• Теги
    • избранные теги
    • Люди126
      • Показать ещё
      Компании285
      • Показать ещё
      Разное241
      • Показать ещё
      Международные организации7
      • Показать ещё
      Страны / Регионы102
      • Показать ещё
      Формат13
      Издания16
      • Показать ещё
      Показатели17
      • Показать ещё
      Сферы2
Выбор редакции
11 февраля, 10:00

Великий изобретатель или патентный вор: что вы знаете о Томасе Эдисоне

Кто придумал электрическую лампочку, как изобретатель пытался обогатиться и какое слово ввел в употребление Эдисон?

11 февраля, 00:07

«Не изобретай того, на что нет спроса». Человек, который придумал всё

11 февраля 1847 года родился один из самых известных изобретателей мира Томас Эдисон.

10 февраля, 08:37

Свобода воли, добровольность, автономия и утопия (часть 4)

3.3. Роберт НозикРоберт Нозик является той фигурой, благодаря которой восстает из забвения проблематика «права на утопию», подразумеваемого миллевским идеалом свободы. Конкретно, в заключительной части своей книги «Анархия. Государство. Утопия» (1974 г.) Нозик размышляет над институциональной структурой, способной реализовать «право на утопию», предлагая модель т.н. «рамки для утопии». Напомним, что в первой части своей книги «Анархия, Государство и Утопия» Нозик критикует анархистское представление о моральной ущербности любого государства, моделируя возможное возникновение минимального государства из доминирующей защитной ассоциации в результате стихийного процесса (как выражается Нозик, в «процессе невидимой руки»), при которой не происходит несправедливого ущемления чьих-либо прав. Во второй части книги он критикует модели государств, по объему своих функций и полномочий превосходящих минимальное (например, осуществляющих перераспределение в пользу наименее преуспевших по Роллзу). Наконец, в третьей части Нозик эксплицирует модель минимального государства как «рамки для утопии»[1]. Логика его рассуждений такова: если мы принимаем ситуацию (относительного, но весьма значительного) ценностного плюрализма как факт, нам остается только одна возможность: предложить утопический проект не как путь к воплощению конкретного идеала, а как форму, дающую право стремиться к воплощению почти любого идеала[2]. Замечание «почти» здесь означает, что даже такой проект предполагает существование некоторого общего ценностного базиса (например, «этики добровольности») и запрещает практики и проекты, противоречащие этому базису[3].Нозик описывает «рамку для утопии» как «многообразие сообществ, членами которых люди могут стать, если их примут; которые они могут покинуть, если захотят; которым они могут придать форму, в соответствии со своими желаниями; общество, в котором можно воплощать утопические эксперименты, можно выбирать стиль жизни, а также можно в одиночку или совместно с кем-то реализовывать разные представления о благе». Его модель есть лишь последовательная реализация миллевского идеала свободы, неизбежно ведущая к «пролиферации сообществ»: «Утопия будет состоять из утопий, из множества различных неоднородных сообществ, в которых люди будут вести разный образ жизни в разных институциональных условиях Утопия – это рамка для утопий, место, где люди вольны добровольно объединяться, чтобы попытаться реализовать собственный идеал хорошей жизни в идеальном обществе, где, однако, никто не может навязать другим собственные представления об утопии. Утопическое общество – это общество утопизма утопия – это метаутопия: это среда, в которой можно проводить утопические эксперименты».Касательно предложенной модели «рамки  для утопии» необходимо отметить следующие проблемные моменты:1)      В модели Нозика все проекты называются утопиями (что некорректно), так что его «рамку для утопии» можно назвать «панутопизмом». Однако такое несколько «вольное» словоупотребление возникло, конечно, не потому, что Нозик не отдает себе отчета в том, что в содержании многих проектов может не быть ничего специфически утопического.2)      Нозик постоянно использует понятие добровольность, не проводя исследования возможных смыслов данного понятия. Можно сказать, что он использует это понятие в самом широком, инклюзивном смысле.3)      Чрезвычайно трудной проблемой является проблема границ добровольности, ибо на этих границах мы порой сталкиваемся с её парадоксальной сущностью. Возможно ли, например, добровольное вступление в сообщество, устав которого запрещает выход из него? Возможен ли добровольный отказ от дальнейшего использования права на добровольность? Нозик отвечает на подобный вопрос утвердительно: «любой индивид имеет право добровольно связать себя любыми конкретными ограничениями и, таким образом, имеет право использовать добровольную рамку, чтобы выйти за её пределы»[4] [C. 403-404]. Более того: «будет ли свободная система позволять ему продать себя в рабство? Я считаю, что да» [C. 403]. Проблема добровольной продажи себя в рабство[5] является чем-то гораздо большим, нежели просто умозрительным казусом. Проблему «продажи себя в рабство» не обошел вниманием еще Милль, и его позиция в этом вопросе противоречит позиции Нозика: «у нас и в большей части других цивилизованных государств признается недействительным обязательство, по которому человек продает себя в рабство или соглашается на подобную продажу; силу такого рода обязательств равно отрицают и закон, и общее мнение. Почему в этом случае власть индивидуума над самим собой подвергается ограничению, очевидно само по себе. Действия индивидуума, касающиеся только его самого, признаются не подлежащими ничьему вмешательству единственно из уважения к его индивидуальной свободе; свободный выбор индивидуума принимается за очевидное свидетельство, что избранное им для него желательно, или по крайней мере сносно, и его личное благо признается наилучше для него достижимым при том условии, если ему предоставлена будет свобода стремиться к этому благу теми путями, какие признает за лучшие. Но продажа себя в рабство есть отречение от своей свободы; это - такой акт свободной воли индивидуума, которым он навсегда отрекается от пользования своей свободой, и, следовательно, совершая этот акт, он сам уничтожает то основание, которым устанавливается признание за ним права устраивать свою жизнь по своему усмотрению. С минуты совершения этого акта он перестает быть свободным и ставит себя в такое положение, которое не допускает даже возможности предположить, чтобы он мог оставаться в нем по своей воле… Принцип свободы нисколько не предполагает признания за индивидуумом свободы быть несвободным. Признать за индивидуумом право отречься от своей свободы не значит признавать его свободным». Проблема для Милля решается просто, видимо, потому, что он рассуждает о рабстве буквальном, физическом, существовавшем в его время как социальный институт[6]. Однако помимо физического возможно и духовное рабство, реализующееся путем индоктринации, ограничения доступа к информации, «промывки мозгов» и т.д. В действительности, если понимать добровольность как способность к информированному (включая знание перечня альтернатив) осознанному выбору, то продажа себя в духовное рабство не есть некое исключительное событие, а, напротив, наиболее типичная жизненная ситуация. Это ситуация «бегства от свободы», возлагание бремени «всех этих решений» на ту или иную авторитарную инстанцию. В свою очередь запрет на продажу себя в рабство (физическое либо духовное) означает институционализацию принуждения к добровольности.4)      Очевидно, что постулирование Нозиком права на отказ от добровольности открывает простор для существования в «рамке для утопии» любых тоталитарных сообществ, практикующих индоктринацию, духовное рабство. Однако в другом месте своего сочинения Нозик уделяет внимание проблеме индоктринации, осознавая её лишь как проблему ограничения доступа к информации: «некоторые сообщества, чтобы помешать оттоку членов в другие сообщества, могут попытаться скрыть от части своих членов информацию о природе тех сообществ, к которым они могли бы захотеть присоединиться». Далее, высказывания Нозика по проблеме предотвращения индоктринации местами выглядят противоречивыми. С одной стороны он пишет, что в добровольных сообществах допустимы «ограничения того, какие книги разрешены в данном обществе» [С. 392], с другой – «Еще более сложные проблемы возникают с детьми. Следует каким-то образом гарантировать им, что они получат информацию о возможностях, которые открывает перед ними мир»[7] [С. 403]. Однако нам представляется, что проблема ограничения доступа к информации затрагивает лишь внешний по отношению к субъекту аспект проблемы индоктринации, и совсем не затрагивает внутренний – бегство субъекта от свободы как от непосильного бремени. Так или иначе, зафиксируем, что если мы вкладываем в понятие добровольности информированность, осведомленность субъекта об альтернативах, из которых он волен выбирать, то реализация такой добровольности требует институционализации принуждения к добровольности. Поскольку феномен бегства от свободы представляется неискоренимым (как писал Б. Рассел, «Многие люди скорее умрут, чем начнут думать и умирают, так и не начав»), мы можем мыслить принуждение к добровольности лишь как самопринуждение, реализующееся в некой «элитарной» подрамке внутри «рамки для утопии» Нозика. Что же касается возможности добровольно продать себя в рабство, нам представляется, что избежать парадоксов здесь можно, если наложить всеобщий запрет на необратимый отказ от добровольности, призванный учесть тот факт, что за время, минувшее после отказа от добровольности (т.е. отказа от права выхода из сообщества), человек может пересмотреть свои взгляды и понять, что он уже не тот, кто столь недальновидно «продал себя в рабство». 1.1.Чандран КукатасДругая модель, реализующая «право на утопию», описана в книге британского социального теоретика малайского происхождения Чандрана Кукатаса «Либеральный Архипелаг» (2010 г.). Кукатас противопоставляет свою «космополитическую» модель «либерального архипелага» современному разделению мира на национальные государства. Он обращает внимание на тот факт, что большинство социальных и политических теоретиков рассматривают социальные, этические, правовые проблемы, неявно предполагая национальное государство в качестве неотменяемого контекста, в котором эти проблемы должны решаться. Кукатас обращает внимание на известную условность, случайность, «воображаемый» характере многих национальных сообществ, рассматривая государства и их «священные» границы не как социально-политические факты, а как проблемы. Очевидно, что притязание национального государства на некий особый, более высокий ценностный и правовой статус, нежели тот, которым обладает любое добровольное сообщество внутри него, является беспочвенным (вернее, реальность этого притязания зиждется на силе, применяемой к каждому, кто его деятельно отрицает). Модель мироустройства, в котором люди имеют право добровольно объединяться в сообщества и выбирать для себя систему социальных институтов, и получила у Кукатаса название «либерального архипелага»: «В таком обществе индивидуумы смогут свободно вступать друг с другом в объединения, чтобы жить по тем моральным стандартам, которые им позволяет признать совесть, а также получат право не жить среди тех, чьи моральные стандарты для них неприемлемы». «Свободное общество – это открытое общество и, следовательно, принципы, описывающие его природу, должны быть принципами, признающими изменчивость человеческих установлений, вместо того чтобы устанавливать или утверждать однозначный набор институтов в рамках закрытого устройства. Подобные принцпиы должны принимать как данность только существование индивидуумов и их склонность к объединению; они не обязаны и не должны выказывать особое предпочтение каким-либо конкретным индивидуумам или конкретным историческим объединениям. С учетом этого обстоятельства фундаментальный принци, описывающий общество – это принцип свободы объединений. Первым выводом из этого принципа является принцип свободы выхода из объединения. Второй вывод – принцип взаимной толерантности объединений»[8]. Кукатас явно противопоставляет свою теорию попыткам решать социальный, этические, экономически, политические проблемы в рамках национального государства («закрытого общества»): «предлагаемая здесь теория отличается от теорий, из которых складывается современная политическая философия – и современная либеральная теория в частности, - вследствие того, что она выстроена вокруг другого вопроса. Большинство современных теорий начинается с вопроса о том, что государству и правительству – или «нам» - позволительно или допустимо в хорошем обществе?... Однако развиваемая нами теория отталкивается от иной отправной точки. В качестве принципиальноговопроса принимается не «что должно государство – т.е. власть – делать?», а «у кого есть право на власть?»». Кукатас считает, что в политической философии чрезмерное внимание уделялось проблеме «социального единства» перед лицом культурного разнообразия, и что ценность этого единства явно преувеличена: «Социальное единство, по нашему мнению, отнюдь не так важно, как нам внушают. Напротив, хорошее общество не может быть опояснано границами, которые обеспечивают его единство Ни местная община, ни национальное общество не рассматриваются как особенно ценные и важные объекты, заслуживающие сохранения сами по себе. Ключевая ценность, к которой мы аппелируем, - не община, а свободы; причем из всех свобод наиболее важна свобода совести». Ясно, что отрицание ценности социального единства есть путь к «пролиферации сообществ»: «мы предлагаем метафору, изображающую политическое общество как архипелаг: море, в котором находится множество мелких островов. Эти острова представляют собой различные сообщества или, лучше сказать, юрисдикции, существующие в море взаимной толерантности». Далее, «общество находится тем ближе к добровольной системе, чем более велика в нем свобода объединений, а индивидуумы вольны изменять одной власти и переходить в подчинение к другой власти».Далее, Кукатас, противопоставляя свою теорию теории «мультикультурального гражданства» У. Кимлики, указывает на важнейшую специфику своего понимания добровольности: «теория Кимлики в конечно счете основана на ценности выбора, и её фундаментом служит такое представление о людях, которое придает первостепенное значение личной автономии. Теория же, представленная здесь, напротив, фундаментальное значение придает свободе объединений и в конечном счете основана на ценности свободы совести». Таким образом, зафиксируем, что модель «либерального архипелага» Кукатаса строится на основе весьма общего и широкого представления о добровольности, не включающего не то что «элитарное» требование личностной автономии, но даже не связывающего добровольность с ситуацией выбора. Дело в том, что добровольными поступками Кукатас считает такие, которые субъект совершает в согласии с собственной совестью, без внутреннего разлада. Генезис же этой совести (Сверх-Я), даже если она вполне гетерономна и сформирована путем индоктринации, не имеет значения: «Ключевой момент здесь заключается в том, что жизнь, не подвергаемая анализу, вполне может быть достойна того, чтобы её прожить». Далее, Кукатас, оппонируя Роллзу и Кимлике, пишет: «я утверждаю, что хотя мы заинтересованы в том, чтобы нас не принуждали к такой жизни, которая для нас невыносима, из этого не вытекает наличие интереса к тому, чтобы прожить жизнь, которую мы сами выбираем. Самая худшая участь, какая может выпасть на долю человека, - невозможность избежать поступков, противоречащих его совести.Это означает, что наш фундаментальный интерес заключается не в возможности выбирать свои цели, а в том, чтобы нас не заставляли преследовать такие цели, которые вызывают у нас отвращение Для людей хорошая жизнь – не обязательно жизнь, выбранная ими самими, или жизнь, в которой имеются возможности для выбора; но хорошей жизнью не может быть такая жизнь, от которой требует отказаться совесть». Таким образом, в основе модели «либерального архипелага» заложен не миллевский идеал автономии, а предельно широкое, инклюзивное представление о добровольности, не связанное даже с ситуацией выбора. Человек, по Кукатасу, может вообще никогда не выбирать (убеждения, нормы, ценности, профессию, сообщество и т.п.), и от начала и до конца являться продуктом социальных влияний, но если он в своих поступках не ощущает противоречия с требованиями совести (также сформированной обществом), он поступает добровольно. Отметим, что авторитарное сообщество в «архипелаге» может вовсе не быть архаичным и традиционным. Напротив, оно может быть организовано, например, на основе современных, рациональных, тщательно разработанных техник социализации, программирующих поведение людей согласно авторитано заданному шаблону. Пример такого сообщества предложен в утопии «Уолден-2» знаменитого психолога-бихевиориста Б. Скиннера: ««Теперь, поскольку мы знаем как работает положительное подкрепление и почему не работает негативное», сказал напоследок Фрезер, «мы можем действовать более осознанно, и потому более успешно, в нашем конструировании культуры. Мы можем достичь разновидности контроля, при которой контролируемые, хотя они и следуют коду куда более скрупулезно, чем когда либо при прежней системе, тем не менее чувствуют себя свободными. Они делают то, что они хотят делать [свобода совести по Кукатасу! – В.И.], а не то, что их принуждают делать. В этом – источник потрясающей мощи положительного подкрепления – здесь нет притеснения и нет бунта. Благодаря тщательному культурному проектированию, мы контролируем не конечное поведение, но поведенческие наклонности – мотивы, мечты, желания… Любопытная вещь состоит в том, что в этом случае вопрос о свободе никогда не возникает»»[9]. Согласно логике Кукатаса, подобное сообщество запрограммированных автоматов, в котором самое желание субъекта инсценировано, является добровольным и может существовать в рамках «либерального архипелага».Сравним позицию Кукатаса с тем, что писал Милль о ценности автономии: «но сообразоваться с обычаем единственно потому только, что это - обычай, значит отказаться от воспитания в себе или от развития некоторых из тех качеств, которые составляют отличительный атрибут человека. Способность человека понимать, судить, различать, что хорошо и что дурно, умственная деятельность и даже нравственная оценка предметов - все эти способности упражняются только тогда, когда человек делает выбор. Но тот, кто поступает известным образом потому только, что таков обычай, тот не делает выбора, не упражняет практически своей способности различать, что хорошо и что дурно, не питает в себе стремлений к лучшему. Умственная и нравственная сила, также как и мускульная, развивается не иначе, как через упражнение. Кто поступает известным образом единственно потому, что так поступают другие, тот так же мало упражняет свои способности, как если бы он верил во что-нибудь единственно потому, что другие в это верят Тот индивидуум, который предоставляет обществу или близкой к нему части общества избирать для себя тот или другой образ жизни, - тот индивидуум не имеет надобности ни в каких других способностях, кроме той способности передразнивания, какую имеет обезьяна. Только тот человек имеет надобность во всех своих способностях и действительно пользуется ими, который сам по своему пониманию устраивает свою жизнь». Очевидно, что различие позиций Милля и Кукатаса связано с различиями представлений о субъекте добровольности. Для Милля таковым является автономная личность (находящаяся на высшей стадии морального развития по Л. Кольбергу), произведшая «переоценку ценностей». Для Кукатаса же таковым является «человек в целом», любой эмпирический человек как таковой, независимо от уровня его самосознания и морального развития. Воспринятые человеком нерефлексивно нормы и ценности не есть для Кукатаса нечто внешнее, наносное, случайное для самости, «подлинного Я», «ядра личности». Напротив, они являются составной частью личности, и всякое всеобщее принуждение к добровольности понимается Кукатасом как посягательство на личность, как стремление превратить её в другую личность (при том что отдельное сообщество, конечно, имеет право подвергать личность какой угодно формировке)[10]. Под обсуждаемым здесь различием позиций Милля и Кукатаса в действительности кроется двух течений либерализма, названных в Джозефом Ратцем в книге «Мораль Свободы» перфекционистским и антиперфекционистским[11]. Соответственно, классический либерализм Милля является перфекционистским, поскольку в его основе лежит принятие ценности не просто добровольности, а автономии индивида.Таким образом, возникает вопрос, в какой мере либерален сам «либеральный архипелаг» Кукатаса[12]. Очевидно, что отдельные острова-сообщества в этом архипелаге могут быть вполне авторитарными и даже тоталитарными: «свободное общество должно быть толерантным к любым объединениям, включая те, которые сами не ценят свободу». Однако и авторитарные сообщества обязаны подчиняться важному требованию: «Должна быть, по крайней мере в принципе, возможность личного выхода и нелиберальных общин и объединений». Для этого необходимо, «чтобы право этих объединений запрещать своим членам выход из них не признавалось юридическими и политическими институтами объединяющего их общества». Проблемным, однако, остается тот факт, что в авторитарных сообществах, практикующих информационную блокаду и индоктринацию (включая искажение информации о других сообществах, вплоть до отрицания их существования!), наличие абстрактного права покинуть сообщество не значит почти ничего[13].[1] Нозик пишет: «Описанная нами рамка для утопии эквивалентна минимальному государству» [C. 405].[2] Так, Нозик пишет: «люди разные. Они различаются по темпераменту, интересам, умственным способностям, стремлениям, природным склонностям, духовным поискам и образу жизни, который они хотели бы вести. У них разные ценности, и они придают разный вес общим для них ценностям. Они хотят жить в разных климатиеских условиях – в горах, на равнине, в пустыне, на берегу моря, в больших или маленьких городах. Нет оснований считать, что существует одно сообщество, которое будет идеалом для всех людей Витгенштейн, Элизабет Тейлор, Бертран Рассел, Томас Мертон, Йоги Берра, Аллен Гинзбург, Гарри Вольфсон, Торо, Кейси Стенгел, любавичский ребе, Пикассо, Моисей, Эйнштей, Хью Хеффнер, Сократ, Генри Форд, Ленни Брюс, Баба Рам Дасс, Ганди, сэр Эдмунд Хиллари, Реймонд Лубиц, Будда, Фрэнк Синатра, Колумб, Тэд Уильямс, Томас Эдисон, Фрейд, Норман Мейлер, Айн Рэнд, барон Ротшильд, Г.Д. Менкен, Томас Джефферсон, Ральф Эллисон, Бобби Фишер, Эмма Гольдман, Петр Кропоткин, вы и ваши родители. Действительно ли существует один образ жизни, являющийся наилучшим для всех этих людей? Попытайтесь описать общество, в котором всем этим людям будет лучше всего жить. Это было бы сельское общество или городское? Как жили бы его члены: роскошно или аскетично, обращая внимание лишь на жизненно важные потребности? Какими были бы в нем отношения между полами?  Существовало ли бы там что-то похожее на институт брака? Было ли бы это общество моногамным? Воспитывали ли бы родители своих детей сами? Была ли бы в нем частная собственность? Была ли бы в нем спокойная и безопасная жизнь или жизнь с приключениями, опасностями, угрозами и возможностью проявить героизм? Была ли бы в нем религия и сколько: одна или много? Насколько значимой она была бы для людей? Что было бы для людей важнее: их личные заботы или общественная деятельность и проблемы, волнующие все общество? Как они относились бы к труду: упорно совершенствовались каждый в своей узкой специальности или были бы мастерами на все руки и любителями повеселиться? Или вообще не работали бы и посвятили бы свою жизнь развлечениям? Как воспитывались бы дети: в строгости или снисходительно? Что было бы главным в их образовании? Будет ли спорт играть важную роль в их жизни (в качестве зрителей или участников)? А искусство? Что будет доминировать – чувственные удовольствия или интеллектуальная деятельность? Или что-то другое? Будет ли мода в одежде? Будут ли приноситься жертвы ради внешней красоты? Каким будет отношение к смерти? Будет ли техника и технология играть важную роль в обществе? И т.д. и т.п.».[3] Как пишет Нозик, «Отдельные сообщества могут быть какими угодно, если они совместимы с функционированием рамки» [C. 395].[4] Это противоречит, между прочим, первоначальному описанию Нозиком добровольных сообществ как тех, которые люди «могут покинуть, если захотят».[5] Под рабством здесь понимаются не просто обязательства, радикально ограничивающие свободу индивида (таковыми являются, например, брак, военная присяга, клятва Гиппократа и т.п.), а обязательства, радикально и необратимо ограничивающие возможности индивида по добровольному выходу из сообщества.[6] Впрочем, в другом месте Милль бегло касается необходимости парирования угрозы  индоктринации в образовании. При изучении спорных вопросов Милль считает необходимым практиковать беспристрастное изложение фактов: «Чтобы подобные меры не обратились в руках государства в орудие для управления мнениями людей, требования экзаменов… можно было бы ограничить знанием исключительно только одних фактов и положительных наук. Что же касается до религии, политики и других спорных предметов, то экзамены по этим предметам, оставляя в стороне вопросы об истине или ложности того или другого мнения, могли бы ограничиваться только одной фактической стороной, что такие-то писатели, школы, церкви держались по известному вопросу такого-то мнения, на тех-то основаниях».[7] Того же мнения придерживается и другой либеральный теоретик, Уил Кимлика. Согласно ему, либеральное общество «не только позволяет людям вести их нынешний образ жизни, но и дает им доступ к информации о других образах жизни (благодаря свободе самовыражения), даже требуя от детей знакомиться с другими образами жизни (посредством обязательного образования), а также позволяет людям радикально пересматривать свои цели (вплоть до вероотступничества), не опасаясь юридического наказания», «люди должны находиться в условиях, необходимых для осознания наличия других представлений о хорошей жизни и способности разумно изучать эти представления» [цит. по Кукатас, «Либеральный архипелаг»]. В этой точке зрения явно выражено требование принуждения к добровольности.[8] Заметим, что Кукатас не постулирует право человека присоединиться к любому сообществу, поскольку человек не может обладать таким правом: присоединение зависит не только от желания человека, он и от желания сообщества видеть его в своих рядах. С другой стороны, Кукатас постулирует «принцип взаимной толерантности» объединений, но нигде не конкретизирует, какая инстанция будет поддерживать соблюдение такого режима терпимости. Здесь Кукатас ближе не к либерализму, а к анархизму. Очевидно, самого по себе провозглашения принципа терпимости недостаточно, необходима верховный инстанция по типу «минимального государства» Нозика.[9] Изложение позиции Скиннера по вопросу о свободе см. в его книге «Beyond Freedom and Dignity».[10] Так, Кукатас отвергает требование принудительной информированности членов сообщества обо всех доступных их выбору альтернативных сообществах [С. 196-197].[11] Как пишет М.Б. Хомяков, анализируя полемику Б. Бэрри и У. Кимлики, «Аргументация Кимлики частично основана на перфекционизме, разработанном Дж. Рацем, который связывает философский и политический либерализм с сознательной поддержкой развития ценности индивидуальной автономии. По Рацу, автономия означает критическую независимую оценку различных образов жизни и концепций блага с последующим сознательным выбором индивидом того или иного жизненного пути. Такой человек «частично является автором своей собственной жизни». Поэтому «идеал личной автономии является представлением о людях, контролирующих, до некотоой степени, свою собственную судьбу, определяя ее через успешные решения, которые они принимают на протяжении всей своей жизни» (Raz 1986: 369). Понятно, что стремление к воплощению в жизнь подобного идеала напрямую требует либеральной политики - понимание человека как создающего себя самого субъекта препятствует любому ограничению индивидуальной свободы - ибо, согласно идеалу автономии, для того, чтобы быть ценным, образ жизни должен избираться индивидом совершенно свободно. Ценность автономии тем самым оправдывает свободу, равенство, толерантность - все то, что, по мнению многих, представляет собой основу ценностной системы либерализма. Именно на автономии индивида основывались политические теории «старых» либералов, среди которых первое место занимают И. Кант и Дж. Ст. Милль. Именно автономией индивида можно оправдать большинство либеральных институтов, включая систему обязательного образования, направленную на обеспечение критически обоснованного информированного выбора человеком своего образа жизни».[12] Метафора архипелага заимствована Кукатасом из «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына. Противоположность «либерального архипелага» архипелагу тоталитарному заключается, по Кукатасу, в отсутствии центральной власти, подчиняющей жизнь в сообществах некой единой цели (элемент анархизма), а также в установленном режиме толерантности между сообществами.[13] Кукатас вполне осознает эту проблему: «в тех объединениях, к которым люди принадлежат с рождения, индивидуумы социализируются таким образом, что приучаются воспринимать свою участь как данность. В результате им очень трудно вообразить себе выход из своей общины – ведь их приучили верить в том, что их община во всем права, а окружающий мир во всем не прав, или же они просто воспитаны так, что предпочитают конкретный (ограниченный) набор возможностей. Они лишены свободы выхода, потому что не испытывают желания или готовности к выходу из группы. То есть они могут быть несвободными именно потому, что не испытывают необходимости в свободе». Однако его представление о субъекте и содержании добровольности позволяет ему примириться с этими «издержками»: «Мы приучаемся предпочитать то, что нам привычно, и нас могут приучить к предпочтению несвободы. Несвободен ли тот, что предпочитает несвободу? Ответ, заложенный в выдвигаемой нами теории, будет отрицательным. Предпочтения индивидуума не имеют отношения к тому, свободен ли он или нет. Люди, как правило, имеют различные предпочтения и различный приоритет этих предпочтений… Их свобода определяется не тем, каковы их предпочтения, а тем, могут ли они действовать в соответствии с ними».

04 февраля, 16:07

Химическая война

Фрагмент их исследования Д.Ю.Переточилина "История синтеза нового мирового порядка":"Германия, не строившая расчётов на длительную компанию, имела в начале войны запас нитратов для производства пушечного пороха всего на шесть месяцев, и лишь открытый тогда способ получения азота из воздуха позволил ей продолжить войну. На первый план вышло обеспечение военной промышленности ресурсами. Из-за трудностей с получаемой из хлопка нитроклетчаткой Германия разработала процесс получения её из древесины, что легло в основу современного производства бездымных порохов. Закончившийся глицерин немцы отчасти пытались производить, ферментируя пивные дрожжи с сахарозой, нитратами и фосфатами, что давало дополнительно 1 000 тонн глицерина в месяц, но и это не решало проблему. В связи с нехваткой глицерина для производства динамита было начато производство использовавшегося для алкидных смол этиленгликоля в промышленном масштабе.Все эти сложности из-за блокады заставили немцев постоянно прибегать к различным ухищрениям, примером чему мог служить «фенольный заговор». Производство аспирина требовало фенола, но фенол применялся также в производстве взрывчатки, его доставка в США стала затруднительна из-за эмбарго Великобритании. Оказавшись на грани закрытия завода, «Bayer» пошёл на уловку, позднее известную как «Большой фенольный заговор».Фенол поставлялся известному изобретателю Томасу Эдисону, использовавшему его для производства грампластинок. После этого торговый агент «Bayer» Уго Швайцер (Hugo Schweitzer) использовал различных известных светских персон для сделок по закупке фенола у Эдисона и перепродаже его «Bayer». Для взаимодействия с подрядчиками Швайцер организовал «Chemical Exchange Association», которая заработала на его сделках около миллиона долларов, половина из которых досталась самому организатору. При этом Швайцер действовал совместно с финансовым советником в США д-ром Альбертом (Dr. Albert), связанным с немецкими спецслужбами. За время войны они совместно потратили 1,5 млн. долларов на пропаганду и шпионаж в пользу Германии. ...на блокаду со стороны стран Антанты Германия ответила прекращением поставок анестезирующих средств, на которые у неё была монополия, после чего длительное время хирурги в США проводили, по их определению, «болгарские операции», то есть оперировали без анестезии, что отбросило американскую хирургию на полвека назад.Всё-таки главным экспортным грузом подводных лодок по-прежнему оставались красители. Когда английский флот отрезал Германию от заокеанских рынков, председатель Американского объединения красильных фабрик заявил в Конгрессе: «Теперь американцам придётся ходить в белых костюмах!». Отставание в изготовлении красителей было столь очевидным, что когда правительство Англии заказало одной из фирм США изготовление 100 тыс. флагов для армии, то условием было использование красок исключительно немецкого производства. Из-за блокады американская компания применила отечественные, но качество было столь разительным, что подлог был моментально вскрыт. «Ситуация стала критической, когда выяснилось, что Англия не имеет достаточного количества красителей для крашения военной одежды, которые она была вынуждена закупать у Германии»... В это время из-за эмбарго будущий министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау пробил идею тотального учёта стратегических сырьевых материалов с переходом немецкой экономики к «долгой» войне и стратегическому планированию в масштабах страны. В министерстве был создан соответствующий отдел военных ресурсов с ним же во главе.— человек, которому в начале войны была поручена мобилизация германской военной промышленности. Так как он в качестве банкира, электрического короля, производителя станков, сталезаводчика и химического фабриканта уже находился в самом сердце всемогущего национального и международного осьминога, то эта задача не представила для него особых трудностей.Его отец, воспользовавшись купленным у того же Эдисона патентом, основал немецкий аналог «General Electric» — «Allgemeine Elektricitats-Gesellschaft», дававшую свет всей Германии, а за счёт инвестиций зарубежных банков — и таким городам, как Мадрид, Лиссабон, Генуя, Неаполь, Мехико, Рио-де-Жанейро, Иркутск и Москва. Если Наполеону победу обеспечила созданная им система Генерального штаба, под руководством Ратенау во время Первой мировой вводили систему планирования более высокого порядка, распространяющуюся не только на боевые действия, но и на их обеспечение. Согласно схеме комитета по учёту стратегических материалов, поочерёдно в каждой отрасли был создан всеохватывающий картель, куда крупные предприятия входили сами, а аутсайдеров направляли принудительно.Изучая конфликты, произошедшие за последние 200 лет, Айвен Аррегин-Тофт выяснил, что в 71 % побеждала сильная сторона и лишь в 29 % — более слабая с точки зрения наличия ресурсов, но при использовании слабой стороной нетрадиционных методов её успешность возрастала с 29 до 64 %. Именно поиском таких методов с применением химии стало заниматься «бюро Хабера», которое Фрицу Хаберу предложил учредить Ратенау для взаимодействия между научной и индустриальной средой химиков и военным ведомством в рамках планового института. От научных кругов требовали нетривиальных решений способов ведения войны, позволяющих одержать победу так называемой слабой стороной в условиях ограниченных ресурсов....красильная промышленность — источник ядовитых химических веществ, и химики взялись нетривиальными решениями нивелировать нехватку взрывчатых веществ. ...В частности, хлорин является промежуточным компонентом производства индиго и красителя «sulphur black», созданного на основе соединения серы с активированным углём, фосген — для ярко-красного красителя «brilliant acid». «Первая мировая война стала зваться “войной химиков”, так как провозгласила начало новой эры использования химического оружия. Однако большинство ключевых химических агентов, использованных во время войны, были исследованы в XVIII–XIX веках, включая хлорин (1774), синильную кислоту (1782), хлорциан (1802), фосген (1812), компоненты иприта (1822) и хлорпикрин (1848)» ...Пахнущий горчицей дихлорэтил сульфид был получен ещё в 1822 г. Другой компонент, получаемый обработкой алкидных смол из этиленгликоля, был выделен немецким химиком Виктором Мейером (Victor Meyer) в 1860 г. и описан им в 1884 г. как антифризное средство. Переработанное вещество первым привлекло внимание военного министерства Германии; так будет изготовлен иприт. Технология его получения как химического элемента, хотя и в не совсем чистом виде, появилась одновременно с внедрением «BASF» получения хлора с помощью электролиза и технологию его сжижения в 1890 г. «Союзникам» же производство жидкого хлора пришлось спешно создавать в 1915 г. Во время производства иприта основным добавочным к переработанному этилену компонентом является сульфид натрия, уже в огромных количествах производимый «IG», а два технологических процесса идентичны процессам при производстве индиго. Кроме того технологический процесс производства горчичного газа пересекается с процессом производства новокаина. Иприт, впервые применённый в июле 1917 г. в Германии, прозвали «LoSt» в честь разработчиков Ломмеля (Lommel) и Штайнкопфа (Steinkopf). В 80 % применения химического оружия использовали именно «LoSt»; это вещество нанесло в восемь раз больше потерь в живой силе, чем другие средства. Были у немцев и другие сюрпризы. COCl2, или фосген, известный как компонент предшественников полиуретана, начал свою жизнь в качестве компонента искусственных красителей, открытого в 1883 г. сотрудником «BASF» Альфредом Керном (Alfred Kern), в то время инженером оборудования швейцарской компании «Bindschedler & Busch». При военном министерстве была образована особая, курируемая Хабером, химическая инспекция А-10. В 1915 г. в Леверкузен, где располагалась штаб-квартира «Bayer», была переведена из Берлина Военная химическая школа, в лаборатории которой работало 300 химиков; 1,5 тыс. технического и командного персонала готовили войсковых химиков, на заводах «BASF» прошло секретную подготовку войсковое подразделение «Pionierkommando 36» — прообраз будущих войск химической защиты. Огромное количество химических составов боевого назначения было подготовлено на фабрике «Hoechst». 300 химиков были наняты до войны и после её наступления их штат был расширен, ими для принятия решения в Берлине были подготовлены более 100 химических составов. Своевременная подготовка таких войск позволила немцам иметь наименьший удельный вес потерь от применения химического оружия — 1,88 %, против 5,97 % у французской армии и 8,79 % у английской.Хотя европейские государства считались с Гаагской декларацией 1899 и 1907 гг., запрещающей применение ядовитых химических веществ, Нернст предложил уловку, позволяющую юридически обойти Декларацию, представив отравляющие вещества составной частью взрывчатки. Применённый в октябре 1914 г. под Нев-Шапель слезоточивый газ рассеивался зачастую так быстро, что англичане даже не узнавали, что подверглись атаке...После нескольких месяцев упорной работы профессор Хабер наконец нашёл правильный способ выпускания газа из баллонов. Новый отравляющий газ на основе хлора, выпущенный «Bayer», носил секретное название «Т-Stoff»... Командой Хабера было проведено бесчисленное количество экспериментов на животных. Появился «закон Хабера», определявший математическое соотношение концентрации яда и времени его воздействия. Наконец химическое оружие было применено против русской армии — на тактическом варшавском направлении. Атака произошла 30 января 1915 г. на реке Равка, но вследствие замерзания газа на холоде не принесла видимых результатов.Следующую атаку со смертельно опасным хлором немцы предприняли 22 апреля 1915 г., проведя операцию с весьма говорящим кодовым названием «дезинфекция». Химический удар 168 тонн смертельного газообразного хлора, смеси, впоследствии получившей название «иприт», оказался сильным. Хотя союзники были своевременно предупреждены о возможности использования подобного оружия, они не приняли никаких мер предосторожности — два дивизиона французов после газовой атаки бежали в панике. Английским солдатам было роздано 90 тыс. противогазов, которые, как выяснилось, не защищали от вредного действия отравляющего вещества, выпущенного из 6 000 стальных баллонов в течение пяти минут.Союзники потеряли 5 000 убитыми, и ещё 10 000 (15 000, согласно А. Де-Лазари) получили тяжёлые отравления. Немецкая «Kolnische Zeitung» писала об этом как о «не только допустимом международным правом, но и необычайно мягком методе войны». Пресса противоборствующей стороны писала о бесчеловечности такого метода, цинично забыв, что впервые в мире применение химического оружия разрешил английский парламент, 7 августа 1855 г. одобрив проект инженера Д’Эндональда, который предлагал взять Севастополь, отравив его гарнизон сернистым газом. Также в прессе умолчали и то, что в марте французы уже применяли свои химические 26-миллиметровые ружейные гранаты, правда, не достигнув заметных результатов.Новая атака на русском направлении была предпринята ночью 31 мая 1915 г. Из-за неподготовленности солдаты приняли облако газа за маскировку атаки и проявили к его появлению больше удивления и любопытства, чем тревоги. Вскоре лабиринты окоп оказались заполненными примерно 9 000 погибших или умирающих людей, хотя атака была отбита. Англичане также в мае потеряли ещё 7 000 человек в результате четырёх химических атак, предпринятых немцами в том числе в районе Лоос, где ответная атака англичан в сентябре привела к потере от действия собственного химического оружия 2 911 человек, четверть которых генштаб списал на немецкие атаки. В июне десятитысячные потери понесли итальянцы от химической атаки австро-венгерских войск. Химическая война набрала обороты с обеих сторон. С апреля 1915 г. усилиями политика и главы крупнейшей английской химической компании лорда Милтона в Англии появился отряд инструкторов по химической обороне, в мае в министерстве снабжения образован департамент траншейной войны (Trench Warfare Department), военные и гражданские химики которого составили совещательные научный и промышленный комитеты. В Королевском обществе был организован химический подкомитет, в состав которого вошли лауреат Нобелевской премии по химии Уильям Рамзай и один из изобретателей радио физик Оливер Лодж, предвидевший военное использование атомной энергии. В конце 1916 г. англичане применили новое химическое оружие — «газометы», использование которых получило особое развитие лишь в 1917 г.Ответным решением германцев стало смещение основного акцента химического оружия с газобаллонного на артиллерийские химические снаряды, начиная с 1917 г. Через год 50 % всех выпущенных немцами снарядов были химическими. Применение ипритных снарядов в ночь на 13 июля 1917 г. под Ипром привело к потере 2 143 застигнутых врасплох англичан. С этого дня и до 4 августа в силу непрекращающихся обстрелов англичане потеряли ещё 14 726 человек. 1 августа немцы обстреляли снарядами с «жёлтым крестом» французские войска под Верденом, что сами французы оценили как одну из самых мощных химических атак. Кроме того, эффект распыления газа немцы стали использовать как инструмент оборонительной тактики, используя газовое облако как сдерживающий фактор.В том же месяце под руководством А. Фрайса была создана включающая семь различных отделов Военно-химическая служба с Ганлонским опытным полигоном и лабораторией в Пюто около Парижа. Согласно утверждению В. Лефебра, учреждение было основано американцами, нуждающимися в прифронтовой лаборатории. Французы стали налаживать у себя производство фосгена, дополнительно выменивая у Англии недостающий хлор в обмен на фосфор. 18 июня 1918 г. на реке Марне Франция впервые использовала снаряды с ипритом. К этому времени её собственное производство этого вида химического оружия было поставлено в таком масштабе, что она могла снабжать им всех своих союзников.Производство отравляющих веществ было опасным, ослепших при работах французский министр наградил орденом Почётного легиона. Поэтому к производству были привлечены немецкие военнопленные. С ноября 1917 г. по ноябрь 1918 г. производство хлорина и прочих отравляющих веществ составило 50 000 тонн, примерно ещё столько же производили в Англии. Однако сказывалось отставание в логистике: там, где немцы задерживали подвоз химических боеприпасов на неделю, «союзники» — на месяц. В 1917 г. появился международный комитет по распределению всех запасов химических веществ. В мае прошла англо-французская химическая конференция, в сентябре аналогичная встреча собрала представителей Италии, Бельгии и США, где в апреле 1917 г. «Обе знаковые программы — развитие химического оружия и синтетических нитратов — поставили немецкую промышленность во взаимозависимое положение по отношению к государству. Фирмы по производству красок, предыдущее поколение которых одинаково гордилось своей научной проницательностью, активностью в бизнесе и финансовой независимостью, теперь оказались вовлечены в систему, ведущую своё начало от сцепки германских политиков, военного истеблишмента и всё возрастающей финансовой зависимости от государственных кредитов и контрактов». Д. Джеффрейс «Синдикат дьявола. “IG Farben ” и создание гитлеровской военной машины»«В конце 1916 года как результат пересмотра ситуации с производимой продукцией они [германцы] пришли к так называемой “программе Гинденбурга”. Она включала увеличение выпуска начинки для газовых снарядов, и её реализация в результате приобрела инерцию, продлившуюся до 1918 года. Стремительная экспансия в производстве необходимых по программе Гинденбурга химикатов была понятным указанием на прогресс, сделанный германцами в исследованиях производства новых эффективных химических средств», — пишет В. Лефебр. По его оценке, в конце войны сообщество «IG» производило от 2 до 3 млн. химических снарядов в неделю.«В конце 1916 года, к примеру, сотни русских военнопленных были использованы для работ на заводах “BASF” в Опау, Людвигсхафене и Лойне, на новых фабриках компании на реке Заале и ещё тысячи были привлечены в процессе войны. Менеджеры Людвигсхафена были настолько рассержены яростными протестами против бедственного содержания и несъедобного питания, что для возвращения дисциплины перевели военнопленных на “строгий режим”. Остаётся только догадываться, что это означало для несчастных русских». В одном из своих писем 1915 г. немецкий физик Вильгельм Рёнтген, чья фамилии стала нарицательной, констатировал: «В концентрационных лагерях русские должны как мухи умирать от сыпного тифа, ужасно!», однако в цивилизованной Европе это, как часто будет и впоследствии, тогда никого не беспокоило...В этот период ввозимые Англией удобрения стали предметов государственного интереса. Ещё выдающийся немецкий химик Юстус фон Либих (Justus von Liebig) писал про Англию: «Она выгребает плодородность других стран… Она вспахала поля Лейпцига и Ватерлоо и Крыма и уже добралась до захоронений в итальянских катакомбах…она вывозит с чужих берегов навозный эквивалент трёх с половиной миллионов мужчин, как вампир, присосавшийся к шее Европы». В начале XX столетия профессора химии говорили студентам: «Главным сырьевым источником для получения азотной кислоты является селитра, и именно чилийская, запасов которой при самом экономном расходовании её может хватить лет на тридцать. Что дальше будем делать, мы пока не знаем». Сегодня с помощью процесса Хабера — Боша производится более 100 млн. тонн азотных удобрений. От трети до половины атомов азота в наших телах получены с помощью этого процесса..."

01 февраля, 08:00

Почему быстро ломаются автомобили

Производители автомобилей уверяют нас, что мировой автопром совершил колоссальный рывок, машины стали ещё мощнее, безопаснее, экономичнее, а главное – более доступными по цене. Всё больше людей хотят продать свою старую машину, взять кредит и купить что-нибудь из последних достижений инженерной мысли. Но не стоит торопиться. Автомобильный рынок перенасыщен. Ежегодно в мире производится около 90 млн […]

Выбор редакции
31 января, 15:14

Инженер провёл ремастеринг оригинальных записей Томаса Эдисона

Считается, что технология записи звука на физический носитель с возможностью воспроизведения такой записи была создана Томасом Эдисоном в 1877 году. Система была чисто механической. Для того, чтобы записать что-то, человек должен был говорить в специальный раструб. Рядом с этим же раструбом можно было играть на музыкальных инструментах, если хотелось сохранить запись музыки. На другом конце раструба находилась диафрагма, которая вибрировала под воздействием звуковой волны. К диафрагме была прикреплена игла, которая также вибрировала, выбивая дорожки на движущемся цилиндре или диске (диски стали использоваться спустя несколько лет после цилиндров и постепенно их заменили). Для того, чтобы воспроизвести записанные звуки, необходимо было вращать цилиндр или диск, предварительно установив уже другую иглу от системы воспроизведения. Игла двигалась из-за неровностей и заставляла вибрировать диафрагму, воспроизводившую в результате звук. Этот звук усиливался раструбом. Читать дальше →

28 января, 01:34

7 Ways To Be Your Best In Business When Pressure Hits

We all face pressure in our lives, but there's nothing like that of an entrepreneur facing customer crises and the competitive challenges of a new business. Don't believe the myth that all you have to do to get rich is bring up an ecommerce website, and the money rolls in while you sleep. Most successful business leaders have learned how to reframe pressure situations into opportunities. Reframing enables you to see any difficult situation in a different light so you can deal with it effectively. The science and human factors behind this approach are explained in a new book, Crunch Time: How to Be Your Best When It Matters Most," by Rick Peterson and Judd Hoekstra. Peterson comes from professional sports, while Hoekstra is a business leadership consultant. Based on my years as a business executive and mentoring entrepreneurs, I'm convinced that the principles of reframing can be learned, and apply equally well to any domain, certainly including business. Thus, here is my own reframing of the authors generalized rules into some specifics for an entrepreneur or business leader: Reframe competitive threats to opportunities. When a competitor appears, you can react with fear and anger, or you can learn from what they offer, and set a goal that converts that threat into an opportunity for you. Don't focus too narrowly. For example, Steve Jobs and Apple moved computer technology to phones to counter falling revenue. Reframe from fighting harder to changing the game. When you find yourself saying, "I need to keep lowering my prices," you just put more pressure on yourself. It's more satisfying and fun to say "It's time to add my new innovation for real value." Your best performance will always come by playing from your strengths, not your weaknesses. Reframe from tension to humor in your approach. Humor has been proven to provide numerous business benefits, including customer loyalty, productivity, and reduced absenteeism. If your team is feeling intimidated by impossible deadlines, it may be time for an event with a fun skit to break the tension and get everyone working productively. Reframe from anxiety to taking control. When the job ahead looks overwhelming, you feel threatened. An effective strategy is to break the task into bite-sized chunks, and conquer them one at a time. This puts you back in control, with success feedback at every step. That's the value of a complete business plan, with milestones along the way. Reframe from doubt to confidence and skill. Many entrepreneurs find themselves in a downward spiral of doubt, when their first customers come slowly. It pays to have passion and confidence to fall back on, as well as in-depth skills, to turn the tide to growth and success. It also pays to have the confidence to ask for help from your advisors. Reframe from failures to learning moments. Using different words with your team enables them to think differently. When things go wrong, refrain from harping on mistakes - rather talk about the lessons learned that make everyone stronger. Thomas Edison had many learning moments before he found great success with the incandescent light bulb. Reframe from barely-prepared to over-prepared. In business, there is no substitute for doing great homework. Many entrepreneurs don't really study competitors, skip financial projections, or don't have a backup plan, so feel stress with every new setback. Great business leaders never stop preparing, and always have alternative plans when pressed. When times are tough, the first battle always fought is in your mind. If you can't win that battle, and lose faith in yourself, you are unlikely to triumph in any business challenge. The reframing strategy is really about overcoming that primal human fear reflex when you are being threatened, to see the threat as an opportunity, or see it in a context where you have the advantage. In fact, the best business leaders I know thrive on the challenges and the pressures of their business, rather than fear them. They actually avoid the alternatives of boredom and "business as usual" as more threatening to their sense of self and well-being. There is nothing more satisfying in business than being your best when it matters most. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

25 января, 20:28

Why Wall Street's Dow 20,000 Is Totally Meaningless

By Jay L. Zagorsky, The Ohio State University The Dow Jones Industrial Average just broke 20,000 for the first time. Traders and investors cheered this historic high of the world's most famous stock market index, which is composed of 30 of the biggest and best-performing American companies and is frequently used as a barometer of the strength of the economy. Even though it took a little while, after several close calls in recent weeks, it's hardly a surprise that the Dow hit this particular milestone. It and other major stock indexes like the Standard & Poor's 500 have two key features that ensure that they will continually rise and break new zero-filled records: They ignore inflation and are heavily curated. No inflation adjustment The first reason why stock market indexes, like the Dow, rise over long periods of time is that the indexes are not adjusted for inflation. Inflation is when overall prices increase. It is a modern occurrence in most major countries. When there's inflation, everything costs more as time passes, including the price of shares of stock. The Dow Jones index is calculated by adding up the non-adjusted stock prices of all 30 members and dividing by something known as the "Dow divisor," which is continually adjusted to account for stock splits, spin offs and other changes. This divisor ensures historical continuity. The importance of the long-term inflation in driving stock market indexes higher is seen by understanding the "rule of 70." This rule shows how long it takes for the average price in the economy to double. For example, if something costs US$10 today, the rule of 70 shows how many years it will take for the price to reach $20. To determine the number of years, divide 70 by the inflation rate stripped of its percentage sign. Details on the rule of 70 are discussed in chapter 12 of my textbook. Since the turn of the 21st century, U.S. inflation has increased prices by roughly 2.2 percent per year. If prices continue to rise at this rate, then the typical price of most things in the U.S. will double roughly every 32 years (70 divided by 2.2). So if inflation were to persist at this rate, this means about three decades from now the Dow will hit 40,000, even if businesses sell the exact same number of cars, phones, movies, meals and all the other things available in the economy. Underperformers are eliminated The second reason why the Dow inevitably rises over long periods of time is that under performing companies are periodically removed from the index and replaced by companies that are performing better. Replacing under performing companies that have a falling stock price, with companies that have a rising stock price ensures the index continues to climb over the long term. Charles Dow, one of the founders of the Wall Street Journal newspaper, started the Dow Jones Industrial Average in May of 1886. His intention 120 years ago was not to create an index that regularly hit new highs. Instead, the goal was to give readers a single number to give them a quick understanding of how the stocks of the most important companies were faring. Nevertheless, because the list of companies in the Dow has changed many times to eliminate under performing stocks, it is essentially designed, even if by accident, to climb ever higher. The Dow for decades has been comprised of 30 stocks. Nevertheless, over its 120 year existence there have been 133 different companies on the list. The editors of the Wall Street Journal choose which companies are in the index and once a year, on average, add a new company to the list and drop an old one. Since 2010, the Dow has included five new companies; Apple, Goldman Sachs, Nike, United Healthcare and Visa. To keep the list fixed at 30, five companies have been dropped: Alcoa, AT&T, Bank of America, Kraft Foods and Hewlett-Packard. General Electric, or GE, is the only company that was both on the original 1886 list and included in the index today. Nevertheless, even this major company founded by Thomas Edison has not been on the list continuously. It was dropped in 1901 and then reinstated at the end of 1907. Many famous companies in America were on the Dow and then were dropped before going bankrupt or drastically shrinking in size. Eastman Kodak was dropped in 2004, while Bethlehem Steel was removed in 1997, both only a few years before going bankrupt. The editors knocked off Sears Roebuck in 1999 and F.W. Woolworth in 1997 as people shifted away from buying items at department stores and five and dimes. The periodic replacement of companies means the Dow operates like an actively managed mutual fund, in which humans pick companies that are expected to do well in the future. The Dow needs periodic human intervention. Without it, the list would slowly atrophy as companies die off or become less relevant to the overall economy. Dow 40,000, here we come In sum, the presence of inflation in the U.S. and the continued efforts of editors at the Wall Street Journal to replace lagging companies in the index with companies that have high-flying prospects and stock prices will always result in headlines every so often that trumpet "turn-of-the-odometer" milestones like 25,000 and 30,000. The question is not whether the Dow will reach 40,000. The only question is when? Jay L. Zagorsky, Economist and Research Scientist, The Ohio State University This article was originally published on The Conversation. Read the original article. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

25 января, 20:28

Why Wall Street's Dow 20,000 Is Totally Meaningless

By Jay L. Zagorsky, The Ohio State University The Dow Jones Industrial Average just broke 20,000 for the first time. Traders and investors cheered this historic high of the world's most famous stock market index, which is composed of 30 of the biggest and best-performing American companies and is frequently used as a barometer of the strength of the economy. Even though it took a little while, after several close calls in recent weeks, it's hardly a surprise that the Dow hit this particular milestone. It and other major stock indexes like the Standard & Poor's 500 have two key features that ensure that they will continually rise and break new zero-filled records: They ignore inflation and are heavily curated. No inflation adjustment The first reason why stock market indexes, like the Dow, rise over long periods of time is that the indexes are not adjusted for inflation. Inflation is when overall prices increase. It is a modern occurrence in most major countries. When there's inflation, everything costs more as time passes, including the price of shares of stock. The Dow Jones index is calculated by adding up the non-adjusted stock prices of all 30 members and dividing by something known as the "Dow divisor," which is continually adjusted to account for stock splits, spin offs and other changes. This divisor ensures historical continuity. The importance of the long-term inflation in driving stock market indexes higher is seen by understanding the "rule of 70." This rule shows how long it takes for the average price in the economy to double. For example, if something costs US$10 today, the rule of 70 shows how many years it will take for the price to reach $20. To determine the number of years, divide 70 by the inflation rate stripped of its percentage sign. Details on the rule of 70 are discussed in chapter 12 of my textbook. Since the turn of the 21st century, U.S. inflation has increased prices by roughly 2.2 percent per year. If prices continue to rise at this rate, then the typical price of most things in the U.S. will double roughly every 32 years (70 divided by 2.2). So if inflation were to persist at this rate, this means about three decades from now the Dow will hit 40,000, even if businesses sell the exact same number of cars, phones, movies, meals and all the other things available in the economy. Underperformers are eliminated The second reason why the Dow inevitably rises over long periods of time is that under performing companies are periodically removed from the index and replaced by companies that are performing better. Replacing under performing companies that have a falling stock price, with companies that have a rising stock price ensures the index continues to climb over the long term. Charles Dow, one of the founders of the Wall Street Journal newspaper, started the Dow Jones Industrial Average in May of 1886. His intention 120 years ago was not to create an index that regularly hit new highs. Instead, the goal was to give readers a single number to give them a quick understanding of how the stocks of the most important companies were faring. Nevertheless, because the list of companies in the Dow has changed many times to eliminate under performing stocks, it is essentially designed, even if by accident, to climb ever higher. The Dow for decades has been comprised of 30 stocks. Nevertheless, over its 120 year existence there have been 133 different companies on the list. The editors of the Wall Street Journal choose which companies are in the index and once a year, on average, add a new company to the list and drop an old one. Since 2010, the Dow has included five new companies; Apple, Goldman Sachs, Nike, United Healthcare and Visa. To keep the list fixed at 30, five companies have been dropped: Alcoa, AT&T, Bank of America, Kraft Foods and Hewlett-Packard. General Electric, or GE, is the only company that was both on the original 1886 list and included in the index today. Nevertheless, even this major company founded by Thomas Edison has not been on the list continuously. It was dropped in 1901 and then reinstated at the end of 1907. Many famous companies in America were on the Dow and then were dropped before going bankrupt or drastically shrinking in size. Eastman Kodak was dropped in 2004, while Bethlehem Steel was removed in 1997, both only a few years before going bankrupt. The editors knocked off Sears Roebuck in 1999 and F.W. Woolworth in 1997 as people shifted away from buying items at department stores and five and dimes. The periodic replacement of companies means the Dow operates like an actively managed mutual fund, in which humans pick companies that are expected to do well in the future. The Dow needs periodic human intervention. Without it, the list would slowly atrophy as companies die off or become less relevant to the overall economy. Dow 40,000, here we come In sum, the presence of inflation in the U.S. and the continued efforts of editors at the Wall Street Journal to replace lagging companies in the index with companies that have high-flying prospects and stock prices will always result in headlines every so often that trumpet "turn-of-the-odometer" milestones like 25,000 and 30,000. The question is not whether the Dow will reach 40,000. The only question is when? Jay L. Zagorsky, Economist and Research Scientist, The Ohio State University This article was originally published on The Conversation. Read the original article. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

24 января, 19:45

Beware Of Alternatives Facts

There's been a lot of talk in the much-maligned media about truthiness, alternative truths, and warring narratives. It won't do simply to insist that the assertion of "alternative truths" is simply a fancy name for "falsehoods". It's a bit more complicated. The maddening thing is that people can summon lots of little truths in the service of a great lie. For example, you can claim that people cheat when it comes to entitlements and, because some do cheat, use that claim to discredit all social welfare legislation as part of a movement of creeping Socialism. They can even feel smug about it because, after all, helping people is bad for their character. Then there are climate change skeptics who have taken the errors in Al Gore's An Inconvenient Truth to discredit -- wholesale -- the notion that human beings are involved in harming the planet. Yes, there are facts -- but facts don't stand alone. They have to be organized into some kind of narrative. The fact is that we can say true things falsely. We intuitively know this when we hear a politician, a preacher, an ideologue. All the words are true and yet we smell a rat. All the "facts" appear straightforward but there's something that doesn't quite gel. Strangely the opposite can be true - we hear a politician speak and we're deeply moved. The words don't come out right but the pitch and the tone touch something deep within us. "This guy is speaking from the heart and reaching mine. I don't care if his words are out of whack, his message is reaching me where it matters. I'm angry and hurting and now I know why." So truth-telling involves two skills: the marshaling of facts and putting them together in the form of a story. We often call it "connecting the dots." And the dots can be connected to form very different pictures of the truth. The early Church had a similar problem. One theologian complained that it was as if the orthodox had gathered all the colored stones to make a true likeness (a mosaic) of the head of Christ. Then the heretics came along, took all the same stones and made the head of a fox. History teaches us that human beings are masters at telling stories using the "facts" to suit their purpose. History is, in part, the story of the fight for power. which often involved denying others their humanity. Women, slaves, children weren't considered fully human, neither were indigenous peoples. This lack of full humanity was considered an obvious "fact." Think of "The Declaration of the Rights of Toiling and Exploited People" promulgated in January 1918 by Lenin, the master manipulator of facts. The text identified "former people" - they were not quite human. Since they were "former people" they could be disposed of, slaughtered. They were people of the old regime and, therefore, were deficient in humanity and this lack became an excuse for terror. Lenin and his followers believed that some human groups had to be destroyed in order to realize the potential of humanity. Many found themselves bearing the stigma of being a former person! Imagine being looked at as someone who represented a humanity that had had its day! In recent history, the fact that one presidential candidate called some people "deplorables" gave the other candidate a chance to be their champion - someone who could set the story straight and win their hearts. We all have our own peculiar ignorances and blindnesses. There were those who admired Hitler and Mussolini in the 1930s. Mussolini was spoken well of by Will Rogers, Thomas Edison and Andrew Mellon. "If ever this country needed a Mussolini, it needs one now," said a senator for Pennsylvania. Walter Lippmann thought we needed a mild dictatorship in 1933 and told FDR so. What's interesting is not so much what people believe as to the way their beliefs function in the psyche as if they were objective "facts". The Civil War and the abolitionist movement were a seething mess of "beliefs/facts". On the one side was the romantic acceptance of the bloody violence of a John Brown whose soul, no doubt, goes marching on. Many saw the war on slavery as a cosmic event, connected with the Second Coming. Louisiana preacher Benjamin Morgan Palmer saw the abolitionists' "hate" as a world-rending event, a continuation of the rage against authority loosed on the world by the French Revolution. Palmer wrote: "In this great struggle, we defend the cause of God and religion. The abolitionist spirit is undeniably atheistic. The demons which erected its throne upon the guillotine in the days Robespierre and Marat, which abolished the Sabbath and worshiped reason in the person of a harlot... Among a people so generally religious as the Americans, a disguise must be worn; but it is the old threadbare disguise of the advocacy of human rights... Under this specious cry of reform, it demands that every evil shall be corrected or society become a wreck... [But] it pleases God to allow evils which check others that are greater... To the South the high position is assigned of defending before all nations, the cause of all religion and of all truth." Some of this sounds eerily familiar. The irony is that the Civil War was not an Apocalypse. It didn't cleanse us - it ushered in the Gilded Age, an age of luxurious excesses and political corruption. We must struggle to tell the truth but the truth is deeper than a collection of facts which we can manipulate. Truth is related to trust. In one version of the human story, the world is a wedding. To be human is to be betrothed - betrothed to each other in covenant. There's no private trip. We're all in this together "for better for worse." In the old Prayer Book of 1662 the groom said to the bride, "and thereto, I plight thee my troth." I give you myself, my truth. Politicians take note of the story you're pushing in the name of truth. Be sure you're not only a master of the facts but also betrothed to the truth. Remember Emily Dickinson's poem: Tell all the Truth but tell it slant--- Success in Circuit lies Too bright for our infirm Delight The Truth's superb surprise As Lightening to the Children eased With explanation kind The Truth must dazzle gradually Or every man be blind. -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

19 января, 01:02

What Are Some Startup Strategies That People Should Implement Into Their Daily Lives?

What are some startup strategies that people should implement into their daily lives? originally appeared on Quora - the knowledge sharing network where compelling questions are answered by people with unique insights. Answer by Anna Akbari, sociologist, entrepreneur, professor and the author of Startup Your Life, on Quora. There are several ways to apply startup strategies to your everyday life that I talk about throughout my book, but here are three to get you started: Become an MVP: Startups build an MVP or Minimum Viable Product that delivers only the essential features. They keep it simple and lean. And you can become your own personal MVP by stripping away the unnecessary layers that bog you down - all the "shoulds" and "nice to haves" that cloud your judgement, and reconnect with the things that really matter. What's your personal mantra? What is at the core of everything you do? Let it guide you and give yourself permission to let go of the stuff that isn't in line with it. (You're never too old to become an MVP). Make space for failure: The prevailing Silicon Valley sentiment is that if you aren't failing frequently, you probably aren't risking enough. And I'm reminded of Henry Ford's conception of failure: "failure is an opportunity to begin again more intelligently." If we look at our greatest minds and inventors, from Henry Ford to Thomas Edison, they failed more often than they succeeded. But they persevered and continued to experiment and learn from their shortcomings. It's our failures, not our triumphs, that shape us the most and make us better, stronger, more compelling. Giving yourself permission to fall down can be a win. It cultivates patience, teaches hard lessons, and, if you commit to analyzing what went wrong, makes you exponentially stronger the next time around. But we've largely lost patience with cultivating success. We want instant gratification, but the arc of our lives is long and we need to calibrate our definition of success accordingly. Failure and success are not opposites; they are complements on the same spectrum. So redefine failure, what does it mean to fail? Failure is an opportunity to grow from adversity, but only through the sense-making process; we must actively, deliberately reflect on failure (because we don't grow merely from the failure itself, but from what we make of it). Make space for failure by surfing fear. Constantly push yourself out of your comfort zone. Putting yourself out there is rewarding, even without a definite exterior metric of success. Live a life in transition. Change is not coming: it's already here. And the sooner we accept that the stronger we'll be. Startups change course, or pivot, all the time when things don't go as planned. It's not perceived as bad or embarrassing, just necessary for survival. But we often don't give ourselves the same freedom to explore and hit refresh. Sometimes you're just a pivot away from a major breakthrough, professionally or personally. Living a life in transition and hitting refresh allows you to pull from your accumulated knowledge and to move toward something better. You can be the boss of change if you adapt an "always be changing" mindset to keep your mind ripe and ready for change, making you less likely to become derailed when things ultimately don't go as planned. This question originally appeared on Quora. - the knowledge sharing network where compelling questions are answered by people with unique insights. You can follow Quora on Twitter, Facebook, and Google+. More questions:​ Personal Branding: What are some tips for creating a strong personal image and brand? Life Advice: How can people become more comfortable with the idea of failure? Startups: What does it mean to live life like a startup? -- This feed and its contents are the property of The Huffington Post, and use is subject to our terms. It may be used for personal consumption, but may not be distributed on a website.

17 января, 03:08

March for Life Remarks of Vice President Pence - As Prepared for Delivery

MARCH FOR LIFE FRIDAY, JANUARY 27, 2017 WASHINGTON, D.C. As Prepared for Delivery – On behalf of President Donald Trump, my wife Karen, and our daughter Charlotte, I’d like to welcome you all to Washington, D.C. for the 44th annual March for Life. And I am deeply humbled to be the first Vice President of the United States to ever have the privilege to attend this historic gathering. More than two-hundred and forty years ago, our Founders wrote words that have echoed through the ages. They declared “these truths to be self-evident.” That we are, all of us, “endowed by our Creator with certain unalienable rights,” and “that among these are life, liberty, and the pursuit of Happiness.” Forty-four years ago, our Supreme Court turned away from the first of these timeless ideals. But today, three generations hence, because of all of you, and the many more who stand with us in marches just like this across this nation, life is winning in America again. That is evident in the election of pro-life majorities in the Congress of the United States. But it is no more evident than in the historic election of a president who stands for a stronger America, a more prosperous America, and a president who I proudly say stands for the right to life – President Donald Trump. President Trump actually asked me to be here today to thank all of you for your support and for your stand for life and for your compassion for the women and children of this nation. One week ago today, on the steps of the Capitol, we saw the inauguration of the 45th President of the United States. Our President is a man with broad shoulders and a big heart. His vision, his energy, and his optimism are boundless, and I know he will Make America Great Again. From his first day in office, he has been keeping his promises to the American people. And at 1600 Pennsylvania Avenue, we’re in the promise-keeping business. That’s why, on Monday President Trump reinstated the Mexico City policy to prevent foreign aid from funding organizations that promote or perform abortions. That’s why this administration will work with Congress to end taxpayer funding for abortion and abortion providers, and we will devote those resources to health-care services for women across America. And that’s why, next week, President Donald Trump will announce a Supreme Court nominee who will uphold the God-given liberties enshrined in our Constitution in the tradition of the late and great Justice Antonin Scalia. Life is winning in America. And today is a celebration of the progress that we have made in the cause. You know, I have long believed that a society can be judged by how we care for our most vulnerable – the aged, the infirm, the disabled, and the unborn. We’ve come to a historic moment in the cause of life, and we must meet this moment with respect and compassion for every American. Life is winning in America for many reasons. Life is winning through the steady advance of science that illuminates when life begins. Life is winning through the generosity of millions of adoptive families, who open their hearts and homes to children in need. Life is winning through the compassion of caregivers and volunteers at crisis pregnancy centers and faith-based organizations who minister to women, in cities and towns across this country. And life is winning through the quiet counsels between mothers and daughters, grandmothers and granddaughters, between friends across kitchen tables, and over coffee on college campuses the truth is being told and compassion is overcoming convenience, hope is defeating despair. In a word, life is winning in America because of all of you. So I urge you to press on. But as it is written, “let your gentleness be evident to all.” Let this movement be known for love, not anger – for compassion, not confrontation. When it comes to matters of the heart, there’s nothing stronger than gentleness. I believe we will continue to win the hearts and the minds of the rising generation if our hearts first break for young mothers and their unborn children and we do all we can to meet them where they are, with generosity, not judgment. To heal our land and restore a culture of life we must continue to be a movement that embraces all and cares for all out of respect for the dignity and worth of every person. Enshrined on the walls of the Jefferson Memorial are the words of our third president, who admonished us to remember that “God who gave us life gave us liberty.” On behalf of the President of the United States, and my little family, we thank you for your stand for life, for your compassion, for your love for the women and children of this nation. Be assured, we will not grow weary. We will not rest until we restore a culture of life for ourselves and our posterity.  God Bless you, and God Bless the United States of America.

11 января, 17:53

Light-bulb moment: The curious case of missing global productivity growth

WORK smarter, not harder. It is one of the more irritating things that a boss can tell you. But at the macroeconomic level, it is important. Growth can come from having more labour (recruiting more workers, or making existing employees work for longer hours), more capital, or from using that labour and capital more effectively—something known as total factor productivity (TFP). This can come from the kind of brilliant innovations devised by Thomas Edison (pictured) or the less-heralded but equally important improvements such as the adoption of the moving conveyor belt to speed up assembly work. Since there are limits to the amount of additional capital and labour, productivity is key to long-run growth.Measuring productivity is far from easy; it tends to be the residual left over when all other factors have been accounted for. The OECD says it "can often be a measure of our ignorance". Still, the attached table is very striking. It comes from the US Conference Board (here's the link, with thanks to Gervais Williams of Miton and Andrew Lees of Macrostrategy Partnership for drawing it to my attention). And it shows that, at the global level, total factor productivity fell last year, was flat the two years before, and has barely budged since 2007. Before the crisis, it was growing at 0.9% a year.  The OECD has written extensively about the productivity issue and ...

11 января, 17:53

Light-bulb moment: The curious case of missing global productivity growth

WORK smarter, not harder. It is one of the more irritating things that a boss can tell you. But at the macroeconomic level, it is important. Growth can come from having more labour (recruiting more workers, or making existing employees work for longer hours), more capital, or from using that labour and capital more effectively—something known as total factor productivity (TFP). This can come from the kind of brilliant innovations devised by Thomas Edison (pictured) or the less-heralded but equally important improvements such as the adoption of the moving conveyor belt to speed up assembly work. Since there are limits to the amount of additional capital and labour, productivity is key to long-run growth.Measuring productivity is far from easy; it tends to be the residual left over when all other factors have been accounted for. The OECD says it "can often be a measure of our ignorance". Still, the attached table is very striking. It comes from the US Conference Board (here's the link, with thanks to Gervais Williams of Miton and Andrew Lees of Macrostrategy Partnership for drawing it to my attention). And it shows that, at the global level, total factor productivity fell last year, was flat the two years before, and has barely budged since 2007. Before the crisis, it was growing at 0.9% a year.  The OECD has written extensively about the productivity issue and ...

16 декабря 2016, 18:11

Inventions in Everything: Rolling on the Vinyl Tracks

Everybody over the age of 40 knows how record players work, right? The kind based on the phonograph invented by Thomas Edison back in 1877? If not, or if you're under the age of 40 and have never encountered how people played music in the days before the digital era, here's a quick primer: Now, let's turn that concept totally around. What if instead of spinning a record on a traditional player, you kept the record still and sent the player to travel along the tracks of the record itself? Via Core77, that's the concept behind the RokBlok, a new music player currently being featured in a KickStarter campaign by a company called Pink Donut. The Kickstarter campaign has been successfully funded, so this is something that's really going to exist, which you can have by pledging $69! (Bluetooth speakers not included....) And since we're talking about spinning records, lets have a flashback to the most popular song ever recorded that mentions how records were spun in the old days.... Update 18 December 2016: One of our readers notes that the concept behind the RokBlok isn't a new one - it follows in the heels of the Tamco Soundwagon from 1970, which was modeled to resemble a VW bus: The downside of the Soundwagon was that it was harsh on vinyl records. In their refinement of the concept, the RokBlok's developers specifically addressed this shortcoming: RokBlok has been engineered to prevent damage to your records when in us. We do this by carefully balancing and distributing the weight of the player (3.2 oz) across its scratch-proof rubber wheels and not the needle. This makes it so the needle does not take the brunt of the weight out on your record’s grooves. Beyond that change, the real innovation in the RokBlok would appear to lie in its large improvement in sound quality compared to the Soundwagon, thanks to its incorporation of Bluetooth wireless speaker technology by its developer, Lucas Riley, who had begun developing the RokBlok without any knowledge of the Soundwagon's existence. Riley despaired that his idea wasn't original, until he realized that the Soundwagon had a big design problem. When speakers spin, as they do in the Soundwagon, they create the doppler effect, best experienced in the caterwauling of an ambulance siren. But by using wireless to pipe the RokBlok's sound to a Bluetooth speaker, the RokBlok could bypass that particular issue. Riley also encountered a problem in developing the RokBlok that turned out to have previously been solved by Tamco's engineers, which he directly incorporated into its design: Not only that, but Riley realized that he could use the Soundwagon to backwards-engineer a solution to the RokBlok's slow-down problem. It turned out that Tamco's engineers had modified the gadget's resistor to essentially provide less electricity to the Soundwagon's wheels over time, allowing it to sync up to the speed of the record. He's now using basically the same solution. On the whole, the story of the RokBlok is another great example of the things we marvel at today and how they came to be after being invented long ago and forgotten before being rediscovered and reinvented.

12 декабря 2016, 14:46

Анализ перспектив Corning Inc: ставка на дивиденды

Текущий обзор посвящен компании Corning Inc. (NYSE: GLW), в котором мы постараемся представить подробную информацию о профиле компании, а также провести анализ производственных и финансовых результатов за несколько лет и за последний отчетный период – за 9 месяцев 2016 года.

09 декабря 2016, 15:53

Where are all the women, Wikipedia? | Laura Bates

The gamechanging inventor Margaret E Knight is summed up in only 500 words on the site, where men make up 83% of notable profiles – and most of the editors tooIt is often said that women have been written out of history. We have all heard of Alexander Graham Bell and Thomas Edison, but few are familiar with their contemporary, Margaret E Knight, a prolific Amerian inventor who held over 20 patents and was decorated by Queen Victoria. Knight created her first device, a safety mechanism for textile machines, after witnessing a factory accident aged just 12. She later invented a machine that created the flat-bottomed paper bags still used in grocery stores today. When she died in 1914, an obituary described her as a “woman Edison”. Somewhat dispiritingly, she has also been described as “the most famous 19th-century woman inventor”. But how many of us know her name?If you were to try and research Knight’s life and work, you might struggle. Her Wikipedia profile is just under 500 words long; Edison’s is more than 8,500. Of course, Edison’s contribution to the development of the electric light warrants a significant write-up, and his legacy deserves a lengthy profile. But his Wikipedia page also contains minute detail about his early life, diets and views on religion. By contrast, information on Knight’s page is scant, though she too invented an item still widely used today. Her profile lacks many details (including any mention of her first invention), which are available elsewhere online, particularly on websites dedicated to commemorating the work of female inventors. That such resources exist says a lot about the erasure of women such as Knight from more mainstream information sources. Continue reading...

09 декабря 2016, 14:36

U.S. Ambassador to Russia: Culture can ‘help us to put right our relations’

Culture and cultural ties can form the basis for an improvement in relations between Russia and the United States, Russian Ambassador Sergei Kislyak told the RIA Novosti news agency after a grand gala in honor of the great Russian writer Leo Tolstoy on Dec. 7 in Washington, D.C. “I have strong faith that culture and cultural ties can help us to put right our relations,” said Kislyak at the end of the event. The event was the 24th evening of its kind held by the American-Russian Cultural Cooperation Foundation. Each meeting, held twice a year, is devoted to a person or phenomenon that laid an impact on the two countries’ cultures. The Life and Philosophy of Leo Tolstoy in 15 Photos During the evening reception, which took place at the Washington club Cosmos, audiences were presented with a fresh view of Tolstoy’s work, conveyed through music, ballet, singing and readings of excerpts from his prose and personal correspondence. The evening began with a number presented by the Akhmedova Ballet Academy. After a congratulatory speech on behalf of all the organizers by the head of the fund Eugen K. Lawson, the audience was presented with a number of reports and lectures about Leo Tolstoy’s life. A speech by Professor Andrew Kaufman of the University of Virginia gave a special flavor to the event and was received with a standing applause from the audience. A significant part of the event was focused on the correspondence Tolstoy held with American friends, which was presented by the archive of the Moscow State Leo Tolstoy Museum (the documents date back to the first decade of the 20th century). Both ordinary Americans and great scientists corresponded with Tolstoy – including Thomas Edison. Interestingly, it is thanks to Tolstoy’s friendship with Edison that we now have the recording of his voice, which was one of the first to be recorded on the phonograph invented by the American 130 years ago. First published in Russian in RIA Novosti Subscribe to get the hand picked best stories every week

09 декабря 2016, 09:00

The victory of Donald Trump by Michio Kaku

What lies behind the victory of Donald Trump? Rise of white anger? What lies behind the victory of Donald Trump? Racism? Rise of white anger? Or changes in science and technology? Guest: Randall Strauss, life of Thomas Edison and spirit of innovation. With Host Michio Kaku. The... [[ This is a content summary only. Visit http://FinanceArmageddon.blogspot.com or http://bobchapman.blogspot.com or http://goldbasics.blogspot.com for full links, other content, and more! ]]

Выбор редакции
06 декабря 2016, 14:30

Ключи и лампочки Томаса Эдисона пойдут с молотка

Ключи от дверей лаборатории знаменитого изобретателя в одноимённом городке штата Нью-Джерси и несколько лампочек будут проданы на американском аукционе Heritage.

12 августа 2015, 00:16

Электрические автомобили - (далёкое) прошлое автомобилестроения (1880-1920 гг)

Оригинал взят у viribusunitis1 в Электрические автомобили - (далёкое) прошлое автомобилестроения (1880-1920 гг)До Теслы - был ещё ЭдисонАлекс Арбакл (Alex Q. Arbuckle)1900Зарядка электромобиляIMAGE: LIBRARY OF CONGRESS"Электричество - это стоящая вещь. Там нет жужжащих, издающих скрежет передач, с их многочисленными рычагами, которые можно перепутать, нет опасного и зловонного бензина и никакого шума." Томас ЭдисонЭлекрические автомобили - вовсе не последнее новшество. Они существуют столько же, сколько автомобили с двигателями внутреннего сгорания. Первые электрокары появились в 1880-х годах, и следующие десятки лет приобретали популярность благодаря своей простоте в экспулатации, отсутствию запахов и меньшему уровню шума, в отличие от машин, работающих на бензине.Максимальная скорость - всего около 32 км\ч, в основном такими автомобилями пользовались состоятельные люди, чтобы передвигаться по городу. Считалось, что основные покупатели таких автомобилей - женщины, т.к. машины были чистыми, тихими, без выхлопных газов и у них не было заводной рукоятки. Некоторые машины даже специально оборудовали поддельными радиаторами, чтобы сделать более привлекательными на рынке среди водителей-мужчин.1895Томас Эдисон и его первый электрический автомобиль. "Эдисон Бйэкер" и одна из его батарей.IMAGE: GENERAL PHOTOGRAPHIC AGENCY/GETTY IMAGES1882Мужчины управляют электрическим автомобилем Сименса и Хальске в окресностях БерлинаIMAGE: ULLSTEIN BILD/GETTY IMAGES1899Колумбийский электрокарIMAGE: NATIONAL MOTOR MUSEUM/HERITAGE IMAGES/GETTY IMAGES1899Роджер Уоллес управляет электрическим автомобилемIMAGE: NATIONAL MOTOR MUSEUM/HERITAGE IMAGES/GETTY IMAGES1899Камиль Женатци в машине собственного дизайна неподалеку от Парижа. Первый человек, достигший скорости в 100 км/ч в  автомобиле.IMAGE: HULTON ARCHIVE/GETTY IMAGES1906Электрокары ньюйоркской компании Томаса Эдисона в МанхэттэнеIMAGE: BETTMANN/CORBIS1907Берлин, электрочистильщик улиц работает на дорогах городаIMAGE: ULLSTEIN BILD/GETTY IMAGES1909Машины заряжаются на электрической подстанцииIMAGE: SCHENECTADY MUSEUM; HALL OF ELECTRICAL HISTORY FOUNDATION/CORBISПродажи электромобилей достигли своего пика в начале 1910-х годов, когда все больше и больше домов стали подключаться к электроэнергии. В Соединенных Штатах, 38% автомобилей были электрическими в это время.Тем не менее, популярность электромобилей резко упала с появлением новых разработок и улучшений: развития дорожной инфраструктуры, открытий в сфере нефтепродуктов, изобретений электрического стартера и глушителя - все они сделали бензиновый автомобиль более доступным и практичным вариантом.1910Реклама элекроавтомобиляIMAGE: CORBIS"Теперь владельцы электрических автомобилей могут сами устанавливать заражающее устройство в своих конюшнях." Нью-Йорк Таймс (1910г.)1910Зарядная установка с выпрямителем электротока используется для зарядки электоавтомобиля  в гараже, Кливленд, штат Огайо (США)IMAGE: SCHENECTADY MUSEUM; HALL OF ELECTRICAL HISTORY FOUNDATION/CORBIS1912Женщина использует зарядное устройство с рукояткой для зарядки своего автомобиля Columbia Mark 68 Victoria. Автомобиль выпущен компанией Pope Manufacturing в 1906-м году, а зарядное устройство -  в 1912-мIMAGE: SCHENECTADY MUSEUM; HALL OF ELECTRICAL HISTORY FOUNDATION/CORBIS1920Электрический автомобиль из Детройта едет по горной дороге между Сиэттлом и Маунт Рэниром, штат Вашингтон (США).IMAGE: INTERIM ARCHIVE/GETTY IMAGES