт к 15 февраля для восстановления резервных сил США. Я предложил президенту, чтобы ключевой пункт работы с сопротивлением Малики был обращён к его сильному желанию видеть иракцев во главе процесса с необходимым условием, что они не потерпят неудачу. Наши командиры были озабочены тем, что иракцы, желая быть во главе, могли оказаться неспособны успешно выполнять операции. Одиерно, явно более пессимистично настроенный, чем Кейси, в отношении потенциальных действий иракцев, предостерегал меня относительно плана Кейси – «нет никаких гарантий успеха» – и что крайне необходимо было продолжать операции по зачистке с длительным и эффективным периодом «сохранения» в пару с немедленным вливанием экономической помощи с созданием рабочих мест. Я снова повторил, что Кейси и Абизайд не желали более чем этих приблизительно 10 000 человек дополнительных войск. Придерживаясь их линии, я сказал, что будет сложно обеспечить более агрессивный подход из-за напряжения и ограничений на присутствие сил – и без влияния на иракское правительство, явно не желающее видеть крупное усиление присутствия сил США в Ираке; сделать подобное стало бы подрывом много, из выполненного за прошедшие два года. Полагаю, что старшие советники президента всегда обязаны предлагать ему максимально возможное количество вариантов и должны рассматривать всё, что можно сделать в случае неудачи плана. Итак, я сказал президенту Бушу, что «благоразумие обязывает нас представить некоторые размышления по плану Б, на случай, если усилия в Багдаде не принесут особого успеха». Я попросил Пита Пейса поработать вместе с Кейси над подобным планом, который мог бы включать существующие для различных целей силы США в Ираке, в том числе перенаправление некоторых из сил специального назначения МакКристала на руководителей групп смертников в Багдаде. Переброска сил США, уже находившихся в Ираке, если окажется оправдана, стала бы небольшой опорой США и легче была бы принята правительством Малики. Я заключил: «В итоге, Пит Пейс, Джон Абизай, Джордж Кейси и я полагаем, что у нас, вероятно, достаточно американских войск и у иракцев есть возможность избежать катастрофы. В худшем случае мы так и будем двигаться со слабым прогрессом. Если таковы будут результаты, то нам стоит подумать о более решительных операциях – ради предотвращения нашего долгосрочного провала в Ираке». Оглядываясь назад, я уверен, что президент был глубоко разочарован моим докладом – хотя он этого никогда не произносил. Я в основном вторил тому, что Кейси и Абузайд говорили ему многие месяцы, хотя они недовольно соглашались принять умеренное увеличение сил США. Президент явно был нацелен на существенное увеличение американских войск. Хотя я и предложил обсудить идею большего наращивания сил в Багдаде в сентябре и упомянул об этом Бушу в собеседовании, когда разговаривал с президентом в субботу, но не стал упоминать о своей рекомендации наращивания от 25 000 до 40 000 войск Бейкеру и Хэмилтону. Я работал на посту менее недели и был не готов бросить вызов этим полевым командирам или другим старшим генералам. Но вскоре всё изменилось. Мне надо было усвоить одно, и быстро: что среди старших офицеров на военной службе существовала определённая связь – их отношения часто уходили корнями на десятилетия или ещё в дни учёбы в Вест Пойнте или Аннаполисе – и она влияла на их суждения, предложения и идеи. Мне также было необходимо быстро понять, как читать между строк, слушая военных командиров и их подчинённых, в частности определять кодовые слова или «сообщения», которые позволили бы мне понимать, не демонстрируют ли мне эти люди признаки согласия, когда на самом деле они совершенно не согласны. Я почувствовал тень несогласия между Кейси и Одиерно в Багдаде, но как я уже говорил, позже стало ясно, что Рей совершенно не согласен со своим начальником относительно способа действий, особенно наращивания. Я пришёл к тому, что во многом полагался на эти мнения изнутри относительно председателя Объединённого командования – сначала Пита Пейса, а затем адмирала Майка Муллена, – а также и моих старших военных советников. Моё мнение о том, как нам изменить ситуацию в Ираке к лучшему быстро эволюционировало. Я знал наверняка, что бы там люди не думали о решении начать войну в Ираке, на тот момент мы не могли потерпеть неудачу. Поражение американских военных и иракских недовольных в ужасной гражданской войне, которая с большой вероятностью охватила бы другие страны региона, стало бы бедствием, дестабилизировало бы регион и резко придало бы сил и веса Ирану. За последовавшие многие месяцы яростной критики наращивания войск Бушем я никогда не слышал, чтобы критики исследовали бы риск тех самых последствий, к которому их предпочитаемый подход стремительного вывода наших войск привёл бы на деле. Я рекомендовал президенту, чтобы генерал-лейтенант Дэвид Петрэус сменил Джорджа Кейси, который был в Ираке в течение тридцати месяцев и чью стратегию Буш больше не поддерживал. Все, кого я опрашивал, включая Кейси, думали, что Петрэус был нужным человеком. Двумя неделями ранее я получил звонок с одобрением его кандидатуры из маловероятного источника, моего предшественника на посту президента Техасского университета Рея Боуэна. Рей встретил его во время посещения Мосула в августе 2003 и заметил, что Петрэус понял, как завоевать доверие иракского народа, и что он показал «превосходное понимание» Ирака, его людей и проблем с американским присутствием. Президент также слышал хорошее о Петрэусе – что он ясно дал понять во время моего собеседования в начале ноября – и таким образом, он немедленно согласился. Мы обсуждали и кому быть следующим начальником штаба армии. Генерала Пита Шумакера вернули из отставки, чтобы он взялся за работу, и он был всегда готов снова уйти в отставку. Президент сказал, что не хочет, чтобы после всей своей службы государству Кейси ушёл с тёмным шлейфом из-за ситуации в Ираке. Мы согласились попросить Джорджа стать начальником штаба. Некоторые сенаторы на будущем утверждении, в первую очередь – Джон МакКейн, не были бы великодушны к Кейси так, как президент. В самом деле, в первой моей поездке в Ирак в качестве министра, я получил известие, что МакКейн срочно хочет поговорить со мной. Телефонная связь была установлена во время обеда, на который меня пригласил Кейси. Я взял трубку в его спальне в Багдаде и, сюрреалистичным образом, слушал, как МакКейн говорит мне, насколько сильно он против того, чтобы назначить Кейси начальником штаба армии. Встреча группы национальной безопасности с президентом на ранчо под Кроуфордом 28 декабря обострила почти все проблемы. США могли выделить до пяти дополнительных бригад боевых подразделений или почти 21 500 человек, половину к середине февраля, а остальных – приблизительно по 3 500 ежемесячно. Если Абизайд и Кейси говорили об отправке двух бригад, а остальные пришли бы позже в случае необходимости, то Петреус и Одиерно желали набрать и оправить все пять бригад. Я согласился с рекомендациями новых командиров (изменив более раннюю поддержку подхода Кейси), меня убедил аргумент, что в случае отправки двух бригад с последующим добавлением остальных всё будет выглядеть так, словно стратегия терпела неудачу, и потому надо было отправлять подкрепление. Лучше делать всё сразу. В этом случае, как и позже, когда я слушал рекомендации боевых командиров и прислушивался к стоявшим за ними основаниям, я был готов сделать всё, чтобы обеспечить необходимое им. Отсутствие мною понимая истинного количества войск, требуемых для наращивания пяти бригад, привело к недооценке всего масштаба наращивания при обсуждении с президентом этого вопроса. Те 21500 человек представляли собой лишь боевые бригады, но не так называемые вспомогательные службы – персонал обслуживания вертолётов, медицинских эвакуаторов, логистиков, разведки и прочих – что добавило бы ещё 8 500 человек, то есть всё наращивание составило бы почти 30 000. (Я никогда больше не забуду об этих вспомогательных службах). Когда мне впервые сказали о таком количестве, я заявил: «Это поставит нас в положение идиотов. Как могли профессиональные военные этого не понимать?» Я направил раздражённую записку заместителю секретаря Энгланду и Питу Пейсу, спрашивая задним числом, уверены ли мы теперь в оценке требуемой мощности поддержки: «Объяснить недавние дополнительные силы ОИС (Операция Иракская Свобода) и соответственное финансирование будет достаточно сложно. Мы просто не в силах вынести очередной сюрприз в ближайшие недели… Я не хочу получить ещё один удар с очередным требованием всего через три недели». Я взял курс на столкновение, солидаризовавшись со старшими офицерами. В Кроуфорде мы договорились, что иракцы будут руководить при подавлении религиозного насилия, но мы будем настаивать на том, чтобы правительство позволило иракской армии проводить операции без религиозного подтекста – например, политики (подразумевая Малики) не должны пытаться обеспечивать освобождение политически «защищённых личностей». Мы поддержим иракские силы даже при продолжающихся агрессивных операциях против аль-Каиды в Ираке, шиитских групп смертников из Джейш аль Махди и повстанцев-суннитов. Упор был сделан на то, что большая часть наших жертв была результатом не религиозной жестокости, а больше самодельных взрывных устройств, устанавливаемых этими группами. Мы также обсудили увеличение размера армии и морской пехоты, но ко времени, когда мы покидали Кроуфорд, никаких решений принято не было. 2 января 2007 года я дозвонился до Петреуса, он был в машине на автостраде Лос-Анжелеса. Чтобы принять мой звонок, он съехал на парковку, и я спросил, примет ли он пост командующего в Ираке. Он, не колеблясь, сказал «да». Подобно мне, думаю, он понятия не имел, насколько трудна окажется дорога впереди – и в Ираке, и в Вашингтоне. 3 января я встречался с президентом, чтобы обсудить два ключевых личных вопроса. Я хотел, чтобы он знал – вероятней всего Кейси столкнётся с массой критики в процессе утверждения, хотя, по-моему, сработало бы, если бы его мощно отстаивали. Я также поднял вопрос о том, кто станет преемником уходящего на пенсию Абизайда. Я сказал, что Центральному командованию нужен свежий взгляд и предложил три имени – генерала Джима Кина, заместителя начальника штаба армии в отставке (основной поборник наращивания), генерала морской пехоты Джима Джонса, только что ушедшего в отставку с поста командующего Европейского Командования и высшего командующего союзников в Европе, и адмирала Уильяма «Фокса» Фэллона, командующего Тихоокеанского командования. Я сказал, что Пейс и другие говорили мне, что, вероятно, Фэллон – лучший стратег в войсках. Я отметил, что при работе с многочисленными проблемами Центкома – Иран, Африканский Рог и другие – огромную роль должен сыграть ВМФ. Я также указал, что командующий Центкомом станет начальником Петреуса, и я думаю, для этой работы нам необходим сильный и подготовленный четырёхзвёздный офицер. Центком станет третьим постом Фэллона в качестве четырёхзвёздного генерала. И ещё, Фэллон станет первым адмиралом-командующим, что мне нравится, поскольку я считаю, что ни одно командование не должно «принадлежать» тому или иному виду службы. Президент принял мои рекомендации, в число которых входила пара Фэллон и генерал-лейтенант Марти Демпси, только что вернувшийся из Ирака, в качестве заместителя командующего. Он ещё желал ускорить объявление о переменах в руководстве и в Багдаде, и в Центральном Командовании, перенеся на 5 января, чтобы он мог направить сигнал, что вся команда, работающая с Ираком – была сменена (в том числе и посол). На встрече я сказал президенту, что я работаю над предложением увеличить размер корпуса морпехов на 27 000, доведя число до 202 000, а армии – на 65 000, до общего количества 547 000. Увеличение будет растянуто на несколько лет, расходы в первый год составят от $17 до $20 миллиардов, а за пять лет – от $90 до $100 миллиардов. Я доложил, что рассматриваю нашу политику с учётом Национальной Гвардии и резервистов, в частности, чтобы удостовериться, что их развёртывание будет ограниченным по времени – возможно, одним годом – и для того, чтобы быть уверенными, что они проведут обещанное время между развёртыванием дома. Он сразу же приказал мне действовать. Президент провёл последнюю встречу Совета Национальной безопасности по новой стратегии в Ираке 8 января. Мои материалы брифинга демонстрируют, насколько мрачной стала ситуация: «Ситуация в Багдаде не улучшилась, несмотря на тактическую корректировку. Полиция неэффективна или ещё хуже. Силовые уровни в Багдаде неадекватны для стабилизации города. Иракская поддержка Коалиции значительно снизилась, частично из-за неудач с безопасностью в прошлые годы. Мы стратегически обороняемся, а враги (сунниты-повстанцы и шиитские ополченцы) владеют инициативой». Нам надо смотреть в лицо четырём решающим фактам: (1) основной проблемой были экстремисты из всех сообществ, центр ослабляется и растёт религиозность (изменение по сравнению с тем, когда основной проблемой были повстанцы сунниты), (2) политический и экономический прогресс в Ираке маловероятен из-за отсутствия основного уровня безопасности, (3) руководители Ирака продвигали свою религиозную программу, как стратегии уклонения, в погоне за узкими интересами и в знак признания прошлой истории, (4) терпимость американского народа к усилиям в Ираке шла на спад (большое преуменьшение, если можно так выразиться). Я думаю, что сама встреча была, некоторым образом, финальной проверкой «на вшивость» для всех присутствовавших и необходимости предпринять наращивание и изменить нашу первоначальную военную миссию со смены режима на защиту иракского народа. Президенту надо было знать, что команда будет держаться сплочённо в определённо крайне сложный грядущий период времени. Президент объявил своё решение о наращивании в обращении по национальному телевидению 10 января. Он направлял пять бригад в Багдад и два батальона морпехов в Анбар. Конди Райс наращивала гражданские ресурсы так, как запрашивали главы. Малики обеспечивал гарантии, что наши силы будут действовать свободно и должен был открыто об этом объявить. Рекомендованные мной размер армии и корпуса морпехов будет одобрен. А затем началось светопреставление. За весь период сорока пяти лет на службе у восьми президентов я могу припомнить лишь три случая, когда, по-моему, президент рисковал репутацией, оценкой общественности, доверием к себе, политическим крахом и суждением истории по единственному решению, которое он считал правильным для государства: прощение Джеральдом Фордом Никсона, одобрение Джорджем Бушем бюджета 1992 года и решение Джорджа Буша наращивать силы в Ираке. В двух первых случаях, думаю, можно с уверенностью предполагать, что решение было верным для государства, но стоило двум президентам перевыборов; в последнем же случае решение предотвратило потенциально гибельное военное поражение Соединённых Штатов. Принимая решение о наращивании сил, Буш внимательно прислушивался к словам своего военного командующего на месте, его начальника в Центральном Командовании и всего Комитета Начальников Штабов, предоставляя им обширные возможности выразить свое мнение. Затем он отверг их советы. Он сменил министра обороны и командующих на местах и поставил весь свой авторитет на новую команду и новую стратегию. Как и некоторые из его самых высоко ценимых предшественников, по крайне мере на этом примере, он доверил собственному суждению больше, чем самым высоко профессиональным военным советникам. Буша критиковали, в частности, в его собственной партии, за задержку действий по смене курса в Ираке вплоть до конца года. Моё мнение таково: при мощной оппозиции самых высших военных руководителей и командующих и других в правительстве наращиванию сил непосредственно перед его решением в декабре, смена стратегии раньше в 2006 году была бы ещё сложней и это обусловило паузу президента. Я не в том положении, чтобы судить было ли отсутствие действий ранее результатом влияния грядущих промежуточных выборов. Но точно знаю, что раз уж Буш принял решение, я никогда не видел, чтобы он оглянулся или передумал. В начале сотрудничества с Дейвом Петреусом, которое продлилось почти четыре с половиной года и две войны, я часто ему говорил, что Ирак был его битвой, а Вашингтон – моей. Мы оба знали, кто наши враги. Моим врагом было время. Было Вашингтонское «время» и Багдадское «время», и шло оно с весьма различной скоростью. Нашим силам нужно было время, чтобы наращивание и более широкие планы заработали, а иракцам нужно было время для политического урегулирования, но большая часть Конгресса, большая часть СМИ и растущее большинство американцев потеряли терпение от войны в Ираке. Будущие недели и месяцы в Вашингтоне доминировали оппоненты войны, пытаясь ввести крайние сроки иракцам и графики нам на вывод наших войск. Моя роль состояла в том, чтобы понять, как выиграть время, как замедлить Вашингтонское «время» и ускорить Багдадское. Я постоянно повторял Петреусу, что верю – у него верная стратегия и, следовательно, «Я добуду вам столько войск, сколько смогу и буду делать это так долго, как смогу». Весь декабрь в Вашингтоне бушевали дебаты из-за возможного наращивания, главным образом в СМИ, поскольку Конгресс был на каникулах. Естественно, оппозиция Комитета Начальников штабов и Кейси увеличению войск просочилась, равно как и дебаты внутри администрации и, особенно, внутри Департамента Обороны. Центральной темой освещения прессой моего первого визита в Ирак в качестве секретаря стали озабоченности, выраженные мне командирами и даже младшими офицерами относительно наращивания – о величине военной опоры США, о снижении давления на иракцев ради обретения ответственности за безопасность – обеспокоенности, которые я открыто признавал. Становилось все более очевидно, что внутри администрации Буша гражданские предпочитали наращивание, а большая часть военных – нет. Теперь спрашивают, мог ли я каким-то образом преодолеть этот разрыв. Критика в декабре была лишь разогревом перед последующим. Мы знали, что находимся шаткой позиции перед Конгрессом. Всё зависело от республиканского меньшинства в Сенате, останется ли оно твёрдо в использовании тех правил, что предотвратят законодательные действия контролируемого теперь демократами Конгресса по введению предельных сроков и графиков, которые свяжут президенту руки. Дезертирство республиканцев могло стать роковым для новой стратегии. Чтобы выиграть время, в январе я разработал стратегию ведения дел с Конгрессом, которая на тот момент вызвала изжогу и в Белом Доме, и у Петреуса. Это был трёх-контактный подход. Первый состоял в том, чтобы публично выражать надежду на то, что если вся стратегия сработает – а мы узнаем это через месяцы – то сможем начать вывод войск к концу 2007 года. Это вызвало у множества сильных сторонников наращивания, и внутри, и вне администрации вопрос, склонялся ли я на самом деле к наращиванию и понимал ли я , что на это нужно время. Они смотрели на поле сражения в Ираке, а не в Вашингтоне. Я полагал, что единственным способом выиграть время для наращивания, по иронии судьбы, было поддержание надежд на начало его окончания. Второй частью плана было призвать к обзору и докладу Петреуса о нашем прогрессе в Ираке и эффекте наращивания. Я просчитал, что смогу противопоставить призывам Конгресса к немедленному изменению курса крайне обоснованные и, полагаю, хорошие аргументы, что нам стоит позволить ввести войска наращивания в Ирак, и затем, через несколько недель исследовать, появились ли отличия. Это даст нам время как минимум до сентября. Если к тому времени наращивание не сработает, то администрации в любом случае придётся пересматривать стратегию. Сентябрьский доклад зажил бы собственной жизнью и стал бы настоящим водоразделом. (Эту тактику использования обзоров высокого уровня для выигрыша времени я часто использовал в бытность министром.) Третий элемент был нацелен на СМИ и Конгресс. Я продолжал относиться к критикам наращивания и нашей стратегии в Ираке с уважением и признавал, что многие их озабоченности – особенно в отношении иракцев – вполне обоснованы. Итак, когда члены Конгресса потребуют, чтобы иракцы делали больше либо в военном отношении, либо в решающих законодательных действиях для демонстрации, что урегулирование происходит, то я бы сказал в доказательство или прессе, что согласен. В конце концов, я же именно к этому призывал в е-мейле Бейкеру и Хэмилтону в середине октября. Далее, я бы принял критику, сказав, что их давление было для нас полезно при передаче иракскому правительству, что терпение американского народа ограничено – хотя я твёрдо против любых законодательных крайних сроков, как «крупной ошибки». Я всегда пытался понизить температуру дебатов. Я делю дебаты по Ираку в последние два года администрации Буша на две фазы. Первая, с января 2007 года и до сентября, касалась самой войны и, кроме того, наращивания и того, имеет ли оно смысл. Это было горькое и противное время. Во второй фазе, с сентября 2007 и до конца 2008 года, я изменил способ действий, сделав предметом дебатов темп вывода так, чтобы расширить наращивание, насколько возможно, и одновременно пытаясь снять иракские дебаты с места главного вопроса президентских выборов. Большая часть кандидатов в президенты от демократов как минимум молча признавала необходимость долговременного – пусть и резко сокращённого – американского присутствия в Ираке. Моя надежда состояла в том, что новая администрация будет действовать обдуманно – не под давлением при принятии решительных или крутых действий по выводу – и потому защитит долгосрочные интересы США и в Ираке, и в регионе. По большей части стратегия сработала, по целому ряду причин, и все они зависели от действий и твёрдости других. Первым стало расширение движения «Пробуждение», возглавляемого шейхом Саттаром и его суннитами в Анбаре, наряду с успехом Петреуса и наших войск в быстром изменении ситуации в Ираке к лучшему и так, что через несколько месяцев это стало невозможно отрицать. Мы стали видеть признаки того, что наращивание работает ещё в июле. Вторым стала твёрдость президента и его власть наложить вето. А третьим то, что республиканское меньшинство в Сенате, по большей части, поддерживало нас и предотвратило проведение законодательно обязывающих графиков и сроков вывода наших войск. Конгресс просто ненавидел открыто бросать вызов президенту, что возложило бы на них очевидную и полную ответственность, если всё покатится к черту. Наконец, и переговоры с иракцами в 2008 году по Стратегическому Рамочному Соглашению, ставящему окончательную дату присутствия наших войск, стали решающими при снятии вопроса вывода на президентских выборах 2008 года – и выиграли ещё больше времени. Но всё это ещё было в будущем, когда 11 и 12 января 2007 года Кейси свидетельствовали перед сенатским комитетом по иностранным делам о наращивании, а Пит Пейс и я свидетельствовали по вопросу о нём двум комитетам по Вооружённым Силам. Хотя всех нас допрашивали с пристрастием и весьма интенсивно, я думаю, что Конди выдержала ещё более сложную сессию – думаю, главным образом потому, что она была в администрации во время принятия решения о вторжении в Ирак и стала мишенью для чувства разочарования членов в отношении всего хода войны. Подозреваю, что ещё одной причиной того, что ей досталось тяжёлое время, стало то, что по меньшей мере четыре члена Комитета по Иностранным Делам планировали выставить свои кандидатуры на пост президента и рассматривали слушания, как платформу. Сенатор Крис Додд от Коннектикута обвинил администрацию в использовании наших солдат в качестве «пушечного мяса», сенатор Джо Байден сказал, что новая стратегия была «трагической ошибкой» и «скорее всего ещё и ухудшит дело», сенатор Барак Обама от Иллинойса сказал «основной вопрос в том, что американский народ – и , я думаю, каждый сенатор в этой секции, республиканец или демократ – теперь должен столкнуться в тем, в какой момент нам сказать «Хватит»?». Республиканцы тоже не были особой поддержкой. В конце концов, сенатор Чак Хейгель от Небраски заявил, что наращивание стало бы «наиболее опасным внешнеполитическим просчётов со времён Вьетнама». Пейс и я получили иной опыт, частично потому, что республиканцы в комитетах по Вооружённым Силам в целом больше поддерживали военную политику президента, особенно Джон МакКейн. Но всё же была масса критики со стороны демократов и острые вопросы республиканцев. Мне было немного полегче ещё и потому, что для меня это были первые слушания после утверждения, я был не таков, как мой предшественник. Я получил широкую поддержку, когда заявил на слушаниях о своём предложении расширить численность Армии и морпехов. И думаю, я усыпил (как и Белый Дом, Петреус и другие) их бдительность, когда продемонстрировал надежду, что мы сможем начать вывод войск к концу года. Как часто бывает, члены задали несколько вопросов, которые мы сами себе не задавали. В отношении Малики и других иракских руководителей, раздававших обещания в то самое время, был высказан большой скептицизм, в отличие от того, что так часто было раньше – это нас удивило. Такой скептицизм был усилен весьма прохладной поддержкой плана самим Малики и другими иракскими руководителями в публичным выступлениях. Отвечая на вопрос, сколько продлится наращивание, я чуть не влип – «месяцы, а не годы». И Пейс, и я предполагали в плане вопросы военных лидеров явной оппозиции. Все, кто свидетельствовал, не ожидали дружественной атмосфере, но думаю, что Райс, Пейс и я – и Белый Дом – были застигнуты врасплох горячей реакцией и критикой. И не скоро дела пошли лучше. Прилагались бесчисленные усилия, чтобы провести обязывающие и не обязывающие резолюции против наращивания, чтобы связать величину присутствия войск США с иракским проведением законодательных актов и использовать билли по финансированию для того, чтобы ограничить возможности президента, или чтобы усилить его власть. Все эти усилия в конечном итоге кончились неудачей, но прежде доставили и нам, и администрации массу тревог и привели к серьёзным финансовым сбоям в Пентагоне, ведь Конгресс финансировал войну тонкой струйкой, каждые несколько месяцев в течение всего года. Одной сферой, которая поистине проверила моё терпение, стала нацеленность сенаторов на критерии дела и требование, чтобы иракский Совет Представителей ввёл в действие особые сроки для законодательства по ключевым вопросам, таким, как де-Баасификация, распределение доходов от нефти и провинциальные выборы. Это тот подход, что я рекомендовал Бейкеру и Хэмилтону, но тогда я не полностью понимал, насколько жёсткими будут эти действия для иракцев, именно потому, что они фундаментально определяли политический и экономический курс страны на будущее. Вспомните, у них не было опыта компромиссов в течение тысяч лет истории. В самом деле, политика в Ираке с незапамятных времён состояла в действиях «убей или будешь убит». Я слушал с растущей яростью, как лицемерные и тупые американские сенаторы выставляли все эти требования иракским законодателям, а сами даже не могли провести бюджет или соответствующие билли, не говоря уже о работе со сложными проблемами, вроде дефицита бюджета, социальной защищённости и реформы наименований. Сколько раз мне хотелось встать с места за столом свидетелей и крикнуть: Вы, ребята занимаетесь этим более двухсот лет, и не можете провести обычную законодательную инициативу. Как же вы можете так нетерпеливо вести себя с горсткой парламентариев, которые занимаются этим всего-то год после четырёх тысяч лет диктатуры? Дисциплина требовала, чтобы я держал рот на замке, и в конце каждого заседания я был вымотан. Почти сразу же после заявления президента от 10 января о наращивании и республиканцы, и демократы в Конгрессе стали искать пути обратить процесс вспять или, по меньшей мере, выражали неодобрение. В Сенате республиканец Джон Уорнер предложил двухпартийную резолюцию против наращивания, но в поддержку сил, борющихся с аль-Каидой в провинции Анбар. Руководители демократов поддержали не обязывающую резолюцию Уорнера, считая, что если они её проведут, то смогут после предпринимать более сильные шаги, например ввести условия для расходования средств на войну. Но Уорнер не набрал необходимые шестьдесят голосов, чтобы воспрепятствовать обструкции, и резолюция тихо умерла. Слишком многие сенаторы просто не могли заставить себя поддерживать билль, который, по-видимому, подрезал войска. В Палате представителей демократ Джек Мерта, председатель подкомитета по ассигнованиям на оборону и хитрый старый конгрессмен, был более тонок. Он предложил, чтобы подразделения перед размещением соответствовали строгим критериям боеготовности, этот маневр – как утверждали Пейс и я на слушаниях 6 февраля 2007 года – связал бы нам руки и эффективно сократил бы количество сил США в Ираке на добрую треть. План Мерта состоял в том, чтобы предложить поправку к нашему запросу дополнительных военных ассигнований $93 миллиардов, затем на Капитолийском Холме, а провести надо было к апрелю, чтобы избежать сбоев. Мы боролись против предложения Мерта и вариантов его всю весну, поскольку демократы обратились к биллю о расходах, как двигателю для проявления своей оппозиции наращиванию. К концу января номанация Кейси на пост начальника штаба армии и Петреуса на пост командующего в Ираке были представлены Сенату. Как и предполагалось, был настрой против Кейси, главным образом среди республиканцев. Наиболее энергично против выступал МакКейн, как и ранее он говорил, что считает Кейси неподходящим для этой работы. Уорнер сомневался. Сенатор Сьюзен Коллинс от Мейн не поддержала Кейси, сказав, что он слишком далёк от армии, и что она не видит ничего положительного в его послужном списке командующего в Ираке. Сенатор Сэксби Чэмблисс от Джорджии колебался от поддержки к оппозиции. Даже некоторые из тех, кто готов был голосовать за Кейси, не считали его лучшей кандидатурой. У меня не было шансов изменить мнение МакКейна, он не говорил мне, что не будет пытаться организовать оппозицию кандидатуре Кейси. Я говорил с Уорнером и остальными. Конечно, это было для Джорджа удручающе, после всей его службы, и 20 января я предложил президенту, чтобы он выразил Кейси свою неизменную поддержку – он быстро так и сделал. Меня особо тревожило моральное состояние Кейси, ведь Петреус так быстро продвигался к утверждению в Сенате. Я сказал Кейси об отрицательной реакции, но объяснил: «Вы несёте ответственность за Ирак, а они ненавидят то, что там происходит». Я уверил его, что президент «стоит за него горой», и Пейс и я тоже. Я сказал, что надеюсь – он будет утверждён 9 или 10 февраля. Лидер большинства Гарри Рейд заявил, что поддержит утверждение Кейси, и 8 февраля он это сделал. Но всё же четырнадцать сенаторов проголосовали против. А против Петреуса не было ни одного голоса. Думаю, затем президент сделал ошибку. Частным образом республиканцам, а затем публично он ударил по демократам, спрашивая, как они могли единогласно поддержать Петреуса, но быть против генерального плана и ресурсов, необходимых для его исполнения. Это был логичный аргумент, но он вызвал огромное недовольство среди демократов. Это заставило их стать намного осторожнее при утверждении высших офицеров на много месяцев вперёд из-за опасений, что тот же аргумент будет направлен против них. Маневры в Конгрессе из-за использования билля о финансировании войны в целях изменения стратегии усилились в конце февраля и в марте. Подкомитет Мерта 15 марта установил график вывода войск США из Ирака к концу августа 2008 года и, как Мерта предсказывал, ввёл требование готовности подразделений и длительность размещения. В тот же день Сенат проголосовал 50 - 48 против обязывающей резолюции, поддержанной Гарри Рейдом, которая требовала перемещения из Ирака через 120 дней после того, как билль был бы принят, и ставила целью завершение вывода большей части войск к концу марта 2008 года, ограничивая миссию остававшихся войск подготовкой, контр-террористическими операциями и защитой активов США. Я впервые с трудом отбивался и в частных встречах и в Конгрессе, и с прессой 22 марта, обрисовывая последствия законотворческих маневров для военных усилий и для наших войск, которые были ограничивающими для наложения вето президента и задерживали финансирование на недели. Несмотря на мои предостережения на следующий день, 23 марта, Палата проголосовала 218 голосами против 108 за финансирование войны, но установила крайний срок вывода войск США из Ирака – 31 августа 2008 года. А 26 числа Сенат провёл билль по финансированию войны с крайним сроком полного вывода войск к 31 марта 2008 года. В апреле, 25 и 26 соответственно, Палата и Сенат одобрили призыв согласительного комитета к началу вывода войск до 1 октября 2007 года и завершению его через 180 дней. Президент 1 мая наложил вето на билль. Мы, наконец, 25 мая получили военное финансирование без каких-либо ограничивающих формулировок, но усилия конгрессменов по изменению стратегии продолжались, как и наши бюджетные искривления, вызванные задержками финансирования. Я сказал членам Конгресса, что я пытался направлять крупнейший в мире супер-танкер в неведомых водах, а они ожидали, что я буду маневрировать, как ялик. Я пытался на позволить мошенникам на Холме отвлечь меня от продолжения выполнения планов по Ираку, главным образом расширения наращивания как можно дольше в 2008 году. А 9 марта я сказал своим сотрудникам, что если к октябрю наше положение в Ираке не улучшится, стратегию придётся менять. 20 марта на видеоконференции с Петреусом я сказал, что во время посещения Багдада в середине апреля хотел обсудить с ним, как бы он определил успех с учётом наращивания. Он сказал, что считал – наращивание продлится как минимум до января 2008 года, год с его начала. 26 марта я сказал Пейсу, что хочу частным образом встретится с президентом перед апрельской поездкой в Ирак, чтобы убедиться, что «знаю, где будут его мысли в октябре». Я сказал Пейсу, что по-моему, нам необходимо долговременное присутствие в Ираке, и чтобы этого добиться, нужно политически «сдвинуть Ирак к середине осени с центрально места» в США. Это значило, что ситуация с безопасностью должна улучшиться настолько, чтобы Петреус мог честно заявить, что мы добились прогресса и он может начать выводить бригаду в октябре, а это даст эффект расширения наращивания до февраля. Пейс верно отметил, что не только Дейв определяет успех; Петреус должен рассказать нам о своём мнении, но окончательный сигнал должны дать президент и я. При входе в Овальный Кабинет, справа от стола президента – подарок Королевы Виктории Президенту Рутфорду Б. Хпйесу в 1880 году, сделанный из дерева британского корабля Resolute— скрытый проход, ведущий в частные покои президента, самое недоступное «внутреннее убежище» в Вашингтоне. Справа при входе – ванная (которую Буш 41 называл по имени сотрудника, который ему не нравился), маленький кабинет слева и умеренного размера гостиная с небольшой кухней – прямо, там стюарды Белого Дома готовили кофе, чай и другие напитки. С одной стороны столовой – дверь, ведущая в коридор между Овальным Кабинетом и офисом вице-президента, а с другой – французские двери, ведущие в небольшое патио, где президент может посидеть на свежем воздухе наедине. Я много раз бывал в той столовой, когда работал с Бушем 41; там мы садились и смотрели начало воздушной войны против Ирака в январе 1991 года по телевизору. Я никогда не видел президента Буша в Овальном Кабинете или даже в смежных с ним комнатах без пиджака и галстука. Несколько раз я завтракал с Бушем 43 в той столовой, и я всегда хотел заказать «настоящий» завтрак – бекон, яйца, тост. Но Буш ел здоровую пищу – хлопья и фрукты, и потому я сдерживал свою склонность жирной пище и обходился английским кексом. Я лично встречался с президентом в той столовой 30 марта и сказал ему, что думаю, нам надо так или иначе переломить ситуацию в Ираке к осени. Я сказал, что нам надо убрать проблему Ирака с переднего политического плана до праймериз в феврале 2008 года, чтобы кандидаты-демократы не заблокировали сами себя на публичных позициях, которые могли воспрепятствовать им в дальнейшем поддерживать сохранение значительного военного присутствия в Ираке «в будущем», что я считал необходимым для сохранения там стабильности. Я говорил с Петреусом и Комитетом Начальников Штабов, сказал я президенту, и мы все считаем, что, вероятно, начнём вывод войск в октябре, но темп будет таким, чтобы Петреус мог поддерживать наращивание всю весну 2008 года. Я снова подчеркнул, – окажется ли стратегия работающей к октябрю или нет, к тому моменту будут нужны изменения, чтобы выполнить наши долговременные цели достаточного присутствия войск в Ираке. Президент сказал, что согласен со мной. Он также сказал, что не знает, как долго он сможет заставить республиканцев поддерживать вето. Инициатива любого сокращения должна исходить от Петреуса, и президент спросил: «Как он определит успех?» Затем президент сказал, я думаю, несколько обороняясь, что он не исключает Чейни или Хэдли из обсуждения этого, хотя ему и мне надо при случае поговорить неофициально. Он сказал, что не будет поднимать вопрос сокращения, но я должен не стесняться встретиться с ним или позвонить. Я ушёл после завтрака, полагая, что мы согласились с необходимостью начать вывод в октябре, и что инициатива должна исходить от Петреуса. Моей проблемой было получить на это согласие Дейва. Расширяя наращивание Прежде, чем я смог продолжить стратегию расширения наращивания после октября, мне надо было обратиться к болезненной реальности. В январе я объявил о нескольких инициативах, чтобы дать членам Национальной Гвардии и Резервам больше предсказуемости при размещении; они впредь будут размещаться, как подразделения – раньше многие размещались, как отдельные лица в более крупных, наскоро собранных командах – и были мобилизованы не более чем на год. Эти решения были очень хорошо восприняты руководителями Гвардии и Резерва, самими войсками и Конгрессом. В то же время, я понимал, что существует подобная же проблема в постановке ясных, реалистичных целей долгосрочной политики размещения активных регулярных сил, особенно армейских. Ещё 27 декабря 2006 года я спросил Роберта Ренджела и моего первого старшего военного помощника генерал-лейтенанта ВВС Джин Ренуар – каковы за и против вызова подразделений, пробывших короткое время дома по сравнению с нынешней политикой. В смысле морального духа (и грядущего объявления о наращивании) я спросил не лучше ли одобрить такие вызовы лишь для инженерных батальонов (необходимых особенно в части усилий, направленных против самодельных взрывных устройств), как «единичных» или сменить политику для всех сил в Ираке пока у нас там нынешний уровень сил. Мне было сказано, что пока нет альтернативы нынешней политике, уровень развёрнутых сил в Ираке и Афганистане потребует перемещения активных регулярных подразделений прежде, чем они проведут полные двенадцать месяцев дома. Это стало главным фактором для моего решения рекомендовать значительный рост количества армии и корпуса морской пехоты. Это было ещё до того, как президент приказал наращивать силы. Надо было что-то делать. Армия представила лишь два варианта: расширить развёртывание войск с двенадцати до пятнадцати месяцев или сократить время, которое солдаты проводят дома, до менее года. Это стало самым трудным решением, которое я принимал за всё время работы министром, сложное потому, что я знал, насколько сложно было развёртывание даже на год, и не из-за отсутствия семей, но потому, что нахождение в боевых подразделениях в Ираке (и Афганистане), сражения и стресс от боёв были постоянными. Не существовало передышек от примитивных условий жизни, жары и неизвестности, что может случиться в следующий момент – опасность, ранение, смерть. Пропустить один юбилей, один день рождения ребёнка, один праздник – уже достаточно тяжело. Мой младший военный помощник, тогда ещё майор Стив Смит, сказал мне, что его приятель – офицер среднего звена сказал, что пятнадцати-месячная поездка было чем-то большим, чем просто двенадцать-плюс-три. Стив напомнил мне, что пятнадцати-месячная поездка заставила вытерпеть «закон двух» – солдаты теперь потенциально упустят два Рождества, два Юбилея, два дня рождения. И всё же Пит Чиаралли, ставший моим старшим военным советником в марте, сказал, что войска ожидают такого решения – пятнадцати-месячных командировок – и со столь ценимой мною прямотой продолжил: «И они считают вас из-за этого кретином». Однажды я получил письмо от девочки-подростка, дочери солдата, который уехал на пятнадцать месяцев. Она писала: Во-первых, пятнадцать месяцев – это очень долго. Так долго, что когда член семьи возвращается домой, то это своего рода затруднение. Не совсем, конечно, настоящее затруднение. Они столько уже пропустили и столько ещё пропустят. Во-вторых, они не совсем «дома» на год. Конечно, они в Штатах [sic!], но не дома. Мой папа проходил подготовку целое лето. Так что я не могла его много видеть. И даже это не худшее, ещё хуже то [sic!], что когда предполагается, что он дома, ему могут позвонить в любую минуту, чтобы что-то сделать… спасибо вам за потраченное время, и я надеюсь, что вы примите всё сказанное мной во внимание, принимая будущие решения о развертывании. Меган, aka Army brat. Я не знаю, узнал ли отец Меган когда-либо о том, что она написала мне, но если бы он и узнал, я надеюсь, что он был очень горд ею. Я, конечно, гордился. В конце концов, немногие подростки могут заставить министра обороны почувствовать чувствую себя идиотом. Но её письмо, и другие подобные ему, были так важны, потому что они не позволяют мне забывать о влиянии на реальную жизнь моих решений и цену, которую платили семьи наших военных. После консультаций с начальниками штабов и затем президентом 11 апреля я объявил о расширении развёртывания. Все боевые командировки армии в Ирак, Афганистан и Африканский Рог расширялись до пятнадцати месяцев. Я понятия не имел, когда мы сможем вернуть двенадцати-месячные командировки. И республиканцы, и демократы критиковали решение, поскольку для них оно отражало провал и расходы на президентскую войну в Ираке. Опыт покажет, что пятнадцати-месячное развёртывание и в Ираке, и в Афганистане для войск и семей оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Хотя я и не могу доказать это статистически, но считаю, что эти длительные поездки значительно обострили пост-травматический шок и внесли вклад в растущее число самоубийств, это мнение усилили комментарии и солдат, и их супругов. Пусть я гарантировал им целый год дома между командировками, но этого было недостаточно. Хотя войска и ожидали подобного решения, многие солдаты и их семьи делились разочарованием и гневом с репортёрами. Я не могу их винить. Именно они должны были страдать от последствий «закона двух». К началу сентября Сложность расширения наращивания к сентябрю 2007 года (когда Петреус должен был представить свой доклад о прогрессе) была намного меньше, чем к весне 2008 года, подчёркнута риторикой и республиканцев, и демократов в Конгрессе. Часто используемая фраза «мы поддерживаем войска» в паре с «мы совершенно не согласны с их миссией» не разбила лёд в отношениях с военными. Наши ребята на фронте были толковыми, они спрашивали меня – почему политики не могут понять, что в глазах военных поддержка их самих и поддержка их миссий связаны воедино. Но больше всего меня сердили комментарии, полные пораженчества – отправка посланий в войска, что они не могут победить и, следовательно, теряют жизнь ни за что. Худшее выражение появилось в середине апреля от лидера сенатского большинства Гарри Рейда, который на пресс-конференции заявил: «Эта война проиграна» и «Наращивание ничего не даст». Я был в ярости и поделился неофициально с некоторыми сотрудниками цитатой из Авраама Линкольна, которую давно выписал: «Конгрессмен, который сознательно предпринимает во время войны действия, которые наносят моральный ущерб и принижают военных – саботажники, их следует арестовать, изгнать или повесить». Нет нужды говорить, что я никогда не проявлял таких чувств публично, но, тем не менее, настроение у меня было именно такое. Президент встретился со своей командой высших официальных лиц в Ираке 16 апреля – с Фэллоном, Петреусом и нашим новым послом в Ираке Райаном Крокером, участвовавшим в видеоконференции. Крокер был великолепным дипломатом, всегда стремившимся принимать самые трудные назначения – Ливан, Пакистан, Ирак, Афганистан. Он быстро завоевал доверие президента, хотя последовательный реализм Райана привёл к тому, что Буш дразнил его человеком «стакан наполовину пуст» и саркастично называл «Солнышком». Крокер выковал замечательно сильное сотрудничество с Петреусом. Посол характеризовал разрушительный вклад недавних взрывов парламентского здания Иракского Совета Представителей и перспективы прогресса при проведении закона о де-Баасификации, устанавливающего дальнейшие условия амнистии для некоторых членов партии Баас и закона о распределении доходов от нефти – два ключевых критерия, как я уже отмечал – и в администрации, и в Конгрессе в показателях национального примирения. Президент велел Крокеру прояснить иракцам, что им необходимо «что-то нам продемонстрировать». Делегаты Конгресса вернулись после поездки, сказал он, говоря, что там нет никакого политического прогресса, и что военные не могут завершить свою работу, и предупредил, что войска будут выведены. «Политической элите необходимо понять, что им нужно оторвать зады от стульев, – сказал президент. – Нам не нужны идеальные законы, но они нужны. Нам нужно хоть что-то, чтобы прикрыться от критиков». Петреус доложил, что, несмотря на продолжающиеся атаки экстремистов, которые привлекали значительное внимание общественности, наши войска демонстрировали медленный, последовательный прогресс, и предшествующая неделя была отмечена наименьшим количеством религиозных убийств с июня 2006 года. Он предостерёг, что у нас впереди трудная неделя, поскольку силы США вошли в районы, где ранее нашего присутствия не было. Он охарактеризовал свои планы развёртывания остальных войск и корпуса морской пехоты, прибывающих в Ирак. В конце брифинга Петреус заявил, что он одобряет объявление о расширении командировок до пятнадцати недель: «Это даёт намного больше гибкости. Это было правильно, и для большинства подразделений – не такой уж большой сюрприз». Перед самым отъездом из Ирака я переговорил с Питом Пейсом на тему, как подступиться к Петреусу. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Петреус выходил со встреч, думая – Мне было сказано закончить это дело к октябрю и мне надо рекомендовать к октябрю спуск. Мы договорились, что необходимо долговременное присутствие в Ираке, и нам надо создать для этого условия. Я прибыл в Багдад в середине дня 19 апреля. Пейс, Фэллон и Петреус встретили меня у самолёта. Мы сразу прыгнули в вертолёт и отправились в Фаллуджу. Ситуация по безопасности была ещё слишком непрочна, чтобы я мог пойти в город, потому и провёл брифинг в нашей мобильной штаб-квартире в провинции Анбар. Она была весьма вдохновляющей. Уезжая, я пожал руки и сфотографировался со многими военными, в том числе с группой офицеров, державших знамя Техасского университета. В зоне боёв я постоянно натыкался на «агги», и всегда для меня это было нечто особое, хотя сталкиваться в зонах боев с теми, кому я выдавал дипломы всегда тревожно. Мы вернулись в штаб-квартиру Петреуса и приступили к военной стратегии – в частности, как понизить уровень жестокости и выиграть время для внутреннего политического урегулирования. Мы все согласились, что достижение этих целей потребует расширения наращивания после сентября. У меня был двухчасовой неофициальный обед с Пейсом, Фэллоном, Петреусом и Чиарелли, за которым последовала двухчасовая встреча с ними же на следующий день. Мы обратились к следующим вопросам: как политически поддержать дома значительное большое число военных в течение года, как максимизировать вероятность поддержания существенного количества войск в Ираке в будущие годы и как установить долговременную безопасность и стратегические отношения с Ираком. Ответы на все три вопроса должны были принимать во внимание двойственную реальность роста оппозиции в Конгрессе США и роста желания доминирующих в Ираке шиитов – особенно внутри правительства и самого Малики в их числе – избавиться от «оккупантов». Решающим должна была стать оценка успеха в сентябре Крокером и Петреусом. Я подчеркнул Дейву, что рекомендации должны быть его собственными, не продиктованными мной или кем-то другим, но со держали мнение о необходимости продления наращивания на год или более и обеспечения достаточного присутствия США. Петреус сказал, что он, скорее всего, порекомендует вывести одну бригаду в конце октября или начале ноября, вторую – в начале или середине января, а затем по бригаде каждые шесть недель или чуть больше. Это позволит ему сохранить 80% наращивания в конце 2007 года и 60% к концу февраля. Это станет сигналом и американцам, и иракцам, что (так или иначе) перелом произошёл и, надо надеяться, дал шанс принять рациональное решение относительно долговременного присутствия. Пейс и Фэллон – оба одобрили такой подход. Как обычно, когда я прибывал в Ирак – это был четвёртый раз за четыре месяца – я встретился со всеми высшими иракскими официальными лицами правительства. Это был переход к сути дела, когда я мог записать их аргументы, от нереального оптимизма президента Талабани и обычно пустых обещаний предпринять шаги по проблемам до постоянных жалоб вице-президента суннита Тарика аль-Хашими о том, что его игнорируют, оскорбляют и отодвигают в сторону, а равно и его озабоченности диктаторским подходом Малики. В этой поездке было и новое – неофициальная встреча, на которой премьер-министр Малики обрушил на меня лично целый перечень жалоб, которые он выдвинул «как брат и партнёр». Выражая одобрение твёрдой поддержке президента Буша, он сказал, что мои заявления с выражением разочарования в прогрессе движения иракского правительства к урегулированию, в частности закон о нефти и де-Баасификации, вдохновят баатистов вернуться. Он сказал, что понимает – США страстно желают помочь иракскому правительству, не реальность сурова. Он не может заполнить посты в министерстве, и это помимо других проблем. Он продолжил и сказал, что «показатели дают стимул террористам и вдохновляют сирийцев и иранцев». Он сделал вывод, что политическая ситуация крайне хрупка, и потому нам надо избегать определённых публичных заявлений, которые помогают лишь нашим «врагам». Когда он закончил, я уже кипел. Я ему сказал, что «время идёт» и наше терпение тоже заканчивается при отсутствии у них политического прогресса. Я сердито сказал, что каждый день, который мы покупаем им ради урегулирования, оплачен американской кровью, и что нам необходимо вскоре увидеть какой-то реальный прогресс. После встречи я переживал из-за того, что месяцами аргументировал в Конгрессе прецедент для этого парня, пытаясь избежать обязывающих показателей и сроков, выиграть для него и его коллег время для работы по крайне мере над некоторыми из их политических проблем. Как обычно и происходило, посещение наших войск возродило мой моральный дух. Я отправился к объединённой американо-иракской военной полиции в Багдаде, в место, предназначенное для обеспечение безопасности вокруг. Это было центральным моментом стратегии Петреуса – вывод сил США с крупных баз и перемещение в ограниченный районы вместе с иракскими партнёрами. Я воображал себе полицейский участок, подобный участкам в большинстве американских городов в центре густо-населённого городского района. Тот, где я побывал, напротив, был расположен в середине огромного открытого пространства – по сути, небольшой форт с бетонными стенами, защищающими большое каменное здание в центре. На входе были портреты иракцев, погибших иранцев с этой базы. Меня провели в среднего размера конференц-зал, заполненный иракскими армейскими офицерами и полицейскими, американскими солдатами и офицерами, почти все были в бронежилетах и с оружием. И прямо там, в центре зоны боёв, в аналоге форта «Апач» в Багдаде я получил информацию иракских офицеров в PowerPoint. PowerPoint! Боже мой, что мы делаем с этими людьми? Я завис. Потребовался весь самоконтроль, чтобы удержаться от смеха. Но то, что эти люди – и иракцы, и американцы – пытались делать, и какая отвага требовалась для этого – это было не смешно. Я вышел под огромным впечатлением, не меньшим, чем от ужасных условий, в которых наши молодые солдаты должны были работать день и ночь. Я доложил о результатах встреч с Петреусом президенту 27 апреля в Кэмп-Дэвиде. Давая показания перед Сенатским Комитетом по Ассигнованиям две недели спустя в ответ на вопросы я не продемонстрировал никакой возможности того, что сентябрьская оценка может дать шанс сокращения сил в Ираке. Поскольку полное наращивание в Ираке ещё не состоялось, то это вызвало небольшую вспышку гнева в прессе. Было сказано, что у меня отличающиеся от президента и остальной администрации идеи, что я готов «выбросить полотенце», если мы не увидим, что к сентябрю наращивание сработало. На самом деле, именно над этим президент, Конди, Стив Хэдли, Пейс, я и командиры работали много недель. Это согласовывалось с моим подходом держать морковку возможного сокращения войск, чтобы как минимум пройти сентябрь и, надо надеяться, дойти до весны 2008 года так, что большая часть наращивания состоялась. Большая часть внешних наблюдателей и «военных экспертов» – даже вице-президент – по-видимому, и представления не имели о том, как тонкая нить всей операции висела на волоске в Конгрессе всю весну и лето. Джордж Буш понял. Президент снова пришел в Пентагон 10 мая на встречу с руководителями и со мной в «Танк», который на самом деле представлял собой весьма простую, практичную комнату. Когда все собрались, председатель и его заместитель сели во главе огромного стола из светлого дерева, командующие армией и флотом сели слева от них, а командующий морской пехоты и начальник штаба ВВС – справа. Флаги родов войск висели за спиной председателя, видеоэкраны – в другом конце комнаты, на стене слева от председателя висели портрет президента Линкольна и его генералов. Справа от председателя и на ступеньку выше находился длинный узкий стол для сотрудников. Когда приходил президент, он и другие гражданские лица – в том числе и секретарь – сидели спиной к Линкольну, а армейское руководство – с одного конца и по другую сторону стола. В тот день в Танке президент был весьма беспристрастен и задумчив. Он сказал собравшимся: «У многих людей горизонт – не более дюйма, моя работа в том, чтобы он был милю величиной». Он продолжал: «Мы работаем с группой республиканцев, которая не хочет быть занята. Они думают, что демократия на Ближнем Востоке – мечта о трубопроводе. Мы работаем с демократами, которые не хотят использовать военную силу». Он сказал, что психология на Ближнем Востоке была «в загоне» и нам надо убедить всех, что мы собираемся остаться. Его заботило, что использование до десяти боевых бригад в Ираке – около 50 000 человек – могло быть излишним, и нам надо рассмотреть последствия до сентября. Буш отметил, что «многие в Конгрессе не понимают наших военных». В тот же день я встретился с сенатором Карлом Левиным, председателем Комитета по Вооружённым силам, чтобы понять, есть ли у него проблемы в поддержке Пейса на второй двухлетний срок в качестве председателя, исторически это рутинный вопрос. Хотя первый срок Пита продлится до конца сентября, но назначения старших военных проходят сложно и в Комитете по Обороне, и в Белом Доме, и в Конгрессе, а потому мы пытались их наладить заранее, за несколько месяцев. Я хотел, чтобы Пейс продолжал работать второй срок. Мы хорошо ладили, я доверял его суждениям, и он всегда был ко мне справедлив. Это было хорошее партнёрство. Но мой звонок Левину оказался чем угодно, только не рутиной. Он сказал, что не будет принимать участие в поддержке Пейса и ему повторное назначение не кажется хорошей идеей. Он сказал, что, вероятно, будет в оппозиции, он сверится с демократами в комитете. Я был ошеломлён. На следующий день я поговорил с Джоном Уорнером, республиканцев высокого ранга в комитете. Он не выказал энтузиазма и сказал, что повторное утверждение может стать проблемой – он поговорить с республиканцами. В тот же день я поговорил с МакКейном. Он заявил, что нужен кто-то новый, но сам он не станет возглавлять сражение на стороне противников. Уорнер перезвонил мне пятнадцатого, чтобы сказать, что говорил с Сэксби Чэмблиссом и Линдси Грэхемом, и все они считают, что предложение поставить Пита – плохая идея. Левин позвонил на следующий день и сказал, что высоко ценит Пита лично, но считает, что он слишком связан с прошлыми решениями. Левин мне сказал, что демократы были в ярости, когда президент использовал назначение Петреуса против них. В самом деле, Левин был точен в отношении публичности: «Голосование за или против Пейса станет моделью того, к чему вы идёте, справляясь с войной таким образом». Я затем поговорил с Митчем МакКоннелом, лидером республиканцев в Сенате. Он считал, что предложение назначения Пейса приведёт к дальнейшей эрозии республиканской поддержки при последующих голосованиях о смене курса в Ираке. Всё больше республиканцев ощущали «тихую ярость» от того, что Буш позволил Ираку «утопить всё правительство». Его вывод: если республиканское руководство Комитета по Вооружённым силам против номинирования Пейса, то нам следует к ним прислушаться. Спустя неделю Линдси Грэхем сказал мне, что слушания по утверждению Пейса станут взглядом назад; это будет судебный процесс для Рамсфельда, Кейси, Абизайда и Пейса – пересмотр каждого прежнего решения за прошедшие шесть лет. Внимание будет направлено на сделанные ошибки, а сам процесс, вероятно, ослабит поддержку наращивания. Новый человек мог бы всего этого избежать. Я держал Пита в курсе всего, что я делал и всего, что я слышал. Он, что ожидаемо, относился ко всему стоически, но могу сказать, что он был крайне разочарован теми людьми в Сенате, которых он считал друзьями и сторонниками, и которые ими не оказались. (Я напоминал ему о линии Гарри Трумена, если вы хотите иметь друга в Вашингтоне – купите собаку). Надо сказать, он хотел сражаться. У меня были две озабоченности при продвижении. Первая – сам Пит. Из опыта первых рук я знал лучше, чем кто-либо другой, насколько могут быть отвратительны слушания по утверждению. И, основываясь на том, что я слышал и от республиканцев, и от демократов в комитете, было, по меньшей мере, пятьдесят пять процентов за то, что Пит потерпит поражение после долгого и кровавого разрушения его репутации. Я ясно ощущал, что Питу стоит завершить замечательную карьеру под поднятым флагом, нетронутой репутацией и благодарностью нации. Ирак стал настолько поляризующим, что процесс повторного назначения вероятнее всего унизил бы этого хорошего человека. Вторая моя озабоченность была в том, что горькое сражение на утверждении в середине наращивания могло подвергнуть опасности всю нашу стратегию, при том, насколько слаба была поддержка на Холме. Предостережение сенатора МакКоннела достигло цели. Я поделился этими мыслями с Питом и президентом, и последний неохотно согласился со мной. Итак, приняв одно из самых трудных решений, я рекомендовал Бушу не предлагать снова кандидатуру Пита. Мы с Питом договорились, что новым кандидатом станет Майк Муллен, глава морских операций. В заявлении 8 июня я сказал: «Я не новичок в спорных утверждениях, и я от них не уклоняюсь. Однако, я решил, что в данный момент нации, нашим мужчинам и женщинам в форме и самому генералу Пейсу не пойдёт на пользу испытание разногласиями при выборе следующего председателя Объединённого Комитета Начальников Штабов». Хотя я никогда не говорил столько, сколько президент Буш или кто-либо ещё, в сердце своем я знал, что фактически пожертвовал Пейсом ради спасения наращивания. Гордится тут мне нечем. Позже были рассказы, что я уволил Пейса и вице-председателя, адмирала Эда Джиамбастиани. «Уолл Стрит Джорнал» в редакционной статье написал, что я уступил дело секретаря сенатору Левину. По правде, меня больше всего тревожили отсутствие поддержки Пейса республиканцами и их слабая поддержка наращивания и войны. Я ранее просил Джиамбастиани остаться заместителем председателя ещё на год, при условии, что Пейс будет утверждён на второй срок. Когда мне пришлось обратиться к Майку Муллену, Эду пришлось уйти с поста, ведь по закону председатель и его заместитель не могут быть из одного рода войск. Мне было жаль терять Эда в команде, потому я попросил, если ему интересно – стать командующим Стратегического Командования. Он отказался и ушёл в отставку. Во время своего собеседования о назначении я поднимал перед президентом вопрос необходимости более сильной координации гражданских и военных усилий в войне и наделении кого-нибудь в Вашингтоне властью определять бюрократические помехи этим усилиям и предпринимать нужные действия. Я рассматривал такого человека, как общего координатора по военным вопросам, который мог бы позвонить секретарю кабинета от имени президента, если его или её департамент не делал обещанного. Я сказал прессе 11 апреля: «Этот термин царь, думаю, несколько глуповат. Лучше сказать, что это координатор и куратор… что делал бы Стив Хэдли, если бы у него было время – но у него нет времени заниматься только этим». Хэдли пришёл к такому же выводу и согласился со мной, что такой координатор необходим. Президент, Чейни и Райс сначала были настроены скептично, но Хэдли сумел убедить их. Он предложил этот пост нескольким отставным высшим военным офицерам. Все они отказались, один даже публично заявил, что Белый Дом не знает, что он делает в Ираке. Пит и я выкрутили руки генерал-лейтенанту Дугу Люту из Объединённого комитета, чтобы он согласился взяться за это. Я чувствовал, что мы очень ему обязаны, когда он неохотно согласился. Дуг оказался важным приобретением администрации Буша (хотя и настоящей проблемой для Муллена и меня в администрации Обамы). В конце мая и начале июня Фокс Фэллон начал причинять беспокойство. Я косвенно слышал, что он и его сотрудники судили задним числом и требовали подробного анализа многих требований, исходящих от Петреуса. Фокс полагал, что сокращение пойдёт быстрее, чем считал Дейв. Фэллон сделал ошибку, сказав репортёру Майклу Гордону из «Нью-Йорк Таймс» о встрече с Малики. Я думаю, это было странно, Конди пришла в ярость. И 11 июня я увидел «поднятую бровь» президента, когда был поднят этот вопрос, признак, который я всегда читал, как «Что, черт возьми, у вас там происходит?» Он хотел знать, какие меры приняты в отношении Фэллона. Впоследствии президент узнал, что Фэллон говорил об урегулировании в Ираке, проблеме, которая по его словам, была делом лишь Крокера. Я попросил Пейса осторожно поговорить с Фэллоном. Буш – и Обама – были очень открыты здравым, даже критическим рассуждениям старших офицером неофициально. Но ни одному не хватало терпения, когда адмиралы и генералы публично говорили, в частности, по вопросам, значительно превышающим их полномочия. Этот эпизод публичной открытости старшего офицера вызвал первую реакцию Белого Дома из многих, с которыми мне пришлось столкнуться. Я посетил Ирак ещё раз в середине июня, чтобы обсудить с Петреусом стратегию, навестить войска и встретиться с иракскими руководителями. Я снова подгонял действия по ключевым иракским законодательным вопросам и подталкивал Малики не позволять Совету Представителей уйти на месяц на каникулы. Я был с ним резок, насколько мог. Во время визита я сказал Петреусу, что мы потеряем поддержку умеренных республиканцев в сентябре, и что ему необходимо начать перемену «к чему-то» в октябре. Он подчеркнул логику действий по сокращению: были проведены встречи с населением объектов безопасности, был успех в Анбаре, иракцы хотят сокращения, иракцы принимают больше ответственности за безопасность (тринадцать из восемнадцати провинций) и иракские силы безопасности были улучшены. Он спросил меня о начале сокращения бригад вне наращивания, и я сказал, что это решение принимать ему. Я полагаю, что Петреус знал, что я пытался сделать, выигрывая больше времени для наращивания, и он с этим согласился, но, возможно, во время встречи я слишком сильно на него давил. Мы в администрации знали, что сентябрьские инициативы должны исходить от Дейва. По каким-то причинам он чувствовал себя обязанным сказать мне, тихо посмеиваясь: «Знаете, я мог бы сделать вашу жизнь несчастной». У меня неплохо получается невозмутимость игрока в покер – этого требовали все долгие часы свидетельств в Конгрессе – потому, не думаю, что Дейв понял, насколько я был поражён тем, что воспринял в качестве угрозы. В то же время, я понимал, что у него огромной важности задача, давление на него с целью подтолкнуть к успеху было гигантским, и как любой генерал он хотел, чтобы все войска чувствовали его нужность так же, как он ощущал их необходимость. К счастью для нас всех Дейв был политически достаточно реалистичен и знал, что ему надо продемонстрировать некую гибкость осенью или потенциально проиграть всё нетерпеливому Конгрессу. Но ему это и не должно было нравиться. Он просто сказал мне именно так. В конце июня Фэллон пришёл в мой кабинет, чтобы предложить своё мнение о том, каковы должны быть следующие шаги в Ираке. Как только он сел за маленький столик, который принадлежал Джефферсону Дейвису в бытность того секретарём по военным делам, и не спеша заговорил, стало ясно, что у него совершенно отличная от Петреуса позиция, и, как я подумал, она очень опасна для нашей стратегии и успеха в Ираке, как и сомнительна в политическом смысле для него самого. Он сказал, что в урегулировании нет никакого прогресса несмотря на постоянные обещания, что центральное правительство неопытно, коррумпировано и занято вмешательством в операции по безопасности в пользу фракций шиитов, что циклы насилия не стихают, причём более сотни солдат США погибают ежемесячно, что повстанцы и террористы угрожали политическим намерениям США, что иракские силы растут медленно и сталкиваются с недостатком подготовки, логистики и разведки, и что, наконец, возможности США реагировать на кризис повсюду в мире ограничены, поскольку наши наземные силы полностью заняты Ираком. Таким образом, заключил он, необходимы фундаментальные перемены в иракской политике и «немедленные действия» позволили бы избежать сложных дебатов в сентябре. Он призвал США перенести цели миссии на подготовку и поддержку с постепенным выводом американских войск с передней линии. Фэллон рекомендовал сократить наши боевые бригады с двадцати до пятнадцати к апрелю 2008 года, до десяти к началу декабря 2008 года и до пяти к началу марта 2009-го. Я знал, что его рекомендации никогда не попадут к президенту, и не согласился с ними, как ему и сказал. Но я не мог не согласиться с оценкой ситуации, данной Фэллоном. И хотя ещё будут хоть слухи о разногласиях между Фоксом и Петреусом, я выразил Фоксу полное доверие – ведь его предложения от 29 июня никогда не были обнародованы. Если бы они появились, то и в Белом Доме, и на Капитолийском Холме случилась бы политическая вспышка. Остаток лета главным образом я уделял внимание попыткам сохранить имевшуюся поддержку Конгресса и удержать Конгресс от попытки связать нам в Ираке руки. Вето президента на билль о военных расходах со сроками вывода войск не удержало руководство демократов в обеих Палатах от продолжения попыток издать законы о смене иракской стратегии. Снова их подход концентрировался на готовности наших военных и количестве времени, которое наши войска проводили дома. Ещё один подход, к которому прибегли умеренные республиканцы, такие как Ламар Александер, состоял в попытке узаконить рекомендации иракской исследовательской группы, например, окончание боевых действий и сдвиг в сторону поддержки, снаряжения и подготовки иракцев в течение года. (Президент считал их рекомендации стратегией вывода из Ирака, а не стратегией достижения успеха там.) К началу июля наши возможности предотвращения действий Конгресса ещё больше ослабли, причём республиканцы в Сенате, вроде Пита Доменичи, разошлись с президентом, и ситуация стала столь рискованной, что я отменил запланированный на июль визит в Центральную и Южную Америку, чтобы находиться в Вашингтоне, встречаться с членами Конгресса и быть у телефона. Моим сильнейшим аргументом, особенно для республиканцев, была необходимость подождать по меньшей мере до тех пор, пока Петреус и Крокер не смогут в сентябре дать отчёт. Как ранее я надеялся, это выиграло нам время. Было сложно возражать, что, в конце концов, у нас был прорыв в Ираке, мы не могли дождаться, что через ещё шесть недель мы услышим, как работает стратегия президента. Я начал придерживаться такой линии – мне кажется странным, что критики войны, которые столь страстно жаловались, что Буш игнорировал советы некоторых их генералов в начале войны, теперь сами готовы проигнорировать – даже с превеликим удовольствием – советы генералов в конце игры. Тем летом я также сконцентрировался на организации того, как Департамент Обороны в сентябре сформулирует и передаст свои рекомендации президенту по следующим шагам в Ираке, в частности по выводу войск. Я довольно сильно ощущал, что президент должен услышать всё лицом к лицу со всеми своими высшими военными чинами и советниками. Я полагал, что ни одному генералу не стоит брать на себя все бремя подобных последовательных рекомендаций, и ещё я не хотел, чтобы президент стал заложником мнения этого человека. Я надеялся, что процесс, который я разработал, прибавит пользы в минимизации любых разногласий среди высшего военного руководства, а разногласия в Конгрессе я узнал и исследовал. В середине всего этого, что типично для Вашингтона, мне пришлось на постоянной основе заниматься лично направленными слухами и журналистикой. Например, репортёр с репутацией имеющего надежные источники в военных кругах написал, что президент планирует сделать из Петреуса козла отпущения на случай, если стратегическое наращивание потерпит неудачу. Это было совершенно неверно и привело президента в ярость. Затем мне передали, что «ребята из Белого Дома» слышали, что Фэллон подкапывался под Петреуса и что отставной заместитель начальника штаба армии (и мощный сторонник наращивания) Джек Кин говорил, что Фэллон очерняет Петреуса перед начальниками штабов. 27 августа Петреус и Фэллон начали брифинг с начальниками штабов и со мной, представляя свои мнения о способах дальнейших действий в Ираке. Вот тут-то и нашла коса на камень. Петреус заявил, что есть прогресс с безопасностью, но национальное урегулирование идёт медленней, чем мы надеялись, что правительство неопытно и борется за возможность обеспечения основных услуг, и что картина в регионах весьма отлична. В июле было рекордное количество инцидентов с безопасностью – более 1700 в неделю. Но гражданские жертвы снизились на 17% по сравнению с декабрём прошлого года, в целом количество смертей снизилось на 48% а убийств – в целом на 64%. Нападения в Анбаре количественно сократились с более 1300 в октябре 2006 года до всего 200 в августе 2007 года. Дейв рекомендовал в декабре 2007 года начать переход от операций наращивания и постепенно передавать ответственность за безопасность населения иракским силам. В частности, Петреус сказал, что ожидает начало передислокации сил США из Ирака в начале сентября 2007 года, выведя экспедиционные силы корпуса морской пехоты к 16 сентября, а полностью пять боевых бригад и два батальона морской пехоты между декабрем 2007 года и июлем 2008, причём вывод служб поддержки и обеспечения должен быть как можно более быстрым. Это сократит силы США в Ираке до предыдущего уровня в пятнадцать боевых бригад. Он призвал США воспользоваться прогрессом в области безопасности и поддержать его энергичными действиями на дипломатическом, политическом и экономическом фронтах. Он предложил обеспечить не позже чем в середине марта следующую оценку миссии прогресса и его рекомендаций по будущему сокращению войск после июля 2008 года. Петреус сказал, что решение о сокращении с пятнадцати до двенадцати бригад будет необходимо принять не позже марта 2008 года. И продолжил, что дальнейшее сокращение после июля 2008 года «будет происходить», но его темп будет определять оценка фактором «подобных тем, что рассматривались при разработке этих рекомендаций». Вот к чему мы пришли. Я встречался с Объединённым комитетом в «Танке» двадцать девятого, а затем Пейс и я на следующий день встречались в Овальном Кабинете с президентом, вице-президентом, главой администрации Белого Дома Джошем Болтоном, Стивом Хэдли и Дугом Лютом. Пейс представил план Петреуса, как и мнения Фэллона и начальников штабов. Он сказал, что среди военных командиров и советников существует консенсус в отношении рекомендация Петреуса, осторожно отметив, что начальники и Фэллон склоняются к большему акценту на передаче иракским силам безопасности, хотя Петреус более склонен к продолжению обеспечения безопасности иракского населения американскими военными. На следующий день я организовал встречу, чтобы «подготовить почву» для встречи президента с Петреусом, Фэллоном и другими. Я хотел, чтобы он заранее знал, что услышит и ему не пришлось бы отвечать без подготовки, в частности, по столь важному предмету, как этот – никакой президент никогда не должен так делать, кроме как в случае крайней необходимости. И ещё я хотел, чтобы президент смог задать вопросы, в том числе и политические, что могло оказаться менее удобно (или неприемлемо) задавать на расширенной встрече на следующий день. И как часто бывало, у него оказалось море вопросов. Вызваны ли рекомендации давлением на вооружённые силы? Означает ли это перемены в миссии? Он был недоволен так называемым давлением «принуждения к действиям» иракцев, что предполагало – их можно «направить» к урегулированию; меры, нацеленные на оказание давления на иракцев, для проведения законов, мы (и Конгресс) считали необходимыми для урегулирования с шиитами, курдами и суннитами. Он считал, что сокращение войск должно быть непосредственно «основано на ситуации». Он принял мнение, что сдвиг стратегии был возможен при успехе наращивания и ситуации на месте – а не из-за давления со стороны Конгресса, не из-за напряжения воюющих войск, не в качестве попытки давления на иракское правительство. Я сказал, что изменившаяся ситуация на месте позволила начать перемены, и отметил, что бригады наращивания будут выходить не первыми. Выводиться будут части из районов, где ситуация с безопасностью лучше, а наращивание вокруг Багдада продлится несколько месяцев. Вице-президент спросил, не заведут ли нас эти шаги на путь, где мы не преуспеем. Пейс ответил: «Нет. Они выведут нас на тот путь, где у нас будут возможности». В конце президент удовлетворился рекомендациями Петреуса. Я думаю, Чейни согласился, но остался скептичен; не думаю, что он бы одобрил рекомендации генерала, если бы сам был президентом. Итак, 31 августа Конди и Фэллон должны были принять участие в той самой группе, которая собиралась накануне в Белом Доме. Перед встречей был небольшой сбой. Мы с Пейсом приняли звонок из Белого Дома около шести тридцати дня, начался скандал из-за утечек Фэллона, который были сделаны заранее, и в которых утверждалось, что наше присутствие в Ираке было основной составляющей проблем с безопасностью и вызвало дополнительный антагонизм к нам в регионе. Он обратил особое внимание на переход контроля к иракским силам безопасности. Пейс вызвал Фэллона и сказал, что некоторые из его замечаний не соответствуют мнению, ранее высказанному им для нас. Фэллон удалил пару замечаний, волнение было подавлено, и встреча стартовала в 8-35. Буш провёл почти два часа в оперативном штабе на видеоконференции с Крокером и Петреусом, находившимися в Багдаде. Петреус снова дал общую оценку ситуации, в том числе по количеству стимулирующих политических и экономических процессов, не отражённых в неудаче Ирака провести ключевые законодательные акты, продвигающие внутреннее урегулирование. Он одобрил рекомендации. И снова президент возразил тому, что он назвал аспектами «принуждения силой». Он сказал, что не верит, что США смогут вынудить иракцев урегулировать давнюю внутреннюю ненависть. Была масса объективных взаимных уступок. Крокер, Петреус и Фэллон – все были прямо не согласны с президентом, они говорили, что без давления США иракцы «просто не будут ничего делать», ведь у них не было достаточного доверия, убеждённости или опыта. Я сказал, что есть различия между реальным урегулированием и продвижением по отдельным вопросам. Я думал, что наша роль состояла скорее в посредничестве между объединением и компанией – мы могли заставить их работать с проблемами и достичь согласия, нам не надо было заставлять их любить друг друга. На войсковом уровне, и особенно на фоне вывода между декабрём и июлем, президент хотел убедиться, что мы информировали их о том, что, как мы «предвидим», произойдёт, а не «случится» само, и что наши решения будут основаны на ситуации. Он хотел продвигаться с осторожностью. По иронии судьбы, он хотел быть более активным с выводом после июля. Замечания Фэллона весьма помогли, и он одобрил рекомендации Петреуса. В тот же день президент встречался с Объединённым комитетом начальников штабов. Пейс сделал обзор оценки девяти различный вариантов по Ираку, от дальнейшего увеличения числа войск до более быстрого их вывода. Пит сказал президенту, что нача