• Теги
    • избранные теги
    • Люди34
      • Показать ещё
      Разное72
      • Показать ещё
      Страны / Регионы67
      • Показать ещё
      Компании11
      • Показать ещё
      Показатели5
      Международные организации12
      • Показать ещё
      Сферы2
      Формат1
18 января, 07:00

Сирия новости 18 января 2017 07.00: САА освободила ряд деревень в Алеппо, глава ИГ аль-Багдади до сих пор в Мосуле

Армия правительства Сирии освободила деревню Аабед и еще три поселения в результате первого в этом году штурма на востоке Алеппо. По данным иракской армии, глава ИГ Абу Бакр аль-Багдади до сих пор остается в Мосуле.

07 ноября 2016, 10:22

«Да, я тоже, я тоже раб» — вот новые слова господина.

Психоанализ — это как русская революция, неизвестно, когда что-то пошло не так.Когда-нибудь я (наверное) всё-таки прочитаю эту книгу, а сегодня, в день 7 ноября, просто вернусь к отдельным её строкам.Само название исследования многое объясняет)."Капитализм и шизофрения":"Новейшая монетарная история, роль доллара, краткосрочная миграция капиталов, колебания валют, новые способы финансирования и кредитования, специальные права на получение валюты, новая форма кризисов и спекуляций, — все это размечает путь раскодирования потоков.Наши общества демонстрируют живое стремление к кодам — странным или экзотическим кодам, — однако это стремление убийственно и разрушительно.Если раскодирование, несомненно, подразумевает понимание кода и его перевод, то еще в большей степени оно означает его разрушение как кода, приписывание ему архаической, фольклорной или остаточной функции, которая делает из психоанализа и этнологии две столь высоко ценимые в наших обществах дисциплины. Но одновременно серьезным заблуждением было бы отождествлять капиталистические потоки и шизофренические, объединяя их общей темой раскодирования потоков желания. Конечно, их близость велика — повсюду капитализм пропускает потоки-шизы, которые оживляют «наши» искусства и «наши» науки, так же как они застывают в производстве «наших» болезней, которыми больны мы как шизофреники.Отношение шизофрении к капитализму выходит далеко за пределы проблем образа жизни, окружающей среды, идеологии и т. д., что оно должно быть перенесено на самый глубокий уровень одной и той же экономики, одного и того же процесса производства.Наше общество производит шизофреников так же, как шампунь Dop или автомобили Renault, с тем единственным различием, что шизофреников нельзя продать [однажды на этот счет в комментариях справедливо возразили, что на примере Украины мы видим, что шизофреников очень легко продавать -- это же электорат].Но как же все-таки объяснить, что капиталистическое производство постоянно останавливает шизофренический процесс, превращает его субъекта в ограниченную клиническую сущность, как если бы оно видело в этом процессе образ своей собственной смерти, пришедшей изнутри?Почему оно делает из шизофреника больного — не только на словах, но и в реальности?Почему оно изолирует своих безумцев — вместо того, чтобы видеть в них своих героев, свое собственное осуществление?И почему там, где оно не может уже разглядеть образ просто болезни, оно с таким упорством надзирает за своими художниками и даже за своими учеными, как если бы они угрожали ему, — рискуя пропустить опасные потоки, заряженные революционным потенциалом, пока эти ученые и художники не присвоены и не поглощены законами рынка?Почему оно, в свою очередь, создает гигантскую машину подавления-вытеснения, действующую на то, что одновременно задает его собственную реальность, то есть на раскодированные потоки?шизофрения пропитывает все капиталистическое поле, охватывая его со всех концов. Но его задача — связать ее заряд и энергию в глобальной аксиоматике, которая все время противопоставляет новые внутренние пределы революционной силе раскодированных потоков.Денежные потоки — в высшей степени шизофренические реальности, но они существуют и функционируют только в имманентной аксиоматике, которая отводит и отталкивает эту реальность. Язык банкира, генерала, промышленника, среднего или крупного чиновника, министра — это в высшей степени шизофренический язык, но он функционирует только статистически в выпрямляющей аксиоматике связывания, которая ставит его на службу капитализмус капитализмом, начинается постыдное — не существует ни одной экономической или финансовой процедуры, которая, если перевести ее в термины кода, не обнаружила бы свой постыдный характер, то есть свое извращение или же свой сущностный цинизм (эпоха нечистой совести — это также эпоха чистого цинизма).В определенном смысле капиталистические экономисты не ошиблись, представив дело так, словно экономика находится в постоянном процессе «монетаризации», словно бы нужно было всегда вдувать новые деньги, руководствуясь спросом и предложением.Ведь именно так вся система остается на ходу и постоянно заполняет свою собственную имманентность.Именно в этом качестве она становится глобальным объектом инвестирования желания.Желание наемного работника, желание капиталиста — все бьется в одном и том же желании, основанном на дифференциальном отношении потоков без определимого внешнего предела, на отношении, в котором капитализм воспроизводит свои имманентные пределы в постоянно расширяемом, все более глобальном масштабе.Марксисты напоминают, что формирование денег как особого отношения в капитализме зависит от способа производства, который делает из экономики монетарную экономику.Тем не менее объективно мнимое движение капитала, не являющееся ни в коем случае ни иллюзией, ни обманом сознания, показывает, что производящая сущность капитализма сама может функционировать только в этой по необходимости рыночной или монетарной форме, которая ею управляет, чьи потоки и отношения между потоками содержат тайну инвестирования желания. Именно на уровне потоков, монетарных потоков, а не на уровне идеологии осуществляется интеграция желания. Какое в таком случае решение, каков путь революции?Психоанализ мало чем может помочь, находясь в предельно интимных отношениях с деньгами, — психоанализ, который регистрирует, уклоняясь от признания всей системы экономико-монетарных зависимостей в средоточии желания каждого субъекта, которым он занимается, — системы, которая образует гигантское предприятие поглощения прибавочной стоимости.Но каков же путь революции, если он есть? Уйти с мирового рынка, как советует Самир Амин странам третьего мира, предлагая забавно обновленный вариант фашистского «экономического решения»? Или же идти в противоположном направлении? То есть идти еще дальше в движении рынка, раскодирования и детерриторизации? Ведь, быть может, потоки еще недостаточно детерриторизованы, недостаточно раскодированы с точки зрения теории и практики потоков с высоким шизофреническим содержанием. Не выходить из процесса, а идти дальше, «ускорять процесс»... — на самом деле таких примеров мы практически не видели.Оригинальность капитализма скорее в том, что в нем общественная машина получает свои детали в виде технических машин как постоянного капитала, который прикрепляется к полному телу социуса, а не в виде людей, ставших приложением к техническим машинам.Капиталистическое государство — это регулятор раскодированных потоков как таковых, поскольку они погружены в аксиоматику капитала.Никогда государство не теряло столько своей власти, чтобы настолько полно отдаться службе знаку экономической силы. И эта роль появилась у капиталистического государства очень рано, что бы там ни говорили, то есть с самого начала, с его зарождения в еще наполовину феодальных и наполовину монархических формах, — с точки зрения потока «свободных» трудящихся оно было управлением рабочей силы и оплаты труда; с точки зрения потока промышленного и рыночного производства оно было утверждением монополий, условиями, благоприятными для накопления, борьбой с перепроизводством.Никогда не было либерального капитализма — борьба с монополиями первично отсылает к тому моменту, когда финансовый и коммерческий капитал еще входит в союз со старой системой производства, когда рождающийся промышленный капитализм может захватить производство и рынок, лишь добившись отмены этих привилегий.То, что здесь нет никакой борьбы против самого принципа государственного контроля, лишь бы нашлось подходящее государство, хорошо заметно в меркантилизме, поскольку он выражает новые коммерческие функции капитала, который обеспечил свои непосредственные интересы в производстве.В общем случае государственные контроль и регулирование стремятся к исчезновению и стираются только в случае избытка рабочей силы и необычайного расширения рынков.То есть когда капитализм функционирует с весьма незначительным количеством аксиом в относительно широких пределах.Такой ситуации давно нет, в качестве решающего фактора этой эволюции следует признать организацию мощного рабочего класса, требующего определенного уровня стабильной и высокооплачиваемой занятости, вынуждающего капитализм умножать свои аксиомы в то самое время, когда он должен был воспроизводить свои пределы в постоянно расширяющемся масштабе (аксиома смещения от центра к периферии).Капитализм смог совладать с русской революцией, только постоянно добавляя новые аксиомы к старым — аксиомы для рабочего класса, для профсоюзов и т. п. Но он всегда готов добавлять аксиомы, он добавляет их и в других целях, часто гораздо менее значимых, зачастую просто смешных, — это его собственная страсть, которая не меняет существа дела. Государству в таком случае уготована все более важная роль в регуляции аксиоматизированных потоков — как в отношении производства и его планирования, так и в отношении экономики и ее «монетаризации», в отношении прибавочной стоимости и ее поглощения.То, что государство состоит на службе так называемого господствующего класса, — очевидность практики, но ей еще не хватает своего теоретического обоснования.Это обоснование просто: дело в том, что с точки зрения капиталистической экономики существует только один класс, имеющий универсальное призвание, то есть буржуазия.Вместе с буржуазией на свет появляется что-то новое: исчезновение наслаждения как цели, новая концепция конъюнкции, в соответствии с которой единственная цель — это абстрактное богатство и его реализация в формах, отличных от потребления.Обобщенное рабство деспотического государства предполагало, по крайней мере, господ, а также аппарат антипроизводства, отличный от сферы производства. Однако буржуазное поле имманентности... устанавливает несравнимое рабство, задает беспрецедентное порабощение — больше нет даже господина, остались только рабы, командующие рабами, больше не нужно нагружать вьючное животное, оно само взвалит на себя ношу.Дело не в том, что человек никогда раньше не был рабом технической машины; дело в том, что как раб общественной машины буржуазия подает пример, она поглощает прибавочную стоимость в целях, которые в общей системе не имеют ничего общего с наслаждением, — больший раб, чем последний из рабов, первый слуга ненасытной машины, скотина для воспроизводства капитала, интериоризация бесконечного долга.«Да, я тоже, я тоже раб» — вот новые слова господина.«Капиталист уважаем лишь настолько, насколько он является ставшим человеком капиталом. В этой роли он подобен стяжателю, одержимому своей слепой страстью к абстрактному богатству, к стоимости. Но то, что у одного оказывается его личной манией, у другого является результатом общественного механизма, винтиком которого он является».Разбиение общественного поля на два полюса, организация двух классовых полюсов — такова была задача революционно-социалистического движения.Государство, подразумеваемое социалистическим, предполагало преобразование производства, производительных единиц и экономического исчисления.Но это преобразование может осуществляться только на основе уже завоеванного государства, которое сталкивается с теми же самыми аксиоматическими проблемами извлечения дополнительной стоимости или прибавочной стоимости, накопления, поглощения, рынка и денежного исчисления.С этого момента либо пролетариат склоняет государство к своему объективному интересу, причем эти операции осуществляются под руководством его сознательного или партийного авангарда, то есть в пользу бюрократии и технократии, которые замещают буржуазию как «навсегда ушедшую»; либо буржуазия сохраняет контроль над государством, пытаясь выработать свою собственную техно-бюрократию и, главное, добавить несколько дополнительных аксиом для признания и интеграции пролетариата как второго класса.Если говорить точно, альтернатива — не между рынком и планированием, поскольку планирование по необходимости внедряется в капиталистическом государстве, а рынок продолжает существовать и в социалистическом государстве, пусть и в качестве монопольного рынка.Но как же в таком случае определить подлинную альтернативу, не предполагая заранее все проблемы решенными?Огромная работа Ленина и русской революции заключалась в том, что было выковано классовое сознание, соответствующее объективной сущности или объективному интересу, а также в том, что в качестве следствия капиталистическим странам пришлось считаться с классовой биполярностью.Но этот великий ленинский разрыв не помешал воскрешению государственного капитализма в самом социализме, так же как он не помешал классическому капитализму обыграть его, продолжая свой кротовий труд, множа срезы срезов, которые позволяли ему интегрировать в свою аксиоматику отдельные части признанного класса, отбрасывая все дальше и дальше, на периферию, или загоняя в рабское положение неконтролируемые революционные элементы (не более контролируемые в официальном социализме, чем в капитализме).Поэтому выбор остался только между новой — застывшей, террористической и быстро перенасыщающейся — аксиоматикой социалистического государства и старой циничной аксиоматикой капиталистического государства.Фашистское государство было в капитализме, несомненно, самой фантастической попыткой политической и экономической ретерриторизации.Но у социалистического государства есть свои собственные меньшинства, свои собственные территориальности, которые поворачивают против него, а иногда оно само их провоцирует или организует (русский национализм, территориальность партии — пролетариат смог выстроиться в качестве класса только на основе искусственных неотерриториальностей; параллельно буржуазия ретерриторизуется часто в наиболее архаичных формах).Знаменитая персонализация власти предстает некоей территориальностью, которая начинает дублировать детерриторизацию машины.Социальная аксиоматика современных обществ заключена между двумя полюсами, она постоянно колеблется от одного полюса к другому.Эти общества, рожденные из раскодирования и детерриторизации, стоящие на развалинах деспотической машины, заключены между Urstaat, которое они, конечно, хотели бы восстановить в качестве перекодирующего и ретерриторизующего единства...Они в промежутке между двумя направлениями — архаизма и футуризма, нео-архаизма и экс-футуризма, паранойи и шизофрении.Они раскачиваются между двумя следующими полюсами — параноический деспотический знак, знак-означающее деспота, который они пытаются оживить в качестве единицы кода; знак-фигура шизофреника как единица раскодированного потока, шиза, знак-точка или срез-поток.Мы колеблемся между реакционными параноическими разрядами и подпольными, революционными, шизофреническими разрядами.Более того, не слишком хорошо понятно и то, как что-то оказывается на той или на другой стороне — два смутных полюса бреда, их преобразования, то, как архаизм или фольклорный элемент в тех или иных обстоятельствах могут быть внезапно нагружены опаснейшим прогрессистским содержанием.Как что-то становится фашистским или революционным — вот проблема универсального бреда, о которой все молчат, в особенности и в первую очередь психиатры (они не имеют об этом ни малейшего представления; да и откуда оно у них возьмется?).

05 августа 2016, 07:58

Страх терроризма

Вслед за государством террор в «войне всех против всех» стали использовать и политические силы, борющиеся с государством (или с его противниками). Так возник терроризм как средство устрашения общества и государства в политических целях. Он также возник как своего рода политический театр, зрители которого испытывают ужас. Главной целью его является не убийство конкретных личностей: а именно воздействие на чувства широкого круга людей. Согласно принятому в американской политологии понятию, терроризмом является «угроза или использование насилия в политических целях отдельными лицами или группами, которые действуют как на стороне, так и против существующего правительства, когда такие действия направлены на то, чтобы оказать влияние на большее число людей, чем непосредственные жертвы» . Таким образом, терроризм — средство психологического воздействия. Его главный объект — не те, кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель — не убийство, а устрашение и деморализация живых. Жертвы — инструмент, убийство — метод. Этим терроризм отличается от диверсионных действий, цель которых — разрушить объект (мост, электростанцию) или ликвидировать противника. Иногда цели совпадают (например, в покушениях на политических деятелей), но мы будем говорить лишь о терроризме, направленном против населения.

04 апреля 2016, 08:26

"Разам" - это "вместе". Вместе против неолиберализма

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------Наши белорусские товарищи, коммунисты Юрий Глушаков и Павел Каторжевский  написали подробный репортаж  о  Соцфоруме Центральной и Восточной Европы во Вроцлаве,  в котором нам с ними довелось участвовать.  Привожу полностью, в тексте много полезных гиперссылок.С 11 по 13 марта во Вроцлаве состоялся Социальный форум стран Центральной и Восточной Европы. Темами обсуждений на нём стали повсеместное наступление на права трудящихся, милитаризация и НАТО, вооружённый конфликт в Украине, рост агрессивного национализма, а так же гендерная проблематика. Мероприятие собрало активистов из многих стран – от коммунистов до анархо-синдикалистов. На форуме присутствовали делегаты из Польши, Украины, России, Чехии, Греции, Турции, Болгарии, Туниса, Боснии и Герцеговины, Молдовы, Китая, Колумбии, Франции, Германии и США. И конечно же – из соседней Беларуси. Форум открылся вечером 11 марта. Говорили товарищи из США, Польши, Греции и других стран. В числе прочих выступали генеральный секретарь Революционной рабочей партии Греции Савас МАТСАС и одна из организаторов форума Моника КАРБОВСКА, представляющая Антикапиталистических левых Польши. При помощи дистанционной связи Форум поприветствовал Самир АМИН.Новый левый курс12 марта делегаты собрались уже не для формальностей, а для напряжённой работы. Магистральной темой, конечно же, стала ситуация в Украине. Украинские товарищи рассказали присутствующим о трагедии, произошедшей 2 мая в Доме Профсоюзов и о текущей политической ситуации в стране. Не сидела без дела и белорусская делегация. Представители Беларуси представили доклад о результатах модели «реального социализма» в СССР (Юрий ГЛУШАКОВ), второй доклад был посвящён теоретическим основам марксистского феминизма и критике феминизма буржуазного (Павел КАТОРЖЕВСКИЙ). Оба доклада были встречены слушателями с интересом, но не обошлось и без споров.Стоит упомянуть также интересный рассказ активистки из Турции Аргаман Тулунай, зачитанный на гендерной секции. Обстоятельным было сообщение Александра ЛОМАКИНА, рассказавшего о результатах присоединения Молдовы к соглашению об ассоциации с ЕС и последних народных протестах в Кишинёве. О катастрофических последствиях вступления Болгарии в ЕС рассказал Кристиян КАЛЧЕВ. И, если практически все выступавшие представители Боснии и Герцеговины, Словении и других балканских республик выступили за возрождение Югославии, то товарищ из Болгарии предложил идти дальше — и вернуться к идее Балканской Федерации.Легенда польского социалистического движения Петр ИКОНОВИЧ, в 1987 году ставший одним из инициаторов восстановления знаменитой ППС (до конца 1980-х остававшейся «в подполье»), рассказал о реалиях жизни в современной Польше.Вопреки столь популярным среди белорусских либералов мифам о «процветающей» современной Речи Посполитой, жизнь в стране, где при средней зарплате в 450 долларов стоимость минимального проезда в общественном транспорте стремится к 1 доллару, не так проста. В последнее время крупные собственники активно скупают жилой фонд, выбрасывая малоимущих жильцов вместе с малолетними детьми прямо на улицу – неолиберализм напоминает сегодня черты Англии времён первоначального накопления капитала и грустной истории Оливера Твиста. За участие в акциях против выселения граждан Иконович уже успел побывать в новой польской тюрьме (Пётр один из активистов «Офиса за общественную справедливость» (польск. Kancelaria Sprawiedliwości Społecznej), организации, выступающей в защиту прав арендаторов квартир, которым грозит принудительное выселение). К слову, свой первый тюремный срок Пётр отбывал ещё во франкистской Испании. По словам Петра ИКОНОВИЧА, находящаяся у власти право-консервативная партия ПиС пытается хоть как-то разрядить социальную напряжённость – введением повышенных пособий для матерей, налогами на иностранные корпорации и банки, обещанием перейти от страховой медицины к бюджетной и ввести гарантированный минимум почасовой оплаты труда в 12 злотых (3 доллара). Однако, как утверждает Иконович, именно эти социальные мероприятия и вызвали инспирированные из Брюсселя (а точнее, из Берлина — этой «первой скрипки» в ЕС. — Прим. ред.) акции против ПиС, «в защиту демократии».Ещё правящие круги стремятся канализировать недовольство населения в националистическое русло. Идеи радикального национализма всячески популяризируются среди польской молодежи. Насильственные акции и нападения ультраправых стали серьёзным фактом польской политики. Именно здесь, в восточноевропейских станах ЕС, обкатывался сценарий использования праворадикальных групп, реализованный потом на украинском «Евромайдане». Для тех же, кто не ведётся на слишком примитивные националистические «телеги», в университетских аудиториях предлагается доктрина либертарианства – буржуазный суррогат анархизма и молодежного нонконфомизма.А белорусским националистам стоило бы посмотреть на многочисленные наклейки на улицах польских городов, на которых польские шовинисты уже давно включили всю Беларусь в границы «Новой Речи Посполитой».Активист из Вроцлава рассказал, что их город по праву называется «столицей коррупции во власти». Представители польских профсоюзов сообщили о реалиях работы в польских и иностранных корпорациях. В частности, профсоюзная активистка из польского отделения глобальной торговой сети «Теско» сообщила о практике регулярного «тестирования» персонала, по итогам которого «слабое звено» увольняют.«Нас выбрасывают на свалку, как изношенные машины», — сказала польская работница.Представителям Оргкомитета Белорусского социального движения «Разам» было не безынтересно узнать, что в Польше недавно возникла партия «новых левых» под названием «Разам». Она уже успешно выступила на выборах. В тяжёлых условиях, но в стране продолжает действовать и Компартия Польши, представители которой также были на Социальном Форуме.Споры вызвало выступление политэмигранта Алексея САХНИНА («Левый Фронт», Россия). После неоднозначного опыта участия «Левого фронта» в коалиции с либералами-«белоленточниками» на Болотной вопрос о возможных союзниках социалистических сил вызвал бурное обсуждение у ряда участников Форума.Не менее живая дискуссия завязалась и после выступления Дарьи МИТИНОЙ (Объединённая коммунистическая партия, Россия). В центре внимания оказался постулат о «российском империализме», часто выдвигаемый «левыми» симпатиками «Евромайдана» в оправдание своего фактического союза с украинскими олигархами и крайними националистами. По мнению Митиной, буржуазное российское государство сегодня не занимается империалистической экспансией. Наоборот – Россия отступает, вытесняемое западным империализмом из своих традиционных зон влияния. Юрий ГЛУШАКОВ в ответ также высказал предположение, что в олигархической РФ скорее имеет место «недоимпериализм» — российская буржуазия, сформировавшаяся в 90-е годы из примитивной «клептократии», попросту ещё не доросла до «империалистической стадии». Даже большое евразийское государство, оставшееся в наследие от СССР, новоявленные буржуи предпочли «распилить». И отказались при этом от «великодержавной» политики вовне — в обмен на возможность беспрепятственно расхищать общенародную собственность внутри страны.Особый резонанс вызвал доклад Александра БУЗГАЛИНА из российского общественного движения «Альтернативы». Он сразу предупредил, что обращается, прежде всего, к товарищам из экс-СССР. Бузгалин предложил «новый левый курс» — по его мнению, в своей «политкорректности», на самом деле навязанной либеральной буржуазией, западные левые настраивают против себя широкие слои населения. Левым активистам сегодня необходимо вернуться на твёрдое основание социальной, классовой борьбы.Борьба продолжается!13 марта — последний день Форума. Он стал, наверное, самым плодотворным. Несмотря на несколько дней напряжённой работы, делегаты продолжали делиться информацией и обмениваться контактами. Важным пунктом последнего заседания стала организация следующего форума. Завершился форум торжественным пением «Интернационала».После этого участники форума отправились на демонстрацию, которая началась на вроцлавской площади Свободы и завершилась в историческом центре Вроцлава. Демонстрация была активной – участники шествия заряжали речёвку за речёвкой против буржуев и «фащистев». Над демонстрацией развевались не только красные знамёна коммунистов и социалистов – но и черно-красные флаги анархо-синдикалистов. После шествия перед демонстрантами с темпераментной речью выступил Пётр ИКОНОВИЧ, товарищи из США и Греции, польская активистка Эва ГРОШЕВСКА. Лозунги звучали самые разнообразные, но большинство из них были направлены против империалистической политики мирового капитала.Демонстрация и митинг прошли без вполне возможных эксцессов.Последним аккордом Форума стала зажигательная вечеринка в одном из баров Вроцлава, имеющем репутацию «коммунистического». Под латиноамериканскую музыку и арабские революционные песни делегаты из постсоветских стран танцевали вместе с посланницами из Африки и Ближнего Востока. Гвоздём вечера стали советские песни – от «Катюши» до «Впереди страна Болгария…», в исполнении белорусско-российско-болгарской делегации. Поляки, бывшие в баре, раз за разом требовали повторить на бис «старые песни о главном» — о социальной справедливости, Родине и интернационализме …Форум ещё раз показал — международная солидарность имеет первостепенное значение в социальной борьбе против неолиберализма в современном глобализированном мире…Юрий ГЛУШАКОВ, Павел КАТОРЖЕВСКИЙ — специально для Left.BYhttp://left.by/archives/9081

24 марта 2016, 10:00

Идеология РПК в Курдистане

Публикуем первую часть статьи Максима Лебского об идеологии РПК и её эволюции в течение десятилетий борьбе. Первая часть посвящена начальному периоду истории партии, когда на её вооружении была идеология «реального социализма» (пожалуй, уместно было бы охарактеризовать её и как сталинистскую). Не во всём мы согласны с автором статьи — с его позитивными оценками «советского блока» […]

12 марта 2016, 03:07

Коротко и пунктирно

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------Очень коротко,  ибо устали как собаки и спать хочется.  Про неприятное не буду,   -  как-нибудь потом.На Социальный Форум Центральной и Восточной Европы собралось, может быть, не так много людей,    -  ибо замышлялся он как  секция большого Европейского, но неожиданно для организаторов в Восточную Европу записались Соединенные Штаты, Тунис, Чили,  Палестина,  Египет, Китай....   Нашим товарищам удалось привезти в польский Вроцлав  долгожданных и неожиданных спикеров    -   чего стоит только список выступивших сегодня.Сегодня вечером состоялось короткое и ёмкое открытие Форума.   Овацией встречал зал легендарную Костадину Куневу   -   рабочую из Болгарии,  генсека Всеобщего союза уборщиков и домработников Аттики,  возглавившую в 2008 г. борьбу с  принадлежащей капиталисту из ПАСОК компанией OIKOMET,  ту самую Костадину, создавшую профсоюз уборщиков, который одним из первых после убийства 15-летнего Александроса Григоропулоса провел всегреческую забастовку.  Костадину тогда по заказу хозяев облили кислотой   -  зрение так и не вернулось к ней, выступала она в огромных чёрных очках,  скрывающих  изуродованное лицо, опираясь на руку лидера Революционной Рабочей Партии Греции Саваса Матсаса    -   профсоюз её в итоге влился в ЕЕК. Светило мировой революционной мысли Самир Амин говорил по скайпу  (из Парижа?... из Египта?),  но есть большая вероятность, что скоро мы опять увидим его в Москве.Впервые за многие годы на Форум приехал прекрасный Мишель Коллон   -   думаю, большинству из вас не надо консультироваться с википедией.   Позиция его сегодня не вызывает ни малейших сомнений,  безупречная в своей чистоте и чёткости.  Талантливый человек талантлив во всём.Обнялись с турецкими товарищами из Рабочей партии Турции,  выступающими сегодня резко против своего национального правительства.  Кроме них, среди участников конференции много турецких беженцев и мигрантов, проживающих сегодня в Польше.   Сунгур Савран будет завтра рассказывать  последние новости с турецких фронтов.Бузгалин летел из Берлина и практически не опоздал.Завтра у нас большой рабочий пленарный день, который должен завершиться демонстрацией по центру Вроцлава.

Выбор редакции
23 февраля 2016, 23:43

Не совсем мозговой штурм, но почти

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------Друзья и камрады,  впереди тяжелая и многотрудная работа над программой 19-го Всемирного Фестиваля Молодежи и Студентов, официальный старт которой будет дан в ближайшее время.   А пока предлагаю сугубо предварительно подумать и сформулировать интересные предложения   -   что и кого вам было бы интересно увидеть и услышать на фестивале?  Какие дискуссии, семинары,  круглые столы, политические акции  считаете важным организовать?  Кто из значимых россиян мог бы стать послом Фестиваля?  Кого  из  иностранных гостей  было бы правильно пригласить?   Эво Моралеса?  Рауля Кастро?  Мигеля Диас-Канеля?  Ноама Хомского?  Алекса Каллиникоса?  Наифа Хаватме?  Прачанду? Амартию Сена?  Самира Амина?  Перри Андерсона? Оскара Табареса?  Тильду Суинтон?  Малалу Юсуфзай?В общем,  шлите письма мелким почерком.  Скоро они пригодятся. 

Выбор редакции
20 января 2016, 19:32

Под прикрытием бури: ISIS отчаянно атакует в Дейр эз-Зур

На протяжении последних дней боевики Исламского Государства отчаянно атакуют в Дейр эз-Зур, рассчитывая захватить военный аэропорт.

12 января 2016, 19:59

Саид Гафуров: Мир под властью корпораций

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------Саид ГафуровМир под властью корпорацийСША с их англосаксонской системой прецедентного права активно пытаются создать (можно даже сказать    —   создают, потому что процесс идет,  хоть и не очень быстро, но неуклонно) принципиально новую архитектуру международного права через систему многосторонних соглашений (прежде всего, пактов о создании Трансатлантического и Транстихоокеанского партнерства и межамериканского соглашения о зоне свободной торговли). В эту систему хорошо вписываются и двусторонние договоры США с их партнерами, и, опираясь на эту систему, американцы выстраивают стратегию своего взаимодействия с миром. Когда все эти договоры вступят в силу, их юрисдикция будет охватывать 80 процентов мирового ВВП, считай, практически всю мировую экономику.Эта программа нового мирового порядка по факту будет означать глобальное доминирование транснациональных корпораций, ведь важнейшим, хотя и тщательно ретушируемым основными западными СМИ его элементом является создание Механизма урегулирования споров между инвесторами и государствами (Investor-State Dispute Settlement   —   ISDS). В соответствии с ним, частные инвесторы смогут подать в суд на суверенное государство в частном арбитражном суде.Иными словами, каждое суверенное государство утратит свое право свободно действовать в интересах общества, если это может ограничить деятельность иностранного инвестора. В случае возникновения конфликтов они будут разрешаться не в рамках национальных судебных систем, действующих в соответствии с конституцией того или иного государства, а будут подчиняться решениям нового арбитража, официально созданного именно в целях «защиты» частного инвестора от «посягательств» государства в соответствии с международными соглашениями.Отсюда — помимо прочего — вытекает то, что каждое следующее правительство в стране, повязанной такими соглашениями, сменяя предыдущее, оказывается лишенным свободы действий в результате соглашений, подписанных предшественниками. То есть даже демократическая смена власти не позволит бывшей оппозиции свободно принимать независимые решения и исправлять ошибочные или даже преступные решения предыдущих правительств, отвергнутые избирателями на выборах.Известнейший индийский экономист Прабхат Патнаик в этой связи подчеркивает: «Давайте посмотрим, что это значит. В Индии в начале семидесятых годов был принят Закон о валютном регулировании (FERA), который определил ряд ограничений для деятельности иностранных компаний. Если бы Индия к тому времени подписала подобное инвестиционное соглашение, то иностранные компании потащили бы правительство в такой частный суд, фактически контролируя государство и располагаясь вне зоны действия Конституции и законодательства страны, и, скорее всего, выиграли бы процесс. На самом деле из-за этой возможности, правительство, вернее всего, даже не осмелилось бы принять FERA, понимая тщетность этой попытки».Греческое правительство СИРИЗЫ, допущенное европейскими хозяевами жизни к власти, чтобы снять массовые протесты на площади Синтагма в Афинах, на самом деле повязано по рукам и ногам соглашениями, заключенными вороватыми и коррумпироваными членами предыдущих кабинетов с мировыми финансовыми институтами. В недавно вышедшей книге «Провал: в чем ошиблись „эксперты“ по мировой экономике» (Failed: What the «Experts» Got Wrong About the Global Economy) известный американский исследователь Марк Вайсброт иллюстрирует это тем, что Европейский центральный банк не вел себя, как должно настоящему центральному банку, для всех стран-членов, потому что в 2009−10 годах в разгар кризиса он не занял позиции кредитора последней инстанции для стран европейской периферии, которые как раз крайне в этом нуждались.ЕЦБ обязан был бы вмешаться в задачи преодоления кризиса 2008 года гораздо раньше в целях снижения ущерба в экономиках периферии еврозоны, причем, — считает Вайсброт, — не только через кредитно- денежные механизмы, но и используя доступные ЕЦБ инструменты влияния и на налогово-бюджетную политику. В странах с собственными центральными банками, такими как США, Великобритания или скандинавские государства, такая политика действительно проводилась, что позволило провести восстановление народного хозяйства быстрее и «с меньшей болью», чем это до сих пор сохраняется в некоторых частях Европы. Вместо этого драконовские меры жесткой экономии были наложены на эти страны, которые просто загнали их дальше в экономический спад и рецессию, сделав их задолженность еще более обременительной и уже теоретически непогашаемой при сохранении политики ЕЦБ.Задаваясь вопросами, почему меры помощи пострадавшим странам не были предприняты вовремя, снизив долг до уровня, который реально может быть погашен, почему первые попытки реструктуризации греческого долга не были реалистичными, почему все попытки решить проблему были запоздалыми и половинчатыми настолько, что проблема постепенно «разрушила саму ткань общественной жизни в пострадавших странах», почему вся тяжесть оплаты долга возложена на несчастных граждан, а не на финансистов и чиновников, непосредственно виновных в дисбалансах, которые и привели к кризису, Вайсброт отмечает «исторический урок о важности национального и демократического контроля над макроэкономической политикой, или, по крайней мере, не уступать?? власть не тем людям и учреждениям». Вайсброт выдвигает еще более сильное обвинение в том, что этот кризис был использован в корыстных интересах крупного капитала и его институтов (в том числе МВФ), чтобы заставить правительства этих стран проводить экономические и социальные реформы, которых иначе бы не допустили избиратели.В самом деле, «фискальная консолидация» привела к сокращениям пенсий, потерям в области государственного здравоохранения и социальных расходах; снижение занятости в государственном секторе делает рынки труда более «гибкими», эффективно снижая роль охраны труда; сокращения субсидий в пользу бедных, например, продовольственных, позволяет обеспечить налоговые льготы и другие фискальные стимулы для богатых, и так далее. Такая политика вовсе не способствовала выходу из кризиса, как и не способствовала решению задач долгосрочного развития.Теперь же частный международный арбитраж получает власть выше национальных конституций. Фактически навязанные США инвестиционные соглашения представляют собой грубое посягательство на суверенитет национальных государств и в принципе лишают государства возможности выполнять свои конституционные полномочия. Знаменитый французский экономист Самир Амин подчеркивал: «Монополистический капитализм не представляет собой ничего особо нового, весь ХХ век — это монополистический капитализм. Но монополистический капитал приобрел новую личину, и мы можем довольно точно указать время, когда это случилось: в короткий период с 1975 до 1990 года. За это время произошла крупномасштабная централизация управления капиталом вследствие его концентрации в интересах маленькой кучки монополий. Речь идет не о собственности, а именно об управлении… Подобная сверхцентрализация капитала изменила абсолютно все. И эти изменения носят качественный, а не только количественный характер, создавая совершенно новое лицо современного капитализма, при котором все институты, ранее добившиеся автономии, по факту превращаются в субподрядчиков монополий».Получается, что народ может избрать новое правительство для того, чтобы провести меры, улучшающие его экономическое положение, преодолевающие кризис и стагнацию, но такое правительство не сможет принимать какие-либо меры, если они противоречат интересам любого из иностранных инвесторов; ведь трудно представить себе какое-либо мало-мальски значимое экономическое решение, которое никак не будет воздействовать — сразу или потенциально — на иностранных инвесторов. Даже земля и природные ресурсы перестанут быть национальным достоянием, так как часть из них попадает в интересы иностранных инвесторов.У глобальных хозяев жизни всегда было оружие против социалистических и вообще левых правительств в виде свободы трансграничного движения капитала. Вовлечение национальных государств в водоворот глобализации финансовых потоков — очевидный способ укрощения озабоченных национальным развитием правительств. Любое государство, которое рискнет принять меры, хоть немного ущемляющие иностранных инвесторов, рискует немедленно получить отток капитала, то есть накопленных богатств. Но и этого уже недостаточно для «иностранных инвесторов». Новые трансокеанские соглашения, принятые по инициативе США, приведут к тому, что даже если электорат выберет новое правительство, иностранные инвесторы будут гарантированы от любых возможных негативных последствий политических изменений.Еще одной особенностью трансокеанских соглашений является положение о том, что в случае необходимости национализации иностранного имущества, она должна сопровождаться «быстрой, адекватной и эффективной компенсацией», при этом специально оговаривается, что компенсация должна осуществляться по рыночной цене, а не по «справедливой» цене. Даже если иностранный инвестор изначально, например, в результате коррупции чиновников получил участок земли за бесценок, то при возврате компенсация должна быть по «рыночной ставке».Это делает очень трудной, если вообще возможной, национализацию в целях реализации общественно необходимых целей для правительств. Как правило, у них просто не хватит ресурсов для оплаты таких компенсаций. В Африке и Латинской Америке национализация иностранных латифундий и плантаций для перераспределения земли среди безземельных крестьян, например, стала бы невозможной, и совсем не случайно решившийся на земельный передел президент Зимбабве Роберт Мугабе попал под такую мощную и совершенно незаслуженную информационную атаку.Третья важная особенность трансокеанских соглашений состоит в национальном режиме для иностранных инвесторов, то есть они должны иметь те же права, что и отечественные инвесторы во всех отношениях, в том числе в вопросе о собственности на землю и недра. При этом термин «внутренние инвесторы» включает в себя инвесторов государственного сектора, что означает, что любые попытки защитить экономическую безопасность страны путем, например, импортозамещения или самообеспечения с опорой на общественный сектор, исключаются, в том числе, и если народ отвернется от правительств, согласившихся на ограничения суверенитета своих стран и изберет во власть противников подчинения глобальному капиталу. Навязываемые США и ведущими европейскими государствами целому ряду стран третьего мира Трансокеанские соглашения, в части одинаковых условий для отечественных и иностранных инвесторов, на практике будут служить увековечению глобального неравенства.Согласно этим соглашениям, никакая страна не может отдавать предпочтение отечественным технологиям над теми, которым располагает иностранный инвестор, то есть государства не могут достичь технологического самообеспечения; запрещены мероприятия по обеспечению валютного баланса через ограничения репатриации дивидендов, платежей иностранным кредиторам или выплаты роялти материнской компании.Но что в этом плохого? Все дело в неравенстве стартовых условий. Учитывая то, что мир уже характеризуется монопольным контролем над технологиями со стороны развитых капиталистических стран, явственно наметилась тенденция богачей на периферии вывозить свои богатства в метрополии (вывоз капитала характерен отнюдь не только для нашей страны, Патнаик говорит о том, что это серьезнейшая проблема, скажем, в Индии) и откровенного неравенства в области возможностей национальной обороны и государственной безопасности между бывшими метрополиями с одной стороны и глобальной периферией с другой. Эти положения Трансокеанских соглашений закрепляют неравенство между двумя сегментами мира навсегда.Везде и всегда капитал требует там, где он работает, поддержки и защиты государства. Если капитал работает в глобальном масштабе, то, естественно, он требует глобальной защиты. Но отдельные национальные государства не в состоянии обеспечить такую?? глобальную защиту, даже наиболее могущественное из национальных государств — США — не в состоянии обеспечить такую?? защиту при приемлемых затратах.И Трансокеанские инвестиционные соглашения продавливаются США именно во имя создания такого нового мирового порядка; они предлагают переход к системе наднациональных государственных институтов, которые будут служить потребностям глобализации капитала, предлагая ему «защиту».Важно, однако, то, что новый международный порядок не является своего рода консорциумом национальных государств (как, например, ВТО или Международный Суд); речь идет о частных учреждениях. Самир Амин говорил в этой связи: «Это и определяет то громадное, трагически растущее неравенство, которое является главной характеристикой современной финансовой системы во всем мире. Неравенство не ограничивается распределением доходов, которое можно частично компенсировать через перераспределительные государственные механизмы. Все вышесказанное ведет к колоссальным последствиям и в политической, и в социальной сферах, создавая основу для того, что называется „тоталитарной олигополией“, — власть олигархов распространяется повсюду, не только в экономической сфере, но и в политической и даже культурной областях. Государства превратились в наемных работников олигархов».Мы становимся свидетелями того, что глобальный частный капитал начинает уже официально юридически контролировать мир через наднациональные частные учреждения. Глобализация капитала породила тенденцию к глобальной власти транснациональных корпораций. И очень важно помешать реализоваться этой тенденции. Мир под властью глобальных корпораций — это не тот мир, в котором хотелось бы жить.http://svpressa.ru/economy/article/139923/

12 января 2016, 12:54

Мир под властью корпораций

Саид Гафуров о новом глобальном порядке, навязываемом США

12 декабря 2014, 18:07

Непрочен их Евросоюз…

В начале «нулевых годов» расширение Евросоюза на восток воспринималось как окончательное торжество немецкой и всей западной политики. Правящие круги Германии обещали своим соотечественникам и соседям, что политическая и экономическая интеграция континента на основе принципов свободного рынка и общей валюты приведет к общему процветанию и повышению уровня жизни. Результат получился ровно противоположный обещанному, и виной тему не только глобальный кризис, начавшийся в 2008 году. Скорее наоборот, именно череда экономических и социальных провалов, имевших место в Европе, является одной из причин кризиса, который упорно не желает заканчиваться. Разумеется, рыночные реформаторы в Западной Европе рассуждают точно так же, как и в нашей стране. Проводимая ими политика безукоризненно верна, а если что-то получается не так, то виновато население, не желающее адаптироваться. Или причина неудач реформ состоит в их недостаточном радикализме и последовательности. Значит, надо еще радикальнее и последовательнее проводить именно тот курс, который уже привел к многочисленным неприятностям. Поскольку по мере «радикализации реформ» таких неприятностей становится еще больше, делается вывод о том, что и принятые меры все же оказались недостаточно радикальными, и их надо углубить. То есть, усугубить. О необходимости либерального реформирования западноевропейских экономик говорят непрерывно, начиная с ранних восьмидесятых, и на практике это реформирование проводится уже, по меньшей мере, три десятилетия. При этом, по странному стечению обстоятельств, наименее радикальными оказываются реформы именно в Германии и во Франции, хотя как раз эти две страны наиболее активно проталкивают либеральную повестку дня для Евросоюза в целом. И именно страны наименее «реформированные» оказываются наиболее благополучными не только в социальном, но и в экономическом отношении. Для Восточной Европы вступление в ЕС было последней великой мечтой, оказавшейся очевидной иллюзией. Некоторый рост производства и повышение жизненного уровня имели место в первой половине «нулевых годов», но наступивший кризис приостановил этот процесс. В странах Южной Европы все получилось еще хуже, поскольку введение единой валюты привело к оттоку средств в немецкие и французские банки, а кредиты, полученные из этих стран, пошли на закупку там же товаров - в ущерб местному производству. Сегодня Южная Европа задыхается в долговой петле, Восточная Европа стагнирует, а в таких странах, как Великобритания или Франция, общественное мнение все более негативно относится к потоку мигрантов, перемещающихся из других стран ЕС. Антииммигрантские настроения, которые раньше были характерны для праворадикальных политических групп и их сторонников, сейчас распространяются почти по всему общественному спектру. Причем показательно, что если раньше эти настроения имели явный расистский подтекст, то сейчас ситуация меняется с точностью до наоборот. Типичной ситуацией для Брюсселя становится возмущенная реакция арабов и черных африканцев на поведение поляков или румын, которые «не уважают нашу родную Бельгию» и даже не могут выучить французский язык. То же самое наблюдается в Англии и во Франции, где именно «внутренняя» миграция из других стран ЕС воспринимается как проблема куда более серьезная, чем приезд людей из Индии или с Ямайки. Причина очень проста: люди, переселяющиеся с других континентов, приезжают сюда жить навсегда. Правила для «внешней» иммиграции из бывших колоний из года в год ужесточаются, и поток приезжих оттуда замедляется. А те, кто живет в Европе уже долгие годы, порой несколько поколений, усваивают язык и нравы принимающей страны. Зачастую и превращаются в ее ярых патриотов, что особенно характерно для индусов в Англии, сенегальцев и алжирцев во Франции. Определенные проблемы есть с мусульманскими общинами, но и тут картина куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, поскольку значительная часть молодежи из арабских или пакистанских семей старается отбросить традиционные ограничения. Внимание прессы, разумеется, приковано к нескольким сотням исламских радикалов, отправляющихся воевать на стороне «Аль-Каиды» или «Исламского государства» в Сирию или Ирак. Однако на каждого из них приходятся тысячи лояльных подданных, которые не только безобидно трудятся в своих лавках, но и служат в полиции, армии, в государственных учреждениях. Напротив, мигранты из Восточной Европы корней пускать не собираются, приезжают на недолгий срок, соглашаются работать за «черную» или «серую» зарплату, подрывая рынок труда и отчаянно конкурируя с местными. Неудивительно, что британцы, независимо от расы, религии и собственного происхождения, начинают видеть в «понаехавших» угрозу своему благосостоянию. Собственно, именно требование остановить миграцию из Восточной и Центральной Европы становится главным в избирательной программе Партии независимости Соединенного Королевства, которая сегодня стремительно набирает вес в Англии. Так же быстро растет и популярность французского «Национального фронта», возглавляемого Марин Ле Пен. Парадокс в том, что на Юге и Востоке Европы, откуда прибывают миграционные потоки, люди тоже относятся к ЕС с возрастающим неодобрением. В конце концов, польские сантехники отправляются работать на другой конец континента не от хорошей жизни. Многие видят, как политика, проводимая при поддержке брюссельской бюрократии, разрушает местную экономику, уничтожает рабочие места и возможности развития. В Болгарии и Румынии разочарование результатами вступления в ЕС достигло таких масштабов, что в случае референдума большинство, скорее всего, проголосовало бы за выход из союза. В Венгрии у власти оказались политики, находящиеся в открытом конфликте с Брюсселем. Их курс вызывает большие разногласия в стране, но чем больше обостряется противостояние со структурами Евросоюза, тем прочнее положение венгерского правительства. Тем не менее, выход стран Восточной или Центральной Европы из ЕС сегодня маловероятен. Местные элиты полностью интегрированы в брюссельские структуры и достаточно жестко контролируют ситуацию, чтобы не позволить населению выразить собственную политическую волю. Напротив, в странах с давними демократическими традициями и более сильной национальной буржуазией - таких, как Британия или Франция - ситуация может выйти из-под контроля. Мало того, что набирают вес партии евроскептиков, но, что, пожалуй, даже важнее, более умеренные организации начинают на них оглядываться и брать на вооружение часть их риторики. В результате британские консерваторы уже пообещали своим избирателям провести референдум о выходе страны из ЕС. Правда, само руководство консервативной партии собирается во время референдума агитировать за сохранение Соединенного Королевства в составе Евросоюза, но эта решимость убывает с каждым днем. Финансовые требования Брюсселя, постоянно пытающегося запустить руку в британскую казну, вызывают растущее негодование по всему политическому спектру в Англии, и даже среди шотландских националистов, до недавнего времени пользовавшихся благосклонностью еврочиновников. Развал Великобритании через шотландский референдум о независимости явно был частью стратегии брюссельской элиты. Она пыталась наказать и ослабить Лондон, постоянно оппонирующий немецкой политике в рамках ЕС. Но шотландцы остались в составе Соединенного Королевства, а в Лондоне, хоть и сделали вид, будто не заметили позиции евробюрократии, на самом деле, ничего не забыли. Грядущий референдум о выходе из ЕС становится, таким образом, закономерной местью за ту роль, которую Брюссель и Берлин играли в шотландском кризисе. Политическая элита Франции, напротив, куда более едина в отношении к ЕС, и в целом стоит за Брюссель. Но ее позиции слабеют с каждым днем. Протестное голосование за Марин Ле Пен связано именно с тем, что она воспринимается как чуть ли не единственный в стране деятель, не связанный с привычным политическим классом. И хотя шансы «Национального фронта» на победу остаются все еще сомнительными, надо помнить, что Франция - страна радикальных перемен и общество с очень развитым чувством национальной гордости. Последовательные провалы правоцентристских правительств и социалистов вызывают в обществе ощущение, что надо менять всю политическую элиту целиком, так же, как в середине пятидесятых годов это сделал генерал Шарль де Голль. На эту же нишу претендует сегодня и Марин Ле Пен. Исторически оппонентами Евросоюза и брюссельской бюрократии выступали левые партии социалистического и коммунистического толка. Но в последние годы, деморализованные крушением СССР и ослаблением рабочего класса в процессе глобальных экономических перемен, эти партии либо утратили свои позиции, либо фактически сдались на милость либеральной элиты, превратившись в ее интеллектуальную прислугу. Однако ниша евроскептической оппозиции никуда не исчезла. Оставленная левыми, она была заполнена популистскими правыми, которые сегодня порой дословно повторяют лозунги, двадцать лет назад провозглашавшиеся коммунистами. Тем не менее, среди левых постепенно нарастает понимание того, что без борьбы против ЕС никакая программа социальных перемен в Европе невозможна. Во Франции возникло движение «Левые за суверенитет», также выступающее против Евросоюза. В Чехии социал-демократы неожиданно резко выступили против антироссийской линии Брюсселя. В Германии Левая партия старательно избегает заявлять свою позицию по вопросу об отношении к ЕС, опасаясь раскола, но постепенно в ней возрождаются радикальные настроения. Это было особенно заметно по резкой критике немецкой политики на Украине и по отношению к Греции. В Италии набирает вес движение комика Беппе Грилло, объединившее в своих рядах часть левых с борцами против коррупции и финансового капитала, а в скандинавских странах отношение левых к ЕС всегда было достаточно скептическим. Таким образом, брюссельской бюрократии в ближайшее время предстоит столкнуться одновременно с вызовами и слева и справа. Экономический кризис, понемногу добирающийся до Германии, грозит пошатнуть стабильность в самом сердце системы, а провал украинской политики Берлина и Брюсселя может обернуться моральными проблемами беспрецедентного масштаба. Если пять лет назад эксперты, которые, подобно известному французскому экономисту Самиру Амину, предрекали распад «единой Европы» выглядели людьми экстравагантными или чересчур радикальными, то теперь к их прогнозам вынуждены серьезно относиться даже те, кто еще недавно отказывался даже говорить о такой возможности. Выход из состава ЕС одной или даже нескольких стран начинает обсуждаться как реальная перспектива. Однако если уж дойдет до этого, то двумя или тремя странами дело не ограничится. Вряд ли стоит ждать быстрого развала ЕС. Но проект новой европейско-германской империи явно переживает кризис. И выйти из этого кризиса без очень тяжелых потерь не удастся.

02 мая 2014, 00:01

В ЖК ИНТЕЛРОС ПОСЛЕДНИЙ НОМЕР ЖУРНАЛА «АЛЬТЕРНАТИВЫ»

  • 0

Альтернативы № 1, 2014 Общественно-политический и теоретический журнал социалистической мысли В номере: • Д. ЭПШТЕЙН. Что принес 2013 год российской экономике  • Э. АВЕТИСЯН. Интеллектуальные ресурсы, доступные для всех • Михаэль ДАУДЕРШТЕДТ. Кризис, неравенство и жесткая экономия в Европе  • Самир АМИН. Существует ли осмысленная альтернатива для России сегодня?  • Ж. ТОЩЕНКО. Экономическое сознание и поведение россиян: противоречия и парадоксы  • А. БУЗГАЛИН, А. КОЛГАНОВ. Российская экономическая система как мутация позднего капитализма • Майкл ФЕРСТЕР, Джон МАРТИН. Баланс экономической эффективности и социальной справедливости • Социальные и экологические приоритеты развития: реактуализация социал-демократической повестки для России (обзор конференции) И другие публикации

02 мая 2014, 00:01

В ЖК ИНТЕЛРОС ПОСЛЕДНИЙ НОМЕР ЖУРНАЛА «АЛЬТЕРНАТИВЫ»

Альтернативы № 1, 2014 Общественно-политический и теоретический журнал социалистической мысли В номере: • Д. ЭПШТЕЙН. Что принес 2013 год российской экономике  • Э. АВЕТИСЯН. Интеллектуальные ресурсы, доступные для всех • Михаэль ДАУДЕРШТЕДТ. Кризис, неравенство и жесткая экономия в Европе  • Самир АМИН. Существует ли осмысленная альтернатива для России сегодня?  • Ж. ТОЩЕНКО. Экономическое сознание и поведение россиян: противоречия и парадоксы  • А. БУЗГАЛИН, А. КОЛГАНОВ. Российская экономическая система как мутация позднего капитализма • Майкл ФЕРСТЕР, Джон МАРТИН. Баланс экономической эффективности и социальной справедливости • Социальные и экологические приоритеты развития: реактуализация социал-демократической повестки для России (обзор конференции) И другие публикации

31 марта 2014, 12:29

Борис Кагарлицкий: банк "Россия" становится первым крупным национальным банком, ориентированным только на расчеты в национальной валюте

«Банк «Россия» объявил о намерении работать исключительно в рублях, сосредоточившись на внутреннем рынке. Пока это первая подобная инициатива, прозвучавшая в ответ на санкции со стороны Запада. Однако вполне возможно, она окажется началом куда более масштабного поворота в экономической стратегии отечественных компаний», - пишет в своей колонке для «Независимой газеты» директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий. Автор, отталкиваясь от этого примера, рассуждает о том, каким может быть воздействие экономических санкций на российскую экономику. По словам Кагарлицкого, «ход, сделанный банком «Россия», может показаться неожиданным, но, в сущности, очень естественно вытекает из общей ситуации. Кризис в отношениях с Западом, спровоцированный событиями в Крыму, похоже, становится фактором экономического развития. Точный список санкций, как и масштабы этих мер, остаются пока не вполне ясными. На Западе колеблются, и это более чем понятно. Слишком очевидно, что эффект подобных решений грозит оказаться ровно обратным ожидаемому. Вместо того чтобы затормозить экономический рост в нашей стране, санкции могут его стимулировать». Автор отмечает, что само по себе «патриотическое возмущение, вызванное действиями западных правительств», «стимулом для экономики, конечно, не является. Но оно стимулирует разворот в сторону внутреннего рынка, который назрел объективно еще до крымских событий. В этом смысле санкции могут дать неожиданный позитивный эффект и для современной России». По мнению Кагарлицкого, специфика нашей интеграции в мировую экономическую систему состоит в том, что «ради включения в глобальный рынок страна в значительной мере пожертвовала рынком внутренним, отказавшись от защиты собственной индустрии и развития собственных технологий. Торжествовавшая среди наших экономистов либеральная доктрина требовала максимальной открытости, которую нужно было обеспечивать любой ценой, жертвуя социальными задачами, занятостью, научными проектами и долгосрочными инвестициями. О том, насколько ошибочным является такой подход, можно судить по истории успешных индустриальных стран – от тех же Соединенных Штатов, беззастенчиво прибегавших к протекционизму всякий раз, когда того требовали нужды развития собственного производства, до современных государств Восточной Азии (не говоря уже об опыте СССР и Китая). Отрезвление и осознание опасностей, связанных с чрезмерной экономической открытостью, уже давно стали фактом для большинства нашего общества, включая и значительную часть бизнеса». «Эпизод с блокированием системой Visa сервиса четырем российским банкам, среди которых оказался и банк «Россия», - считает директор Института глобализации и социальных движений, -  в очередной раз продемонстрировал зависимость отечественных компаний от решений, принимаемых иностранными игроками рынка, нередко даже выступающими в качестве их конкурентов. На техническом уровне этот вопрос может решаться за счет создания внутренней российской платежной системы, но, в свою очередь, экономическое будущее данного проекта зависит не в последнюю очередь от объемов внутреннего финансового рынка и от готовности отечественных банков сосредоточить усилия на его развитии». По мнении Кагарлицкого, «вводя режим санкций, Запад сам в одностороннем порядке отменяет или приостанавливает значительную часть договоренностей. И чем более обширными будут санкции, тем больше свободы получит Россия для защиты своих экономических интересов. Но даже если в конечном итоге санкции останутся минимальными или ограниченными, они уже дали положительный эффект, заставив компании оценить значение и перспективы внутреннего рынка, повернуться к нему лицом, сделать на него ставку». Продолжая свою мысль, автор пишет: «Отказавшись от операций за рубежом и заявив о переходе исключительно на рубль, банк «Россия» не просто выбирает собственную стратегию действий в усложнившейся ситуации, но и дает определенный сигнал рынку в целом. Он становится первым крупным национальным банком, ориентированным только на расчеты в национальной валюте. Такой подход гарантирует безопасность сбережений его вкладчиков в условиях, когда мировой финансовый рынок переживает период нестабильности. В таких условиях процесс накопления капитала на национальном уровне отделяется от глобального, стимулируя инвестиции в локальные проекты. Известный экономист Самир Амин характеризует такие действия термином de-linking, считая это одним из необходимых условий успешного развития». Резюмирует свои размышления, Борис Кагарлицкий замечает: «Развитие событий в истории с Крымом показывает, что решительные действия могут принести успех. В данном случае банк пытается на своем поле повторить тот же маневр, который позволил президенту Путину резко повысить свою популярность, подняв волну патриотических настроений. «Следуя за лидером», финансисты стремятся привлечь к себе не только симпатии общества, но также новых клиентов и партнеров. И вполне возможно, что это сработает. Патриотизм становится фактором доверия, а доверие играет не последнюю роль в банковском бизнесе».

21 февраля 2014, 13:31

Пять способов деконструировать Европу

Ян Алмонд Ваш бог, о котором вы все твердите, – это темная деревенщина, недотепа, неуклюжий, безрукий, бестолковый, самодовольный, неотесанный мужлан « Прекратите! Немедленно прекратите!» … “О чем, черт возьми, Вы так расстраиваетесь?” спросил он  ее... “Я полагал, что Вы не верили в Бога”. “Я не верю”, рыдала она, заливаясь слезами. “Но Бог, в которого я не верю - хороший Бог, справедливый Бог, милосердный Бог. Он не скупой, глупый Бог, каким вы его представляете”. Джозеф Хеллер, Уловка - 22[1]   Я начинаю с этого иронического момента религиозного неверия, описанного в Уловке - 22, не для того, чтобы провести  некоторую аналогию между обязательством перед Богом и обязательством перед Европой, хотя меня прельщает мысль, что это возможно. Идея, скорее состоит в том, чтобы проиллюстрировать начальный тезис: не значит, что что-то не верно, только потому, что это «что-то» - иллюзия. Многие европейцы знают, что “Европа” существует иным образом, нежели существуют менее оспариваемые пространства, такие как “Исландия”, “Дания” или “Франция”. И  все же “Европа”, в которую они не верят, является относительно христианским, Просвещенным, более или менее цивилизованным местом, отличным от таких слов как “Африка” и “Азия”. Это эссе не о том, должна ли Турция присоединиться к Европейскому союзу. Различие между “Европой” и “Европейским союзом” - в основном, между подразумеваемой исторической / культурной непрерывностью общих ценностей и единым рынком, зоной свободной торговли, которой управляют экономические, неолиберальные элиты – так непреодолимо, что безнадежно усложняет очень краткое эссе. Я знаю, что одно из этих "означающих" постоянно используется, чтобы осуществить – или точнее, отвергнуть – доступ к другому; и хотя многие  поднимаемые в этом эссе вопросы непосредственно касаются этой проблемы, рассмотрение определенных экономических, судебных и политических  рамок, касающихся возможного входа Турции в Европейский союз, должны остаться темы другого исследования. К тому же это эссе не станет описывать миниисторию слова “Европа” - как оно возникло, в какие времена и для кого какие значения имело, почему стало полезным приблизительно в шестнадцатом и семнадцатом веках, а также какой вид валюты там имелся... этой задаче было посвящено бесконечное количество книг, некоторые из них описывали вышесказанное в форме восхвалений, другие были вполне циничны в оценках. Одним из самых очевидных способов деконструировать Европу могло бы стать полное историзирование развития слова – стороны, которые извлекли пользу от его распространения, дискурс, который его узаконил и так далее. Очевидно, что современное значение слова имеет относительно новую историю. В 1529, когда турецкая армия Сулеймана пошла на Вену, Лютер единожды упомянул “Европу” в своем тексте “На войне против турка”; а уже сто пятьдесят лет спустя, когда Оттоманская армия пошла на Австрию во второй раз, слово неоднократно использовалось в двух эссе  Лейбница по данному вопросу.[2] В течение ста пятидесяти лет 'Европа' превратилось из иногда используемого, поэтического термина (во многом как “Альбион” для Англии) в мощное, действующее слово. Нет возможности узнать, что такого произошло в период между этими двумя историческими моментами. Лютер отмечал первостепенную важность религиозной веры приближающейся армии; Лейбниц, напротив, повествуя полтора века спустя, о жестокости и невежестве “турецкой толпы” подчеркивал[3], что враг культуры имел больше выгоды, чем враг Христа. В любом случае в задачи этого эссе не входит распутывание различных нитей ковра под названием 'Европа' – таких как христианское пространство, демократическое пространство, оплот либерального капитализма, и т.д. Это эссе о деконструкции идеи Европы: как можно было бы сделать это, как некоторые критики решают эту проблему, и какие последствия (если таковые имеются) могли бы явиться результатом. Вначале я должен сказать, что мое использование слова 'деконструировать', несколько традиционное: хотя семантическое освобождение слова, раскрытие определенного множества неуловимого в термине, является центральным аспектом исследований Дерриды, здесь 'деконструкция Европы' носит намного более скромное значение. Оно покрывает любой подход, который пытается радикально демонтировать идею Европы как совершенно замкнутого пространства, “культурной и цивилизационной идентичности” (Тодоров[4]) с дохристианской, христианской и постхристианской (светской) историей, как время и места, отличного от стран вдоль ее африканских и азиатских берегов. “Деконструкция Европы”, другими словами, могла включить любое количество недерридианских родственников: дехристианизацию, децентрирование, деунифицирование, деседиментацию, даже расколдовывание (в веберовском значении, показывающем, что волшебный термин - не что иное, как совокупность процессов). Следы "означающего" или ностальгия по истокам, возникающие независимо от метафизических пропастей на последующих десяти страницах,   будут побочным эффектом, а не целью этого эссе. Люди начали деконструировать идею Европы как только они почувствовали, что она строится. Не прошло и девяти лет после того, как Кант (в 1784 г.) утверждал, что “политическая конституция нашего континента, вероятно, издаст законы в конечном счете для всех других континентов”, Гердер задался вопросом, почему Европа должна чувствовать себя особенной вообще (“Почему один только Западный угол  нашего полушария должен  обладать культурой?”[5]). В то же самое десятилетие Вольтер объявил, какой значительный прогресс осуществил “дух Европы”  (1764), а Руссо подверг критике тех  распространившихся по всему миру европейцев как людей, которые “находят деньги, чтобы украсть  и женщин, чтобы развратить... Такие люди везде[6]". Известное эссе Монтеня о людоедстве в самом начале предвидело  некоторое безрассудство, которое могло бы явиться результатом убеждения, что каждый является центром мира[7]. Как только слово "Европа" начало циркулировать в качестве свободной совокупности христианских государств с верой в прогресс, различные критики - немецкие протестанты, несчастные французские католики, подозрительные англикане – попытались ее подорвать. Вероятно, первая и самая очевидная стратегия, используемая в любой деконструкции слова “Европа” - это повторное отчуждение своих истоков – то есть, демонстрация того, что многие вещи, которые на наш взгляд символизируют Европу (Св. Августин, Леонардо да Винчи[8], постмодернистский роман, Романтичная поэзия, и так далее) фактически имеют совершенно неевропейское происхождение. Само слово Европа - это необходимый трамплин для подхода, согласно которому две трети ее спорных генеалогий, приводят нас обратно на Ближний Восток:  имя похищенной принцессы из города на побережье Ливана или протосемитский корень erebu, означающий 'темнота' или 'запад' (в арабском maghrib, в еврейском ma'ariv) – последняя спорная этимология, которая, если бы и была правдой, означала бы “Европа” и “Араб”, и были бы, в конечном счете, одним словом[9]. У этой стратегии  перерождения есть множество вариаций: от воздействия уже установленного (что основатель Западной христианской традиции был африканским епископом, например) к более гипотетическому утверждению, что Божественная Комедия Данте была вдохновлена Ибн Аль Араби (Asin Palacios) или то, что рифма пришла в Европу через арабов (Хуан Андрес[10]). Одним из самых амбициозных проектов в этой категории была трехтомная «Темнокожая Афина» Мартина Берналя (1987-2006 гг.), который рассматривает европейскую еленофилию девятнадцатого века  как важную преграду для значительного Ближневосточного /африканского влияния  на формирование Древней Греции. Спорная и широко оспариваемая работа Берналя, которая охватывает лингвистические, исторические и археологические дисциплины, утверждает среди ее центральных пунктов, что более чем шестьдесят процентов греческих слов “не может быть объяснено с точки зрения индоевропейских языков[11]” - пробел, который Берналь продолжает заполнять египетской, финикийской и другими Афро-семитскими этимологиями. Если преимущество перерождения - некая шокирующая ценность – перемещение Другого (африканца, еврея, араба)  в самом сердце Того  может привести к полезному, даже каталитическому моменту травмы для политически удобной идентичности – недостаток такого подхода несколько более неуловим; и заключается в возможной переоценке значения, которое происхождение имеет для характеристики идентичности. Эта наивность, мог бы заявить скептик, имеет два измерения: в первую очередь, предполагается, что взывание к происхождению, является причиной и движущей силой идеологических нарративов, а не просто их апостериорными эффектами. Во-вторых, убежденность в прочной силе происхождения приводит к пропуску или совершенно неверному расчету исторической силы последующих смысловых слоев, даже когда обнаруживается ложность или иллюзорность происхождения. После того, как означающее приведено в движение и приобрело, через время, значительное скопление исторических коннотаций вокруг себя, будут ли удаление и замена начальной точки этой означающей цепочки оказывать какое-либо влияние на значения, которые впоследствии кристаллизуются на этом пути? Исторически сложилось так, что христианские антисемиты были, кажется, редко обеспокоены еврейством Иисуса, не больше, чем сегодня, расистские элементы в Республиканской партии США обеспокоены  антирабовладельческим происхождением их движения. Или используя показательный пример Бернала: если имя 'Афины' действительно происходит от египетского HtNt ("храм Богини Нейт[12]"), как сильно это повлияет сегодня на всепроникающую, Классическую силу имени этого города, которую он продолжает оказывать на европейцев? Вторая разрушительная стратегия, которую мы могли  бы назвать - 'переобозначение' или 'реконфигурация'. Топографические по форме подходы подрывают слово "Европа", предлагая альтернативные конфигурации пространства и культуры.  Самые очевидные примеры - понятие “средиземноморской культуры” (популяризированное, хотя ни в коем случае не введенное Бурдье), и новое понятие Европы как полуострова Азии (знакомая идея, наиболее систематически развиваемая Дж.Г.А. Пококом). Ранняя работа Бурдье над семейными методами и понятием чести у народа кабилов из Алжира принудила его, с постепенно увеличивающимся акцентом, видеть структуры подобия в юго-западной Франции, и затем и в исследованиях других средиземноморских стран, таких как Испания и Греция. Вместо пограничной линии между Африкой и Европой, Средиземноморье становится (или вновь характеризуется), морем, вокруг которого множество религиозных культур – мусульман, православных, католиков – разделили и продолжают разделять ряд общих семейных традиций и особенностей[13]. Точно так же идея Европы, являющаяся не чем иным как северо-западным ответвлением Евразии, предлагается через простое изменение перспективы, радикальную перестановку топографии. Идея не новая: историк Ноблот называл Европу полуостровом в 1725 г., пока Валери неоднократно именовал Европу как “придаток” Азии[14]. Покок и его “Архипелаг” подчеркивают, что история Британских островов, не только о том, что Европа принадлежит трем континентам, а  не одному[15], но также и об исторической неспособности Европы когда-либо определять должным образом ее Восточную границу. Такая реконфигурация подразумевает переименование Европы: либо в простые, практические имена, как «Средиземноморье», либо в более экзотические, как "Северо-Западная Евразия", либо, возможно, в старые имена из дохристианского прошлого Западных земель, в имена одновременно современные и древние, относительно не загрязненные историей - Аментит, Гесперия, Иафета[16]. Вместо того, чтобы надеяться на новые  альтернативы для этого старого слова “Европа[17]”, второй подход отказывается от игры в определение Европы, пытаясь представить карту, в которой никогда не существовало слова «Европа» (есть нечто совершенно Витгенштейновское в этом отказе иметь картографический интеллект очарованный одним именем). Если такая стратегия и имеет проблемы, то она заключается в убеждении, что альтернативная конфигурация обязательно вытеснит оригинал. Способность человека реагировать на два или три имени в разное время - знакомая концепция: человек, который будет болеть за свой город против другого на футбольном матче, будет чувствовать себя итальянцем при посещении Лондона, но обнаружит свою европейскость, когда слово «ислам» или «иммигрант» будет упомянуто в новостях, которые он услышит в машине. В процессе идентичности-компартментализации многоязычные люди будут уже знакомы с предоставлением альтернативных топологий: таким образом можно утверждать, что возможна релятивизация, а не принципиальное удаление описательной части европейской идентичности. Третью деконструктивную стратегию можно назвать «внутренней иноковостью» («внутренне другой» / «internal Othering»). Перемещение среди европейских писателей, мыслителей и политиков - такая стратегия пытается ломать означающее «Европа», показывая, как такие мыслители де-европеизируются и даже приобретают азиатский характер своих соседей в этой самой Европе. Работы Роберто Даинотто 2007 года «Европа» (В Теории) является новым примером этого подхода, где британское/французское/немецкое восприятие ленивого средиземноморского Юга (или PIGS – Португалии, Италии, Греции и Испании), как показано, играло диалектическую роль против индустриального, трудолюбивого Севера в создании европейской идентичности. Один из основных моментов в книге Даинотто - отрывок из  'объяснений' Монтескье  итальянского характера: Есть, в Италии, южный ветер, под названием Сирокко, который мчится над песками Африки прежде, чем достигнуть Италии. Он управляет той страной; он властвует над всем сущим; это производит универсальную тяжесть и медлительность; Сирокко - разум, осуществляющий контроль над всеми итальянскими головами…[18] Вместе с этой Африканизацией Италии список таких моментов образования внутренних трещин можно расширять бесконечно: Ориентализация Венеции Томаса Манна, предпочтение Ницше южной чувственности Неаполя и антиевропейского празднования в Испании, исламского прошлого Сицилии, не говоря уже о важном напоминании Самира Амина о том, что Православную церковь рассматривали в течение многих веков, как Восточное учреждение[19]. И все же такая внутриевропейская 'Иноковость' просто не имела место на географической основе. Стоит отметить степень, до которой радикальные политические движения были также «исламизированы» - Лютер заявил, что революционный предводитель крестьян Мюнцер хотел быть своим собственным турецким императором, Кант был лишь одним из многих, кто сравнил анабаптистов и их радикальные коммуны с исламом, Гегель видел Робеспьера как своего рода Мухаммеда, в то время Шлегель провел линию сатанинского восстания против католической Европы из Мекки через Виттенберге и (революционный) Париж вплоть до Османского Стамбула[20]. Такой подход пытается распустить слово “Европа”, показывая, как в рамках своей означающей области, элементы, которые противоречили структуре этой области, были выброшены как иностранные и неевропейские. Благодаря разграничению различных механизмов самодифференциации в работе этого грязного, раздутого слова «Европы» можно добиться многого. Когда такая страна как Италия, занимающая центральное место в нарративе Европы, может быть «африканизирована» по желанию, прозрачная произвольность позади всех таких смысловых игр оказывается вдруг непрозрачной. Когда европейцы используют термины, такие как “Африка” или “Восток”, чтобы отграничить других европейцев, содействие таких слов внезапно становится первостепенным – акт, который ломает миметическую иллюзию, что “Африка” или “Восток” относятся к некоторому реальному месту и являются реально существующими. Неоднократная демонстрация этого процесса, такими учеными как Даинотто, разрушает семантическую значимость слова “Европа”. Самое сильное возражение такому раскрытию внутренней «иноковости» могло бы состоять в том, что это жест внутри Европы для Европы. Хотя законность центрального означающего подвергнута сомнению в пределах группы, со стороны действий, если и обнаруживается вообще, не имеет большого значения. Независимо от того, насколько серьезно европейскость ставится под сомнение в пределах своих границ, с точки зрения ганца, ищущего убежище, или курдского иммигранта, Крепость Европа остается Крепостью Европы. Таким же образом внутренние израильские расколы мало значат для палестинского беженца или классовые/расовые напряженности внутри взвода США едва видны иракцу на контрольно-пропускном пункте, “европейскость” распределена различными путями в пределах Европы,  но для запертых вне ее  ворот  другие европейцы имеют чисто академическое значение. Кроме того, если такое внутреннее самодифференцирование становится само по себе определением того, что такое Европа – как утверждали некоторые ученые[21] - тогда, наоборот, такая разрушительная стратегия фактически заканчивается усилением слова “Европа”, показывая, что ее внутренние сложности сами являются очень европейскими. Другая стратегия для деконструкции Европы - особо получившая развитие в постколониальной науке - «деуниверсализация  или «провинциализация», последовавшая за памятной книгой Чакрабарти «Провинциализация Европы»[22] (2000). Если сила слова «Европа» заключается в ее претензии быть источником современного мира, тогда стратегия провинциализации стремится уменьшить такую власть, вернув континент к более скромной роли важного региона или значимого игрока. Такие стратегии обычно обнаруживают два аспекта: первый берет идеи и интеллектуальные традиции, которые общепринято считать европейскими (секуляризм, современность, демократия, права человека) и, рискуя в различной степени импульсивностью и анахронизмом, обнаруживают их в культурах и эпохах, удаленных от современной Европы. В «Черной книге» Орхан Памук высмеивает наиболее опрометчивые, невероятные версии этих рассказов (те, кто утверждает, например, “что Ибн Араби был самым великим экзистенциалистом всех времен[23]”), хотя список наиболее тщательно проработанных версий впечатляет: элементы современного национального государства в империи Асант доколониальной Западной Африки (Бэзил Дэвидсон); турецкие предшественники романа потока сознания в последних Оттоманских текстах девятнадцатого века (Берна Моран); четырнадцатый век - Ибн Хальдун как первый светский историк[24]; Южная Азия, в частности была богатым источником такого 'протомодернизма', с Шелдоном Поллоком, различающим ранние особенности современности в санскритских трактатах пятнадцатого/шестнадцатого века, тогда как  Амартья Сен (более популярным способом) привел доводы в пользу существования полностью эмпирической и скептической интеллектуальной традиции в период индийской науки и философии Гупты (начиная с пятого века)[25]. Эти стратегии, по большей части, отличаются от 'перерождения' тем, что избегают развития гипотетических линий причинной связи. Цель состоит не в том, чтобы 'превзойти' Европу, а в том, чтобы приводить доводы в пользу независимого появления 'истин', которые обычно считаются европейскими. Второй аспект такой «провинциализации» стратегий принадлежит таким историкам идей как Дипеш Чакрабарти и Сериф Мардин. Эти мыслители не утверждали, что идеи Просвещения появились в неевропейских местах совершенно независимо, не настаивали и на их беспроблемном однозначном восприятии, они лишь вновь исследовали периоды, когда возникла некоторая форма европейского влияния бесспорно. Вместо того, чтобы рассматривать волны современности, как нечто исходящие однонаправлено из Европы в остальную часть мира, обратимся к истории Бенгалии девятнадцатого века  или  турецкой истории начала двадцатого века, которые показывают, что это был более сложный процесс, а не простая имитация или простое принятие европейских идей, было скорее пространство, где европейские идеи были включены в развитие альтернативных, культурно-определенных моделей современности. Книга Чакрабарти, как он признает во введении, не совсем о Европе, а о словаре имитаций, которые ученые использовали для обсуждения европейского влияния на Индию. Либеральные гуманные идеи сострадания к собрату нашли точки соприкосновения и противоречия с бенгальскими понятиями shahridyata (буквально “имеющий сердце[26]”); бенгальский националистический дискурс о женском образовании девятнадцатого века  проходил в близком взаимодействии с идеей kula или мужской родословной (228). Точно так же, как показывает  Шриф Мардин, в Стамбуле продвижение секуляризации в кемалистской Турции не было простым применением французского антиклерикализма, а, скорее, более сложным процессом, в котором также приняли участие религиозные институты и идеи (многие из адвокатов, которые подготовили светскую конституцию Турции 1926 г. несколькими годами ранее преподавали закон шариата[27]). Это было не  перетягивание каната, с одной стороны которого - бородатые муллы, а с другой - ориентированные на Запад  атеисты и почитатели Вольтера; а скорее более сложное взаимодействие и реакция на европейское влияние с позиции ряда очень разных сторон. Такие исторические пересмотры европейского влияния «провинциализировали» Европу, понизив ее статус от распространителя универсальности до области, чьи предыдущие открытия научных процессов дали военное превосходство, позволившее экспортировать их традиции и обычаи по всей планете. Это онтологическое принижение Европы (от происхождения, до влияния  на факторы) является, возможно, самым близким, любая из этих стратегий сводится к  Аналогии с Богом, которая была предложена в начале эссе. Убийство мифа о Европе, как перводвигателя глобальной современности, можно утверждать, дает возможность другим странам дышать снова. Жестокость такого убийства приведет, в теории, к моментальному концу иллюзии. В результате освобождения Европы от иллюзии о ее волшебной повсеместности, определенная структура – о которой Чакрабарти сказал “'сначала в Европе, затем в каких либо иных структурах глобального исторического времени” (7) - удалилась бы, оставляя вместо себя полисосредоточенное пространство, где другие элементы могли бы начать трудный проект собственного исторического пересмотра. Для Европы, однако, остается неясным, насколько на самом деле такие жесты  деуниверсализации успешны как стратегии деконструкции. Главный недостаток, кажется, заключен во внезапной непрозрачности, которую приобретает слово 'европеец' каждый раз, когда оно перемещается за пределы Европы; в перепроверке колониальных столкновений, в частности  слияние британских, французских и португальских сил в африканском или азиатском урегулировании возрождает и материализует понятие 'европейца' в тот самый момент, когда  могли бы вскрыться противоречия в нем. Ирония Европы, заключенная в необходимости полагаться на ее (неизменно колониальные) отношения с не-Европой, с тем, чтобы постоянно определять и делать саму себя, хорошо знакома[28]; провинциализация Европы, в своей попытке повторного племенного обособления европейцев в качестве единственного клана, который не знает что это его клан, рискует придать изначально иллюзорному слову внешнюю согласованность и прочность. Даже в поисках неевропейских, ложно соединенных понятий современности, призрак Европы, кажется, снова обнаруживается в тот самый момент, когда появляется угроза ее исчезновения. Это происходит, прежде всего, через пути, которые такие анализы приносят с собой - предварительное понимание (в смысле Хайдеггера Vorverständnis) того, что они ищут, подразумеваемые и нечеткие предположения, которые бессознательно направляют взгляд и структуру анализа. Поиск структур государственной идентичности в доколониальном племени или примеров светского историзма в суде Хафсидов означает незримо держать Европу в центре ее поиска. Пятую и заключительную стратегию, которую мы должны упомянуть, можно было бы назвать совместными стратегиями или 'стратегиями общности'. Такие подходы имеют много особенностей: они неизменно исторические по природе; они обычно требуют идентичности на религиозной основе; и их целью, по большей части, является христианская Европа. Стратегии общности стремятся к дехристианизации такой идеи, показывая, как определенные верования, союзы и культурные обычаи преодолели географические и религиозные границы. Они проводят различия между собой и стратегией реконфигурации в том, что они не предлагают альтернативное, более точное пространство, и предлагают объединить означающее "мусульмане", "христиане" и "евреи" (аргумент Баллита в пользу “ Исламско-Христианской цивилизации” мало упоминает о Средиземноморском бассейне как Исламско-Христианском пространстве[29]). Стратегии общности, особенно касательно отношений между мусульманами и христианами, концентрируются на действиях и методах, которые соединяют обе группы: смешанный брак (Bryer), гомосексуальная любовь (Brann), изготовление и использование оружия (Bartusis), суеверные методы (Balivet), даже преступность (Catlos). Более широкие подходы подчеркивают культурное и военное сотрудничество в формировании образований, таких как Оттоманская Турция (Kafadar, Lowry-Kitsikis идут настолько далеко, что называет первую сотню лет Оттоманского управления “греко-турецкой” империей), или Царская Россия (Crews)[30]. Символическое влияние, которое может оказать такое взаимное сотрудничество вер, поразительно. Взять пример военного сотрудничества: взглянем на карту Европы, где выбор мусульманско-христианских военных союзов имел место, показывает обширное множество полей битвы, где мусульмане и христиане боролись на одной стороне в течение веков – татары и украинцы, византийцы и турки, русские и курды, каталонцы и арабы (против кастильцев и арабов). В частности, обратим внимание, на один такой союз:  турецкая осада Вены в 1683 г. Осада Вены все еще характеризуется как момент, когда армии ислама угрожали штурмом ворот Христианского мира. В 2004, когда обсуждался вход Турции в Европейский союз, два из трех австрийцев были против этого[31]. Огромная символическая значимость этого случая осталась живой в политической памяти Австрии – даже либеральный еженедельник "Профиль" выпустил в том году передовую статью под названием “Турки у ворот Вены”. И все же большинство австрийцев пропускает тот факт, что для многих христиан на Балканах австрийские Габсбурги были в той же мере значительной империалистической властью, как и Оттоманы. Немногие сегодня понимают, что когда Оттоманы пошли на Вену в 1683 г., более чем сто тысяч венгерских протестантов были на их стороне. Даже сама Оттоманская армия была далеко не полностью мусульманской – как историк Баркер указывает, она включала множество национальностей и рас: кроме мусульманского контингента – турок, арабов, курдов – были греки, армяне, сербы, болгары, румыны, венгры, секеи и большое количество западных отступников[32]. Трудно поверить в реальную величину легендарной армии, хотя по оценкам она, кажется,  состояла в среднем где-нибудь из 100,000 - 120,000 мужчин, включая приблизительно двенадцать тысяч военных из войска молдован/валахов (христиан). Венгерская армия располагалась намного дальше на севере и проводила отдельную операцию на протяжении почти всей кампании,  в совместном продвижении с турецкими войсками под командой Кёр Хусейина Паши она переместилась через Верхнюю Венгрию к Братиславе. Если мы согласимся с приблизительным числом в 100,000 восставших венгерских дворян "Курутзенов" и добавим других приверженцев венгерских протестантов, собравшихся для присоединения к первым,  то становится ясным следующий факт: более чем половина 'турецкой' армии, идущей на Вену, была христианской[33]. Насколько успешны подобные стратегии исторического пересмотра? Философ Эдмунд Гуссерль однажды предположил, что идея Европы не была связана с эмпирической историей Европы[34]. В 1935 году в своей лекции на тему «Кризис в Европе», Гуссерль утверждал, что прежде чем кризис мог иметь место, некоторые концепты или понятия считались «чистыми». Если кризисы на самом деле требуют чистоты в качестве предварительного условия, и если личность постоянно нуждается в кризисе для того, чтобы продолжать существование, то иллюзия «чистого» христианского прошлого или почти полностью христианского континента требует фальсификации (фактического присутствия неоднородных нечистых элементов), для того, чтобы сохранить его. Возможно эта секретная логика подрывает успех совместных стратегий: все категории деконструкции, которые интересовали нас до сегодняшнего дня, являются самыми старыми и, конечно, самыми распространёнными стратегиями общности. Тысячелетнее сожительство мусульман, христиан и иудеев на побережье Средиземноморья не является скрытой правдой или иллюзией: их смешение в литературе, браке, войне, еде не было секретом для современной науки на протяжении десятилетий. В этом смысле наше удивление идеей о том, что христианская Европа должна продолжать существование в условиях таких эмпирических препятствий как сетования когнитивного диссонанса, часто слышимые на конференциях и симпозиумах, возможно, является наивным. Факт, что половина турецкой кампании против Вены была христианской, что Испания, Сицилия и Украина были мусульманскими странами до того, как приняли католичество/православие, что во времена Данте тысячи рабов боролись за христианского императора под стенами Болоньи и Милана[35]. Ни одних из этих фактов не оспаривает идею христианской Европы даже в мизерной степени, потому что они не прочны, и такая попытка саморазвития идеи Европы лишена реального обоснования. Их роль вспомогательная и одновременно незаметная. Когда Талад Асад написал, что «мусульман уже нет в современной Европе», он подчеркнул ту двойственность, к которой он обратился[36]. Ислам диалектически невидим в Европе и таковым должен оставаться для Европы. Когда мусульмане станут активными людьми, самодифференцированное движение  в Европе остановится. По этой причине можно предположить, что стратегиям в большинстве случаев не удается переубедить людей, приверженных определенной идее  Европы. Это не удается, поскольку подобные достижения видят проблему как внешнюю, эпистимологическую проблему и не вникают во внутренний механизм европейцев, чьи представления о соборах, фресках и библиотеках наполнены «нечистыми» элементами. Чтобы убедить, что такое мнение, будто Ислам является частью Европы, приводя в пример бесконечные примеры из истории о культурных союзах и сотрудничестве, является попыткой улучшить плохой сигнал в телевизоре, протирая его экран. Стратегии общности не в состоянии войти во внутреннюю европейскую игру, они не могут решить, почему такие слова как «Европа» стоят на первом месте. Они предполагают, что всё важное происходит во внешнем - изложении и перепроверке фактов для продвижения новых доказательств[37]. Данная последовательность из пяти возможных стратегий деконструкции идеи Европы (повторное возникновение, реконфигурация, «внутреннее отчуждение», провинциализация и общность) не является точной или исчерпывающей. Вполне возможно, что существует и больше стратегий, но с этими пятью я чаще всего сталкивался при попытках заставить людей представить себе Европу за пределами Белграда, Крита и Гибралтара. Являлись  ли данные стратегии успешными  до сих пор, зависит от того, кого вы читаете – если Джонатан Боярин может с уверенностью сказать как «постколониальное образование осветило сложный проект поддержания своеобразия Христианской Европы», то такой талантливый ученый, как У.Ч. Джордан по-прежнему может с такой же уверенностью засвидетельствовать «фундаментальное единство средневековой Европейской цивилизации»[38]. Предполагая, что объединение и кульминация этих пяти стратегий когда-либо  была успешной, я хотел бы подвести итог, при этом  учитывая три возможных последствия деконструкции «Европы». Первым следствием может стать исчезновение термина «Мусульманский мир» (dar ul-Islam). Если мы собираемся разрушить «Христианскую Европу», то понятие мусульманской не-Европы – в частности, Мусульманской Северной Африки, Мусульманского Леванта, ждет та же участь. Для многих ученых это вряд ли станет шокирующим известием – почти двадцать лет назад Азиз-аль Ахмей сказал нам: «Существует столько Исламов, сколько ситуаций, поддерживающих его», в то время как ученый  Джемиль Айдын довольно убедительно придал этой фразе исторический смысл, составив план происхождения и развития современного термина «Мусульманский мир» и его политической генеалогии, начиная с середины 19 века[39].  Если территориальностью религиозного убеждения является то, что ставится под сомнение при разрушении  такого термина, как «Христианская Европа», то дехристианизация Европы выявит целый ряд репрессированного, немусульманского прошлого в якобы Мусульманских странах за пределами Европы – Еврейской, Христианской, до-исламской истории, разделение которых может быть удобным для одних, и неудобным для других. Независимо от того, марроканские ли это евреи, северно-африканские греки, турецкие армяне, друзы, копты или ливанские католики…дехристианизация пространства, называемого Европой не может произойти без частичной деисламизации пространства, называемого «Ближний Восток». Вторым возможным следствием дехристианизации является то, что слово «Европа» сохраняется, но в реконструированной, «вычеркнутой» манере. Европа на грани уничтожения (sous rapture [40]), как сказал бы Деррида, - это не Европа, а «ЕВРОПА», «ЕВРОПА», достаточно деконструированная, семантически достаточно открытая, чтобы стало возможным расширение ее границ за пределы Средиземного моря. Дилеммы, способствующие любому ослаблению европейского духа  уже достаточно известны: возросшая открытость по отношению к условно «Неевропейскому» с одной стороны, но возможно сопровождающаяся подъемом ранее проверенного этно-национализма в Европе  с другой стороны (судьба бывшей Югославии является постоянным напоминанием об опасностях «антиевропейскойсти»). Такая разрушенная «ЕВРОПА» может потерять часть своего Христианства, синонимичности с современностью, часть своей  уникальности как факелоносца Просвещения, а взамен приобрести – за счет расширения границ – более Средиземное направление, определенно более восточное. Членство Турции в Европейском союзе (не говоря уже о щекотливом вопросе о том, кто выиграет от подобных отношений) стало бы решительным шагом на пути к такой «ЕВРОПЕ». Третье возможное последствие деконструированной Европы - это что-то более конечное: исчезновение слова «Европа» в целом. Прежде чем кто-либо засмеется, они должны помнить, что самостоятельные государственные единицы гораздо большие и существующие намного дольше, чем Европа, канули в Лету – в течение семи десятилетий Советский Союз охватывал пространство в шесть раз большее, чем территория современной Европы, в то время как Священная Римская Империя (германо-латинское королевство, растянувшееся  от Сицилии до Балтики) существовало  на протяжении почти тысячи лет до момента своего распада, который произошел в 1806 году. Оба этих названия, к счастью или к сожалению, существуют только в музеях. Современная «Европа», которую мы призываем о помощи,  которая препятствует, приветствует или депортирует людей «не из Европы», на самом деле довольно молодое слово, существующее едва ли четыреста лет – почему же мы должны верить в то, что это название просуществует долго? В недавно вышедшей книге под названием «Исчезнувшие Королевства», один историк рассмотрел государства и империи Европы, которых больше нет. Помимо таких странностей и чудачеств,  как существовавшее недолго вестготсткое королевство Тулуза в Западной Франции, или существовавшая еще более непродолжительное время «Однодневная Республика» Русин в Карпатской Украине, существуют и другие, более значительные государственные единицы, которые канули в Лету как части тающего айсберга: Речь Посполита, Федерация Королевства Польского и Великого княжества Литовского, которая во время своего основания (1569 г.) была самым большим государством в Европе; различные проявления Бургундии (королевство/герцогство/палатинское графство/группа государств), которая существовала более 1300 лет до того, как была поглощена современной Францией[41]. Все эти названия, однажды наделенные властью призывать войска и управлять огромными территориями земли, сейчас больше не существуют. Возможность того, что «Европа» может однажды  подвергнуться той же участи и превратиться в более могущественное название, тайное название, принадлежащее будущему, название, которое мы пока не можем предугадать, это возможность, о которой могут объявить лишь те, кто к Истории безразличны. Перевод Марины Выскуб. Полная версия с библиографией размещена на Плюриверсум [1] Джозеф Хеллер, Уловка-22 (Simon and Schuster, New York: 2010) С. 179-80. [2] Мартин Лютер, "О войне против турок", с. 175-Ярослав Пеликан (ред.), Работы Лютера (Филадельфия: Фортресс Пресс, 1967), том. 46 "Призыв к молитве против турок" в работе Лютера 43:224, 237 См. также два эссе Лейбница "Мысли о несчастном отступлении от Венгрии" (1683), "Некоторые размышления о теперешней войне в Венгрии" (1683) - Лейбниц, изд. Deutsche Akademie der Wissenschaft, sämtliche Schriften унд Briefe 4:2 (Akademie Verlag, Berlin, 1923 -) C. 606. [3] Более подробную информацию о Лейбнице и исламе, см. Ян Алмонд, История ислама в немецкой мысли (Рутледж: Лондон, 2010) C. 13 [4] Цветан Тодоров и Натан Брачеп, "Европейская идентичность" South Central Review, том 25, номер 3, осень 2008, стр. 3 [5] Иммануил Кант. Идея Всеобщей истории во всемирно-гражданском  плане (1784); Иоганн Готфрид "Письма для поощрения гуманности" письмо 122- в  Философских  сочинениях Гердера, изд. М. Н. Форстер (Лондон: Cambridge University Press, 2002), стр. 419 [6] взяты из  книги «Франсуа Мари Вольтер: Политические сочинения», изд. Дэвид Уильямс (Cambridge University Press, 1994) С.21. [7] См. Мишель де Монтень, «Каннибалы» в полном Очерки Монтеня (Stanford University Press,, 1958) С. 150-157 [8] Почти точно установлено, что да Винчи был сыном турецкого или арабского раба, в соответствии с к ученым Франческо Чианчи - см. Джон Хупер, "мать да Винчи была рабыней, утверждают  итальянские исследователи", The Guardian, суббота 12 апреля 2008. [9] Дени де Ружмон, идея Европы, пер. Н. Гутерман (Макмиллан: Нью-Йорк, 1966) С. 27. [10] Miguel Asin Palacios, La Escatologia Musulmana en la Divina Comedia (Real Academia Espanola: Madrid, 1919); Juan Andrés, Dell' origine, progressi e stato attuali d'ogni letteratura 8 vols. (Stamperia Reale: Parma, 1785-1822) – for more on Andrés, see Roberto Dainotto, Europe (In Theory) (Duke University Press, 2007) pp120. [11] Мартин Берналь, Черный Афина (Duke University Press, 2001) С. 3 [12] Черный Афина: Афроазиатские Корни классической цивилизации (Free Association Books: London, 1987) 1:51 претензии Бернала оспаривает Д. Х. Йасанофф  и статья Нуссбаума в "Игра в слова: Лингвистические данные в Черной Афине" под ред. Марии Р. Лефковиц и Гая Маклин Роджерса, (University of North Carolina Press, 1996) С. 193. [13] Пьер Бурдье, Алжир 1960: разочарование мира (Cambridge University Press, 1979); Дж. Г. А. Покок, "Некоторые  Европы и их истории» в А. Пэджен Идея Европы; От античности до Европейского союза (Cambridge University Press, 2002) С. 55-70. О Бурдье и его отношении к исследованиям о Средиземноморье, см. Дебора Рид-Danahay, Позиция Бурдье (Indiana University Press, 2004), С. 84-88. [14] Чарльз Нобло, соч в Ружмонт, Идея Европы, С. 30. [15] Покок Н. Европы р.57. [16] Чарльз Нобло, соч в Ружмонт, Идея Европы, С. 24. [17] Джанель Г. Рейнельт "Создание Европы: Формирование идентичности для «Новой» Европы» Theatre Journal 53: 3 ( 2001) С. 365 [18] Монтескье, Дух закона 2:45 - там же. в Дэнотто, Европа (в теории) С.73. [19] См. разделы 59 и 60 Фридриха Ницше, Антихрист, пер. Р. Дж. Холлинджела (Penguin, 1990); Самир Амин. Европоцентризм, пер. Рассел Мур (Monthly Review Press: New York, 1989) C. 135. [20] Работы Лютера 46:178; Кант, Gesammelte Schriften (Prussian Academy: Berlin, 1900)2:267; Гегель, философия истории, пер. Дж. Сибре (Нью-Йорк, 1957) С. 358; об идеях Шлегеля об исламе, см. Алмонд, Ислам в немецкой мысли, С. 100-104. [21] Покок, "Европы" С. 67; Тодоров и Брачер, "Европейская идентичность" С.7; Родольф Гасчер, "Маленькая Европа" CR: The New Centennial Review 7:2 (2007) С. 10, 13 Ясперс назвал Европу "диалектическим способом бытия "- там же в труде  Гасчера," Маленькая Европа ", С. 14. [22] Дипеш Чакрабарти, Провинциализация Европы: Постколониальная мысль и историческая разница (Princeton University Press, 2000). Термин «провинциализация Европы» на самом деле ввел Ханс-Георг Гадамер. [23] Орхан Памук, Черная книга, пер. Гюнели Гюн (Faber, 1995) С. 73. [24] Бэзил Дэвидсон, Бремя черного человека (Times Books: New York, 1992) С. 59; Берн Моран имеет в виду роман Реджезаде Экрем  «Механическая любовь» - соч. в Hülya Adak, "Изгнанники дома: Вопросы для турецкого и глобального литературоведения" PMLA 123:1 (2008) С. 24; [25] Шелдон Поллок, "Новая Интеллигенция в семнадцатом веке в Индии" The Indian Economic and Social History Review 38:1 (2001); Амартия Сен, Спорный индиец (Penguin, 2005) C. 26. [26] Дипеш Чакрабарти, Провинциализация Европы: Постколониальная мысль и историческая разница (Princeton University Press, 2000) C. 126. [27] Сериф Мардин. Религия, общество и современность в Турции (Syracuse University Press, 2006) С. 266. [28] Симон Гиканди рассматривает этот симбиотические отношения с точки зрения постколониальной теории, (Европейский) постструктурализм и антиколониализм - см. его статью "Постструктурализм и постколониальный дискурс»  Нил Лазарус (ред), Cambridge Companion to Postcolonial Literary Studies (Cambridge University Press, 2004) С. 98-99. [29] Р.В. Бюлье, Случай исламско-христианской цивилизации (Columbia University Press, 2004) [30] А. Брайер , " Дело о первом византийско- Османская брака " , в КПС Дэвис и Дж. М. Уоллес - Hadrill ( ред.) ,написание истории в средние века (Clarendon Press, 1981 ) ; Росс Бранн , Сила изображения : Представление евреев и мусульман в одиннадцатом и двенадцатом веке исламской Испании ( Princeton University Press, 2002) ; MC Бартусис , Поздняя византийская армия: Оружие и общество 1204-1453 (University of Pennsylvania Press, 1992); Мишель Баливет , " Долгоживущие отношения между христианами и мусульманами в Центральной Анатолии : дервиши , папство и сельчане , в Византийском Форсшунгене XVI (Амстердам, 1991), С.313 -22; Брайан А. Катлос , Победители и побежденные: христиане и мусульмане из Каталонии и Арагона 1050-1300 ( Cambridge University Press, 2004 ) ; С. Кафадар , Между двумя мирами : Строительство османского государства (University of California Press, 1995); Хит У. Лоури , Природа раннего Османского государства (SUNY Press, 2003 ) ; Дмитрий Kitsikis, Турецко-греческая империя: Взгляд на османскую историю в свете истины (Стамбул, 1996 г.); Р. Кроу, Для Пророка и Царя: Ислам и Империя в России и Центральной Азии; (Harvard University Press, 2006). [31] Ян Трейнор, "В 1683 году Турция была захватчиком. В 2004 году большая часть Европы все еще видит его таким же образом "The Guardian, 22 сентября 2004 года. Более подробную информацию об использовании религии в  политических целях в Австрии сегодня, см. “Das Verhaeltniss von Religion und Politik in Oesterreich und Europa” 25 марта 2012 года (лекция). [32] Т. М. Баркер, Двойной орел и Полумесяц: Вторая турецкая осада Вены и исторические события (SUNY, 1967) С. 203. [33] См. Ян Алмонд, Две веры Одно знамя: Когда мусульмане с христианами прошли через поле боя Европы (Harvard University Press, 2009) С. 174-175. [34] Родольф Гасчер, "Маленькая Европа" CR: The New Centennial Review 7:2 (2007) С. 3. [35] Тейлор, мусульмане в средневековой Италии: Колония в Лучера (Lexington University Press, 2003) С. 103-4. Арабы были сицилийцами, борющимися за Фридриха II. [36] Талал Асад, "Мусульмане и Европейская идентичность: Может ли Европа представлять ислам?" //Пэгден,  Идеи Европы, С. 209. [37] Обзор  трудов  ключевых немецких философов и литераторов девятнадцатого показывает поразительный пример того, как эмпирическое знание мыслителя другой культуры, кажется, имело незначительное влияние на ее оценку. Гегель, который, как известно объявил, что ислам "исчез со сцены мировой истории", редактировавший газету в течение года (Bamberger Zeitung, март 1807 -октябрь 1808), особое внимание уделял освещению событий в Османском мире; Шлегель, который провел годы за чтением  арабских,  персидских, турецких книг, был убежден в бесполезности турецкой культуры и отсталости "магометанства", несмотря на бесчисленные положительные изображения ислама и мусульман многими востоковедами, которых он читал и цитировал ( Валь, Джонс, Ремер ); Гете увлекался чтением «Тюркофила» Генриха фон Диез, чья антология и письма знакомили с необычно сложной и космополитической версией Османского общества девятнадцатого века. Несмотря на это, в поэме Гете турки изображаются в виде «дикой орды» и «кровожадных животных», см. Ян Алмонд История ислама в немецкой мысли (Routledge, 2010), С. 108-111, 71-88, 89-107. [38] Джонатан Боярин «The unconverted self» (Университет Чикаго Пресс, 2009), стр.1; У.Ч. Джордан «Европа в Средние века» в Pagden, Идея Европы, стр.89. [39] Азиз аль-Ахмей, Исламы и Современности (Verso: Лондон, 1992), стр.1; Джемиль Айдин, «Глобализация Интеллектуальной истории Идеи «Мусульманского мира» в Сэмюэль Мойн и Эндрю Сартори, электронная информационная система, Мировая интеллектуальная история, (Коламбия Юниверсити Пресс, будет опубликован в 2013 году). [40] Источником термина Дерриды «на грани исчезновения» послужила работа Мартина Хайдеггера 1956 года « К вопросу о бытии», но в значительной степени разработан Дерридой другим способом – см. Жак Деррида, Грамматология ( Джон Хопкинс Юниверсити Пресс, 1974) pxvii ff. В попытке Дерриды использовать разрушенное понятие Европы, чтобы сказать  «без всякого евроцентризма», что будущее любого обращения к философии должно быть европейским, см.  интервью Дерриды с Джованной Боррадори, Философия во время террора: диалоги с Юргеном Хабермасом и Жаком Дерридой  (Юниверсити оф Чикаго Пресс, 2003) стр. 116-7. [41] Норман Дэвис, Исчезнувшие Королевства (Викинг Пресс, 2011), стр.13-33, 85-151)

21 февраля 2014, 08:42

Колонки: Василий Колташов: Закат гегемона

«Закат империи США» – под таким названием вышло в свет собрание статей известных зарубежных авторов. В книге говорится не только о США, но и про новые условия, которые сделали возможным кризис американской гегемонии. Об «ужасной Америке» россияне в основном узнают от патриотических авторов. Потому так часто под их статьями (как правило, чрезмерными в описании «всех кошмаров») появляются скептические комментарии. И это закономерно. Преувеличения и откровенные фантазии о США помогают сохранению всякого рода иллюзий и сеют недоверие к тому факту, что эра мировой гегемонии названной великой державы заканчивается. Об этом, наконец, написали иностранцы, именитые зарубежные ученые. В ней взгляд на проблему более рационален, чем привыкли видеть россияне. Но эта книга интересна не только этим. 1 «Закат империи США» – под таким названием вышло в свет собрание статей известных зарубежных авторов. Среди них Иммануил Валлерстайн, Самир Амин, Сьюзан Джордж, Уолден Белло, Джон Риз, Джеффри Соммерс и многие другие. В русскоязычном свете такая книга возникла благодаря международной инициативе «Постглобализация». Но в книге говорится не только про США, но и про новые мировые условия. Именно они сделали возможным кризис американской гегемонии. Кризис с 2008 года нанес по Соединенным Штатам серию мощных ударов. Финансовая система оказалась под капельницей: без колоссальной денежной подпитки она оглушила бы рынки множеством банкротств. Власти взяли на себя издержки банковских групп и продолжают их подпитку за счет бюджета, значительная часть которого идет на платежи по долгам. Даже нежелание американского правительства вернуться к прямой (без ФРС) денежной эмиссии служит интересам финансовых корпораций. Уже в этом финансовом монополизме сокрыта природа кризиса гегемонии США. Они более опираются на влияние своих банков, чем на мощь промышленности. Реиндустриализация США, даже такая робкая, «демократическая», меняет систему разделения труда в мире и ломает сложившиеся ранее торговые отношения. Другие страны рано или поздно будут вынуждены поднимать свое производство и отказываться от «свободной торговли» и ВТО, а это покончит с гегемонией США окончательно. 2 В предисловии к «Закату империи США» директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий пишет, что направляемая Вашингтоном глобализация «неминуемо вела и к изменению пропорций в международной экономике, что в свою очередь вело к новому соотношению сил». Страны БРИКС вышли на новые позиции объективно, хотя остались частями общего механизма. Беда США состоит не в том, что они будто бы задавали ошибочный для своей гегемонии вектор. Они получили плоды могущества, но потеряли лицо в 2008–2013 годах, когда не смогли вывести глобальную экономику на новый подъем. Они остались центром финансовых процессов, но возможности их политики сократились и будут сокращаться. Даже как военная держава, подчеркивает Иммануил Валлерстайн, США утрачивают свой вес. По словам американского экономиста Джеффри Соммерса, эра гегемонии США без соперников вообще оказалась недолгой. В книге анализируются не только общие, но и частные – самые актуальные проявления кризиса гегемонии США и борьбы за его поддержание. Так, британский аналитик и общественный деятель Джон Риз выделяет борьбу против Ирана и Сирии Башара Асада, как его союзника, в качестве важной демонстрации силы и возможностей Вашингтона и его партнеров. Однако Риз выделяет препятствия, что встречают Соединенные Штаты на пути прямого вторжения. Им – под влиянием дипломатических проблем, протестов и сложностей местной политики – приходится действовать косвенным образом. Это тоже можно трактовать как признак ослабления. 3 Мир меняется даже под влиянием кризиса, взятого в «чистой экономике». Для борьбы с ним Вашингтону пришлось пойти на создание «Большой двадцатки». И это – при всем неоконсерватизме направления ее работы – знак того, что «величайшая экономика» и неолиберальный порядок в мире, созданный под ее контролем и «по образу и подобию», не может более обходиться без подпорок. Однако эти «опоры» способны повести себя как угодно, поскольку требуют учета своих интересов. В итоге США стало все труднее давить на партнеров, а самостоятельно они могут не так много. Известный геополитический аналитик Уильям Энгдаль задается в книге вопросом о том, что же США станут делать с кризисом? Они стараются скрыть его от публики, но их прежний козырь – применение оружия, прямое применение силы – это, по словам Энгдаля, битая карта. Слишком часто его применять нельзя, а другие – «мягкие методы» – уже не работают. К тому же мировая политика входит в режим турбулентности, что связано с необходимостью сменить глобальную экономическую модель и место стран в мире. А значит, США не смогут оставаться в центре, и это лишит их роли лидера. Книга «Закат империи США» не может дать ответа на все вопросы. Но она знакомит российских читателей со взглядом на проблемы гегемонии США критически мыслящих западных ученых, что само по себе интересно. Но интересно и то, как идет «американизация» ЕС, выступающего главным союзником США. Здесь следование «Вашингтонскому консенсусу» не привело к победе над кризисом в экономике, о чем пишет Сьюзан Джордж. Она указывает, что с 2008 года долги европейских стран резко выросли, и можно предположить, что Европа не останется прежней. Ее ждет большая социальная встряска, и это лишь ослабит влияние США в мире. *** Упадок гегемонии США не происходит тихо и мирно. Он идет через бурление, через резкие шаги и шумные выпады Вашингтона. Однако все это не в силах повернуть вспять естественный ход вещей. С глобальным кризисом мир изменяется, и перемены в нем не оставляют места гегемонии одной державы, даже если ее элиты с этим совершенно не согласны. Теги:  США, Евросоюз, внешняя политика США, политика, политология, книга Закладки: 

20 февраля 2014, 10:30

Пять способов деконструировать Европу

Ян АлмондВаш бог, о котором вы все твердите, – это темная деревенщина, недотепа, неуклюжий, безрукий, бестолковый, самодовольный, неотесанный мужлан « Прекратите! Немедленно прекратите!» … “О чем, черт возьми, Вы так расстраиваетесь?” спросил он  ее... “Я полагал, что Вы не верили в Бога”. “Я не верю”, рыдала она, заливаясь слезами. “Но Бог, в которого я не верю - хороший Бог, справедливый Бог, милосердный Бог. Он не скупой, глупый Бог, каким вы его представляете”. Джозеф Хеллер, Уловка - 22[1]   Я начинаю с этого иронического момента религиозного неверия, описанного в Уловке - 22, не для того, чтобы провести  некоторую аналогию между обязательством перед Богом и обязательством перед Европой, хотя меня прельщает мысль, что это возможно. Идея, скорее состоит в том, чтобы проиллюстрировать начальный тезис: не значит, что что-то не верно, только потому, что это «что-то» - иллюзия. Многие европейцы знают, что “Европа” существует иным образом, нежели существуют менее оспариваемые пространства, такие как “Исландия”, “Дания” или “Франция”. И  все же “Европа”, в которую они не верят, является относительно христианским, Просвещенным, более или менее цивилизованным местом, отличным от таких слов как “Африка” и “Азия”. Это эссе не о том, должна ли Турция присоединиться к Европейскому союзу. Различие между “Европой” и “Европейским союзом” - в основном, между подразумеваемой исторической / культурной непрерывностью общих ценностей и единым рынком, зоной свободной торговли, которой управляют экономические, неолиберальные элиты – так непреодолимо, что безнадежно усложняет очень краткое эссе. Я знаю, что одно из этих "означающих" постоянно используется, чтобы осуществить – или точнее, отвергнуть – доступ к другому; и хотя многие  поднимаемые в этом эссе вопросы непосредственно касаются этой проблемы, рассмотрение определенных экономических, судебных и политических  рамок, касающихся возможного входа Турции в Европейский союз, должны остаться темы другого исследования. К тому же это эссе не станет описывать миниисторию слова “Европа” - как оно возникло, в какие времена и для кого какие значения имело, почему стало полезным приблизительно в шестнадцатом и семнадцатом веках, а также какой вид валюты там имелся... этой задаче было посвящено бесконечное количество книг, некоторые из них описывали вышесказанное в форме восхвалений, другие были вполне циничны в оценках. Одним из самых очевидных способов деконструировать Европу могло бы стать полное историзирование развития слова – стороны, которые извлекли пользу от его распространения, дискурс, который его узаконил и так далее. Очевидно, что современное значение слова имеет относительно новую историю. В 1529, когда турецкая армия Сулеймана пошла на Вену, Лютер единожды упомянул “Европу” в своем тексте “На войне против турка”; а уже сто пятьдесят лет спустя, когда Оттоманская армия пошла на Австрию во второй раз, слово неоднократно использовалось в двух эссе  Лейбница по данному вопросу.[2] В течение ста пятидесяти лет 'Европа' превратилось из иногда используемого, поэтического термина (во многом как “Альбион” для Англии) в мощное, действующее слово. Нет возможности узнать, что такого произошло в период между этими двумя историческими моментами. Лютер отмечал первостепенную важность религиозной веры приближающейся армии; Лейбниц, напротив, повествуя полтора века спустя, о жестокости и невежестве “турецкой толпы” подчеркивал[3], что враг культуры имел больше выгоды, чем враг Христа. В любом случае в задачи этого эссе не входит распутывание различных нитей ковра под названием 'Европа' – таких как христианское пространство, демократическое пространство, оплот либерального капитализма, и т.д. Это эссе о деконструкции идеи Европы: как можно было бы сделать это, как некоторые критики решают эту проблему, и какие последствия (если таковые имеются) могли бы явиться результатом. Вначале я должен сказать, что мое использование слова 'деконструировать', несколько традиционное: хотя семантическое освобождение слова, раскрытие определенного множества неуловимого в термине, является центральным аспектом исследований Дерриды, здесь 'деконструкция Европы' носит намного более скромное значение. Оно покрывает любой подход, который пытается радикально демонтировать идею Европы как совершенно замкнутого пространства, “культурной и цивилизационной идентичности” (Тодоров[4]) с дохристианской, христианской и постхристианской (светской) историей, как время и места, отличного от стран вдоль ее африканских и азиатских берегов. “Деконструкция Европы”, другими словами, могла включить любое количество недерридианских родственников: дехристианизацию, децентрирование, деунифицирование, деседиментацию, даже расколдовывание (в веберовском значении, показывающем, что волшебный термин - не что иное, как совокупность процессов). Следы "означающего" или ностальгия по истокам, возникающие независимо от метафизических пропастей на последующих десяти страницах,   будут побочным эффектом, а не целью этого эссе. Люди начали деконструировать идею Европы как только они почувствовали, что она строится. Не прошло и девяти лет после того, как Кант (в 1784 г.) утверждал, что “политическая конституция нашего континента, вероятно, издаст законы в конечном счете для всех других континентов”, Гердер задался вопросом, почему Европа должна чувствовать себя особенной вообще (“Почему один только Западный угол  нашего полушария должен  обладать культурой?”[5]). В то же самое десятилетие Вольтер объявил, какой значительный прогресс осуществил “дух Европы”  (1764), а Руссо подверг критике тех  распространившихся по всему миру европейцев как людей, которые “находят деньги, чтобы украсть  и женщин, чтобы развратить... Такие люди везде[6]". Известное эссе Монтеня о людоедстве в самом начале предвидело  некоторое безрассудство, которое могло бы явиться результатом убеждения, что каждый является центром мира[7]. Как только слово "Европа" начало циркулировать в качестве свободной совокупности христианских государств с верой в прогресс, различные критики - немецкие протестанты, несчастные французские католики, подозрительные англикане – попытались ее подорвать. Вероятно, первая и самая очевидная стратегия, используемая в любой деконструкции слова “Европа” - это повторное отчуждение своих истоков – то есть, демонстрация того, что многие вещи, которые на наш взгляд символизируют Европу (Св. Августин, Леонардо да Винчи[8], постмодернистский роман, Романтичная поэзия, и так далее) фактически имеют совершенно неевропейское происхождение. Само слово Европа - это необходимый трамплин для подхода, согласно которому две трети ее спорных генеалогий, приводят нас обратно на Ближний Восток:  имя похищенной принцессы из города на побережье Ливана или протосемитский корень erebu, означающий 'темнота' или 'запад' (в арабском maghrib, в еврейском ma'ariv) – последняя спорная этимология, которая, если бы и была правдой, означала бы “Европа” и “Араб”, и были бы, в конечном счете, одним словом[9]. У этой стратегии  перерождения есть множество вариаций: от воздействия уже установленного (что основатель Западной христианской традиции был африканским епископом, например) к более гипотетическому утверждению, что Божественная Комедия Данте была вдохновлена Ибн Аль Араби (Asin Palacios) или то, что рифма пришла в Европу через арабов (Хуан Андрес[10]). Одним из самых амбициозных проектов в этой категории была трехтомная «Темнокожая Афина» Мартина Берналя (1987-2006 гг.), который рассматривает европейскую еленофилию девятнадцатого века  как важную преграду для значительного Ближневосточного /африканского влияния  на формирование Древней Греции. Спорная и широко оспариваемая работа Берналя, которая охватывает лингвистические, исторические и археологические дисциплины, утверждает среди ее центральных пунктов, что более чем шестьдесят процентов греческих слов “не может быть объяснено с точки зрения индоевропейских языков[11]” - пробел, который Берналь продолжает заполнять египетской, финикийской и другими Афро-семитскими этимологиями. Если преимущество перерождения - некая шокирующая ценность – перемещение Другого (африканца, еврея, араба)  в самом сердце Того  может привести к полезному, даже каталитическому моменту травмы для политически удобной идентичности – недостаток такого подхода несколько более неуловим; и заключается в возможной переоценке значения, которое происхождение имеет для характеристики идентичности. Эта наивность, мог бы заявить скептик, имеет два измерения: в первую очередь, предполагается, что взывание к происхождению, является причиной и движущей силой идеологических нарративов, а не просто их апостериорными эффектами. Во-вторых, убежденность в прочной силе происхождения приводит к пропуску или совершенно неверному расчету исторической силы последующих смысловых слоев, даже когда обнаруживается ложность или иллюзорность происхождения. После того, как означающее приведено в движение и приобрело, через время, значительное скопление исторических коннотаций вокруг себя, будут ли удаление и замена начальной точки этой означающей цепочки оказывать какое-либо влияние на значения, которые впоследствии кристаллизуются на этом пути? Исторически сложилось так, что христианские антисемиты были, кажется, редко обеспокоены еврейством Иисуса, не больше, чем сегодня, расистские элементы в Республиканской партии США обеспокоены  антирабовладельческим происхождением их движения. Или используя показательный пример Бернала: если имя 'Афины' действительно происходит от египетского HtNt ("храм Богини Нейт[12]"), как сильно это повлияет сегодня на всепроникающую, Классическую силу имени этого города, которую он продолжает оказывать на европейцев? Вторая разрушительная стратегия, которую мы могли  бы назвать - 'переобозначение' или 'реконфигурация'. Топографические по форме подходы подрывают слово "Европа", предлагая альтернативные конфигурации пространства и культуры.  Самые очевидные примеры - понятие “средиземноморской культуры” (популяризированное, хотя ни в коем случае не введенное Бурдье), и новое понятие Европы как полуострова Азии (знакомая идея, наиболее систематически развиваемая Дж.Г.А. Пококом). Ранняя работа Бурдье над семейными методами и понятием чести у народа кабилов из Алжира принудила его, с постепенно увеличивающимся акцентом, видеть структуры подобия в юго-западной Франции, и затем и в исследованиях других средиземноморских стран, таких как Испания и Греция. Вместо пограничной линии между Африкой и Европой, Средиземноморье становится (или вновь характеризуется), морем, вокруг которого множество религиозных культур – мусульман, православных, католиков – разделили и продолжают разделять ряд общих семейных традиций и особенностей[13]. Точно так же идея Европы, являющаяся не чем иным как северо-западным ответвлением Евразии, предлагается через простое изменение перспективы, радикальную перестановку топографии. Идея не новая: историк Ноблот называл Европу полуостровом в 1725 г., пока Валери неоднократно именовал Европу как “придаток” Азии[14]. Покок и его “Архипелаг” подчеркивают, что история Британских островов, не только о том, что Европа принадлежит трем континентам, а  не одному[15], но также и об исторической неспособности Европы когда-либо определять должным образом ее Восточную границу. Такая реконфигурация подразумевает переименование Европы: либо в простые, практические имена, как «Средиземноморье», либо в более экзотические, как "Северо-Западная Евразия", либо, возможно, в старые имена из дохристианского прошлого Западных земель, в имена одновременно современные и древние, относительно не загрязненные историей - Аментит, Гесперия, Иафета[16]. Вместо того, чтобы надеяться на новые  альтернативы для этого старого слова “Европа[17]”, второй подход отказывается от игры в определение Европы, пытаясь представить карту, в которой никогда не существовало слова «Европа» (есть нечто совершенно Витгенштейновское в этом отказе иметь картографический интеллект очарованный одним именем). Если такая стратегия и имеет проблемы, то она заключается в убеждении, что альтернативная конфигурация обязательно вытеснит оригинал. Способность человека реагировать на два или три имени в разное время - знакомая концепция: человек, который будет болеть за свой город против другого на футбольном матче, будет чувствовать себя итальянцем при посещении Лондона, но обнаружит свою европейскость, когда слово «ислам» или «иммигрант» будет упомянуто в новостях, которые он услышит в машине. В процессе идентичности-компартментализации многоязычные люди будут уже знакомы с предоставлением альтернативных топологий: таким образом можно утверждать, что возможна релятивизация, а не принципиальное удаление описательной части европейской идентичности. Третью деконструктивную стратегию можно назвать «внутренней иноковостью» («внутренне другой» / «internal Othering»). Перемещение среди европейских писателей, мыслителей и политиков - такая стратегия пытается ломать означающее «Европа», показывая, как такие мыслители де-европеизируются и даже приобретают азиатский характер своих соседей в этой самой Европе. Работы Роберто Даинотто 2007 года «Европа» (В Теории) является новым примером этого подхода, где британское/французское/немецкое восприятие ленивого средиземноморского Юга (или PIGS – Португалии, Италии, Греции и Испании), как показано, играло диалектическую роль против индустриального, трудолюбивого Севера в создании европейской идентичности. Один из основных моментов в книге Даинотто - отрывок из  'объяснений' Монтескье  итальянского характера: Есть, в Италии, южный ветер, под названием Сирокко, который мчится над песками Африки прежде, чем достигнуть Италии. Он управляет той страной; он властвует над всем сущим; это производит универсальную тяжесть и медлительность; Сирокко - разум, осуществляющий контроль над всеми итальянскими головами…[18] Вместе с этой Африканизацией Италии список таких моментов образования внутренних трещин можно расширять бесконечно: Ориентализация Венеции Томаса Манна, предпочтение Ницше южной чувственности Неаполя и антиевропейского празднования в Испании, исламского прошлого Сицилии, не говоря уже о важном напоминании Самира Амина о том, что Православную церковь рассматривали в течение многих веков, как Восточное учреждение[19]. И все же такая внутриевропейская 'Иноковость' просто не имела место на географической основе. Стоит отметить степень, до которой радикальные политические движения были также «исламизированы» - Лютер заявил, что революционный предводитель крестьян Мюнцер хотел быть своим собственным турецким императором, Кант был лишь одним из многих, кто сравнил анабаптистов и их радикальные коммуны с исламом, Гегель видел Робеспьера как своего рода Мухаммеда, в то время Шлегель провел линию сатанинского восстания против католической Европы из Мекки через Виттенберге и (революционный) Париж вплоть до Османского Стамбула[20]. Такой подход пытается распустить слово “Европа”, показывая, как в рамках своей означающей области, элементы, которые противоречили структуре этой области, были выброшены как иностранные и неевропейские. Благодаря разграничению различных механизмов самодифференциации в работе этого грязного, раздутого слова «Европы» можно добиться многого. Когда такая страна как Италия, занимающая центральное место в нарративе Европы, может быть «африканизирована» по желанию, прозрачная произвольность позади всех таких смысловых игр оказывается вдруг непрозрачной. Когда европейцы используют термины, такие как “Африка” или “Восток”, чтобы отграничить других европейцев, содействие таких слов внезапно становится первостепенным – акт, который ломает миметическую иллюзию, что “Африка” или “Восток” относятся к некоторому реальному месту и являются реально существующими. Неоднократная демонстрация этого процесса, такими учеными как Даинотто, разрушает семантическую значимость слова “Европа”. Самое сильное возражение такому раскрытию внутренней «иноковости» могло бы состоять в том, что это жест внутри Европы для Европы. Хотя законность центрального означающего подвергнута сомнению в пределах группы, со стороны действий, если и обнаруживается вообще, не имеет большого значения. Независимо от того, насколько серьезно европейскость ставится под сомнение в пределах своих границ, с точки зрения ганца, ищущего убежище, или курдского иммигранта, Крепость Европа остается Крепостью Европы. Таким же образом внутренние израильские расколы мало значат для палестинского беженца или классовые/расовые напряженности внутри взвода США едва видны иракцу на контрольно-пропускном пункте, “европейскость” распределена различными путями в пределах Европы,  но для запертых вне ее  ворот  другие европейцы имеют чисто академическое значение. Кроме того, если такое внутреннее самодифференцирование становится само по себе определением того, что такое Европа – как утверждали некоторые ученые[21] - тогда, наоборот, такая разрушительная стратегия фактически заканчивается усилением слова “Европа”, показывая, что ее внутренние сложности сами являются очень европейскими. Другая стратегия для деконструкции Европы - особо получившая развитие в постколониальной науке - «деуниверсализация  или «провинциализация», последовавшая за памятной книгой Чакрабарти «Провинциализация Европы»[22] (2000). Если сила слова «Европа» заключается в ее претензии быть источником современного мира, тогда стратегия провинциализации стремится уменьшить такую ​​власть, вернув континент к более скромной роли важного региона или значимого игрока. Такие стратегии обычно обнаруживают два аспекта: первый берет идеи и интеллектуальные традиции, которые общепринято считать европейскими (секуляризм, современность, демократия, права человека) и, рискуя в различной степени импульсивностью и анахронизмом, обнаруживают их в культурах и эпохах, удаленных от современной Европы. В «Черной книге» Орхан Памук высмеивает наиболее опрометчивые, невероятные версии этих рассказов (те, кто утверждает, например, “что Ибн Араби был самым великим экзистенциалистом всех времен[23]”), хотя список наиболее тщательно проработанных версий впечатляет: элементы современного национального государства в империи Асант доколониальной Западной Африки (Бэзил Дэвидсон); турецкие предшественники романа потока сознания в последних Оттоманских текстах девятнадцатого века (Берна Моран); четырнадцатый век - Ибн Хальдун как первый светский историк[24]; Южная Азия, в частности была богатым источником такого 'протомодернизма', с Шелдоном Поллоком, различающим ранние особенности современности в санскритских трактатах пятнадцатого/шестнадцатого века, тогда как  Амартья Сен (более популярным способом) привел доводы в пользу существования полностью эмпирической и скептической интеллектуальной традиции в период индийской науки и философии Гупты (начиная с пятого века)[25]. Эти стратегии, по большей части, отличаются от 'перерождения' тем, что избегают развития гипотетических линий причинной связи. Цель состоит не в том, чтобы 'превзойти' Европу, а в том, чтобы приводить доводы в пользу независимого появления 'истин', которые обычно считаются европейскими. Второй аспект такой «провинциализации» стратегий принадлежит таким историкам идей как Дипеш Чакрабарти и Сериф Мардин. Эти мыслители не утверждали, что идеи Просвещения появились в неевропейских местах совершенно независимо, не настаивали и на их беспроблемном однозначном восприятии, они лишь вновь исследовали периоды, когда возникла некоторая форма европейского влияния бесспорно. Вместо того, чтобы рассматривать волны современности, как нечто исходящие однонаправлено из Европы в остальную часть мира, обратимся к истории Бенгалии девятнадцатого века  или  турецкой истории начала двадцатого века, которые показывают, что это был более сложный процесс, а не простая имитация или простое принятие европейских идей, было скорее пространство, где европейские идеи были включены в развитие альтернативных, культурно-определенных моделей современности. Книга Чакрабарти, как он признает во введении, не совсем о Европе, а о словаре имитаций, которые ученые использовали для обсуждения европейского влияния на Индию. Либеральные гуманные идеи сострадания к собрату нашли точки соприкосновения и противоречия с бенгальскими понятиями shahridyata (буквально “имеющий сердце[26]”); бенгальский националистический дискурс о женском образовании девятнадцатого века  проходил в близком взаимодействии с идеей kula или мужской родословной (228). Точно так же, как показывает  Шриф Мардин, в Стамбуле продвижение секуляризации в кемалистской Турции не было простым применением французского антиклерикализма, а, скорее, более сложным процессом, в котором также приняли участие религиозные институты и идеи (многие из адвокатов, которые подготовили светскую конституцию Турции 1926 г. несколькими годами ранее преподавали закон шариата[27]). Это было не  перетягивание каната, с одной стороны которого - бородатые муллы, а с другой - ориентированные на Запад  атеисты и почитатели Вольтера; а скорее более сложное взаимодействие и реакция на европейское влияние с позиции ряда очень разных сторон. Такие исторические пересмотры европейского влияния «провинциализировали» Европу, понизив ее статус от распространителя универсальности до области, чьи предыдущие открытия научных процессов дали военное превосходство, позволившее экспортировать их традиции и обычаи по всей планете. Это онтологическое принижение Европы (от происхождения, до влияния  на факторы) является, возможно, самым близким, любая из этих стратегий сводится к  Аналогии с Богом, которая была предложена в начале эссе. Убийство мифа о Европе, как перводвигателя глобальной современности, можно утверждать, дает возможность другим странам дышать снова. Жестокость такого убийства приведет, в теории, к моментальному концу иллюзии. В результате освобождения Европы от иллюзии о ее волшебной повсеместности, определенная структура – о которой Чакрабарти сказал “'сначала в Европе, затем в каких либо иных структурах глобального исторического времени” (7) - удалилась бы, оставляя вместо себя полисосредоточенное пространство, где другие элементы могли бы начать трудный проект собственного исторического пересмотра. Для Европы, однако, остается неясным, насколько на самом деле такие жесты  деуниверсализации успешны как стратегии деконструкции. Главный недостаток, кажется, заключен во внезапной непрозрачности, которую приобретает слово 'европеец' каждый раз, когда оно перемещается за пределы Европы; в перепроверке колониальных столкновений, в частности  слияние британских, французских и португальских сил в африканском или азиатском урегулировании возрождает и материализует понятие 'европейца' в тот самый момент, когда  могли бы вскрыться противоречия в нем. Ирония Европы, заключенная в необходимости полагаться на ее (неизменно колониальные) отношения с не-Европой, с тем, чтобы постоянно определять и делать саму себя, хорошо знакома[28]; провинциализация Европы, в своей попытке повторного племенного обособления европейцев в качестве единственного клана, который не знает что это его клан, рискует придать изначально иллюзорному слову внешнюю согласованность и прочность. Даже в поисках неевропейских, ложно соединенных понятий современности, призрак Европы, кажется, снова обнаруживается в тот самый момент, когда появляется угроза ее исчезновения. Это происходит, прежде всего, через пути, которые такие анализы приносят с собой - предварительное понимание (в смысле Хайдеггера Vorverständnis) того, что они ищут, подразумеваемые и нечеткие предположения, которые бессознательно направляют взгляд и структуру анализа. Поиск структур государственной идентичности в доколониальном племени или примеров светского историзма в суде Хафсидов означает незримо держать Европу в центре ее поиска. Пятую и заключительную стратегию, которую мы должны упомянуть, можно было бы назвать совместными стратегиями или 'стратегиями общности'. Такие подходы имеют много особенностей: они неизменно исторические по природе; они обычно требуют идентичности на религиозной основе; и их целью, по большей части, является христианская Европа. Стратегии общности стремятся к дехристианизации такой идеи, показывая, как определенные верования, союзы и культурные обычаи преодолели географические и религиозные границы. Они проводят различия между собой и стратегией реконфигурации в том, что они не предлагают альтернативное, более точное пространство, и предлагают объединить означающее "мусульмане", "христиане" и "евреи" (аргумент Баллита в пользу “ Исламско-Христианской цивилизации” мало упоминает о Средиземноморском бассейне как Исламско-Христианском пространстве[29]). Стратегии общности, особенно касательно отношений между мусульманами и христианами, концентрируются на действиях и методах, которые соединяют обе группы: смешанный брак (Bryer), гомосексуальная любовь (Brann), изготовление и использование оружия (Bartusis), суеверные методы (Balivet), даже преступность (Catlos). Более широкие подходы подчеркивают культурное и военное сотрудничество в формировании образований, таких как Оттоманская Турция (Kafadar, Lowry-Kitsikis идут настолько далеко, что называет первую сотню лет Оттоманского управления “греко-турецкой” империей), или Царская Россия (Crews)[30]. Символическое влияние, которое может оказать такое взаимное сотрудничество вер, поразительно. Взять пример военного сотрудничества: взглянем на карту Европы, где выбор мусульманско-христианских военных союзов имел место, показывает обширное множество полей битвы, где мусульмане и христиане боролись на одной стороне в течение веков – татары и украинцы, византийцы и турки, русские и курды, каталонцы и арабы (против кастильцев и арабов). В частности, обратим внимание, на один такой союз:  турецкая осада Вены в 1683 г. Осада Вены все еще характеризуется как момент, когда армии ислама угрожали штурмом ворот Христианского мира. В 2004, когда обсуждался вход Турции в Европейский союз, два из трех австрийцев были против этого[31]. Огромная символическая значимость этого случая осталась живой в политической памяти Австрии – даже либеральный еженедельник "Профиль" выпустил в том году передовую статью под названием “Турки у ворот Вены”. И все же большинство австрийцев пропускает тот факт, что для многих христиан на Балканах австрийские Габсбурги были в той же мере значительной империалистической властью, как и Оттоманы. Немногие сегодня понимают, что когда Оттоманы пошли на Вену в 1683 г., более чем сто тысяч венгерских протестантов были на их стороне. Даже сама Оттоманская армия была далеко не полностью мусульманской – как историк Баркер указывает, она включала множество национальностей и рас: кроме мусульманского контингента – турок, арабов, курдов – были греки, армяне, сербы, болгары, румыны, венгры, секеи и большое количество западных отступников[32]. Трудно поверить в реальную величину легендарной армии, хотя по оценкам она, кажется,  состояла в среднем где-нибудь из 100,000 - 120,000 мужчин, включая приблизительно двенадцать тысяч военных из войска молдован/валахов (христиан). Венгерская армия располагалась намного дальше на севере и проводила отдельную операцию на протяжении почти всей кампании,  в совместном продвижении с турецкими войсками под командой Кёр Хусейина Паши она переместилась через Верхнюю Венгрию к Братиславе. Если мы согласимся с приблизительным числом в 100,000 восставших венгерских дворян "Курутзенов" и добавим других приверженцев венгерских протестантов, собравшихся для присоединения к первым,  то становится ясным следующий факт: более чем половина 'турецкой' армии, идущей на Вену, была христианской[33]. Насколько успешны подобные стратегии исторического пересмотра? Философ Эдмунд Гуссерль однажды предположил, что идея Европы не была связана с эмпирической историей Европы[34]. В 1935 году в своей лекции на тему «Кризис в Европе», Гуссерль утверждал, что прежде чем кризис мог иметь место, некоторые концепты или понятия считались «чистыми». Если кризисы на самом деле требуют чистоты в качестве предварительного условия, и если личность постоянно нуждается в кризисе для того, чтобы продолжать существование, то иллюзия «чистого» христианского прошлого или почти полностью христианского континента требует фальсификации (фактического присутствия неоднородных нечистых элементов), для того, чтобы сохранить его. Возможно эта секретная логика подрывает успех совместных стратегий: все категории деконструкции, которые интересовали нас до сегодняшнего дня, являются самыми старыми и, конечно, самыми распространёнными стратегиями общности. Тысячелетнее сожительство мусульман, христиан и иудеев на побережье Средиземноморья не является скрытой правдой или иллюзией: их смешение в литературе, браке, войне, еде не было секретом для современной науки на протяжении десятилетий. В этом смысле наше удивление идеей о том, что христианская Европа должна продолжать существование в условиях таких эмпирических препятствий как сетования когнитивного диссонанса, часто слышимые на конференциях и симпозиумах, возможно, является наивным. Факт, что половина турецкой кампании против Вены была христианской, что Испания, Сицилия и Украина были мусульманскими странами до того, как приняли католичество/православие, что во времена Данте тысячи рабов боролись за христианского императора под стенами Болоньи и Милана[35]. Ни одних из этих фактов не оспаривает идею христианской Европы даже в мизерной степени, потому что они не прочны, и такая попытка саморазвития идеи Европы лишена реального обоснования. Их роль вспомогательная и одновременно незаметная. Когда Талад Асад написал, что «мусульман уже нет в современной Европе», он подчеркнул ту двойственность, к которой он обратился[36]. Ислам диалектически невидим в Европе и таковым должен оставаться для Европы. Когда мусульмане станут активными людьми, самодифференцированное движение  в Европе остановится. По этой причине можно предположить, что стратегиям в большинстве случаев не удается переубедить людей, приверженных определенной идее  Европы. Это не удается, поскольку подобные достижения видят проблему как внешнюю, эпистимологическую проблему и не вникают во внутренний механизм европейцев, чьи представления о соборах, фресках и библиотеках наполнены «нечистыми» элементами. Чтобы убедить, что такое мнение, будто Ислам является частью Европы, приводя в пример бесконечные примеры из истории о культурных союзах и сотрудничестве, является попыткой улучшить плохой сигнал в телевизоре, протирая его экран. Стратегии общности не в состоянии войти во внутреннюю европейскую игру, они не могут решить, почему такие слова как «Европа» стоят на первом месте. Они предполагают, что всё важное происходит во внешнем - изложении и перепроверке фактов для продвижения новых доказательств[37]. Данная последовательность из пяти возможных стратегий деконструкции идеи Европы (повторное возникновение, реконфигурация, «внутреннее отчуждение», провинциализация и общность) не является точной или исчерпывающей. Вполне возможно, что существует и больше стратегий, но с этими пятью я чаще всего сталкивался при попытках заставить людей представить себе Европу за пределами Белграда, Крита и Гибралтара. Являлись  ли данные стратегии успешными  до сих пор, зависит от того, кого вы читаете – если Джонатан Боярин может с уверенностью сказать как «постколониальное образование осветило сложный проект поддержания своеобразия Христианской Европы», то такой талантливый ученый, как У.Ч. Джордан по-прежнему может с такой же уверенностью засвидетельствовать «фундаментальное единство средневековой Европейской цивилизации»[38]. Предполагая, что объединение и кульминация этих пяти стратегий когда-либо  была успешной, я хотел бы подвести итог, при этом  учитывая три возможных последствия деконструкции «Европы». Первым следствием может стать исчезновение термина «Мусульманский мир» (dar ul-Islam). Если мы собираемся разрушить «Христианскую Европу», то понятие мусульманской не-Европы – в частности, Мусульманской Северной Африки, Мусульманского Леванта, ждет та же участь. Для многих ученых это вряд ли станет шокирующим известием – почти двадцать лет назад Азиз-аль Ахмей сказал нам: «Существует столько Исламов, сколько ситуаций, поддерживающих его», в то время как ученый  Джемиль Айдын довольно убедительно придал этой фразе исторический смысл, составив план происхождения и развития современного термина «Мусульманский мир» и его политической генеалогии, начиная с середины 19 века[39].  Если территориальностью религиозного убеждения является то, что ставится под сомнение при разрушении  такого термина, как «Христианская Европа», то дехристианизация Европы выявит целый ряд репрессированного, немусульманского прошлого в якобы Мусульманских странах за пределами Европы – Еврейской, Христианской, до-исламской истории, разделение которых может быть удобным для одних, и неудобным для других. Независимо от того, марроканские ли это евреи, северно-африканские греки, турецкие армяне, друзы, копты или ливанские католики…дехристианизация пространства, называемого Европой не может произойти без частичной деисламизации пространства, называемого «Ближний Восток». Вторым возможным следствием дехристианизации является то, что слово «Европа» сохраняется, но в реконструированной, «вычеркнутой» манере. Европа на грани уничтожения (sous rapture [40]), как сказал бы Деррида, - это не Европа, а «ЕВРОПА», «ЕВРОПА», достаточно деконструированная, семантически достаточно открытая, чтобы стало возможным расширение ее границ за пределы Средиземного моря. Дилеммы, способствующие любому ослаблению европейского духа  уже достаточно известны: возросшая открытость по отношению к условно «Неевропейскому» с одной стороны, но возможно сопровождающаяся подъемом ранее проверенного этно-национализма в Европе  с другой стороны (судьба бывшей Югославии является постоянным напоминанием об опасностях «антиевропейскойсти»). Такая разрушенная «ЕВРОПА» может потерять часть своего Христианства, синонимичности с современностью, часть своей  уникальности как факелоносца Просвещения, а взамен приобрести – за счет расширения границ – более Средиземное направление, определенно более восточное. Членство Турции в Европейском союзе (не говоря уже о щекотливом вопросе о том, кто выиграет от подобных отношений) стало бы решительным шагом на пути к такой «ЕВРОПЕ». Третье возможное последствие деконструированной Европы - это что-то более конечное: исчезновение слова «Европа» в целом. Прежде чем кто-либо засмеется, они должны помнить, что самостоятельные государственные единицы гораздо большие и существующие намного дольше, чем Европа, канули в Лету – в течение семи десятилетий Советский Союз охватывал пространство в шесть раз большее, чем территория современной Европы, в то время как Священная Римская Империя (германо-латинское королевство, растянувшееся  от Сицилии до Балтики) существовало  на протяжении почти тысячи лет до момента своего распада, который произошел в 1806 году. Оба этих названия, к счастью или к сожалению, существуют только в музеях. Современная «Европа», которую мы призываем о помощи,  которая препятствует, приветствует или депортирует людей «не из Европы», на самом деле довольно молодое слово, существующее едва ли четыреста лет – почему же мы должны верить в то, что это название просуществует долго? В недавно вышедшей книге под названием «Исчезнувшие Королевства», один историк рассмотрел государства и империи Европы, которых больше нет. Помимо таких странностей и чудачеств,  как существовавшее недолго вестготсткое королевство Тулуза в Западной Франции, или существовавшая еще более непродолжительное время «Однодневная Республика» Русин в Карпатской Украине, существуют и другие, более значительные государственные единицы, которые канули в Лету как части тающего айсберга: Речь Посполита, Федерация Королевства Польского и Великого княжества Литовского, которая во время своего основания (1569 г.) была самым большим государством в Европе; различные проявления Бургундии (королевство/герцогство/палатинское графство/группа государств), которая существовала более 1300 лет до того, как была поглощена современной Францией[41]. Все эти названия, однажды наделенные властью призывать войска и управлять огромными территориями земли, сейчас больше не существуют. Возможность того, что «Европа» может однажды  подвергнуться той же участи и превратиться в более могущественное название, тайное название, принадлежащее будущему, название, которое мы пока не можем предугадать, это возможность, о которой могут объявить лишь те, кто к Истории безразличны. Перевод Марины Выскуб. Полная версия с библиографией размещена на Плюриверсум [1] Джозеф Хеллер, Уловка-22 (Simon and Schuster, New York: 2010) С. 179-80. [2] Мартин Лютер, "О войне против турок", с. 175-Ярослав Пеликан (ред.), Работы Лютера (Филадельфия: Фортресс Пресс, 1967), том. 46 "Призыв к молитве против турок" в работе Лютера 43:224, 237 См. также два эссе Лейбница "Мысли о несчастном отступлении от Венгрии" (1683), "Некоторые размышления о теперешней войне в Венгрии" (1683) - Лейбниц, изд. Deutsche Akademie der Wissenschaft, sämtliche Schriften унд Briefe 4:2 (Akademie Verlag, Berlin, 1923 -) C. 606. [3] Более подробную информацию о Лейбнице и исламе, см. Ян Алмонд, История ислама в немецкой мысли (Рутледж: Лондон, 2010) C. 13 [4] Цветан Тодоров и Натан Брачеп, "Европейская идентичность" South Central Review, том 25, номер 3, осень 2008, стр. 3 [5] Иммануил Кант. Идея Всеобщей истории во всемирно-гражданском  плане (1784); Иоганн Готфрид "Письма для поощрения гуманности" письмо 122- в  Философских  сочинениях Гердера, изд. М. Н. Форстер (Лондон: Cambridge University Press, 2002), стр. 419 [6] взяты из  книги «Франсуа Мари Вольтер: Политические сочинения», изд. Дэвид Уильямс (Cambridge University Press, 1994) С.21. [7] См. Мишель де Монтень, «Каннибалы» в полном Очерки Монтеня (Stanford University Press,, 1958) С. 150-157 [8] Почти точно установлено, что да Винчи был сыном турецкого или арабского раба, в соответствии с к ученым Франческо Чианчи - см. Джон Хупер, "мать да Винчи была рабыней, утверждают  итальянские исследователи", The Guardian, суббота 12 апреля 2008. [9] Дени де Ружмон, идея Европы, пер. Н. Гутерман (Макмиллан: Нью-Йорк, 1966) С. 27. [10] Miguel Asin Palacios, La Escatologia Musulmana en la Divina Comedia (Real Academia Espanola: Madrid, 1919); Juan Andrés, Dell' origine, progressi e stato attuali d'ogni letteratura 8 vols. (Stamperia Reale: Parma, 1785-1822) – for more on Andrés, see Roberto Dainotto, Europe (In Theory) (Duke University Press, 2007) pp120. [11] Мартин Берналь, Черный Афина (Duke University Press, 2001) С. 3 [12] Черный Афина: Афроазиатские Корни классической цивилизации (Free Association Books: London, 1987) 1:51 претензии Бернала оспаривает Д. Х. Йасанофф  и статья Нуссбаума в "Игра в слова: Лингвистические данные в Черной Афине" под ред. Марии Р. Лефковиц и Гая Маклин Роджерса, (University of North Carolina Press, 1996) С. 193. [13] Пьер Бурдье, Алжир 1960: разочарование мира (Cambridge University Press, 1979); Дж. Г. А. Покок, "Некоторые  Европы и их истории» в А. Пэджен Идея Европы; От античности до Европейского союза (Cambridge University Press, 2002) С. 55-70. О Бурдье и его отношении к исследованиям о Средиземноморье, см. Дебора Рид-Danahay, Позиция Бурдье (Indiana University Press, 2004), С. 84-88. [14] Чарльз Нобло, соч в Ружмонт, Идея Европы, С. 30. [15] Покок Н. Европы р.57. [16] Чарльз Нобло, соч в Ружмонт, Идея Европы, С. 24. [17] Джанель Г. Рейнельт "Создание Европы: Формирование идентичности для «Новой» Европы» Theatre Journal 53: 3 ( 2001) С. 365 [18] Монтескье, Дух закона 2:45 - там же. в Дэнотто, Европа (в теории) С.73. [19] См. разделы 59 и 60 Фридриха Ницше, Антихрист, пер. Р. Дж. Холлинджела (Penguin, 1990); Самир Амин. Европоцентризм, пер. Рассел Мур (Monthly Review Press: New York, 1989) C. 135. [20] Работы Лютера 46:178; Кант, Gesammelte Schriften (Prussian Academy: Berlin, 1900)2:267; Гегель, философия истории, пер. Дж. Сибре (Нью-Йорк, 1957) С. 358; об идеях Шлегеля об исламе, см. Алмонд, Ислам в немецкой мысли, С. 100-104. [21] Покок, "Европы" С. 67; Тодоров и Брачер, "Европейская идентичность" С.7; Родольф Гасчер, "Маленькая Европа" CR: The New Centennial Review 7:2 (2007) С. 10, 13 Ясперс назвал Европу "диалектическим способом бытия "- там же в труде  Гасчера," Маленькая Европа ", С. 14. [22] Дипеш Чакрабарти, Провинциализация Европы: Постколониальная мысль и историческая разница (Princeton University Press, 2000). Термин «провинциализация Европы» на самом деле ввел Ханс-Георг Гадамер. [23] Орхан Памук, Черная книга, пер. Гюнели Гюн (Faber, 1995) С. 73. [24] Бэзил Дэвидсон, Бремя черного человека (Times Books: New York, 1992) С. 59; Берн Моран имеет в виду роман Реджезаде Экрем  «Механическая любовь» - соч. в Hülya Adak, "Изгнанники дома: Вопросы для турецкого и глобального литературоведения" PMLA 123:1 (2008) С. 24; [25] Шелдон Поллок, "Новая Интеллигенция в семнадцатом веке в Индии" The Indian Economic and Social History Review 38:1 (2001); Амартия Сен, Спорный индиец (Penguin, 2005) C. 26. [26] Дипеш Чакрабарти, Провинциализация Европы: Постколониальная мысль и историческая разница (Princeton University Press, 2000) C. 126. [27] Сериф Мардин. Религия, общество и современность в Турции (Syracuse University Press, 2006) С. 266. [28] Симон Гиканди рассматривает этот симбиотические отношения с точки зрения постколониальной теории, (Европейский) постструктурализм и антиколониализм - см. его статью "Постструктурализм и постколониальный дискурс»  Нил Лазарус (ред), Cambridge Companion to Postcolonial Literary Studies (Cambridge University Press, 2004) С. 98-99. [29] Р.В. Бюлье, Случай исламско-христианской цивилизации (Columbia University Press, 2004) [30] А. Брайер , " Дело о первом византийско- Османская брака " , в КПС Дэвис и Дж. М. Уоллес - Hadrill ( ред.) ,написание истории в средние века (Clarendon Press, 1981 ) ; Росс Бранн , Сила изображения : Представление евреев и мусульман в одиннадцатом и двенадцатом веке исламской Испании ( Princeton University Press, 2002) ; MC Бартусис , Поздняя византийская армия: Оружие и общество 1204-1453 (University of Pennsylvania Press, 1992); Мишель Баливет , " Долгоживущие отношения между христианами и мусульманами в Центральной Анатолии : дервиши , папство и сельчане , в Византийском Форсшунгене XVI (Амстердам, 1991), С.313 -22; Брайан А. Катлос , Победители и побежденные: христиане и мусульмане из Каталонии и Арагона 1050-1300 ( Cambridge University Press, 2004 ) ; С. Кафадар , Между двумя мирами : Строительство османского государства (University of California Press, 1995); Хит У. Лоури , Природа раннего Османского государства (SUNY Press, 2003 ) ; Дмитрий Kitsikis, Турецко-греческая империя: Взгляд на османскую историю в свете истины (Стамбул, 1996 г.); Р. Кроу, Для Пророка и Царя: Ислам и Империя в России и Центральной Азии; (Harvard University Press, 2006). [31] Ян Трейнор, "В 1683 году Турция была захватчиком. В 2004 году большая часть Европы все еще видит его таким же образом "The Guardian, 22 сентября 2004 года. Более подробную информацию об использовании религии в  политических целях в Австрии сегодня, см. “Das Verhaeltniss von Religion und Politik in Oesterreich und Europa” 25 марта 2012 года (лекция). [32] Т. М. Баркер, Двойной орел и Полумесяц: Вторая турецкая осада Вены и исторические события (SUNY, 1967) С. 203. [33] См. Ян Алмонд, Две веры Одно знамя: Когда мусульмане с христианами прошли через поле боя Европы (Harvard University Press, 2009) С. 174-175. [34] Родольф Гасчер, "Маленькая Европа" CR: The New Centennial Review 7:2 (2007) С. 3. [35] Тейлор, мусульмане в средневековой Италии: Колония в Лучера (Lexington University Press, 2003) С. 103-4. Арабы были сицилийцами, борющимися за Фридриха II. [36] Талал Асад, "Мусульмане и Европейская идентичность: Может ли Европа представлять ислам?" //Пэгден,  Идеи Европы, С. 209. [37] Обзор  трудов  ключевых немецких философов и литераторов девятнадцатого показывает поразительный пример того, как эмпирическое знание мыслителя другой культуры, кажется, имело незначительное влияние на ее оценку. Гегель, который, как известно объявил, что ислам "исчез со сцены мировой истории", редактировавший газету в течение года (Bamberger Zeitung, март 1807 -октябрь 1808), особое внимание уделял освещению событий в Османском мире; Шлегель, который провел годы за чтением  арабских,  персидских, турецких книг, был убежден в бесполезности турецкой культуры и отсталости "магометанства", несмотря на бесчисленные положительные изображения ислама и мусульман многими востоковедами, которых он читал и цитировал ( Валь, Джонс, Ремер ); Гете увлекался чтением «Тюркофила» Генриха фон Диез, чья антология и письма знакомили с необычно сложной и космополитической версией Османского общества девятнадцатого века. Несмотря на это, в поэме Гете турки изображаются в виде «дикой орды» и «кровожадных животных», см. Ян Алмонд История ислама в немецкой мысли (Routledge, 2010), С. 108-111, 71-88, 89-107. [38] Джонатан Боярин «The unconverted self» (Университет Чикаго Пресс, 2009), стр.1; У.Ч. Джордан «Европа в Средние века» в Pagden, Идея Европы, стр.89. [39] Азиз аль-Ахмей, Исламы и Современности (Verso: Лондон, 1992), стр.1; Джемиль Айдин, «Глобализация Интеллектуальной истории Идеи «Мусульманского мира» в Сэмюэль Мойн и Эндрю Сартори, электронная информационная система, Мировая интеллектуальная история, (Коламбия Юниверсити Пресс, будет опубликован в 2013 году). [40] Источником термина Дерриды «на грани исчезновения» послужила работа Мартина Хайдеггера 1956 года « К вопросу о бытии», но в значительной степени разработан Дерридой другим способом – см. Жак Деррида, Грамматология ( Джон Хопкинс Юниверсити Пресс, 1974) pxvii ff. В попытке Дерриды использовать разрушенное понятие Европы, чтобы сказать  «без всякого евроцентризма», что будущее любого обращения к философии должно быть европейским, см.  интервью Дерриды с Джованной Боррадори, Философия во время террора: диалоги с Юргеном Хабермасом и Жаком Дерридой  (Юниверсити оф Чикаго Пресс, 2003) стр. 116-7. [41] Норман Дэвис, Исчезнувшие Королевства (Викинг Пресс, 2011), стр.13-33, 85-151)   Раздел: Наука и образованиеРегион: ЕвропаТеги: наукаевроцентризмЕвропамногополярность

Выбор редакции
19 января 2014, 01:33

Презентация книги «Закат Империи США»

В среду 22 января  в 20.00  в книжном магазине «Фаланстер» состоится презентация книги «Закат Империи США». Книга выпущена по инициативе международного проекта «Постглобализация» и представляет собой тематический сборник статей известных исследователей. В числе авторов: Самир Амин, Иммануил Валлерстайн, Георгий Дерлугьян, … Читать далее →

15 января 2014, 14:04

Всё о закате «империи янки»

Руслан КОСТЮК, доктор исторических наук, профессор факультета международных отношений СПбГУ Рецензия на коллективную монографию «Закат империи США: кризисы и конфликты». Москва, изд. "МАКС-Пресс", 2013. [caption align="alignleft" width="152"] В данной коллективной монографии представлена точка зрения известных на Западе левых интеллектуалов[/caption] Мне как профессору факультета международных отношений приходится в последнее время участвовать в различных дискуссиях и диспутах, посвящённых изменению роли США в современном мире. В этой связи как нельзя более кстати в конце 2013 года  под эгидой инициативы «Постглобализация» вышла в свет коллективная работа - «Закат империи США: кризисы и конфликты». В данной коллективной монографии представлена точка зрения известных на Западе левых интеллектуалов и альтерглобалистов на различные аспекты эволюции внутренней и внешней политики США. Разумеется, тема объективного ослабления мощи Соединённых Штатов и отхода системы международных политических и экономических отношений от однополярности к новому типу многополярности не нова. Скажем, ещё в 2002-м во Франции известный мыслитель Эмманюэль Тодд в своей монографии «После империи. Pax Americana - начало конца» обосновывал процесс заката «американской империи». Но, уверен, для российских читателей антикапиталистических взглядов, крайне интересно ознакомиться с точкой зрения ведущих западных левых интеллектуалов на эту очень сложную и противоречивую тематику. Тем более, что среди авторов вышедшей в московском издательстве «Макс-Пресс» работы, значатся такие популярные и знаковые в международных альтерглобалистских кругах деятели, как бывший президент Американской социологической школы Иммануил Валлерстайн, директор «Форума третьего мира» Самир Амин, писатель и журналист Джон Риз, политолог Сьюзан Джордж и другие, не менее известные учёные и специалисты. Во введении к изданию Борис Кагарлицкий отмечает, что основная задача Инициативы «Постглобализация» в плане данной работы - «дать читателям представление о взаимосвязи между экономическим кризисом, кризисом американской гегемонии и социально-политическими конфликтами современности, о реальных механизмах и пружинах, проводящих в движение стихийные процессы, и о том, как внутри этих стихийных процессов зарождаются тенденции общественного преобразования» (стр. 18 монографии). Кагарлицкий, как и большинство авторов работы, приходит к выводу о том, что эра американской тотальной гегемонии в международной системе прошла, а порядок «Вашингтонского консенсуса» рушится на наших глазах. В то же время авторы подчёркивают, что изменение данного открывает новые перспективы, которые потенциально могут вести как к хаосу и разрушениям, так и к новым возможностям для прогрессивных, социально ориентированных сил. [caption align="aligncenter" width="545"] Сьюзан Джордж затрагивает не слишком популярную в левой интеллектуальной среде тему культурной конфронтации между Севером и Югом, подталкиваемую ростом массовой иммиграции выходцев из развивающихся стран на Север на фоне демографических проблем в промышленно развитых странах[/caption] В открывающей издание статье признанный авторитет среди учёных левой ориентации Иммануил Валлерстайн отмечает, что с 2001 года происходят процессы разрушения американского господства и наступает «эра многополярности». С его точки зрения, неудачи американского империализма в Ираке и Сирии показывают, что «в обладании самыми мощными силами в мире нет вообще никакого смысла» (стр. 32). Не думаю, что эту точку зрения стоит принимать безоговорочно. Также весьма дискуссионным является утверждение автора о том, что якобы в 1945-1970 годах в системе международных отношений имела место «бесспорная гегемония» США, при которой американцы могли получить то, чего хотели, в 95% случаях. Мысль о завершении американской гегемонии (или вернее, о начале конца) находит также отражение вы тех представленных в книге статьях, в которых речь идёт прежде всего об экономике. Американский экономист Джеффри Соммерс в своём материале показывает, что именно последний глобальный кризис наглядно показывает, сколь несовершенна экономика США. Согласно Соммерсу, будущее глобальной экономики лежит в возвращении к традиционной кейнсианской мысли о том, что надлежит больше развивать национальные экономики. Профессор Нью-Йоркского университета Георгий Дерлугьян отмечает, что «распад СССР убирал последнее препятствие на пути американской финансовой глобализации» (стр. 72), однако стремительный подъём Китая стал для американцев самым непредвиденным последствием политики глобализации. В результате на фоне явного подъёма крупных «полупериферийных» стран, к которым автор относит и Россию, в начале XXI века складывается такая ситуация, когда «вроде бы никто не правит миром» (стр. 80). [caption align="aligncenter" width="545"] Бывший президент Американской социологической школы Иммануил Валлерстайн отмечает, что эра американской тотальной гегемонии в международной системе прошла, а порядок «Вашингтонского консенсуса» рушится на наших глазах[/caption] Ряд авторов фокусируют своё внимание преимущественно на социальных и гуманитарных проблемах. Американский социолог Вильям Робинсон уже в названии своей статьи подчёркивает, что мировой капитал «порождает фашизм XXI века». Беспрецедентный мировой кризис ведёт к кризису человечности в условиях господства «транснационального капиталистического класса» и транснациональных государственных аппаратов над народами и трудящихся. На этом фоне повсюду усиливаются ультраправые и открываются новые возможности для открыто фашистских сил. К сожалению, эволюция политической ситуации во многих европейских странах подтверждает данную точку зрения. Автор показывает роль и место иммиграции для современного развития США. Он приходит к справедливому выводу о том, что рабочий и средний классы США в последнее время сталкиваются со снижением собственного социального статуса и социальной небезопасностью; напротив, кризис лишь усиливает позиции транснационального капитала. Политолог Сьюзан Джордж в статье «Демографические и социальные составляющие современного кризиса» показывает, какие вызовы для нашей цивилизации в условиях глобального кризиса несут в себе обостряющиеся демографические и социальные проблемы. Она, как и Робинсон, утверждает, что транснациональные корпорации (ТНК) крайне опасны для демократии. Джордж затрагивает не слишком популярную в левой интеллектуальной среде тему культурной конфронтации между Севером и Югом, подталкиваемую ростом массовой иммиграции выходцев из развивающихся стран на Север на фоне демографических проблем в промышленно развитых странах. Тем читателям, которые особо интересуются тематикой конфликтов в современной мировой политике, я бы в первую очередь посоветовал прочесть материал Самира Амина «Конфликты и современная политическая культура». Автор верно подметил, что в современном миропорядке мы имеем дело с «коллективным империализмом», выступающим в качестве триады США - Западная Европа - Япония. В то же время Амин убеждён, что «существующая система неравновесна» (стр. 35). Он доказывает, что американская система производства далеко не самая эффективная в мире, в сферах экономики, технологий, производства товаров массового потребления, сельского хозяйства и т. д. США сталкиваются со всё возрастающей конкуренцией различных центров сил. Но известный учёный и общественный деятель верно отмечает, что перед странами Евросоюза и Японией у США до сих пор имеются по крайней мере три решающих преимущества - «контроль над природными богатствами мира, военная монополия и значение англо-саксонской культуры, наилучшим образом выражающей идеологическое господство капитализма» (стр. 46). [caption align="aligncenter" width="545"] Самир Амин утверждает, что расчленение России является главной стратегической целью США[/caption] Не со всеми положениями, отстаиваемыми Амином можно полностью согласиться. Так, автор утверждает, что расчленение России является главной стратегической целью США. Это спорная точка зрения. Но вот с его позицией о том, что США во всём и всегда являются важнейшим защитником, в том числе и военным, интересов ТНК, поспорить невозможно. В заключении своей интересной статьи Амин приходит к выводу о том, что именно на Ближнем и Среднем Востоке сегодня утверждается вашингтонский проект глобальной гегемонии. В дальнейшем, на страницах книги, эту мысль развивают и другие авторы. Так, политолог Уолден Белло утверждает, что и нынешняя демократическая администрация «пытается использовать как эффективный метод улучшения позиции США в мире военную интервенцию» (стр. 166), поддерживая, таким образом, военный сегмент американской экономики. При этом Белло показывает, к каким гибельным результатам на практике привели агрессивные действия США и НАТО в Афганистане, Ираке, Ливии. С тем, что американские «гуманитарные интервенции» во многом ухудшают гуманитарную ситуацию в затронутых странах, согласен и журналист Уильям Ф. Энгдаль, отмечающий в своём материале, что «когда происходит переход от метода мягкой силы к прямому насилию, это означает, что у сверхдержавы существуют серьёзные проблемы» (стр. 237). Об этих проблемах на примере «Большого Ближнего Востока» пишут также на страницах книги Джон Риз. Он признаёт, что «США обладают военной мощью, не имеющей серьёзных конкурентов» (стр. 204), но одновременно демонстрирует, что экономическая мощь США продолжает неизменно сокращаться. Несмотря на объективные провалы американского империализма в Ираке, Афганистане и ряде других стран, США продолжают демонстрировать на Ближнем и Среднем Востоке свою воинственность. Риз призывает прогрессивные левые силы усиливать антивоенные кампании против новых агрессивных планов Вашингтона, в частности, в отношении Сирии. В концовке своей статьи автор отмечает: «США остаются крупнейшей экономикой мира, они вооружены и опасны» (стр. 220); и потому американский империализм ныне является своего рода «раненым зверем». С этой оценкой невозможно не согласиться. В какой-то мере, на мой взгляд, эти слова могут считаться квинтэссенцией подхода большинства авторов данной работы. Очень важно, что практически во всех представленных в работе статьях даётся историческая справка по рассматриваемым темам. Также следует подчеркнуть, что  большинство авторов в своих материалах касаются российско-американских отношений и места Российской Федерации в глобальной политике. Всё это делает книгу «Закат империи США: кризисы и конфликты» ещё более ценной. С ней, действительно, непременно следует познакомиться не только читателям левых взглядов, но и всем тем, кто интересуется происходящими на нашей планете политическими и экономическими процессами.

03 января 2014, 19:49

Извилистые пути капитала. Беседа Джованни Арриги и Дэвида Харви

Для левых (как и для правых) одной из главных проблем является представление о том, что имеется только один тип капитализма, который исторически воспроизводит себя; однако капитализм существенно изменяется — особенно в мировом масштабе — самым неожиданным образом. Однако то, что — несмотря на все эти адаптации — всегда оставалось неизменным и что определяет сущность капитализма, лучше всего схвачено в формуле Маркса Д–Т–Д’, к которой я постоянно обращаюсь, когда отслеживаю чередование материальных и финансовых экспансий.Дэвид Харви: Не могли бы вы рассказать о своем семейном происхождении и образовании?Джованни Арриги: Я родился в Милане в 1937 г. По материнской линии мое происхождение буржуазное. Мой дед, сын швейцарских иммигрантов, проделал путь от рабочей аристократии до владельца предприятий, производивших ткацкое оборудование, а позднее — обогревательные приборы и кондиционеры. Мой отец, родившийся в Тоскане, был сыном железнодорожного рабочего.В Милан он приехал в поисках работы — и получил ее на фабрике моего деда по материнской линии; проще говоря, в конце концов он женился на дочери своего босса. В их отношениях имелась определенная напряженность, в результате чего мой отец, соревнуясь со своим тестем, со временем открыл собственный бизнес. Оба они, однако, разделяли антифашистские убеждения, и это обстоятельство оказало серьезное влияние на мое раннее детство, которое было заполнено войной: нацистской оккупацией Северной Италии после сдачи Рима в 1943 г., Сопротивлением и приходом союзников. Когда мне было восемнадцать, мой отец трагически погиб в автокатастрофе. Вопреки советам деда, я решил продолжить его дело и отправился изучать экономику в Университет Боккони, полагая, что это поможет понять мне, как руководить предприятием. Экономический факультет был оплотом неоклассической теории, ни в коей мере не затронутым кейнсианством, и я не нашел там ничего, что помогло бы мне с фирмой моего отца. В конце концов, я осознал, что мне придется ее закрыть. Затем я провел два года в цеху одного из предприятий моего деда, собирая сведения об организации производственного процесса. Эта работа убедила меня, что элегантная модель рыночного равновесия неоклассической экономической теории абсолютно негодна для понимания производства и распределения прибыли. Это стало основой для моей диссертации. Затем я был приглашен своим профессором на позицию assistente volontario, или неоплачиваемого ассистента-добровольца: в те годы это была низшая должность в табели о рангах итальянских высших учебных заведений. Для того чтобы обеспечить меня средствами к существованию, университет предоставил мне работу менеджера-стажера.ДХ: Как получилось, что в 1964 г. вы отправились в Африку работать в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда?ДА: Ну, это довольно просто. Я узнал, что британские университеты платят за преподавательскую и исследовательскую деятельность — в отличие от Италии, где надо было провести около пяти лет на позиции assistente volontario перед тем, как обрести хотя бы надежду на оплачиваемую работу.В начале 60 х британцы основывали университеты по всей своей бывшей колониальной империи — как колледжи британских университетов. UCRN (Университетский колледж Родезии и Ньясаленда) был колледжем Лондонского университета. Я подал заявление на две позиции — в Родезии и в Сингапуре. Они вызвали меня на собеседование в Лондон и, поскольку UCRN выразил интерес, предложили мне работу преподавателя экономики. Так я и поехал в Родезию.Это было настоящее интеллектуальное возрождение. Математически смоделированная неоклассическая традиция, в которой я был обучен, не могла рассказать ничего о тех процессах, которые я наблюдал в Руанде, равно как и о реальностях африканской жизни. Я работал бок о бок с социальными антропологами, в частности, с Клайдом Митчеллом, который уже проводил работу по анализу социальных сетей, и Яаапом ван Вельсеном, который вводил ситуативный анализ, впоследствии переосмысленный как развернутый анализ конкретных ситуаций. Я регулярно посещал их семинары и они оба оказали на меня значительное влияние. Постепенно я отказался от абстрактного моделирования в пользу конкретной, эмпирически и исторически фундированной теории социальной антропологии. Так я начал свой долгий путь от неоклассической экономики к сравнительной исторической социологии.ДХ: Все это составляло контекст вашего написанного в 1966 г. эссе «Политическая экономия Родезии», в котором анализировались формы развития капиталистического класса в этой стране и сопутствующие им противоречия — для выявления динамики, которая привела в 1962 г. к победе сеттлерской партии «Родезийский фронт» и провозглашению Яном Смитом односторонней независимости в 1965 г. Что побудило вас к написанию этого эссе, и какое — в ретроспективе — оно имело значение для вас?ДА: К написанию «Политической экономии Родезии» меня подтолкнул ван Вельсен, постоянно критиковавший мою склонность к использованию математических моделей. Я написал рецензию на книгу Колина Лейса «Европейская политика в Южной Родезии», и ван Вельсен посоветовал мне переделать ее в большую статью. В ней, а также в «Трудовых ресурсах в исторической перспективе», я проанализировал варианты, при которых полная пролетаризация родезийского крестьянства вступала в противоречие с накоплением капитала: на самом деле она создавала для капиталистического сектора больше проблем, чем давала выгод. Пока пролетаризация была частичной, она создавала условия, при которых африканское крестьянство субсидировало накопление капитала, поскольку отчасти обеспечивало свои жизненные нужды; но чем более пролетаризированным становилось крестьянство, тем больше разрушались эти механизмы. Полная пролетаризация могла бы эксплуатироваться только в том случае, если бы рабочий мог жить на одну свою зарплату. Таким образом, пролетаризация, вместо того чтобы облегчить эксплуатацию труда, лишь делала ее более затруднительной и нередко требовала репрессий со стороны режима. Мартин Легассик и Харольд Уольп, к примеру, считали, что система апартеида в ЮАР возникла главным образом потому, что режим становился все более репрессивным по отношению к южноафриканским рабочим именно в силу их полной пролетаризации, отчего они не могли субсидировать накопление капитала так, как это имело место в прошлом.Весь южноафриканский регион (от ЮАР и Ботсваны, через бывшие Родезии, Мозамбик и Малави (ранее — Ньясаленд) и вплоть до Кении, его северовосточного предела) характеризовался богатством недр, сеттлерским земледелием и предельным обезземеливанием крестьян. В этом было его значительное отличие от остальной Африки, включая Северную. Западноафриканские экономики основывались в основном на крестьянском хозяйстве. Но южный регион, который Самир Амин назвал «трудовыми резервами Африки», во многих аспектах был парадигмой предельного обезземеливания крестьян и потому пролетаризации. Некоторые из нас указывали, что этот процесс лишения крестьян собственности носил противоречивый характер. Изначально он создал условия, при которых крестьяне могли субсидировать капиталистическое сельское хозяйство, горнодобывающую промышленность, производство и т. д. Но по мере нарастания он создавал трудности для эксплуатации, мобилизации и контроля над созданным пролетариатом. То, чем мы (я в своих «Трудовых ресурсах в исторической перспективе» и Легассик и Уольп в своих работах на сходную тему) тогда занимались — это создание парадигмы, ставшей впоследствии известной как южноафриканская парадигма пределов пролетаризации и обезземеливания крестьян. Вопреки тому что говорят те, кто, как, например, Роберт Бреннер, отождествляет развитие капитализма с пролетаризацией tout court, опыт Южной Африки показал, что пролетаризация — сама по себе и как таковая — не способствует развитию капитализма, для которого требуются и все прочие условия. В случае Родезии я выявил три стадии пролетаризации, только на одной из которых капиталистическое накопление получало выгоды. На первой стадии крестьянство отвечало на развитие сельского капитализма поставкой сельскохозяйственной продукции, но не продажей труда — разве что за высокую зарплату. Таким образом, для региона стала характерной нехватка рабочей силы, поскольку всякий раз, когда сельскохозяйственные или горные капиталистические предприятия начинали развиваться, они создавали спрос на местную сельхозпродукцию, который африканские крестьяне были готовы быстро удовлетворить: они могли участвовать в денежной экономике больше через продажу своей продукции, нежели через продажу своего труда. Одна из целей, которые ставило перед собой правительство, поддерживая сеттлерское сельское хозяйство, заключалась в том, чтобы создать конкуренцию африканским крестьянам, дабы вынудить их продавать скорее труд, нежели сельхозпродукцию. Это обусловило длительный процесс обезземеливания, который вел от частичной к полной пролетаризации, но, как я уже отметил, данный процесс был противоречивым. Проблема упрощенной модели «пролетаризация как развитие капитализма» заключается в том, что она игнорирует не только реальности сеттлерского капитализма Южной Африки, но также и множество других случаев, включая и развитие капитализма в США, которое характеризовалось совершенно другой моделью — комбинацией рабства, геноцида туземного населения и иммиграции избыточной рабочей силы из Европы.ДХ: Вы были одним из девяти преподавателей UCRN, арестованных за политическую деятельность после того, как правительство Смита ввело ограничения на нее в июле 1966 г.?ДА: Да, мы просидели неделю в тюрьме, а потом были депортированы.ДХ: Вы отправились в Дар-эс-Салам, который был тогда — во многих смыслах — раем для интеллектуальных дискуссий. Можете ли вы рассказать об этом периоде и о вашем тогдашнем сотрудничестве с Джоном Солом?ДА: Это было захватывающее время — как в интеллектуальном, так и политическом отношении. Когда я прибыл в Дар-эс-Салам, независимости Танзании было всего несколько лет. Ньерере был приверженцем учения, которое он рассматривал как форму африканского социализма. Во время раскола советско-китайского блока ему удалось сохранить одинаково хорошие отношения с обеими сторонами; кроме того, он установил очень прочные связи со Скандинавией. Дар-эс-Салам стал аванпостом для всех находящихся в изгнании лидеров национально-освободительных движений Южной Африки — португальских колоний, Родезии и ЮАР. Я провел три года в тамошнем университете и встречал самых разных людей: от активистов движения «Блэк Пауэр» в США до ученых и интеллектуалов, таких как Иммануил Валлерстайн, Дэвид Эптер, Уолтер Родни, Роджер Мюррэй, Сол Пиччотто, К этрин Хопкинс, Джим Меллон (который был впоследствии одним из основателей «Weathermen»), Луиза Пассерини (она тогда занималась исследованием ФРЕЛИМО), а также многих других, включая, конечно, Джона Сола.В ходе работы с Джоном в Дар-эс-Саламе мои исследовательские интересы сместились от проблем рабочей силы в Африке к вопросам, связанным с движениями национального освобождения и режимами, возникшими в результате деколонизации. Мы оба скептически относились к способности данных режимов избавиться от того, что тогда только начали называть неоколониализмом, и выполнить свои обещания, касающиеся экономического развития. Но между нами имелось отличие, которое, полагаю, сохранилось и поныне: я был куда менее, нежели Джон, этим обескуражен. С моей точки зрения, эти движения были национально-освободительными, они ни в коей мере не являлись социалистическими, даже если и использовали социалистическую риторику. Это были популистские режимы и, соответственно, после достижения национального освобождения, которое и я, и Джон рассматривали как важное само по себе, я не ожидал от них многого. Что же касается самой возможности какого то дальнейшего политического развития, то по этому поводу мы с Джоном доброжелательно спорим и по сей день всякий раз, когда встречаемся. А те эссе, которые мы написали вместе, содержали критику, в отношении которой у нас было полное согласие.ДХ: Когда вы вернулись в Европу, не показалось ли вам, что это совершенно другой мир, отличный от того, который вы оставили шесть лет назад?ДА: Да. Я вернулся в Италию в 1969 г. и сразу же, причем дважды подряд, оказался в центре событий. Первая ситуация имела место в Университете Тренто, где мне предложили прочесть курс лекций. Тренто был главным центром студенческих волнений и единственным на тот день университетом в Италии, где можно было защитить докторскую диссертацию по социологии. Спонсором моего приглашения выступил организационный комитет университета, в который входили христианский демократ Нино Андреатта, либеральный социалист Норберто Боббио и Франческо Альберони; это была одна из попыток приручить студенческое движение, предоставив место радикалу. На первом моем семинаре присутствовало четыре или пять человек, но уже в следующем семестре, после выхода моей книги об Африке летом 1969 г., в мою аудиторию стремилось проникнуть около тысячи студентов. Это даже привело к расколу в группе «Непрерывная борьба»: фракция Боато одобряла посещение студентами занятий, чтобы они могли ознакомиться с радикальной критикой теорий развития, а фракция Ростагно пыталась сорвать мои лекции, швыряя камни в окна аудитории.Вторая ситуация имела место в Турине; в ней я оказался благодаря Луизе Пассерини, которая была известным пропагандистом ситуационистских идей и, соответственно, имела большое влияние на многих активистов группы «Непрерывная борьба», склонившихся к ситуационизму. Я постоянно перемещался из Тренто в Турин через Милан — из центра студенческого движения в центр рабочего движения. Меня привлекали — и в то же время отталкивали — некоторые аспекты этого движения, в частности, отрицание «политики». На некоторых собраниях весьма решительно настроенные рабочие могли встать и сказать: «Достаточно политики! Политика ведет насв неправильном направлении. Нам нужно единство». Для меня это был легкий шок — приехать из Африки и обнаружить, что коммунистические профсоюзы расценивались рабочими, борющимися за свои права, как реакционные и репрессивные; однако в этом имелась определенная толика истины.Реакция, направленная против коммунистических профсоюзов, обращалась и на все прочие профсоюзы. Группы вроде «Рабочей власти» и «Непрерывной борьбы» позиционировали себя как альтернативу и профсоюзам, и массовым партиям. Вместе с Романо Мадера, который тогда был студентом, но также политическим работником и сторонником Грамши (большая редкость для внепарламентских левых), мы начали искать пути, как соотнести стратегию Грамши с рабочим движением.Именно так впервые появилась идея об autonomia, об интеллектуальной автономии рабочего класса. Создание этой концепции ныне обычно приписывают Антонио Негри. Но на самом деле она берет свое начало в интерпретации Грамши, предложенной в начале 70 х «Группой Грамши», основателями которой были Мадера, Пассерини и я. Мы полагали своим главным вкладом в рабочее движение не создание замены для профсоюзов или партий, но помощь — со стороны студентов и интеллектуалов — авангарду рабочего класса в укреплении его автономии — autonomia operaia — через понимание более широких процессов, национальных и глобальных, в рамках которых протекает его борьба. Если пользоваться терминологией Грамши, речь шла о формировании органичных интеллектуалов борющегося рабочего класса. С этой целью мы создали «Collettivi Politici Operai» (CPOS), ставшие известными как «Area dell’Autonomia». После того как эти коллективы разработали бы собственные автономные практики, «Группа Грамши» считалась бы выполнившей свою функцию и была бы распущена. Когда она действительно была распущена осенью 1973 г., на сцену выступил Негри и направил CPOS и «Area dell’Autonomia» в авантюристическом направлении, далеком от того, которое планировалось изначально.ДХ: Имеются ли какие нибудь общие уроки, которые вы вынесли из африканской национально-освободительной борьбы и борьбы итальянского рабочего класса?ДА: Общим для этих двух случаев является то, что я имел очень хорошие отношения с обоими движениями в целом. Меня спрашивали, на каком основании я принимаю участие в их борьбе. Моя позиция была такова: «Я не собираюсь говорить вам, что вы должны делать, поскольку вы знаете свою ситуацию гораздо лучше, чем когда нибудь узнаю ее я. Но я нахожусь в лучшей позиции для понимания широкого контекста, в котором эта ситуация развертывается. Таким образом, мы можем произвести обмен: вы рассказываете мне о своей ситуации, а я скажу вам, как она соотносится с более широким контекстом, в котором вы действуете и который вы не можете видеть или видите его лишь частично». Это всегда было основанием для прекрасных отношений как с национально-освободительными движениями в Африке, так и с итальянскими рабочими. Мои статьи 1972 г. о кризисе капитализма возникли именно в результате подобного обмена. Рабочим говорили: «Сейчас экономический кризис; мы должны сидеть тихо. Если мы продолжим борьбу, рабочие места переместят куда нибудь еще». Поэтому рабочие поставили перед нами вопросы: «Действительно ли у нас кризис? И если да, то каковы его последствия? И должны ли мы в связи с ним сидеть тихо?». Статьи, составившие работу «К теории кризиса капитализма», были написаны в рамках этой частной проблематики, очерченных самими рабочими, которые говорили: «Расскажи нам об окружающем мире и о том, чего нам следует ожидать». Отправная точка статей была такова: «Послушайте: кризисы случаются вне зависимости от того, ведете вы борьбу или нет. Они не являются производными от рабочих выступлений или „ошибками“ в экономическом менеджменте, но фундаментальны для действий самого накопления капитала». Такова была исходная ориентировка. Она была составлена в самом начале кризиса, еще до того, как само его существование получило широкое признание. Она стала важной для меня как модель, которую я использовал в течение многих лет для мониторинга ситуации. С этой точки зрения она была весьма эффективной.Мы еще вернемся к теории кризисов капитализма, но я хочу сперва спросить вас о вашей работе в Калабрии. В 1973 г., когда рабочее движение в конце концов пошло на спад, вы приняли предложение занять место преподавателя в Козенце. Одной из привлекательных сторон работы в Калабрии была возможность продолжить на новом месте мои исследования о трудовых ресурсах. В Родезии я уже наблюдал, как африканцы были полностью пролетаризированы (или, если быть более точным, как они осознали то, что стали полностью пролетаризированы) — и это привело к борьбе за зарплату, достаточную для жизни в городских условиях. Иными словами, сказки типа «Мы одинокие мужчины, наши семьи продолжают жить крестьянской жизнью в деревнях», ушли в прошлое после того, как им пришлось действительно жить в городах. Я указывал на это в «Трудовых ресурсах в исторической перспективе». В Италии это стало даже очевиднее, ибо там была такая вот загадка: в 50 х и начале 60 х мигранты с Юга завозились в северные промышленные регионы как штрейкбрехеры, но уже к середине (особенно — в конце) 60 х они составили авангард классовой борьбы (каковой опыт типичен для мигрантов). Когда я сформировал рабочую исследовательскую группу, я дал им почитать работы социальных антропологов по Африке, в частности по миграции, после чего мы произвели анализ трудовых ресурсов из Калабрии. Вопрос стоял так: что создало условия для этой миграции? И где ее пределы — если принять во внимание, что в определенный момент мигранты превратились из послушной рабочей силы, которая могла использоваться для подрыва переговорных позиций северного рабочего класса, в воинственный авангард?Исследования выявили два важных момента. Во-первых, развитие капитализма не обязательно зависит от пролетаризации. С одной стороны, межрегиональная миграция трудовой силы получала подпитку из мест, где не было обезземеливания крестьян: там даже имелась возможность покупать землю у землевладельцев. Она была связана с системой права на наследование, согласно которой землю наследовал только старший сын. Традиционно младшие сыновья шли в церковь или в армию, но межрегиональная миграция постепенно становилась все более значимым альтернативным путем заработать деньги, достаточные для того, чтобы вернуться домой, купить землю и обустроить собственную ферму. С другой стороны, в действительно бедных регионах, где труд был полностью пролетаризирован, местные жители, как правило, вообще не стремились мигрировать. Редкий случай, когда они решались на это, имел место, например, в 1888 г., когда в Бразилии было отменено рабство и возникла потребность в дешевой рабочей силе. Бразильцы рекрутировали рабочих из этих нищих районов Южной Италии, платили им за переезд и поселяли их в Бразилии на смену освобожденным рабам. Это совершенно разные модели миграции. Но, говоря в общем, мигрируют не самые бедные: для миграции необходимо обладать определенными средствами и связями. Второй момент, выявленный в ходе моих калабрийских исследований, был сходен с результатами исследований в Африке. Здесь точно так же предрасположенность мигрантов к участию в классовой борьбе в тех местах, куда они переселились, зависела от того, воспринимали ли они новые условия как те, которые будут постоянно определять их судьбу. Недостаточно сказать, что ситуация в регионах, откуда происходит миграция, определяет зарплаты и условия, при которых мигранты будут работать. В этой связи надлежит отметить, что мигранты воспринимают себя как получающих главную часть средств к существованию из своей заработной платы — это тот переключатель, который может быть выявлен и отслежен. Однако главным результатом исследований стала разноплановая критика теории пролетаризации как типичного процесса развития капитализма.ДХ: Исходный отчет об этих исследованиях украли из автомобиля в Риме, так что окончательный вариант был подготовлен уже в США, много лет спустя после того, как в 1979 г. вы переехали в Бингхэмтон, где разрабатывалась теория мир-системного анализа. Можно ли сказать, что в рамках этого исследования вы впервые отчетливо представили свою позицию об отношении между пролетаризацией и развитием капитализма, противоположную теориям Валлерстайна и Бреннера?ДА: Да. Хотя я, несмотря на упоминания о Валлерстайне и Бреннере, был недостаточно конкретен в этом вопросе, вся работа фактически была критикой их теорий. Валлерстайн считал, что производственные отношения детерминированы положением в структуре центр—периферия. Согласно ему, на периферии производственные отношения имеют тенденцию быть принудительными: там нет полной пролетаризации, которая наблюдается в центре. Бреннер в одних аспектах придерживался противоположной точки зрения, а в других был почти полностью согласен с Валлерстайном: это производственные отношения определяют позицию в структуре центр—периферия. И в том и в другом случае имеется лишь одно частное отношение между положением в структуре центр—периферия и производственными отношениями. Калабрийские исследования показали, что это не так.В Калабрии, в границах одного и того же периферийного региона, мы обнаружили три различных направления, одновременно развивавшихся и усиливавших друг друга. Более того, эти три направления четко отражали пути развития, исторически характерные для нескольких регионов центра. Одно направление было подобно ленинскому «юнкерскому» пути — латифундия с полной пролетаризацией; второе направление было подобно ленинскому «американскому» пути мелких и средних ферм, вовлеченных в рынок. Ленин не говорит о третьем направлении, которые мы назвали «швейцарским» путем: межрегиональная миграция с последующими инвестициями в собственность на родине. В Швейцарии не было обезземеливания крестьянства, существовала скорее традиция миграции, которая вела к консолидации мелких фермерских хозяйств. Интересно, что в Калабрии все эти три пути, ассоциирующиеся с положением в центре, обнаруживались на периферии; и это само по себе было критикой как бреннеровского единственного процесса пролетаризации, так и валлерстайновского увязывания производственных отношений с положением в структуре центр—периферия.ДХ: Ваша «Геометрия империализма» вышла в 1978 г., до того как вы переехали в США. Перечитывая ее, я был поражен математической метафорой — геометрией — которую вы использовали для понимания хобсоновской теории империализма, и которая выполняла очень полезную функцию. Но за этим скрывается очень интересный момент, относящийся к географии: когда вы сводите вместе Хобсона и капитализм, внезапно возникает тема гегемонии, как переход от геометрии к географии в вашей работе. Каковы были ваши изначальные побуждения к написанию «Геометрии», и каково ее значение для вас?ДА: В то время я был обеспокоен терминологической путаницей, связанной с понятием «империализм». Моей целью было хотя бы отчасти разобраться с этой путаницей, создав топологическое пространство, в котором различные понятия, которые часто совокупно и безразлично отождествлялись с «империализмом», могли бы быть отделены друг от друга. Но, действительно, будучи опытом об империализме, эта работа также сослужила мне службу для перехода к понятию гегемонии. Я ясно отметил это в послесловии ко второму изданию 1983 г., где показал, что при анализе современной динамики межгосударственных отношений грамшианское понятие гегемонии может быть более полезным, чем понятие «империализм». С этой точки зрения моя работа (равно как и работа других) заключалась в приложении грамшианского понятия гегемонии к межгосударственным отношениям, к каковым оно, собственно, и прилагалось до того, как Грамши использовал это понятие при анализе отношений классов в границах национальной политической юрисдикции. Сделав это, Грамши, безусловно, обогатил понятие гегемонии многими оттенками, которые до него никто не мог уловить. Наше возвращение его в международную сферу много выиграло от этого.ДХ: Наибольшее влияние на концепцию «Долгого двадцатого века», опубликованного в 1994 г., оказал Бродель. Имеются ли у вас после этого какие либо серьезные критические замечания к его творчеству?ДА: Критика весьма проста. Бродель является невообразимо богатым источником информации по рынкам и капитализму, но у него нет никакого теоретического каркаса. Или, выражаясь более мягко, он, как указывал Чарльз Тилли, настолько эклектичен, что из его бесчисленных частных теорий не складывается никакой общей теории. Вы не можете просто положиться на Броделя: вам следует подходить к нему с ясным пониманием того, что вы ищите и что хотите от него получить. Одна вещь, на которой я сфокусировался, и которая отличает Броделя от Валлерстайна и других теоретиков мир-системного анализа (не говоря уже о более традиционных историках экономики, марксистов и других), это его идея о том, что системе национальных государств, как она сложилась в XVI и XVII вв., предшествовала система городов-государств, и что истоки капитализма следует искать там, в городах-государствах. Это —особая черта Запада, или Европы, отличающая его от остальных частей света.ДХ: Но если вы будете просто следовать за Броделем, то легко заблудитесь, поскольку он поведет вас в разных направлениях. Я , например, должен был выявить у него эту идею и скомбинировать ее с тем, что обнаружил у Уильяма МакНила в его работе «Погоня за властью», где так же, хотя и в иной перспективе, доказывается, что система городов-государств предшествовала и подготавливала систему национальных территориальных государств. Другая идея, воспринятая от Броделя (хотя и разработанная вами значительно глубже в теоретическом отношении), это идея о том, что финансовая экспансия знаменует «осень» определенной господствующей системы и предшествует появлению нового гегемона. Это главнаянаходка «Долгого двадцатого века», не так ли?ДА: Да. Идея заключалась в том, что ведущие капиталистические институции определенной эпохи были также и лидерами финансовой экспансии, которая имела место всегда, когда материальная экспансия производительных сил достигала своего предела. Логика этого процесса (опять таки, Бродель ее не представил) состоит в том, что, с обострением конкуренции, инвестиции в материальную экономику становятся неоправданно рискованными и, соответственно, предпочтения владельцев капитала обращаются на ликвидность, что, в свою очередь, создает необходимые ресурсы для финансовой экспансии. Следующий вопрос, конечно, заключается в том, как создаются условия спроса для финансовой экспансии. Здесь я опирался на идею Вебера о том, что конкуренция между государствами за мобильный капитал составляет миро-историческую специфику Нового времени. Я доказывал, что именно эта конкуренция создает условия спроса для финансовой экспансии. Идея Броделя об «осени» как о завершающей фазе процесса лидерства в накоплении капитала, ведущего от материального к финансовому лидерству и, в конце концов, к замещению другим лидером, является принципиально значимой. Но то же касается и идеи Маркса о том, что «осень» одного государства, осуществляющего финансовую экспансию, является также «весной» для другого: так, излишки, накопленные в Венеции, перешли к Голландии; те, которые были накоплены в Голландии, перешли к Британии; наконец, накопленные в Британии излишки перешли к США. Маркс, таким образом, дополняет Броделя: «осень» является «весной» где то еще, производя целый ряд взаимозависимых развитий.ДХ: «Долгий двадцатый век» прослеживает эти последовательные циклы капиталистической экспансии и гегемонии от Возрождения до настоящего времени. Согласно вашему повествованию, фазы материальной экспансии капитала в конце концов завершаются под давлением сверхконкуренции, освобождая место фазам финансовой экспансии, а когда она исчерпывается, начинается период международного хаоса, завершающийся появлением новой державы-гегемона, способной восстановить международный порядок и перезапустить цикл материальной экспансии еще раз при поддержке нового социального блока. Такими гегемонами по очереди были Генуя, Нидерланды, Британия и США. Насколько, по вашему мнению, их конкретное появление, завершающее предшествующий период хаоса, можно объяснить случайным стечением обстоятельств?ДА: Хороший и сложный вопрос! Конечно, всегда имеется элемент случайности. В то же время причиной, почему эти переходы занимали столь длительные промежутки времени и сопровождались периодами неразберихи и хаоса, является то обстоятельство, что сами деятели, когда они впоследствии появлялись для того, чтобы организовать систему, проходили через процесс обучения. Это станет ясно, если рассмотреть наиболее поздний случай, США. К концу XIX в. США уже обладали рядом характеристик, которые делали их возможными наследниками Британии как лидера-гегемона.Но потребовалось более 50 лет, две мировые войны и катастрофическая депрессия, прежде чем США разработали структуры и идеи, которые позволили им обрести действительную гегемонию после Второй мировой войны. Являлось ли развитие США в XIX в. в качестве потенциального гегемона чисто случайным или же здесь было что то еще? Я не знаю. Очевидно, что имел место случайный географический фактор — Северная Америка обладает иной пространственной конфигурацией, нежели Европа, и это позволило сформироваться такому государству, которое в самой Европе никогда не сформировалось бы (исключение составлял восточный предел Европы, где Россия также проводила территориальную экспансию). Но здесь присутствовал и системный элемент. Британия создала международную кредитную систему, которая, с определенного момента, в некоторых аспектах способствовала формированию Соединенных Штатов.Безусловно, если бы не было США с их определенной историческо-географической конфигурацией конца XIX в., история была бы совершенно другой. Кто тогда стал бы гегемоном? Мы можем только предполагать. Однако США были, причем во многих отношениях они были выстроены на традициях Голландии и Британии. Генуя — случай несколько иной: я никогда не говорил, что она была гегемоном. Генуя была скорее чем то вроде транснациональной финансовой организации, одной из тех, что возникают в диаспорах, включая современную китайскую диаспору. Но она не была гегемоном в грамшианском смысле, таким, каким были Голландия, Британия и США. География имеет большое значение, но, несмотря на то, что указанные три гегемона весьма различны в географическом отношении, каждый из них выстраивался на организационных принципах, почерпнутых у предшественника. Британия многое позаимствовала у Нидерландов, а США — у Британии: перед нами группа внутренне связанных государств и нечто вроде эффекта снежного кома. Так что да, случайность имеет место, но имеет место также и системная связь.ДХ: «Долгий двадцатый век» не покрывает судьбу рабочего движения. Вы не рассматривали его потому, что считали недостаточно важным явлением, или же потому, что сама структура книги (чей подзаголовок «Деньги, власть и истоки нашего времени») была уже настолько объемной и сложной, что упоминание о труде стало бы излишней нагрузкой на нее?ДА: Скорее последнее. Изначально я предполагал, что «Долгий двадцатый век» будет писаться в соавторстве с Беверли Сильвер, которую я впервые встретил в Бингхэмтоне, и состоять из трех частей. Первую часть предполагалось посвятить гегемониям; в итоге она составила первую главу книги. Вторая часть должна была повествовать о капитале — об организации капитала, предпринимательстве (в основном, о конкуренции). Темой третьей части предполагалось сделать труд — отношение труда и капитала и рабочее движение. Но открытие финансиализации как периодически возвращающейся модели исторического капитализма опрокинуло все планы. Оно вынудило меня обратиться к тому периоду в прошлом, который я до того не хотел затрагивать, поскольку темой книги исходно предполагалось сделать именно «долгий двадцатый век» — от Великой депрессии 1870 г. по настоящее время. Когда я открыл парадигму финансиализации, исходный баланс полностью нарушился и «Долгий двадцатый век» стал преимущественно книгой о роли финансового капитала в историческом развитии капитализма начиная с XIV в. Так что Беверли опубликовала свои исследования труда в книге «Силы труда», вышедшей в 2003 г.ДХ: Структура книги «Хаос и управление», написанной вами в соавторстве с Беверли Сильвер, соответствует, как кажется, той структуре, которая изначально планировалась для «Долгого двадцатого века». Так ли это?ДА: Да. В «Хаосе и управлении» имеются главы по геополитике, предпринимательству, социальному конфликту и т. д. Так что оригинальный проект не был заброшен. Но, определенно, было невозможно воплотить его в «Долгом двадцатом веке», поскольку я не мог фокусироваться на циклических повторах финансовой и материальной экспансии и одновременно обращаться к теме труда. Как только вы, описывая капитализм, обращаете особое внимание на чередование финансовой и материальной экспансии, становится очень сложно говорить о труде. Не только потому, что надо сказать слишком многое, но и потому, что в разное время и в разных местах существовали серьезные различия в отношениях труда и капитала. Во-первых, как мы указали в «Хаосе и управлении», имеется ускорение в социальной истории. Если вы сравните переход от одного режима накопления к другому, то обнаружите, что при переходе от голландской к британской гегемонии в XVIII в. социальный конфликт возник позже финансовой экспансии и войн. При переходе от британской к американской гегемонии в начале XX в. взрыв социального конфликта произошел более или менее одновременно с началом финансовой экспансии и войн. При нынешнем переходе — в неизвестном направлении — взрыв социального конфликта в конце 60 х — начале 70 х предшествовал финансовой экспансии и произошел без войн между главными державами.Иначе говоря, если вы возьмете первую половину XX в., то наиболее ожесточенная борьба рабочих наблюдается в преддверии и непосредственно после мировых войн. Это обстоятельство служило базисом для ленинской теории революции: противостояние между капиталистами выливается в войны, которые могут создать подходящие условия для революции; и это можно эмпирически проследить вплоть до Второй мировой войны. В этом смысле можно сказать, что при настоящем переходе ускорение социального конфликта удерживает капиталистов от войны друг с другом. Таким образом, возвращаясь к вопросу: в «Долгом двадцатом веке» я сфокусировал внимание на всесторонней разработке проблем финансовой экспансии, систематических циклов накопления капитала и мировой гегемонии; но в «Хаосеи управлении» мы вернулись к теме взаимоотношений социального конфликта, финансовой экспансии и перехода гегемонии.ДХ: Обсуждая первоначальное накопление, Маркс пишет о национальном долге, кредитной системе, банкократии (т. е. об определенной интеграции финансов и государства, произошедшей во время первоначального накопления) как о том, что имеет принципиальное значение для дальнейшей эволюции капиталистической системы. Но вплоть до третьего тома анализ «Капитала» избегает обращения к теме кредитной системы, поскольку Маркс не хотел заниматься процентами — несмотря на то, что кредитная система имела решающее значение для централизации капитала, формирования основного капитала и т. д. И тут возникает вопрос: как классовая борьба влияет на связь государства и финансов, которая играет жизненно важную роль, на которую вы указываете?Здесь, как представляется, пробел в аргументации Маркса: с одной стороны, он говорит, что динамика отношений между трудом и капиталом чрезвычайно важна, а с другой стороны, труд не выглядит у него играющим существенную роль в процессах о которых вы говорите — переходе гегемонии, изменении шкал. Вполне понятно, что тему труда было сложно интегрировать в «Долгий двадцатый век», поскольку в некотором смысле отношение труда и капитала не является центральным для этого аспекта динамики капитализма. Согласны ли вы с этим?ДА: Да, я согласен, но с одной оговоркой: следует принять во внимание указанный мною феномен ускорения социальной истории. Борьба рабочих в 60 х и начале 70 х, например, явилась важнейшим фактором для финансиализации конца 70 х — 80 х, а также для путей, по которым она развивалась. Отношение между борьбой низших классов и финансиализацией есть нечто, изменяющееся со временем и обладающее ныне такими характеристиками, которых прежде не было. Но если вы пытаетесь объяснить повторение финансовых экспансий, вы не можете уделять труду слишком много внимания, поскольку иначе вам придется говорить только о последнем цикле, и вы будете вынуждены совершить ошибку, принимая труд за причину финансовой экспансии, в то время как при более ранних циклах финансиализация имела место вне зависимости от борьбы рабочих или низов.ДХ: Тогда еще вопрос относительно труда. Обратимся к вашему эссе 1990 г. «Марксистское столетие, американское столетие» о воссоздании мирового рабочего движения. В этом эссе вы показываете, что мнение Маркса о рабочем классе, представленное в «Манифесте», глубоко противоречиво, поскольку он одновременно подчеркивает возрастание коллективной силы труда по мере развития капитализма и в то же время ее ослабление, связанное с наличием как действующей, так и резервной промышленной армии. Маркс, отмечаете вы, думал, что обе эти тенденции соединятся в одной человеческой массе, но на самом деле, как вы показываете далее, в начале XX века они оказались пространственно поляризованы. В Скандинавии и англосаксонских странах возобладала первая тенденция, в России и на Востоке — вторая. Бернштейн зафиксировал первую, а Ленин — вторую, что обусловило раскол рабочего движения на реформистское и революционное крылья. В Центральной Европе — в Германии, Австрии и Италии — существовал, как вы показываете, непрочный баланс между действующей и резервной промышленными армиями, что вело к нерешительности Каутского, который, будучи неспособен выбрать между реформой и революцией, посодействовал победе фашизма. В конце эссе вы предполагаете, что может произойти возобновление рабочего движения: на Западе вместе с возвращением масштабной безработицы вновь появилась бедность, а на Востоке с подъемом «Солидарности» — коллективная сила рабочего класса, соединяя, возможно, то, что было разъединено историей и временем. Что вы думаете об этой перспективе сегодня?ДА: Ну, во первых, наряду с этим оптимистическим сценарием, основанным на выравнивании характеристик рабочего класса в мировом масштабе, в этом эссе был и пессимистический сценарий, принимавший во внимание то, что я всегда считал серьезным упущением «Манифеста» Маркса и Энгельса. Там имеется логический скачок, который не оправдан ни с точки зрения теории, ни исторически — идея, что для капитала не имеют значения вещи, которые мы сегодня именуем гендером, расой, нацией. Для капитала имеет значение только возможность эксплуатации и, соответственно, капитал будет нанимать ту статусную группу внутри рабочего класса, которая представляется наиболее перспективной с точки зрения эксплуатации, без какой либо дискриминации по гендерным, национальным расовым и иным признакам. Это, безусловно, верно. Но из этого не следует, что различные статусные группы внутри рабочего класса примут эту ситуацию просто так. На самом деле именно в этот момент, когда пролетаризация становится всеобщей и капитал может распоряжаться рабочими указанным образом, рабочие начнут объединяться сообразно статусным различиям, которые они выявят или сконструируют, чтобы добиться привилегированного отношения со стороны капиталистов. Ради этого они будут объединяться по гендерным, национальным, этническим или каким либо другим признакам.«Марксистское столетие, американское столетие», таким образом, не столь оптимистично, как это может показаться, поскольку в нем отмечается внутренне присущая рабочему классу тенденция акцентировать статусные различия для того, чтобы защитить себя от такого обращения капитала, при котором тот рассматривает труд как безразличную в себе массу, которая нанимаема лишь постольку, поскольку позволяет капиталу извлекать прибыль. Статья завершается на оптимистической ноте по причине имеющейся тенденции к уравниванию, но в то же время следует ожидать того, что рабочие будут бороться, чтобы защитить себя от этой самой тенденции через формирование статусных групп.ДХ: Значит ли это, что различие между действующей и резервной промышленными армиями также имеет тенденцию к тому, чтобы стать статусным, сообразно расовым признакам, если угодно?ДА: Это зависит от того, как подходить к вопросу. Если рассматривать процесс глобально — учитывая, что резервную армию составляют не только безработные, но и скрытые безработные и полностью исключенные из производственного процесса люди — то между двумя армиями определенно имеются статусные различия. Национальность используется сегментом рабочего класса, действующей армией, для того чтобы отличить себя от резервной армии. На национальном уровне все не так очевидно. Если вы возьмете США или Европу, то статусное различие между активной и резервной армиями не столь резкое. Но нынешний наплыв эмигрантов из более бедных стран вызывает рост антиэмигрантских настроений, выявляющих эту тенденцию к проведению статусных различий внутри рабочего класса. Таким образом, вырисовывается весьма сложная картина, особенно если принять во внимание направление потоков транснациональной миграции и ситуацию, при которой резервная армия концентрируется в большей степени на глобальном Юге, нежели на глобальном Севере.ДХ: В своей статье 1991 г. «Неравенство в мировом доходе и будущее социализма» вы показали исключительную стабильность региональной иерархии богатства в XX в.: после почти пятидесяти лет девелопментализма разрыв в доходах на душу населения между центром Запад/Север и периферией Юг/Восток оставался неизменным или даже увеличился. Коммунизму, как вы указываете, не удалось уничтожить этот разрыв в России, Восточной Европе и Китае, хотя в этом отношении он был не хуже капитализма в Латинской Америке, Юго-Восточной Азии и Африке, а в аспектах более равномерного распределения дохода внутри общества и большей государственной независимости от центра Запад/Север был куда лучше. Пару десятилетий спустя Китай явным образом сломал эту схему, как вы ее описали. Насколько это стало — или не стало — сюрпризом для вас?ДА: Прежде всего, нам не следует преувеличивать то, до каких пределов Китай разрушил эту схему. Уровень дохода на душу населения в Китае был столь низок — и все еще остается низким, сравнительно с богатыми странами — что даже значительные его успехи следует оценивать с осторожностью. Китай улучшил свое положение по отношению к богатому миру в два раза, но это значит лишь то, что если ранее средний доход на душу населения в Китае составлял 2% от среднего дохода на душу населения на Западе, то теперь он составляет 4%. Это верно, что Китай значительно снизил неравенство в мировом доходе между странами. Если не принимать его в расчет, то позиции Юга ухудшились с начала 80 х, а если принимать, то они несколько улучшились, благодаря практически одним лишь достижениям Китая. Но, безусловно, в самой КНР неравенство сильно возросло, так что Китай поспособствовал возрастанию неравенства в мировом масштабе внутри стран. Если рассмотреть показатели по тому и другому — по неравенству между странами и внутри стран — одновременно, то Китай действительно способствовал снижению мирового неравенства в общем. Мы не должны преувеличивать это обстоятельство: мировая система подразумевает значительный разрыв, который сокращается весьма медленно. Это тем не менее важно, поскольку изменяет баланс сил между странами. Если так будет продолжаться, то возможны даже изменения в мировом распределении дохода — от нынешней сильно поляризованной схемы к более нормальной, близкой к принципу распределения Парето.Стало ли это для меня неожиданностью? В определенном смысле, да. Именно потому я последние пятнадцать лет изучал Восточную Азию: я обнаружил, что хотя Восточная Азия — за исключением Японии, конечно — является частью Юга, она обладает некоторыми особенностями, позволяющими ей осуществлять определенное развитие, которое не вписывается в схему стабильного неравенства между регионами. В то же самое время никто не утверждал — по крайней мере, я точно не утверждал — что стабильность в глобальном распределении дохода подразумевает также неизменность для отдельных стран или регионов. Достаточно стабильная структура неравенства может сохраняться при том, что одни страны развиваются, а другие деградируют. В некотором смысле именно это и происходит. В частности, с 80 х и 90 х наиболее важным процессом является расхождение между динамичной и развивающейся Южной Азией и стагнирующей и деградирующей Африкой, в частности, Южной Африкой, «Африкой трудовых резервов». Это расхождение интересует меня больше всего: почему Южная Африка и Восточная Азия движутся в таких противоположных направлениях. Этот феномен очень важно понять, поскольку если нам удастся это сделать, изменится также и наше понимание основ успешного капиталистического развития, а также того, до каких пределов оно зависит (или не зависит) от обезземеливания (т. е. полной пролетаризации крестьянства), как оно имело место в Южной Африке, или от лишь частичной пролетаризации, как она имела место в Восточной Азии. Таким образом, расхождение между двумя названными регионами ставит перед нами теоретическую проблему, которая вновь бросает вызов теории Бреннера, отождествляющей развитие капитализма с полной пролетаризацией рабочей силы.ДХ: В «Хаосе и управлении» доказывалось, что закат американской гегемонии может произойти вследствие подъема Восточной Азии и, прежде всего, Китая. В то же самое время в этой работе высказывалось предположение, что Восточная Азия может стать также тем регионом, где в будущем труд бросит наиболее серьезный вызов мировому капиталу. Иногда отмечалось, что имеется определенное противоречие между этими двумя перспективами — подъемом Китая как оппозиционного Соединенным Штатам центра и серьезными волнениями в среде китайского рабочего класса. Каково, по вашему мнению, отношение междуэтими перспективами?ДА: Отношение самое прямое, потому что, во первых, вопреки распространенному мнению, китайские крестьяне и рабочие имеют тысячелетнюю традицию борьбы, не имеющую аналогов нигде в мире. Во многих случаях смена династий в Китае происходила в результате бунтов, забастовок и демонстраций — не только крестьян и рабочих, но даже мелких торговцев. Эта традиция сохраняется и по сей день. Когда Ху Цзиньтао несколько лет назад сказал Бушу: «Не опасайтесь того, что Китай бросит вызов американскому господству — у нас много дел дома», — он указал на одну из важнейших особенностей китайской истории: необходимость противодействию комбинации из внутренних бунтов со стороны угнетенных классов и внешних вторжений так называемых варваров (вплоть до XIX в. — из северных степей, а затем, со времен Опиумных войн — с моря). Это противодействие всегда оставалось преимущественной задачей китайских правительств, и они ставили жесткие пределы участию Китая в международных делах. Имперский Китай конца XVIII–XIX вв. был чем то вроде раннего «государства всеобщего благосостояния». Эта его особенность постоянно воспроизводилась в ходе последующей эволюции страны. В 90 х Цзян Цзэминь выпустил капиталистического джинна из бутылки. Нынешние попытки загнать его обратно должны рассматриваться в свете этой давней традиции. Если бунтарские настроения низших классов Китая материализуются в новую форму «государства всеобщего благосостояния», то это обстоятельство будет оказывать воздействие на систему международных отношений в течение последующих 20–30 лет. Однако в данный момент баланс сил между классами в Китае неустойчив и может легко сместиться как в одну, так и в другую сторону.Имеется ли противоречие в том, что некая страна является главным центром социальных волнений и в то же время восходящей мировой державой? Необязательно. В 30 х США были в авангарде рабочей борьбы и одновременно — нарождающимся гегемоном. То обстоятельство, что эта борьба в самый разгар Великой депрессии была успешной, стало важным фактором, сделавшим США социальным образцом для рабочего класса. Это касается и Италии, где американский опыт стал моделью для некоторых католических профсоюзов.ДХ: Текущие официальные отчеты из Китая демонстрируют озабоченность резким ростом безработицы, который может быть результатом глобальной рецессии, а также содержат сведения о целом комплексе мер, предпринимаемых для противодействия этой ситуации. Однако включают ли эти меры продолжение развития в таком направлении, при сохранении которого китайская модель может в конце концов бросить вызов остальному глобальному капитализму?ДА: Вопрос заключается в том, могут ли те меры, которые предпринимает китайское правительство в ответ на борьбу низших классов, оказаться действенными в других местах, где нет подобных условий. Возможность для Китая стать моделью для других государств (в частности, для больших государств Юга, таких как Индия) зависит от множества исторических и географических особенностей, которые могут оказаться невоспроизводимыми в других странах. Китайцы знают это и не стремятся стать образцом для подражания. Поэтому то, что происходит в Китае, может иметь решающее значение в том, что касается отношения КНР и остального мира, но не в том, что касается формирования модели, которой должны следовать другие. Тем не менее в Китае мы видим сочетание разных видов борьбы — борьбы рабочих и крестьян против эксплуатации и борьбы с экологическими проблемами и разрушением окружающей среды — такое, которое трудно обнаружить где то еще. Эта разноплановая борьба в данный момент усиливается, и потому важно посмотреть, каким будет ответ со стороны правительства. Я полагаю, что перемены в китайском руководстве (приход Ху Цзиньтао и Вэня Цзябао) свидетельствуют о — по меньшей мере — обеспокоенности забвением давней традиции «государства всеобщего благосостояния». Поэтому мы будем отслеживать ситуацию и ожидать возможных результатов.ДХ: Возвращаясь к вопросу о кризисах капитализма. Ваше эссе 1972 г. «К теории кризиса капитализма» является сравнением длительного спада 1873–1896 гг. и предсказанного вами — причем совершенно точно — другого кризиса, который исторически начался в 1973 г. Впоследствии вы неоднократно возвращались к этой параллели, указывая как на сходства, так и на важные различия этих двух кризисов. Но вы очень мало писали о кризисе 1929 г. Считаете ли вы Великую депрессию не столь значимым явлением?ДА: Ну, я не сказал бы, что она была не столь значимым явлением, поскольку Великая депрессия была наиболее серьезным кризисом, который капитализм когда либо испытал, и, определенно, она стала для него поворотным моментом. К роме того, она научила сильных мира сего тому, что надо делать, чтобы подобный опыт не повторился. Имеется множество признанных и непризнанных инструментов, позволяющих не допустить подобной катастрофы в будущем. Даже теперь, при том что нынешний биржевой крах сопоставим с крахом 30 х, авторитетные экономисты и правительства тех государств, которые имеют возможность повлиять на ситуацию, собираются, как мне кажется (хотя я могу и ошибаться), сделать все возможное, чтобы не допустить того, чтобы коллапс на финансовых рынках возымел социальные последствия подобные тем, которые имели место в 30 х. Они просто не могут допустить этого — по политическим соображениям. Поэтому они будут — с грехом пополам — делать все то, что должны. Даже Буш, а до него — Рейган, при всей их идеологии свободного рынка, опирались на экстремальный вариант кейнсианской политики государственных расходов. Их идеология — это одно, а реальные дела — другое, поскольку последние соответствовали политической ситуации, сильного ухудшения которой они допустить не могли. Ситуация в сфере финансов может быть такой же, как в 30 х, но сейчас политики более компетентны и находятся под большим давлением, а потому они не позволят, чтобы эта ситуация оказала влияние на так называемую реальную экономику в той же мере, в какой она оказала на нее влияние в 30 х. Я не говорю, что Великая депрессия была незначительным явлением, но я не думаю, что она сможет повториться в ближайшем будущем. Ситуация в мировой экономике совершенно иная. В 30 х экономика была сильно сегментирована, и это могло быть фактором, обусловившим возникновение условий для катастрофы. Теперь же мировая экономика куда более интегрирована.ДХ: В работе «К теории кризиса капитализма» вы описываете глубокий структурный конфликт внутри капитализма, в котором вы различаете кризисы, обусловливаемые слишком высоким уровнем эксплуатации, ведущим к кризису перепроизводства в силу недостаточности платеже- способного спроса, и кризисы, обусловливаемые слишком низким уровнем эксплуатации, ведущим к кризису в силу падения спроса на средства производства. Придерживаетесь ли вы этой дистинкции в настоящее время, и если так, то можете ли вы согласиться с тем, что мы имеем дело с кризисом перепроизводства, маскируемым ростом личного долга и финансиализацией, и вызванным сокращением заработной платы, которое характеризует капитализм последних 30 лет?ДА: Да. Я полагаю, что за последние 30 лет природа кризиса претерпела изменения. Вплоть до начала 80 х кризис обычно обусловливался падением нормы прибыли, происходившим из за усиления конкуренции среди капиталистов и из за того, что труд был подготовлен к тому, чтобы защищать себя, куда лучше, чем во время предшествующих депрессий — как в период конца XIX в., так и в 30 х. Эта ситуация сохранялась на протяжении всех 70 х. Монетаристская контрреволюция Рейгана-Тэтчер была направлена на то, чтобы подорвать силу и способность рабочего класса защищать себя — это была одна из главных, хотя и не единственная цель. Я думаю, вы помните слова одного из советников Тэтчер, который сказал, что они……создавали промышленную резервную армию……делали именно то, что они должны были делать согласно учению Маркса! Это изменило природу кризиса. И, безусловно, что в 80 х, что в 90 х, что сейчас, мы сталкиваемся с кризисом перепроизводства, со всеми его типичными характеристиками. Доходы перераспределяются в пользу групп и классов, которые обладают высокой ликвидностью и спекулятивными вложениями; таким образом, доходы не возвращаются в оборот в виде платежеспособного спроса, но идут на спекуляции, надувание регулярно лопающихся пузырей. Поэтому, да, кризис трансформировался из кризиса, обусловливаемого падением нормы прибыли по причине усиления конкуренции между капиталистами, в кризис перепроизводства, происходящий в силу систематической нехватки платежеспособного спроса, создаваемой тенденциями в развитии капитализма.ДХ: Недавний отчет Национального совета по разведке предрекал к 2005 г. закат американского глобального доминирования и возникновение более фрагментированного, многополярного и чреватого потенциальными конфликтами мира. Считаете ли вы, что капитализм как глобальная система нуждается — в качестве необходимого условия — в единственной державе-гегемоне? Является ли отсутствие таковой эквивалентом неуправляемого системного хаоса, и действительно ли невозможен баланс сил между более или менее сопоставимыми государствами?ДА: Нет, я бы не сказал, что такой баланс невозможен. Многое зависит от того, сможет ли принять эту ситуацию действующая держава-гегемон. Хаос последних шести-семи лет имел место благодаря ответу администрации Буша на 11 сентября, который был, по сути, примером самоубийства великой державы. То, что делает клонящаяся к закату великая держава, очень важно, поскольку она обладает возможностью посеять хаос. Весь «Проект нового американского столетия» был отказом признать закат, и это стало катастрофой: произошли военное фиаско в Ираке и связанная с ним утрата позиций в мировой экономике, в результате чего США превратились из кредитора в самого большого должника за всю мировую историю. Поражение в Ираке еще хуже, чем поражение во Вьетнаме, поскольку в Индокитае существовала давняя традиция партизанской войны, у вьетнамцев были лидеры уровня Хо Ши Мина и они уже нанесли поражение французам. Трагедия для американцев в Ираке заключается в том, что, находясь в наилучших из возможных условий, они не смогли победить и теперь просто пытаются уйти, сохранив лицо. Сопротивление признанию заката, во первых, лишь ускорило его и, во вторых, принесло страдания и хаос. Ирак — это зона бедствия. Количество беженцев там даже больше, чем в Дафуре. Что будет делать Обама — не вполне ясно. Если он думает остановить закат США, то его ждет множество неприятных сюрпризов. То, что он действительно может — так это сделать закат управляемым, т.е. перейти от политики «Мы не приспосабливаемся. Мы хотим еще одно столетие» к де-факто управляемому закату, разработав политику, которая позволит приспособиться к изменениям в отношениях между державами. Трудно сказать, будет ли Обама действовать в этом направлении, так как он оставляет весьма двойственное впечатление: то ли потому, что в политике нельзя выражаться предельно ясно, то ли потому что он сам не понимает, что делать, то ли просто в силу двойственности характера — я не знаю. Однако смена администрации Буша на администрацию Обамы открывает возможность для США приспособиться к своему закату, избежав при этом катастрофы. Правление Буша имело обратный эффект: доверие к американским военным было еще больше подорвано, а финансовое положение стало просто таки катастрофическим. Таким образом, я считаю, что перед Обамой стоит задача аккуратно управлять закатом. Это то, что он может. Однако его идея усилить присутствие США в Афганистане весьма настораживает, если не сказать больше.ДХ: В течение многих лет, непременно опираясь в своих работах на Марксову концепцию накопления капитала, вы тем не менее никогда не упускали возможности для критики Маркса по многим важным пунктам. Среди прочего, вы критиковали его за недооценку борьбы за власть между государствами, за безразличное отношение к географии, за противоречия во мнении относительно рабочего класса. В течение долгого времени вы также вдохновлялись Адамом Смитом, который занимает центральное место в вашей последней книге «Адам Смит в Пекине». Есть ли у вас какие либо претензии к нему, сопоставимые с претензиями к Марксу?ДА: Претензии к Смиту у меня те же, что и к Марксу. Маркс многое перенял у Смита: идея о тенденции нормы прибыли к падению в результате капиталистической конкуренции, например, принадлежит Смиту. «Капитал» является критикой политической экономии: Маркс критиковал Смита за то, что тот упустил из вида, что происходит в, как он выразился, «сокровенных недрах производства» — конкуренция между капиталистами может снизить норму прибыли, но этому противостоит стремление и способность капиталистов изменить баланс сил с рабочим классом в свою пользу. С этой точки зрения критика Марксом политэкономии Смита является важнейшим моментом. Однако нам следует также обращать внимание на исторические свидетельства, поскольку учение Маркса является теоретическим конструктом, включающим допущения, которые могут не соответствовать никакой исторической реальности в тех или иных местах или периодах времени. Мы не можем выводить эмпирическую реальность из теоретического конструкта. Критика Смита Марксом должна получать оценку на основании исторических фактов; и это касается Смита в той же мере, в какой касается Маркса или кого либо еще.ДХ: Один из выводов «Капитала», в частности, первого тома, заключается в том, что смитианская система свободного рынка ведет к возрастанию классового неравенства. До какой степени введение смитианского режима в Пекине может угрожать усилением классового неравенства в Китае?ДА: В теоретической главе о Смите из «Адама Смита в Пекине» я показал, что в его работах нет понятия о саморегулирующемся рынке подобного тому, в который верят либералы. «Невидимая рука» — это рука государства, которое, однако, должно управлять в децентрализованной манере и при минимальном вмешательстве бюрократии. Существенно, что действия правительства у Смита направлены скорее на поддержку труда, нежели капитала. Совершенно очевидно, что он предпочитал не конкуренцию между рабочими, снижающую заработную плату, но конкуренцию между капиталистами, при которой их прибыль снижалась бы до минимума, приемлемого в качестве вознаграждения за их риски. Современные интерпретаторы перевернули все с ног на голову. Однако неясно, в каком направлении сегодня следует Китай. Нет никакого сомнения, что в эпоху Цзяна Цзэмина, в 90 е, он определенно направлялся в сторону усиления конкуренции между рабочими ради выгод и прибыли капитала. Теперь происходит обратное движение, которое, как я уже говорил, опирается не только на традиции революции и маоистского периода, но и на социальные аспекты позднего имперского Китая династии Цин XVIII–XIX вв. Я не хотел бы заключать пари на то, каков будет конкретный результат, но нам не следует также и закрывать глаза на те изменения, которые сейчас происходят.ДХ: В «Адаме Смите в Пекине» вы привлекаете книгу Сугихары Каору, противопоставляя «индустрийную революцию», основанную на интенсивном труде и бережном отношении к природе в ранней современной Восточной Азии, и «индустриальную революцию», основанную на механизации и хищническом использовании природных ресурсов, и выражаете надежду, что человечеству, возможно, удастся соединить эти два подхода в будущем. Каков, на ваш взгляд, нынешний баланс между ними в Восточной Азии?ДА: Очень шаткий. Я не такой оптимист, как Сугихара, чтобы допустить, что восточноазиатская традиция «индустрийной революции» укоренена настолько, что может если не возобладать вновь, то, по крайней мере, сыграть важную роль в рамках какой либо вероятной гибридной формы. Эти концепции важны скорее для мониторинга происходящего, а не как основа для утверждений о том, что Восточная Азия движется в такую то сторону, а США — в такую то. Надо видеть, что они реально делают. Имеются свидетельства того, что китайские власти обеспокоены состоянием окружающей среды в той же мере, в какой они обеспокоены социальной напряженностью, но то, что они делают — очевидная глупость. Может быть, у них есть какой то план, но я не вижу, чтобы они вполне понимали, каким бедствием для окружающей среды является автомобильная цивилизация. Идея копировать в этом отношении США была безумием для Европы, а для Китая она является еще большим безумием. Я всегда говорил китайцам, что в 90 х и 2000 х они брали пример не с того города. Если они хотят увидеть, как можно быть богатым и не иметь при этом разрушенной экологии, то надо ехать в Амстердам, а не в Лос-Анджелес. В Амстердаме все ездят на велосипедах, там тысячи велосипедов на парковках у железнодорожных станций: люди приезжают на поезде, берут велосипеды утром и оставляют их вечером. В то же самое время в Китае, где на момент моего первого посещения этой страны в 1970 г. вообще не было автомобилей — только несколько автобусов в море велосипедов — велосипеды становятся вымирающим видом транспорта. В этом смысле перед нами очень сложная картина, грустная и противоречивая. Идеология модернизации где то дискредитировала себя, но до сих пор продолжает жить, в каком то наивном варианте, в Китае.ДХ: Однако выводы «Адама Смита в Пекине» состоят в том, что и нам на Западе, возможно, понадобится что то вроде «индустрийной революции», и, следовательно, эта категория не является характерной только для Китая, но может иметь более широкое приложение?ДА: Да. Однако отправной точкой для Сугихары была идея о том, что типичное развитие индустриальной революции, замещение труда машинами и энергией, имеет не только экологические, но и экономические пределы. Марксисты часто забывают, что идея Маркса об интенсификации естественного накопления капитала, снижающей норму прибыли, связана, по сути, с тем фактом, что увеличение использования машин и энергии усиливает конкуренцию среди капиталистов до такой степени, что она становится неприбыльной — не говоря уже о тяжелых последствиях для экологии. Мысль Сугихары в том, что типичные для индустриальной революции разделение менеджмента и труда, растущее превосходство менеджмента над трудом, а также тот факт, что труд утрачивает навыки, включая навык самоуправления, имеют свои пределы. При «индустрийной революции» происходит мобилизация всех ресурсов домохозяйств, которая развивает или, по крайней мере, сохраняет управленческие навыки у трудящихся. В конце концов, выгоды, получаемые от этих навыков самоуправления, перевешивают выгоды, получаемые от разделения замысла и исполнения, характерного для индустриальной революции. Я думаю, он прав в том смысле, что все это очень важно для понимания нынешнего подъема Китая; сохранив эти навыки самоуправления благодаря серьезному ограничению процесса пролетаризации в существенных ее аспектах, Китай теперь может обладать такой организацией трудового процесса, которая в большей степени опирается на навыки самоуправления трудящихся, чем где бы то ни было еще. Это, вероятно, один из главных источников конкурентоспособности Китая при нынешних обстоятельствах.ДХ: Может ли это вернуть нас к политике «Группы Грамши» в том, что касается трудового процесса и autonomia?ДА: И да и нет. Есть две различные формы автономии. То, о чем мы говорим — это управленческая автономия, в то время как другая — это автономия в борьбе, в антагонизме труда и капитала. Тогда идея автономии была такова: как мы можем сформулировать нашу программу таким образом, чтобы объединить рабочих для борьбы с капиталом, а не, наоборот, разделить рабочих и создать условия для того, чтобы капитал восстановил свою власть над рабочими на производстве? Нынешняя ситуация двусмысленна. Многие смотрят на навыки самоуправления у китайцев и видят в них способ подчинения труда капиталу — иначе говоря, капитал экономит на менеджменте. Эти навыки самоуправления следует рассматривать в контексте: где, когда и для чего. Очень непросто сгруппировать их тем или иным образом.ДХ: Ваша работа 1991 г. «Мировой доход и неравенство» завершается рассуждением о том, что после коллапса СССР углубляющийся и расширяющийся конфликт за контроль над ресурсами на Юге (война Ирака с Ираном или война в Заливе могут рассматриваться как типичные случаи) вынудил запад создать для его урегулирования эмбриональные структуры мирового правительства: G 7 как исполнительный комитет глобальной буржуазии, МВФ и Всемирный банк как министерство финансов, Совет безопасности как министерство обороны. Эти структуры, как вы предположили пятнадцать лет назад, могут быть захвачены неконсервативными силами. В «Адаме Смите в Пекине» вы говорите скорее об обществе мирового рынка как о потенциально многообещающем будущем, в котором ни одна держава не будет гегемоном. Каково отношение между этими двумя вариантами возможного будущегои двумя вашими концепциями?ДА: Во-первых, я никогда не говорил, что структуры мирового правительства возникли из за конфликтов на Юге. Большинство из них — Бреттон-Вудские организации, созданные США после Второй мировой войны как механизмы, необходимые в качестве инструментов управления, а также для того, чтобы избежать проблем с саморегулирующимися рынками в мировой экономике. Таким образом, эмбриональные структуры мирового правительства существовали с самого начала послевоенной эры. В 80 х наступил период все возрастающей нестабильности, одной из составляющих которой были конфликты на Юге, и, соответственно, эти институции были вынуждены управлять мировой экономикой иначе, нежели ранее. Могли бы они быть захвачены неконсервативными силами? Мое отношение к этим институциям всегда было двойственным, поскольку они во многих аспектах отражали баланс сил между южными и северными странами глобального Севера, между глобальным Севером и Югом и т. д. В принципе, не было ничего такого, что исключало бы возможность поставить эти институции на службу мировой экономике таким образом, чтобы они обеспечили более равномерное распределение мирового дохода. Однако случилось нечто прямо противоположное. В 80 х МВФ и Всемирный банк стали инструментами неолиберальной контрреволюции и, соответственно, обеспечили еще более неравномерное распределение доходов. Но даже и в этом случае, как я уже говорил, имело место не столько неравномерное распределение между Севером и Югом, сколько расхождение на самом Юге, когда Восточная Азия пошла резко вверх, а Южная Африка — вниз.Как все это соотносится с концепцией общества мирового рынка, которую я рассмотрел в «Адаме Смите в Пекине»? Теперь совершенно ясно, что создать мировое государство, даже в самом зачаточном, конфедеративном виде, было бы очень сложно. Для ближайшего будущего это не может стать реальной возможностью. Сейчас речь идет об обществе мирового рынка, в том смысле, что страны будут взаимодействовать друг с другом при помощи рыночных механизмов, причем не саморегулирующихся, но регулируемых. Это было верно также для системы, разработанной Соединенными Штатами, которая представляла из себя строго регулируемый процесс, при котором отмена тарифов, квоты и ограничения на иностранную рабочую силу всегда обсуждались на государственном уровне — прежде всего, США и Европой, а затем и другими. Сегодня вопрос заключается в том, какое регулирование необходимо для того, чтобы предотвратить катастрофу на рынках, подобную той, что случилась в 30 х. Поэтому отношение между двумя концепциями таково: организация мировой экономики будет основываться преимущественно на рынке, но при существенном регулирующем участии государств.ДХ: В «Долгом двадцатом веке» вы указали три возможных итога системного хаоса, к которому привела длинная волна начавшейся в 70 х финансиализации: мировая империя, контролируемая США; общество мирового рынка в котором нет одного доминирующего государства; новая мировая война, которая уничтожит человечество. Во всех трех случаях капитализм в его нынешнем виде исчезает. В «Адаме Смите в Пекине» вы приходите к выводу, что из за неудач администрации Буша первая возможность отпадает и остаются только две последние. Но разве, по крайней мере логически, ваша модель не допускает того, что со временем Китай станет новым гегемоном, заменив США без изменения структуры капитализма и принципа территориальности, как вы их описываете? Вы исключаете эту возможность?ДА: Я не исключаю этой возможности, но давайте начнем с того, что зафиксируем, что я на самом деле говорил. Первый из трех сценариев, помещенных мною в конце «Долгого двадцатого века», допускал возникновение мировой империи, контролируемой не одними США, но США совместно с их европейскими союзниками. Я никогда не считал, что США настолько безрассудны, чтобы пытаться осуществить проект Нового американского столетия в одиночку — эта идея была слишком безумна, чтобы ее обсуждать, и, конечно, сразу же отброшена. В данный момент многие представители американской дипломатической элиты стремятся восстановить отношения с Европой, подпорченные в результате односторонних действий администрации Буша. Поэтому указанный сценарий все еще возможен, хотя вероятен куда меньше, чем ранее. Далее. Общество мирового рынка и усиление роли Китая в глобальной экономике не исключают друг друга. Если вы обратите внимание на историю отношений Китая со своими соседями, то увидите, что они опирались преимущественно на торговлю и экономический обмен, но не на военную силу; и на данный момент имеет место та же ситуация. Люди часто не понимают этого обстоятельства: они считают, что я изображаю Китай как страну, которая миролюбивей или лучше Запада, однако указанная ситуация связана не с этим. Она связана с уже обсуждавшимися нами проблемами управления такой страной, как Китай. В Китае существует традиция восстаний, с которой никогда не сталкивалась никакая другая страна сходных размеров и плотности населения. Кроме того, правители Китая весьма чувствительны к возможности нового вторжения со стороны моря, иначе говоря, к угрозе со стороны США. Как я указывал в 10 главе «Адама Смита В Пекине», у США имеется несколько планов в отношении Китая, ни один из которых не является обнадеживающим для Пекина. Кроме плана Киссинджера, допускающего сотрудничество, остальные предполагают вовлечение Китая либо в новую холодную войну, либо в войны с соседями, при том что США отводится роль «счастливого третьего». Если Китай вырастет — а я полагаю, что так и будет — в новый центр глобальной экономики, его роль будет полностью отлична от роли предшествующих гегемонов. Не только в силу культурных контрастов, укорененных в историко-географических различиях, но, прежде всего, потому, что иная история и география Восточной Азии будет иметь влияние на новые структуры глобальной экономики. Если Китай идет к гегемонии, то он идет к гегемонии весьма отличной от предшествующих. Так, например, военная сила будет иметь меньшее значение, чем культурная и экономическая — особенно экономическая. Китай будет разыгрывать экономическую карту куда активнее, нежели США, Британия и Голландия.ДХ: Предвидите ли вы возникновение большего единства в Восточной Азии? Так, например, говорят о создании азиатского подобия МВФ, введении единой валюты — видите ли вы Китай скорее в качестве центра восточноазиатской гегемонии, нежели одиночным игроком? И если да, то как это согласуется с ростом национализма в Южной Корее, Японии и самом Китае?ДА: В отношении Восточной Азии наиболее интересным является вопрос о том, как, в конце концов, экономика детерминирует политику одной страны по отношению к другой вопреки местным национализмам. Эти национализмы глубоко укоренились, но они связаны с историческим фактом, о котором часто забывают на Западе: Корея, Китай, Япония, Таиланд, Камбоджа были национальными государствами задолго до появления первого национального государства в Европе. Все эти государства имеют историю национальных взаимоотношений друг с другом в рамках, прежде всего, экономики. Время от времени случались войны, и отношение вьетнамцев к Китаю или корейцев к Японии в значительной степени обусловлено памятью об этих войнах. Однако, как представляется, экономика доминирует.Поразительно, но рост национализма в Японии в период правления Коэдзуми быстро сошел на нет, когда стало ясно, что японский бизнес заинтересован в сотрудничестве с китайским. В Китае также были значительные антияпонские выступления, но затем они прекратились. Общая картина ситуации в Восточной Азии такова: там имеются стойкие националистические настроения, но они подавляются экономическими интересами.ДХ: Нынешний кризис мировой финансовой системы выглядит как самое эффектное подтверждение ваших неизменных теоретических прогнозов, которое только можно вообразить. Есть ли у кризиса такие аспекты, которые стали для вас неожиданностью?ДА: Мой прогноз был очень простым. Нынешняя тенденция к финансиализации была, как говорил Бродель, признаком осени определенной материальной экспансии. В «Долгом двадцатом веке» я назвал начало финансиализации сигнальным кризисом режима накопления и указал, что через определенное время — обычно это занимает где то полвека — последует терминальный кризис. Для предшествующих гегемонов можно было легко идентифицировать сперва сигнальный кризис, а затем — терминальный. Что касается США, то я осмелился предположить, что сигнальным кризисом стали 70 е; терминального кризиса еще не было, но он должен был последовать. Как это должно было произойти? Моя гипотеза основывалась на том, что финансовые экспансии принципиально нестабильны, поскольку вовлекают в спекуляции капитал больший, чем тот, которым можно управлять; иначе говоря, для финансовых экспансий характерно надувание различных пузырей. Я предвидел, что финансовая экспансия в конце концов приведет к терминальному кризису, поскольку пузыри в наше время нестабильны даже больше, чем в прошлом. Но деталей, касающихся самого процесса надувания пузырей (например, пузыри доткомов или недвижимости), я не предвидел. Также я не был уверен, когда писал «Долгий двадцатый век», на каком этапе мы находились в 90 х. Я думал, что «прекрасная эпоха» США в некотором отношении уже завершилась, в то время как она только начиналась. Рейган подготовил ее, спровоцировав большую рецессию, которая создала условия для последующей финансовой экспансии; однако именно при Клинтоне мы смогли увидеть эту «прекрасную эпоху», которая завершилась финансовым коллапсом 2000 г. (прежде всего, это касалось Nasdaq). А после того, как лопнул пузырь недвижимости, стало достаточно ясно, что сейчас мы наблюдаем терминальный кризис американского финансового господства и гегемонии.ДХ: От большинства авторов, работающих в одной с вами области, вас отличает признание гибкости, приспособляемости и текучести в развитии капитализма — в рамках международной системы. Но в рамках longue duree, например, в границах 500, 150 и 50 лет, вы — в коллективном исследовании положения Восточной Азии в международной системе — применяете удивительно четкие, почти застывшие в своей простоте и детерминированности модели. Как вы можете охарактеризовать отношение случайности и необходимости в ваших работах?ДА: Здесь имеется два различных вопроса: один касается признания гибкости в развитии капитализма, а второй — периодического возвращения моделей и того, насколько они определяются необходимостью или случайностью. Что до первого, т. е. приспособляемости капитализма, то отчасти это соотносится с моим личным опытом занятия бизнесом в молодости. Изначально я пытался вести дело моего отца, которое было относительно небольшим; затем я писал диссертацию о бизнесе моего деда, который был не в пример больше — компанией средних размеров. Затем я поссорился с дедом и ушел в «Unilever», который по количеству работников был тогда второй по размерам транснациональной корпорацией. Таким образом, мне повезло — с точки зрения анализа капиталистического предприятия: я последовательно работал во все более крупных фирмах, что помогло мне понять, что нельзя говорить о капиталистическом предприятии в общем, так как различия между бизнесом моего отца, моего деда и «Unilever» были колос-сальными. Мой отец, например, почти все свое время проводил, посещая клиентов, которые работали в текстильной промышленности, и изучал технические проблемы, которые те испытывали со своими машинами. Затем он возвращался на фабрику и обсуждал эти проблемы со своим инженером: они делали машины на заказ. Когда я попытался сам заняться этим бизнесом, я совершенно потерялся: все дело основывалось на знаниях и навыках, которыми мой отец обладал благодаря своему опыту и практике. Я мог посещать клиентов, но я не мог решить их проблемы — я даже не понимал их. Так что все было безнадежно. В молодости я как то сказал отцу: «Если придут коммунисты, у тебя могут быть проблемы». На что он ответил: «Нет, проблем не будет. Я буду делать то же, что делаю сейчас, поскольку им понадобятся люди, которые умеют это делать». Когда я закрыл бизнес моего отца и пошел работать в фирму деда, та представляла собой нечто вроде фордистского предприятия. Они не изучали проблемы клиентов, они производили стандартные машины, независимо от того, нужны ли были клиентам такие машины или нет. Их инженеры разрабатывали машины на основании своих представлений о рынке и говорили клиентам: вот, это то, что у нас есть. Это было зачаточное массовое производство с зачаточным сборочным конвейером. Когда я перешел в «Unilever», я редко соприкасался с производством. У них было много разных фабрик: одна производила маргарин, другая — мыло, третья — парфюмерию. Они производили множество продуктов, но главным направлением их деятельности был не маркетинг или производство, а финансы и реклама. Благодаря этому я понял, что очень сложно говорить об одной специфической форме как о «типично» капиталистической. Позже, изучая Броделя, я увидел, что идея о высокой приспособляемости капитализма, может быть подтверждена на историческом материале.Для левых (как и для правых) одной из главных проблем является представление о том, что имеется только один тип капитализма, который исторически воспроизводит себя; однако капитализм существенно изменяется — особенно в мировом масштабе — самым неожиданным образом. Несколько столетий капитализм опирался на рабство и был, как казалось, настолько укоренен в нем, что не смог бы без него существовать; однако рабство было отменено, а капитализм не только выжил, но и достиг большего, чем раньше, процветания, развиваясь теперь на основе колониализма и империализма. В тот момент казалось, что колониализм и империализм являются существенными характеристиками капитализма — но опять таки после Второй мировой войны капитализм отказался от них, выжил и процветал. Исторически и в мировом масштабе капитализм постоянно изменялся, и именно это является одной из его главных характеристик. Было бы весьма недальновидно пытаться установить, что` есть капитализм, не принимая во внимание эти его радикальные изменения. Однако то, что — несмотря на все эти адаптации — всегда оставалось неизменным и что определяет сущность капитализма, лучше всего схвачено в формуле Маркса Д–Т–Д’, к которой я постоянно обращаюсь, когда отслеживаю чередование материальных и финансовых экспансий. Глядя на сегодняшний Китай, можно сказать: «Возможно, это капитализм, а возможно — нет»; я полагаю, что это пока еще открытый вопрос. Но если согласиться с тем, что это капитализм, то это капитализм, отличный от капитализма предыдущих периодов: он полностью изменен. Задача состоит в том, чтобы выявить его специфику, понять, в чем он отличен от предшествующих капитализмов и следует ли называть его капитализмом или как то еще.ДХ: И вторая часть вопроса: изменение масштабов и появление в ваших работах столь отличных, longue duree моделей. ДА: Один момент здесь — это отчетливое географическое измерение у повторяющихся циклов материальной и финансовой экспансии; но вы можете увидеть этот аспект только если не будете фокусироваться на одной отдельно взятой стране — в противном случае вы увидите совершенно иной процесс.Это именно то, чем занимается большинство историков: они фокусируются на одной стране и отслеживают ее развитие. В то же время идея Броделя состоит именно в том, что накопление капитала «скачет»; и если вы не скачете вслед за ним, не следуете за ним от одного места к другому, вы не видите этого. Если вы фокусируетесь на Англии или Франции, вы упускаете то, что имеет основное значение для развития капитализма в мировой истории. Вы должны двигаться вместе с ним для того, чтобы понять, что процесс развития капитализма и есть процесс перескакивания из одних условий, где то, что вы определяете как «пространственную привязку», становится слишком ограничивающим, а конкуренция усиливается, в другие условия, где новая «пространственная привязка» больших масштабов позволяет системе испытать новый период материальной экспансии. А потом, конечно, с определенного момента цикл повторяется.Когда я впервые сформулировал это, опираясь на модели Броделя и Маркса, я еще не улавливал полностью вашу концепцию «пространственной привязки» в обоих смыслах слова — привязки инвестированного капитала и фиксированности для предшествующих противоречий капиталистического накопления. В этих моделях имеется встроенная необходимость, которая происходит от процесса накопления, мобилизующего деньги и другие ресурсы во все возрастающем масштабе, что, в свою очередь, создает проблемы усиления конкуренции и перенакопления различных типов. Процесс капиталистического накопления капитала — в противоположность некапиталистическому накоплению капитала — обладает этим эффектом снежного кома, из за которого происходит усиление конкуренции и падение нормы прибыли. Т е, кто находится в лучшем положении для поиска новой «пространственной привязки», начинают искать ее, каждый раз во все более вместительном «контейнере». От городов-государств, накопивших значительный капитал в маленьких «контейнерах» — к Голландии XVII в., которая была больше, чем город-государство, но меньше, чем национальное государство; затем — к Британии VIII и XIX вв., являвшейся мировой империей; и, наконец, — к США XX в., размером в целый континент. Теперь процесс не может продолжаться аналогичным образом, поскольку нет такого нового, большего, «контейнера», который мог бы заменить США. Есть большие национальные государства (уровня целых цивилизаций), такие как Китай и Индия, которые не больше США в пространственном отношении, но превосходят их по населению в четыре-пять раз. Таким образом, мы переходим к новой модели: вместо перехода от одного «контейнера» к другому, большему по размерам, произойдет переход от «контейнера» с меньшей плотностью населения к «контейнеру» с большей плотностью.Более того, раньше происходил переход от одной богатой страны к другой богатой стране. Теперь же переход должен произойти от очень богатой страны к стране преимущественно бедной. В Китае, например, доход на душу населения составляет одну двадцатую от дохода на душу населения в США. С одной стороны, вы можете сказать: «Отлично, теперь гегемония переходит (если она действительно переходит) от богатых к бедным». Но в то же самое время внутри этих стран имеются значительные различия и неравенство. Они очень смешанные. Имеются разнонаправленные тенденции, и нам следует выработать дополнительный понятийный аппарат для их понимания.ДХ: Вы заканчиваете «Адама Смита в Пекине», выражая надежду на возникновение в будущем содружества цивилизаций, живущих в равном отношении друг к другу и разделяющих бережное отношение к Земле и ее природным ресурсам. Можете ли вы употребить термин «социализм» для описания такого содружества, или же вы считаете его устаревшим?ДА: Что ж, я не стал бы возражать против использования термина «социализм», если бы не то обстоятельство, что социализм, к сожалению, слишком часто отождествлялся с государственным контролем над экономикой. Я всегда полагал, что это плохая идея. На моей родине государство презираемо и ему во многом не доверяют. Отождествление социализма с государством создает большие проблемы. Так что если мир-систему называть социалистической, то этот термин должен приобрести новое значение: взаимное уважение людей и коллективное уважение к природе. Однако все это может быть организовано скорее через регулируемый государством рыночный обмен при поддержке труда, а не капитала, на смитианский манер, нежели через государственную собственность и контроль за средствами производства. Проблема с термином «социализм» в том, что им часто злоупотребляли и он, соответственно, был дискредитирован. Если вы спросите меня, какой термин был бы лучше, отвечу: я не знаю; нам следует, вероятно, его найти. У вас неплохо получается изобретать новые термины, так что приходите со своими предложениями.ДХ: Хорошо, я попытаюсь.ДА: Да, попытайтесь найти замену термину «социализм», который был бы свободен от исторических коннотаций с государством и лучше выражал бы идею большего равенства и взаимного уважения. Итак, оставляю эту задачу Вам!На русском языке опубликовано в журнале «Прогнозис» № 1, 2009.

16 сентября 2013, 01:57

Новая империя? В поисках альтернатив гегемонии глобального капитала

ГЛОБАЛЬНЫЙ КАПИТАЛ Примиряет одежды с чужого плеча, пытаясь вести дискуссии о социальном государстве и равных возможностях для стран с догоняющими экономиками Алексей Сутурин 12 сентября 2013 года в Институте экономики РАН состоялся международный семинар на тему «Новая империя? В поисках альтернатив гегемонии глобального капитала». С докладом выступил Самир Амин, всемирно известный исследователь проблем догоняющего развития и неравномерности экономического развития, автор более 30 книг, переведенных на десятки языков мира (включая 4 – на русском), директор Форума третьего мира, профессор (Париж – Даккар). Со-доклад - Александр Бузгалин, профессор МГУ, главный редактор журнала «Альтернативы». В качестве хозяина площадки встречу открыл Дмитрий Сорокин, член-корреспондент РАН, доктор экономических наук, профессор, 1-й зам.директора Института экономики РАН, зав.кафедрой Финансового университета при Правительстве РФ. Я ехал на эту встречу, пожалуй, с одним вопросом: «Почему идеологии, в основе которых лежат идеи социальной справедливости, терпят поражение, или точнее, не поддерживаются сегодня основным населением национальных государств? Не отрицаются, но не владеют их умами?» К примеру, судя по России, основной отклик в сердце обывателя находит программа Форекс, которая, если отбросить многочисленные детали, внедряет в сознание надежду сразу, за одну ночь, играя с акциями, деривативами, вообще на рынке ценных бумаг, стать долларовым миллионером. Вот, так, сразу, за час, а потом греться на песке на островах Персидского залива или прожигать жизнь в кругосветных круизах на гигантских лайнерах с сигарой в зубах за игральным столом. Серьезный психолог определил бы это стремление как болезнь, зависимость конкретного человека. Социальный психолог квалифицировал бы эту иллюзию как массовый психоз в общественном сознании. Заметьте, игры на рынке Форекс помимо выкачивания последних денег у необразованных обывателей, ломают их сознание. И эта болезнь уже носит планетарный характер. Самир Амин, по сути, настаивал именно на таком предметном анализе, говоря о том, что глобальный капитал захватил и сделал его поистине глобальным не только финансовый рынок, но и рынок СМИ и культуру, когда гонка за долларом становится главной идеей. Но в этой гонке есть и будет только один победитель – глобальные корпорации, которые уже создали глобальную финансовую империю, и хотят управлять миром, используя и военные операции к неугодным режимам. Свежий пример – Сирия. Противовес этой программе – Россия. Не только Россия, если говорить о глобальных планах финансового капитала и их альтернативах. Но об этом несколько позже.