29 декабря 2017, 11:41

Расходы домашних хозяйств остаются ключом к экономическому росту в США

Согласно данным недавнего анализа рынка жилья, расходы домашним хозяйством, как никогда ранее, остаются ключом к экономическому росту в США . Поскольку экономика США начала восстанавливаться в 2009 году, около 83% общего роста подпитывается расходами домашних хозяйств, сказал Уильям Р. Эммонс , ведущий экономист Центра финансовой стабильности в Сент-Луисе ФРС . «Следовательно, продолжение нынешнего расширения может в значительной степени зависеть от численности домашних хозяйств США», - отметил Эммонс. В июле экономическая экспансия США вступила в девятый год, и вскоре она должна стать третьим по продолжительности периодом после Второй мировой войны, сказал Эммонс. Он отметил, что это станет самым продолжительным восстановлением после Второй мировой войны, если оно сохранится до второго квартала 2020 года. Тем не менее, нынешнее расширение было слабым и занимает девятое место среди 10 бизнес-циклов после Второй мировой войны. «Только предыдущий цикл, закончившийся во втором квартале 2009 года, был слабее», - сказал он. «В этом цикле доминировали жилищный бум и кульминацией стала Великая рецессия». Информационно-аналитический отдел TeleTrade Источник: FxTeam

27 декабря 2017, 07:39

Почему инфляция недовольна 2-процентной целью ФРС?

Во время Великой рецессии 2008-09 годов уровень инфляции в США резко снизился и в течение последних девяти лет в основном оставался ниже целевого показателя Федерального резерва 2%. Первоначально это рассматривалось как естественное следствие слабой экономики, но в последнее время становится все более озадачивающим, почему инфляция остается низкой, даже когда экономика восстанавливается, а уровень безработицы упал до 4,1%, - пишет Скотт Самнер - старший научный сотрудник Центра Mercatus в Университете Джорджа Мейсона, в статье для U.S.News . Вот реальный вопрос, который нам следует задавать: почему мы позволяем применять экономические модели, которые, по-видимому, не влияют на реальную жизнь и политику?, - пишет автор. Председатель ФРС Джанет Йеллен использует «модель кривой Филлипса» для прогнозирования инфляции. Согласно этой теории, инфляция вызвана напряженными рынками труда, которые оказывают повышенное давление на заработную плату и цены. И наоборот, теория утверждает, что инфляция падает во время спадов, когда наблюдается высокий уровень безработицы. Поскольку инфляция не увеличилась по прогнозам Криса Филлипса, Йеллен и другие официальные лица ФРС искали особые факторы, которые могли бы объяснить настойчиво низкий уровень инфляции. "Но ФРС ищет ответы в неправильном месте. Она должна смотреть в зеркало", - пишет Самнер. Тот факт, что ФРС несет ответственность за инфляцию на уровне 2%. Почему ФРС взяла на себя эту обязанность, а не какая-то другая организация? Очевидно, что ФРС считает, что денежная политика определяет уровень инфляции. И есть много доказательств того, что это так. Инфляция резко возросла, когда мы отказались от золотого стандарта и приняли систему бумажных денег. Инфляция упала, когда председатель ФРС Пол Волкер принял жесткую денежную политику в 1981 году, хотя в остальной части правительства наблюдался большой бюджетный дефицит. Таким образом, денежно-кредитная политика действительно определяет уровень инфляции. Это означает, что если инфляция будет постоянно ниже 2-процентной цели ФРС, позиция денежно-кредитной политики слишком жесткая. Рассмотрим аналогию океанского лайнера, проплывающего через Атлантику в направлении Нью-Йорка. Если бы корабль пошел по течению, повернувшись к Бостону, чья вина была бы? Ответ может быть только один «особые факторы», такими как сильные ветры, которые выталкивали корабль с курса. Но на более глубоком уровне это было бы, конечно, неудачей навигации, так как капитан должен регулировать руль, чтобы компенсировать влияние ветра и волн. Аналогичным образом, ФРС необходимо скорректировать денежно-кредитную политику, чтобы компенсировать влияние особых факторов, какими бы они ни были, что могло бы подтолкнуть инфляцию. В конечном счете ФРС фактически является единственной организацией, которая может контролировать инфляцию. Удивительно, но недавнее недовольство инфляцией произошло в период, когда ФРС повышала процентные ставки, политику, которая обычно направлена ​​на замедление, а не увеличение инфляции. Как будто капитан корабля ответил на постоянные встречные ветры, повернув руль в неправильном направлении. Если ФРС хочет поразить свой целевой уровень инфляции в 2%, то нужно прекратить полагаться на часто ненадежную модель Криса Филлипса и уделять больше внимания тому, как экономика фактически отвечает на решения о денежной политике. Информационно-аналитический отдел TeleTradeИсточник: FxTeam

21 декабря 2017, 17:26

10 лет спустя: Великая рецессия может повториться?

Москва, 21 декабря - "Вести.Экономика". В декабре 2007 г. в Америке началась Великая рецессия, которая спустя десять лет занимает странное пространство в общественной памяти. Ее цена была очень высокой. Совокупные потери американской экономики оцениваются почти в $4 трлн, а рынок труда до сих пор не может восстановиться полностью.

21 декабря 2017, 08:37

10 лет спустя: Великая рецессия может повторится?

В декабре 2007 г. в Америке началась Великая рецессия, которая спустя десять лет занимает странное пространство в общественной памяти. Ее цена была очень высокой. Совокупные потери американской экономики оцениваются почти в $4 трлн.

21 декабря 2017, 08:37

10 лет спустя: Великая рецессия может повториться?

В декабре 2007 г. в Америке началась Великая рецессия, которая спустя десять лет занимает странное пространство в общественной памяти. Ее цена была очень высокой. Совокупные потери американской экономики оцениваются почти в $4 трлн.

19 декабря 2017, 01:16

Эксперт: 2018 год станет испытанием для оптимистов

После нескольких лет посткризисного отчаяния у экспертов, составляющих экономические прогнозы, сложился оптимистичный консенсус по поводу перспектив глобальной экономики в 2018 г.

19 декабря 2017, 01:16

Эксперт: 2018 год станет испытанием для оптимистов

После нескольких лет посткризисного отчаяния у экспертов, составляющих экономические прогнозы, сложился оптимистичный консенсус по поводу перспектив глобальной экономики в 2018 году.

18 декабря 2017, 14:21

После Великой рецессии прошло 10 лет. ...

Правительства умело устранили симптомы, но не первопричину болезни Ровно десять лет назад Америка погрузилась в Великую рецессию. Время идет, и эта рецессия заняла странное место в памяти общества. Ее последствия определенно были масштабными. Экономика Штатов понесла совокупный убыток, который оценивается почти в $4 трлн, а рынок труда страны еще не полностью… читать далее…

16 декабря 2017, 10:00

Великая мистификация: 30-летний «пузырь» в Америке

Все финансовые и экономические данные о финансовом "пузыре" в современном мире практически всегда вырваны из контекста. Они касаются только краткосрочных трендов. Поэтому практически невозможно найти официальные данные о негативных долгосрочных тенденциях в еженедельных, ежемесячных и даже ежеквартальных отчетах.Большая часть статистических данных зачастую "корректируется" до неузнаваемости через 3-5 лет пересмотров. Более того, игнорируются даже среднесрочные тенденции.Все это потому, что сегодня целью публикации экономических и финансовых данных является содействие ежедневным (и ежечасным) торгам в казино, а не необходимость информировать инвесторов об основополагающих тенденциях, условиях и перспективах.В качестве примера можно взять США, где регуляторы активно общаются с рынком, данные выходят без задержек, и они также максимально полные. Более того, многие считают статистику из США эталоном прозрачности и открытости. Но это не совсем так.Например, сегодня распространено понятие "сильная экономика", которое отражено в данных о двух кварталах, сменяющих друг друга, отражающих реальный рост ВВП на 3%. Тем не менее нет никаких реальных убедительных фактов о "сильных" показателях или более-менее убедительной информации о последних двух кварталах.В конце концов, во II и III кварталах 2014 г. наблюдался рост до 4,6% и 5,2% соответственно. Но долго это не продлилось, равно как и темпы роста 3,1% и 4,0% в III и IV кварталах 2013 г. или средний рост в 3,0% во II-IV кварталах 2010 г.Об этих "высоких" показателях кварталов не сообщалось в официальных данных. Суть проблемы заключается в глупости пересчета в годовом исчислении предварительных данных за 90 дней с сезонной корректировкой, которые редко достигают поставленной цели.Более того, крупные агрегаты, такие как ВВП, изначально испытывают шок от кратковременных потрясений, инвентаризации товарно-материальных запасов и сокращения мини-циклов, подъемов и спадов мировой торговли, обменных курсов и кредитных импульсов.Даже скромные корректировки, связанные с некоторыми из этих нарушений, дают совершенно другую картину. Например, представьте, что происходит, когда вы игнорируете вклад товарно-материальных запасов в ежеквартальный ВВП, а также игнорируете крайне изменчивое влияние чистого импорта и экспорта, которое в среднем снижает вклад в рост ВВП на 0,28% за последние 11 кварталов.То, что остается, можно назвать "основным ВВП" и включает потребительские расходы, фиксированные инвестиции и производительность. Исходя из этого в IV квартале 2016 г. рост составил 2,4%, а также 2,4% и 2,8% в I и II кварталах 2017 г. соответственно, и всего лишь 2,0% в III квартале 2017 г.То есть последний квартал показал самый слабый рост в годовом исчислении за последний год.Фактически долгосрочному инвестору нужно было бы знать, будет ли тенденция роста реальных продаж в годовом исчислении ускоряться или замедляться и какое место будет занимать экономика в бизнес-цикле.График ниже вполне отвечает на этот вопрос, и нет никаких 3%: реальный конечный рост продаж во время текущего так называемого восстановления достиг пика, отмеченного 10 кварталов назад; он всегда был чрезвычайно слабым, учитывая глубину Великой рецессии, и теперь он ограничен циклом экспансии, чрезвычайно долгим по историческим меркам.Даже на краткосрочной основе довольно сложно сказать, что рост реальных конечных продаж на уровне 2,3% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года в III квартале 2017 г. существенно отличался от годовых темпов роста в 2,2%, зафиксированных в I квартале 2016 г.Контраст между предполагаемым направлением "в сторону роста" последних четырех зеленых колонок в вышеприведенном графике и фактически "ослабленной" позицией, представленной последними четырьмя колонками на нижеприведенном графике подчеркивает, почему данные предоставляемые Уолл-стрит вводят в заблуждение.Сторонники фондовых рынков, которых позиционируют как "стратегов" и "экономистов" в Goldman, Morgan Stanley, по существу, создают возможность для краткосрочных торговых стратегий для клиентов, предпочитающих "быстрые" деньги, не предлагая фундаментальный анализ состояния бизнес-цикла и его последствий для PE и цен на акции.Это более чем очевидно в том факте, когда реальная тенденция к окончательному росту продаж достигла максимума 3,8% в I квартале 2015 г., S&P 500 стоял на уровне 2070 по сравнению с 2660 сегодня.То есть на 40% упал уровень реальных конечных продаж, сопровождаемых расширением Р/Е на 400 б. п. Текущая инфляция P/E происходит в тот момент, когда расширение бизнеса приближается к самому длинному показателю в истории.Действительно, этот поздний цикл расширения P/Е смехотворен, учитывая, что текущее состояние экономики США зависит от исторического контекста.В то же время, даже если текущее расширение должно продолжаться еще 12 или даже 24 месяца, до сих пор нет адекватного показателя ежеквартальных доходов, которые могли бы значительно повысить рост реальных конечных продаж на 1,2% в этом цикле на сегодняшний день. Но, как показано ниже, это всего лишь половина уровня жилищного бума эпохи Гринспена и едва ли третья часть экспансий 1980-х и 1990-х гг.Итак, почему показатели P/E поднимаются до исторических максимумов, когда нормы прибыли находятся на рекордных максимумах?Ответ очевиден: казино не предоставляет истинные факты об американской экономике или даже данные о доходах. Последние данные составили $107 за акцию по состоянию на сентябрь за последние 12 месяцев - ровно на $1 выше уровня в $106 за акцию, зарегистрированного 36 месяцев назад в сентябре 2014 г.Вместо этого фондовый рынок преследует ценовое действие. Это дает возможность для скрытой капитализации всемогущего центробанка, который якобы обуздал бизнес-цикл и открыл эпоху бесконечной полной занятости и низкой доходности облигаций вовеки вечные.Но это привело нас к 30-летнему "пузырю". Капитализация фондовым рынком бессрочной полной занятости - еще один способ сказать, что экономическая и финансовая основа экономики США довольно прочная и способна к устойчивому расширению, как никогда раньше, а также абсолютно невосприимчива к внешним потрясениям.Разумеется, это нелепость, но тем не менее это включено в позицию Уолл-стрит/Вашингтона. В противном случае они бы не стали публиковать нижеприведенный график и новость на прошлой неделе о том, что чистая стоимость домохозяйств в III квартале 2017 г. была на историческом максимуме $97 трлн.Разумеется, волнение родилось на фоне того, что это число выросло на $7,3 трлн, или 8,1%, по сравнению с III кварталом 2016 г. и на $42 трлн после посткризисного минимума в I квартале 2009 г.Огромные $42 трлн национального благосостояния, о которых никто и подумать не мог в темные дни предполагаемого армагеддона 100 месяцев назад.Опять же, никто не обратил внимания на тенденцию и последствия, которые это окажет на будущее.Эпоха экономического пузыряВ течение 30 лет процветания Америки в период между II кварталом 1957 г. и II кварталом 1987 г. ВВП рос на 3,54% в год, тогда как реальная чистая стоимость домохозяйств росла почти на 3,42% в годовом исчислении.Разумеется, одно зависело от другого: реальное благосостояние общества не может расти быстрее, чем происходит рост производства и доходов. Поэтому неудивительно, что чистая стоимость домохозяйств составила 3,7X от ВВП в 1957 г. и 3,68X от ВВП накануне того, как Алан Гринспен занял пост в ФРС.Но вот тут режим кейнсианской денежно-кредитной политики, усугубленный затем Бернанке и Йеллен во время и после того, как ФРС создала Великий финансовый кризис, создал железную взаимосвязь между приостановкой долгосрочного роста производства и благосостояния.Следовательно, благосостояние домохозяйств, которое выросло с $18 трлн до $97 трлн между II кварталом 1987 г. и III кварталом 2017 г., росло намного быстрее, чем ВВП. Соответственно сейчас показатели составляют 5,0x от номинального ВВП в $19,5 трлн.Иными словами, несмотря на то что темпы роста резко снизились за последние 30 лет, уровень капитализации домохозяйств взлетел по сравнению со всеми предшествующими показателями.Поскольку показатель роста реального ВВП за тридцать лет снизился с 3,54% в период 1957-1987 гг. до 2,54% в течение последних тридцати лет, реальные темпы роста чистой стоимости домохозяйств фактически ускорились.С тех пор как в 1987 г. началась эра Bubble Finance, введенная Гринспеном, реальная стоимость домохозяйств почти утроилась с $33 трлн до $97 трлн, что составляет 3,6% годовых.В то же время реальный средний доход домохозяйств за тот же 30-летний период вырос более чем на 0,4% годовых. Это означает, что реальное благосостояние росло в 9 раз быстрее, чем реальные медианные доходы домохозяйств в Америке.Инфляция финансовых активов и активов на рынке недвижимости преодолела порог 1% и 10% для домохозяйств. Но в конце концов, этот гигантский разрыв нельзя объяснить тем, что произошло перемещение богатства на вершину экономического прошлого.На прошлой неделе сообщалось о том, что $97 трлн домохозяйств не являются ни реальными, ни устойчивыми. Это просто очередное предупреждение о том, что инфляция финансовых активов достигла опасных высот.Например, если соотношение чистой стоимости жилья к ВВП оставалось на своем историческом уровне 3,7X в этом году, стоимость домохозяйства сегодня составляет всего $72 трлн, что означает, что с 1987 г. ФРС выпустила бутиллированный воздух на $24 трлн.На самом деле, завышение стоимости домохозяйств намного больше. Разрастающийся демографический и фискальный кризис в Америке на самом деле приведет экономический рост к нулю в течение 2020-х гг., учитывая огромный объем госдолга.Сегодня страна обременена государственным и частным долгом на $68 трлн по сравнению с $10,7 трлн, когда началась эра финансового "пузыря" в октябре 1987 г.И, учитывая 85 млн пенсионеров (к концу следующего десятилетия), все это задушит американский капитализм высокими налогами, высокими процентными ставками и сниженными балансами как в бытовом секторе, так и в бизнес-секторе.Америка не так богата, как следует из фантастических цифр ФРС.Источник

15 декабря 2017, 17:52

Неравенство в США стимулирует рост фондового рынка

Великая рецессия - это пятнышко в зеркале заднего вида финансовых рынков Америки. Они вышли далеко за пределы докризисного уровня.

15 декабря 2017, 17:52

Неравенство в США стимулирует рост фондового рынка

https://www.bloomberg.com/news/articles/2017-12-15/how-america-s-inequality-machine-is-firing-the-dow-into-orbit

13 декабря 2017, 16:46

Великая мистификация: 30-летний "пузырь" в Америке

  • 0

Москва, 13 декабря - "Вести.Экономика". Все финансовые и экономические данные о финансовом "пузыре" в современном мире практически всегда вырваны из контекста. Они касаются только краткосрочных трендов.

13 декабря 2017, 13:09

Великая мистификация: 30-летний "пузырь" в Америке

Все финансовые и экономические данные о финансовом "пузыре" в современном мире практически всегда вырваны из контекста. Они касаются только краткосрочных трендов.

13 декабря 2017, 13:09

Великая мистификация: 30-летний "пузырь" в Америке

Все финансовые и экономические данные о финансовом "пузыре" в современном мире практически всегда вырваны из контекста. Они касаются только краткосрочных трендов.

Выбор редакции
06 декабря 2017, 14:22

Число бездомных в США в 2017 году выросло впервые после Великой рецессии

В этом году без крыши над головой оставались в среднем 553,74 тысячи человек в сутки

04 декабря 2017, 15:32

Налоговая реформа в США: первый рубеж

В субботу сенат американского конгресса одобрил законопроект налоговой реформы. Американская налоговая реформа обсуждалась в СМИ уже давно, но до недавнего времени речь по большей части шла об отсутствии единодушия среди республиканцев. Не так давно, пишет The Economist, республиканцы выражали бурное недовольство стратегией экономического стимулирования, которая применялась для борьбы с финансовым кризисом при предыдущем президенте США Бараке Обаме. Стимулам тогда противопоставлялись «сбалансированные бюджеты». Но принятие в конгрессе законопроекта по налоговой реформе показало, что в своем финансовом морализаторстве республиканцы были неискренни. Главная претензия к политике экономического стимула была в том, что государство тратило много бюджетных средств, тем самым увеличивая дефицит. Но нынешняя история показала, что республиканцы и сами не прочь увеличивать госдолг, просто преследуя другие цели. Сейчас они поставили себе цель сократить часть налогов (прежде всего, корпоративных) и в итоге этой цели достигли. Необходимость реформы мотивировалась ее сторонниками тем, что благодаря этому экономика достигнет такого процветания, что налоги окупятся. Однако многих экономистов такой подход не убеждает.   Митинг против налоговой реформы Трампа перед зданием Сената Susan Melkisethian Financial Times пишет, что сейчас главная задача республиканцев — унять общественное недовольство предстоящей реформой. Для президента США Дональда Трампа одобрение законопроекта — это победа на реформаторском поприще. Но республиканцам в конгрессе еще рано праздновать победу. Во-первых, им сначала нужно привести в соответствие друг с другом законопроекты, одобренные в сенате и в палате представителей. Во-вторых, нужно убедить американцев, что реформа выгодна не только богатым, но и среднему классу. На этой неделе сенат и палата представителей должны приступить к согласованию противоречий. Результатом должен стать утвержденный проект реформы налоговой системы — первый за несколько десятков лет. Для Трампа это будет первым крупным законодательным успехом. Республиканцам, между тем, придется действовать очень осторожно, чтобы смягчить общественное недовольство в преддверии выборов в конгресс, которые состоятся осенью следующего года. Риторика такова, что реформа будет на благо среднему классу, потому что, во-первых, его представители будут платить меньше налогов, а во-вторых, будет больше рабочих мест. Оппоненты реформы утверждают, что все это делается исключительно в интересах корпораций и богатых людей.   Оппоненты налоговой реформы протестуют перед Капитолием Susan Melkisethian В частном порядке, оговаривает FT, некоторые республиканцы признают, что реформа, действительно, в первую очередь, выгодна большому бизнесу, а среднему классу в лучшем случае опосредованно. Тем не менее, это большой законодательный прорыв, который республиканцам важен в качестве политической победы после длительного периода неудач. Но политическую победу надо закрепить, убедив общественность в том, что это хорошо. Важным шагом к этому будет достижение консенсуса между представителями и сенаторами.   Республиканцы, собственно, уже начали популяризацию своего начинания. Wall Street Journal опубликовал текст Митча Макконнела, сенатора от штата Кентуки. Экономика времен Обамы, пишет Макконнел, характеризовалась медленным ростом, общей вялостью и упущенными возможностями. Многие работники до сих пор еще не оправились после «великой рецессии» (финансового кризиса 2008 г.). Одна из причин в том, что в США все это время действовал сложный и устаревший налоговый кодекс. Одобренный сенатом законопроект дает США шанс снова стать экономически мощной державой.

03 декабря 2017, 08:00

Технологический прогресс – пожиратель рабочих мест?

Мы публикуем статью известного экономиста, главного научного сотрудника ИМЭМО РАН, заместителя директора Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ, члена-корреспондента РАН Ростислава Капелюшникова. Журнальный вариант статьи опубликован в «Вопросах экономики» (2017. №11).   An unlimited number of jobs are available ina world of scarcityAlchian, Allen, 1972   Введение В последние годы на широкую публику обрушилась лавина апокалиптических предсказаний о сокрушительном ударе по занятости, который неминуемо нанесет так называемая Четвертая промышленная революция, связанная с новейшими технологическими достижениями – роботизацией, «цифровизацией», созданием искусственного интеллекта и т.д. С катастрофическими прогнозами на этот счет выступают политики, публицисты, социологи, футурологи, инженеры и многие-многие другие. Хотя большинство экономистов по традиции сохраняют по отношению к таким пророчествам известный иммунитет, но и среди них сегодня обнаруживается немало алармистов. Нам сообщают, что в результате внедрения новых технологий огромная масса людей останется не у дел – в гонке между машинами и людьми окончательно победят машины (Brynjolfsson, McAfee, 2014); что мир вступает в эпоху беспрецедентно высокой технологической безработицы (Frey, Osborne, 2013); что традиционное государство благосостояния неспособно помочь ее жертвам и поэтому необходимо вводить налог на роботов (предложение Б. Гейтса), а также немедленно приступать к практической реализации идеи безусловного универсального дохода (Ford, 2015); что уже в ближайшие десятилетия отомрет примерно половина всех существующих профессий (Frey, Osborne, 2013); что скорость технологических изменений будет настолько высока, что работники будут просто физически не успевать переучиваться на новые специальности, непрерывно пополняя таким образом армию безработных (Ford, 2015); что нужно быть готовыми к полному исчезновению множества не только мало- или средне-, но и высококвалифицированных рабочих мест, так как новые технологии будут во все большей степени брать на себя выполнение интеллектуальных функций, до сих пор остававшихся исключительным достоянием человека (Brynjolfsson, McAfee, 2014); что главная экзистенциальная проблема, с которой уже вскоре столкнется человечество, - чем занять себя в условиях вынужденного бездействия, когда само понятие «работы» уйдет в прошлое и все за нас будут делать умные машины (Summers, 2013). Будущая ситуация на рынке труда изображается в самых мрачных красках. Известный американский инженер из Университета Карнеги-Меллон М. Вадхва предупреждает: «Реальность такова, что нам предстоит будущее без рабочих мест, в котором основная часть работ, выполняемых людьми, будет выполняться машинами. Роботы будут водить наши автомобили, изготавливать наши товары и заниматься нашими домашними делами, но в нем останется мало что делать человеческим существам». С ним солидарен Б. Гейтс: новые технологии «сократят спрос на рабочие места, особенно на нижнем уровне профессиональной иерархии». Предприниматель в области программного обеспечения М. Форд, выпустивший в 2015 г. книгу под говорящим названием «Нашествие роботов: технологии и угроза будущего без рабочих мест» (Ford, 2015), заявляет: «В прошлом машины всегда были орудиями в руках людей, но сейчас они начинают вытеснять и замещать собою все больше и больше работников». В связи с такой перспективой бывший президент США Б. Обама выражал серьезную обеспокоенность тем, что сегодня значительная часть американского бизнеса «научилась тому, как добиваться намного более высокой эффективности при гораздо меньшем числе работников» (все цитаты по: (Bailey, 2017)). Известный израильский историк Ю. Харари предсказывает, что к 2050 г. создание искусственного интеллекта приведет «к возникновению массивного нового неработающего класса … «бесполезного класса», который будет не просто незанятым, но который будет и неспособен быть занятым» (Harari, 2017). В общем, на рынке труда, по остроумному выражению Д. Аутора и Э. Саломонс, человечество вскоре ждет «Робокалипсис» (Autor, Salomons, 2017). Картина мира, вырисовывающаяся из подобных высказываний, предстает как причудливая смесь из избыточного оптимизма и избыточного пессимизма: сверхоптимизма – в том, что касается перспектив современного технологического прогресса; сверхпессимизма – в том, что касается способности экономики (в частности – рынка труда) адаптироваться к его предстоящим прорывным достижениям. Сразу же отметим одну странность. Разговоры о Четвертой промышленной революции начались тогда, когда ее плодов – во всяком случае, пока – в общем-то и не видно. Ситуация с Первой (паровые машины), Второй (электричество и двигатели внутреннего сгорания) и Третьей (компьютеры) промышленными революциями была иной: сначала благодаря им происходило резкое ускорение роста производительности труда и радикально обновлялась среда обитания человека и только какое-то время спустя, задним числом произведенные ими изменения осознавались как «революция». Сейчас же мы не наблюдаем ни резкого ускорения динамики производительности труда (скорее, дело обстоит с точностью до наоборот), ни признаков кардинальной ломки привычного образа жизни людей. По существу предметом обсуждения оказывается не столько реальное, сколько некое ожидаемое положение вещей, относительно которого ни у кого не может быть уверенности – наступит оно или нет. В этом смысле характерно, что многие исследователи расценивают происходящие сегодня технологические изменения не как проявления уже наступившей Четвертой, а всего лишь как «хвост» Третьей промышленной революции - как ее отдаленные, причем ослабленные, последствия (Gordon, 2016). Что касается собственно идеи «технологической безработицы», то она далеко не нова и имеет почти двухсотлетнюю историю, хотя сам этот термин был введен в научный лексикон Дж. М. Кейнсом не так давно - лишь в 30-е годы прошлого века1. Можно выделить несколько волн технологического алармизма, когда опасения, связанные с вытеснением людей машинами, приобретали характер массовых фобий. Первая, датируемая началом 19 в., была связана с опытом индустриализации в Великобритании; вторая, относящаяся к 1960-м гг., была спровоцирована страхами перед автоматизацией (главным пропагандистом идеи технологической безработицы выступал тогда В. Леонтьев2); третья, возникшая на рубеже 1980-1990-х годов, стала отражением компьютерной революции (Rifkin, 1995). Во всех этих эпизодах прогнозы о наступлении будущего без рабочих мест раз за разом терпели крах и вскоре об угрозе технологической безработицы благополучно забывали. Поэтому не приходится удивляться тому, что среди специалистов по экономической истории и истории экономической мысли сама эта идея уже давно пользуется заслуженно дурной репутацией. Однако теперь, как нас уверяют, все будет иначе, потому что природа современного технологического прогресса принципиально отлична от того, что было раньше, так что на сей раз всплеска технологической безработицы не избежать. При анализе возможного влияния технологического прогресса на занятость следует четко разграничивать два аспекта проблемы – долгосрочный и краткосрочный. В первом случае речь идет о перманентном сокращении спроса на труд под действием новых технологий, во втором – о временном приросте безработицы из-за возросшего расхождения между структурой спроса и структурой предложения труда (имеется в виду, что когда переходный период, связанный с адаптацией к новым условиям, завершается, безработица возвратится на прежний уровень). Долгосрочные и краткосрочные последствия технологического прогресса не обязательно должны совпадать. В последующем обсуждении мы будем учитывать как те, так и другие.   Теоретические аспекты За долгие годы изучения проблемы технологической безработицы несколькими поколениями экономистов экономической наукой было накоплено множество теоретических аргументов, эмпирических фактов и исторических свидетельств, позволяющих оценить, насколько оправданы предсказания сегодняшних техноалармистов и следует ли уже в ближайшее время ожидать полного либо пусть частичного, но масштабного вытеснения людей машинами. По результатам анализа, растянувшегося почти на два столетия, для обозначения логической ошибки, в которую легко впадают при обсуждении этой проблемы, экономической теорией был даже выработан специальный термин - the lump of labor fallacy (заблуждение, предполагающее фиксированность объема труда). Речь идет о умозаключениях по типу: «если производительность труда в результате внедрения новых технологий выросла на X процентов, то, значит, спрос на рабочую силу снизится также на X процентов». Этот силлогизм является ложным, так как исходит из предположения о фиксированности объема выпуска и не учитывает действия разнообразных макроэкономических механизмов обратной связи. На самом деле при повышении производительности труда объем выпуска не остается неизменным: ее рост влечет за собой увеличение доходов либо предпринимателей, внедривших нововведения, либо работников, начинающих использовать более совершенное оборудование, либо потребителей, получающих за счет снижения цен доступ к более дешевым товарам, а чаще всего и тех, и других, и третьих одновременно. Возросшие доходы транслируются в более высокий потребительский и инвестиционный спрос, а удовлетворить его оказывается нельзя без привлечения дополнительных рабочих рук. Как следствие, связь между динамикой производительности труда и динамикой спроса на рабочую силу предстает как чрезвычайно сложная и не однонаправленная. Благодаря косвенным макроэкономическим эффектам она вполне может оказываться не отрицательной, а положительной. Иными словами, и в теории и на практике вполне представима ситуация, когда внедрение новых технологий будет не уменьшать, а увеличивать число рабочих мест в экономике. Однако из высказываний нынешних техноалармистов отчетливо видно, что большинство из них (если только они не являются профессиональными экономистами) в принципе не подозревают о существовании таких непрямых связей и все так же продолжают использовать «лобовую» аргументацию, несостоятельность которой была убедительно выявлена экономической теорией почти двести лет назад в начале 19 в. Действительно, основные теоретические идеи, касающиеся технологической безработицы как долгосрочного феномена, были высказаны еще экономистами-классиками (Vivarelli, 2007). Последующие поколения экономистов занимались скорее прояснением, уточнением и формализацией выдвинутых ими идей, чем их углублением или пересмотром. По большей части выводы, сделанные в рамках классической школы, остаются по-прежнему в силе. Начало дискуссии по этой проблеме среди экономистов-классиков было положено Д. Рикардо, когда в третье издание своих «Начал политической экономии» он включил новую главу «О машинах» (Рикардо, 2007). В ней Рикардо отказался от своей прежней позиции, совпадавшей с позицией А. Смита, о том, что в конечном счете внедрение машин всегда благотворно для трудящихся классов. Теперь же он утверждал, что замена людей машинами может быть крайне вредоносна и что мнения простых рабочих по данному вопросу основываются не на предрассудках, как можно было бы подумать, а соответствуют общим принципам экономической науки3. Вывод Рикардо о том, что внедрение машин чревато сокращением спроса на труд в долгосрочном периоде, вызвал развернутый ответ со стороны других экономистов-классиков – Дж. Милля, Ж.-Б. Сэя, Дж. Мак-Куллоха, Н. Сениора4. В ходе этого обсуждения был выделен целый ряд макроэкономических механизмов, способных нейтрализовать первоначальный трудосберегающий эффект новых технологий. В «Капитале» К. Маркс иронически окрестил эти анти-рикардианские аргументы «теорией компенсации» (Маркс, 1960 , глава 13) и под таким названием они вошли в историю экономической мысли. Первый, наиболее фундаментальный, компенсационный механизм связан с тем, что в условиях совершенной конкуренции рост производительности труда будет вести к пропорциональному снижению цен на выпускаемую продукцию, что в свою очередь будет стимулировать дополнительный спрос на нее (считается, что первым, кто обратил внимание на этот канал компенсации, был современник А. Смита Дж. Стюарт)5. Причем потребители могут начать предъявлять возросший спрос на продукцию как непосредственно того сектора, где были внедрены технологические нововведения, так и других секторов. Чтобы удовлетворить этот дополнительный спрос, фирмам придется наращивать выпуск, для чего им потребуется больше рабочих рук. И если окажется, что эластичность спроса по цене на продукцию сектора, начавшего технологическое перевооружение, достаточно высока, то тогда занятость в нем не только не уменьшится, но даже возрастет - и это без учета влияния снизившихся цен на спрос на продукцию других секторах6. Второй – «инвестиционный» - механизм связан с тем, что рост производительности означает повышение прибыльности и конкурентоспособности фирм-инноваторов. В ответ на это они начнут наращивать инвестиции, что автоматически повлечет за собой создание новых дополнительных рабочих мест. Первым, кто описал действие этого компенсационного механизма, был сам Рикардо; позднее его важность подчеркивали А. Маршалл, Дж. Хикс и многие другие авторы. Третий механизм был выделен К. Викселлем (Wicksell, 1961). Речь идет о том, что первоначальный трудосберегающий эффект новых технологий может быть компенсирован в рамках непосредственно самого рынка труда: возросшая безработица окажет понижательное давление на заработную плату, а снизившаяся цена труда будет стимулировать повышение спроса на него. Начнется обратный откат от более трудосберегающих к более трудоемким технологиям, так что в итоге потери в занятости окажутся не столь значительными. Более того, низкая заработная плата, вызванная избыточным предложением труда, будет ослаблять стимулы не только к использованию, но также и к разработке новых трудосберегающих технологий. Четвертый механизм, в известной мере противоположный предыдущему, строится на предположении о росте заработной платы, когда в результате технологических нововведений в распоряжении работников оказывается более совершенное оборудование. Действительно, замена людей машинами означает рост капиталовооруженности труда, а это, согласно представлениям неоклассической теории, должно повышать его предельную производительность. Соответственно должна повыситься и заработная плата сохранивших занятость работников и поскольку их возросшие доходы будут транслироваться в дополнительный спрос на товары и услуги, постольку для его удовлетворения начнут создаваться дополнительные рабочие места. Все рассмотренные выше рыночные компенсационные механизмы описывают возможные последствия «процессных инноваций» (process innovations), то есть изменений в методах производства. Но экономисты-классики не обошли вниманием и возможные последствия «продуктовых инноваций» (product innovations), связанных с выведением на рынок новых видов товаров и услуг (хотя, конечно, подобной терминологии в те времена еще не существовало). Они полагали, что такие инновации по определению являются трудоинтенсивными и, соответственно, должны сопровождаться увеличением, а не сокращением общего числа рабочих мест, чего не отрицал даже Маркс (Маркс, 1960). «Дружественный» по отношению к труду характер «продуктовых» инноваций (таких как появление автомобилей или компьютеров) подчеркивают и все современные авторы7. Вместе с тем различия между двумя типами инноваций не следует преувеличивать. Так, новое, более производительное оборудование представляет собой «продуктовую» инновацию для фирм, которые его выпускают, но «процессную» инновацию для фирм, которые его используют. Как видим, в изображении экономической теории картина взаимосвязи между технологическим прогрессом и занятостью предстает как чрезвычайно сложная и неоднозначная. Совместное действие различных рыночных механизмов может компенсировать первоначальный трудосберегающий эффект новых технологий как частично, так и полностью, или даже сверхкомпенсировать его, так что по сравнению с исходной ситуацией общее число рабочих мест в экономике не только не сократится, но возрастет. Исходя из чисто теоретических соображений нельзя априори сказать, какой из этих сценариев будет реализован в том или ином конкретном случае: по сути это вопрос эмпирический. Итоговый («чистый») эффект технологических изменений с точки зрения их влияния на динамику занятости будет зависеть от соотношения между «продуктовыми» и «процессными» инновациями, а также между различными механизмами компенсации. Но даже в условиях лишь частичной компенсации можно с уверенностью утверждать, что с учетом разнообразных косвенных эффектов потери в занятости в любом случае окажутся намного меньше, чем это предполагают наивные рассуждения по принцмпу «если производительность труда выросла на X процентов, то, значит, спрос на рабочую силу должен упасть на те же X процентов». Если же от теории обратиться к фактам экономической истории, причем самых разных стран, то из них становится очевидно, что периоды ускоренного роста производительности труда практически всегда оказывались в то же самое время и периодами резкой активизации спроса на труд. (В качестве иллюстрации сошлемся на недавний опыт отечественной экономики: как известно, в «нулевые» годы высокие темпы роста производительности труда сопровождались в ней значительным расширением занятости.) Как отмечают Дж. Мокир с соавторами, еще ни разу в экономической истории теоретическая возможность перманентного сокращения общего числа рабочих мест под влиянием новых технологий не становились реальностью (Mokyr, 2015). С учетом этого нам как минимум не стоит принимать просто на веру катастрофические предсказания нынешних техноалармистов.   Эмпирические свидетельства Влиянию инноваций на занятость посвящено огромное количество эмпирических исследований. Такой анализ может вестись на нескольких уровнях – микро- (отдельные фирмы), мезо- (целые сектора) и макро- (национальные экономики). По многим причинам анализ на разных уровнях может давать расходящиеся результаты. Одна из ключевых проблем, возникающих в этом контексте, – измерительная. Как количественно можно оценить темпы технологического прогресса? В литературе в качестве прокси для измерения скорости технологических изменений привлекаются самые различные показатели – расходы на НИОКР, инвестиции в новое оборудование, число патентов, активность в использовании ИКТ и многие другие; работы последнего времени все чаще задействуют такой новый важный индикатор как уровень роботизации. Очевидно, что при использовании разных измерителей результаты анализа не обязательно будут совпадать. О чем же говорят имеющиеся эмпирические свидетельства? Практически все исследования на микроуровне свидетельствуют о сильном положительном влиянии технологического прогресса на занятость8. Так, в статье (Blanchflower, Burgess, 1998) было показано, что в конце 1980-х гг. внедрение новых технологий обеспечивало ежегодный прирост занятости у фирм-инноваторов на 1,5% в Австралии и на 2,5% в Великобритании. Аналогичный результат был получен на данных по Великобритании, относившихся к периоду 1976-1982 гг. (Van Reenen, 1997). Положительная связь между внедрением новых технологий и ростом занятости у британских фирм была зафиксирована также для более позднего периода 1998-2011 гг. (Cortés, Salvatori, 2015). Исследование на большой выборке американских фирм обрабатывающей промышленности, охватившее сорокалетний период с 1963 по 2002 гг., продемонстрировало, что чем выше была их патентная активность, тем значительнее были и масштабы создания ими новых рабочих мест (Coad, Rao, 2011). Сходный вывод о том, что у фирм-инноваторов темпы прироста занятости выше, чем у не-инноваторов, был сделан на панельных данных для обрабатывающей промышленности Западной Германии за период 1980-1992 гг. (Smolny, 2002). Во Франции (1986-1990 гг.) инновационные фирмы также демонстрировали намного большую активность в создании рабочих мест, чем неинновационные (Greenan, Guellec, 2000). Достаточно неожиданно, но из данной работы следовал также вывод, что «процессные» инновации оказывают на занятость более сильное положительное воздействие, чем «продуктовые». Такой же контр-интуитивный результат был получен для фирм обрабатывающей промышленности в Германии (1982-2002 гг.): и «процессные» и «продуктовые» инновации стимулировали создание ими новых рабочих мест, но эффект от первых превосходил эффект от вторых (Lachenmaier, Rottmann, 2011). Положительная, но не слишком сильная связь между внутрифирменными инновациями и занятостью была обнаружена также для Италии (1992-1997 гг.) (Piva, Vivarelli, 2005). Согласно результатам другого исследования, тоже относящегося к Италии, примерно половина прироста занятости в обрабатывающей промышленности этой страны за период 1995-2003 гг. была обусловлена «продуктовыми» инновациями, тогда как эффект от «процессных» инноваций был нейтральным (Hall et al., 2008). Сходным образом в экономике Тайваня (1999-2003 гг.) «продуктовые инновации» сопровождались ростом численности занятых во всех отраслях обрабатывающей промышленности, тогда как «процессные» - только в высокотехнологичных (Yang, Lin, 2008). Анализ деятельности промышленных фирм в Израиле за 1982-1993 гг. также показал, что в то время как высокотехнологичные фирмы увеличивали занятость, остальные ее теряли (Regev, 1998). В одной из новейших работ, посвященной Испании (2002-2009 гг.) было продемонстрировано, что быстрее наращивают занятость более инновационные, менее крупные и более молодые фирмы, причем их опережение по отношению к неинновационным фирмам является устойчивым во времени (Ciriaci et al., 2016). Однако в другой работе, также по обрабатывающей промышленности Испании, (2002-2013 гг.) какой-либо значимой связи между инновациями и занятостью выявлено не было (Pellegrino et al., 2017). Нулевой эффект расходов на НИОКР с точки зрения интенсивности создания рабочих мест был обнаружен для фирм обрабатывающей промышленности и в Норвегии для периода 1982-1992 гг. (Klette, Førre, 1998). Ряд исследований на микро-уровне строились с использованием межстрановых данных. В работе, посвященной четырем европейским странам (Великобритании, Германии, Испании и Франции) и охватившей период 1998-2000 гг., было показано, что если в обрабатывающей промышленности этих стран «продуктовые» инновации были связаны со значительным приростом занятости на уровне фирм, а «процессные» – с ее слабым снижением, то в сфере услуг первые обеспечивали лишь небольшое повышение занятости, но вторые не влияли на нее ни положительно, ни отрицательно (Harrison et al., 2014). Еще одно межстрановое исследование показало (1998-2008 гг.), что расходы на НИОКР положительно и значимо связаны с динамикой занятости в отраслях сферы услуг и в высокотехнологичных отраслях обрабатывающей промышленности, но отрицательно – в традиционных отраслях обрабатывающей промышленности (Bogliacino et al., 2012). Вместе с тем анализ с использованием опросных данных «Европейского обследования обрабатывающей промышленности» за 2009 г. по семи европейским странам не выявил никакой значимой связи между активностью фирм в использовании роботов и динамикой занятости – ни положительной, ни отрицательной (Jäger et al., 2015). В целом исследования на микроуровне позволяют сделать вывод о существовании сильного положительного влияния технологического прогресса на занятость, особенно – в отраслях сферы услуг и в высокотехнологичных отраслях обрабатывающей промышленности; в то же время роботизация, возможно, не столь позитивна для динамики занятости, как многие другие виды современных технологических инноваций. Однако анализ на уровне отдельных фирм имеет серьезные ограничения. Во-первых, он редко оказывается способен эффективно решить проблему причинности: возможно, что инновационные фирмы действительно более активно создают рабочие места, но, возможно, что более успешные и потому быстрее наращивающие численность персонала фирмы более склонны внедрять инновации. Во-вторых, такой анализ может значительно завышать положительный эффект технологических изменений с точки зрения динамики занятости, если инновационным фирмам удается увеличивать свою долю рынка за счет неинновационных фирм, которым, таким образом, приходится свертывать занятость. В-третьих, он не в состоянии учесть косвенные эффекты компенсационных рыночных механизмов, действующих на уровне целых секторов или всей экономики. Частично эти ограничения преодолеваются при анализе на секторальном (отраслевом) уровне. При его использовании разброс в получаемых оценках оказывается значительно больше из-за специфики ситуации в разных отраслях. В части таких работ делается вывод о «враждебности» современного технологического прогресса занятости. Так, на примере 21 отрасли обрабатывающей промышленности пяти европейских стран (1989-1993 гг.) было продемонстрировано, что потери рабочих мест были выше в секторах, отличавшихся более высокой инновационной активностью (Pianta, 2000). Этот результат был подтвержден на более поздних данных (1994-1999 гг.) по 10 отраслям обрабатывающей промышленности восьми европейских стран (Antonucci, Pianta, 2002). В исследовании по экономике Испании было установлено, что период с середины 1980-х по конец 1990-х гг. характеризовался в ней резким снижением доли занятых в высокотехнологичных секторах (Sacristán Díaz, Quirós Tomás, 2002). Аналогичная тенденция была зафиксирована для отдельных отраслей обрабатывающей промышленности в цитированной выше работе по Норвегии (Klette, Førre, 1998). Для отраслей обрабатывающей промышленности Италии (Vivarelli et al., 1996) была обнаружена отрицательная связь между темпами роста производительности труда и темпами роста занятости (хотя «продуктовые» инновации имели положительный эффект, но он перекрывался отрицательным эффектом «процессных» инноваций). Согласно исследованию (Clark, 1987), в отраслях обрабатывающей промышленности Великобритании «созидательный» эффект новых технологий проявлялся примерно до середины 1960-х гг., после чего он стал «разрушительным». Вместе с тем в уже упоминавшемся исследовании по Франции, охватившем 18 отраслей обрабатывающей промышленности этой страны, было показано, что в более инновационных отраслях рабочие места создавались более высокими темпами, чем в менее инновационных. Причем в отличие от результатов, полученных при анализе на уровне фирм, эффект от «продуктовых» инноваций был сильнее, чем от «процессных» (Greenan, Guellec, 2000). В работе, посвященной анализу сферы услуг в Италии (1993-1995 гг.), был сделан вывод, что инновации положительно влияли на динамику занятости в инновационных и интеллектуалоемких отраслях этой сферы, но отрицательно – в ее «традиционных» отраслях, таких как финансы, торговля и транспорт (Evangelista, Savona, 2002). Для Германии (1999-2005 гг.) было обнаружено, что увеличение числа патентов положительно связано с последующим ростом занятости в высокотехнологичных отраслях обрабатывающей промышленности (таких как производство электрооборудования, электронного, оптического и медицинского оборудования) (Buerger et al., 2012). Рассматривая совместно отрасли как обрабатывающей промышленности, так и сферы услуг на данных по пяти европейским странам за 1994-2004 гг., авторы исследования (Bogliacino, Pianta, 2010) выявили сильное положительное влияние на занятость «продуктовых» инноваций. Аналогичным образом анализ 25 отраслей обрабатывающей промышленности и сферы услуг в пятнадцати европейских странах за 1996-2005 гг. показал, что рост расходов на НИОКР оказывал сильное положительное влияние на темпы создания новых рабочих мест, особенно – в высокотехнологичных секторах (Bogliacino, Vivarelli, 2012). В недавней работе (Piva, Vivarelli, 2017) по 11 европейским странам (1998-2011 гг.), где также совместно анализировались как обрабатывающая промышленность, так и сфера услуг, было установлено, что рост расходов на НИОКР в целом положительно влияет на занятость. Однако наблюдается это почти исключительно в высоко- и среднетехнологичных отраслях, в то время как в низкотехнологичных отраслях он оборачивается потерей рабочих мест. В одной из недавних работ были проанализированы результаты интересного «естественного» эксперимента, осуществленного в Великобритании, когда в течение 2000-2004 гг. малому бизнесу стала предоставляться 100-процентная налоговая скидка на средства, инвестированные в ИКТ (Gaggl, Wright, 2014). Согласно полученным оценкам, активизация инвестиций в ИКТ обеспечила рост количества отработанных часов в малых фирмах, имевших право на такую скидку, на 0,7%. Но при этом занятость возросла только в торговле и финансах и практически не изменилась во всех остальных секторах, включая обрабатывающую промышленность. Важное исследование на панельных данных для 14 отраслей семнадцати стран за период 1993-2007 гг. было выполнено недавно Г. Грацем и Г. Майклсом (Graetz, Michaels, 2015). Они продемонстрировали, что на секторальном уровне использование роботов резко повышает темпы роста добавленной стоимости (перемещение из нижнего в верхний дециль по уровню роботизации обеспечивает 0,37 п.п. ее дополнительного прироста ежегодно), а также темпы роста производительности труда и заработной платы, но при этом не влияет отрицательно на количество отработанных часов. Важные результаты были получены в недавней работе Дж. Бессена (Bessen, 2017). Он показал, что в пределах одних и тех же секторов связь между динамикой производительности труда и динамикой занятости не остается неизменной: если на ранних этапах развития отрасли она является положительной (внедрение новых технологий ведет к увеличению числа рабочих мест), то на более поздних становится отрицательной. Так, в США численность производственных рабочих, занятых изготовлением хлопчатобумажных тканей, составляла 20 тыс. человек в 1820 г., возросла до 450 тыс. в 1930 г. (пик) и вернулась на исходный уровень 20 тыс. в настоящее время. В сталелитейной промышленности она равнялась 10 тыс. человек в 1870 г., достигла 550 тыс. в 1960 г. (пик) и упала до 100 тыс. в настоящее время. Аналогичные цифры по автомобильной промышленности: 20 тыс. человек в 1910 г., 800 тыс. в 1970 г. (пик) и 600 тыс. в настоящее время. При этом в первой из этих отраслей на протяжении всего периода ее существования ежегодные темпы прироста производительности труда составляли 2,9%, во второй – 2,4%, в третьей – 1,4%. Почему же несмотря на устойчивый рост производительности труда занятость в них сначала быстро росла, а потом быстро снижалась? Бессен связывает это с тем, что эластичность спроса по цене может сильно меняться во времени. Когда новый товар только появляется на рынке, она намного превышает единицу, поскольку лишь немногие, наиболее состоятельные потребители могут позволить себе приобретать его по высокой цене; затем по мере падения цен круг его потребителей становится все шире и шире; наконец, когда его цена падает настолько, что он становится доступен практически всем, достигается точка насыщения и эластичность спроса по цене опускается до уровня значительно ниже единицы. Лишь с этого момента влияние технологических изменений на занятость (внутри данного сектора) из положительного становится отрицательным. Причем на восходящей фазе, пока эластичность спроса по цене значительно превышает единицу, чем быстрее растет производительность труда, тем быстрее увеличивается занятость. Этим, по мнению Бессена, в частности объясняется, почему так сильно различалось влияние ИКТ на занятость по отдельным секторам. Так, по его оценкам, в США повышение уровня компьютеризации на 1% сопровождалось сжатием занятости в обрабатывающих производствах на 3%, но ее расширением на 1% в секторах, не относившихся к обрабатывающей промышленности. Касаясь будущих трендов в американской экономике, он предвидит, что сокращение занятости под действием технологического прогресса в обрабатывающей промышленности будет перекрываться ее быстрым приростом в сфере услуг (Bessen, 2017). Наиболее общий вывод, который можно сделать из исследований на мезо-уровне, состоит в том, что в различных секторах спрос на труд неодинаково реагирует на внедрение новых технологий: как правило, его реакция оказывается положительной в услугах, а также в «молодых», высокотехнологичных отраслях обрабатывающей промышленности, но отрицательной в ее «зрелых», низкотехнологичных отраслях. Однако анализу на секторальном уровне присущи многие ограничения, характерные для анализа на уровне фирм. Он точно так же не может учесть действия разнообразных компенсирующих механизмов на макро-уровне, и, следовательно, неспособен ответить на вопрос, каков же общий эффект технологических изменений с точки зрения динамики занятости. Поэтому такое большое значение имеют исследования, строящиеся на агрегированных данных (часто – межстрановых). Одно из их важных преимуществ состоит в том, что они позволяют оценивать сравнительную эффективность альтернативных компенсационных рыночных механизмов. Для этого могут использоваться различные методологические подходы (Vivarelli, 2007). В ранних работах основным инструментом анализа служили симуляции на основе данных таблиц затраты-выпуск. Так, из серии симуляций, произведенных для экономики США середины 1980-х гг., следовало, что занятость в ней будет расти при любых возможных темпах технологического прогресса, хотя в сценариях с более высокими темпами ее рост должен происходить более медленно (Leontief, Duchin, 1986). Прогноз динамики занятости в британской экономике по состоянию на начало 1990-х гг. показал, что действующие в ней компенсирующие механизмы достаточно сильны, чтобы полностью нейтрализовать первоначальный трудосберегающий эффект новых технологий. При этом наиболее эффективным оказывался канал компенсации, связанный со снижением цен, на долю которого, согласно расчетам, приходилось более половины всех компенсированных рабочих мест (Whitley, Wilson, 1982). Однако более поздние оценки тех же авторов, относящиеся к периоду 1985-1995 гг., уже предполагали, что компенсация будет лишь частичной (Whitley, Wilson, 1987). Аналогичный вывод о неполной компенсации потерь рабочих мест из-за распространения ИКТ был получен также для Западной Германии (Kalmbach, Kurz, 1990). Другое направление исследований было связано с попытками напрямую оценить эластичность занятости в зависимости от темпов экономического роста. В работе на данных по странам ОЭСР, охватившей период 1960-1993 гг., было эконометрически показано, что корреляция между темпами изменения занятости и ВВП является положительной, причем она оставалась такой даже в первой половине 1990-х гг. – в годы, которые принято описывать в терминах «экономического роста без создания рабочих мест» (Boltho, Glyn, 1995). Вместе с тем отрицательная эластичность занятости в зависимости от темпов экономического роста была обнаружена для четырех из семи развитых стран (1960-1997 гг.), проанализированных в работе (Piacentini, Pini, 2000). Причем во всех семи странах наблюдалась отрицательная эластичность в обрабатывающей промышленности, но положительная – в сфере услуг. Однако в работе (Padalino, Vivarelli, 1997), где рассматривались данные по тем же семи развитым странам за период 1960-1994 гг., были получены иные результаты. В долгосрочном периоде отрицательного влияния экономического роста на динамику занятости выявлено не было, а в краткосрочном периоде между ними была зафиксирована сильная положительная связь. Связь между динамикой занятости и динамикой производительности подробно проанализирована на выборке из 19 развитых стран за период 1970-2007 гг. в недавней работе Аутора и Саломонс (Autor, Salomons, 2017). Общий вывод из нее однозначен: новые технологии не угрожают занятости, а благоприятствуют ей. По оценкам авторов, в анализируемых странах повышение производительности труда на 10 п.п. сопровождалось увеличением общего числа занятых в экономике в среднем на 2 п.п. В то же время прирост производительности на 10 п.п. внутри того или иного сектора вел к падению занятости в нем примерно 2,5 п.п. Однако прямой (внутрисекторальный) отрицательный эффект перекрывался более сильными косвенными (межсекторальными) положительными эффектами. Во-первых, рост производительности в каждом отдельном секторе стимулировал создание дополнительных рабочих мест в других секторах. Во-вторых, способствуя увеличению объема конечного потребления, он повышал спрос на труд также и во всей экономике в целом. При этом чистый положительный эффект оказывается значительно больше, если использовать при оценке показатели совокупной факторной производительности, а не производительности труда. Наиболее сильное косвенное влияние на уровень занятости в других секторах оказывал рост производительности в сфере услуг. Это дает веские основания полагать, что в случае активного вытеснения в ней людей роботами численность занятых во всей экономике будет не сокращаться, как ожидают многие, а расти. Еще один важный вывод состоит в том, что новые технологии нельзя считать главным драйвером изменений в занятости: ключевым фактором является здесь динамика численности населения. Но более чем скромная роль технологического прогресса плохо укладывается в картину грядущего «Робокалипсиса» (Autor, Salomons, 2017). Но, пожалуй, наиболее интересная группа исследований на макро-уровне связана с попытками оценить действенность различных компенсирующих механизмов в рамках моделей общего или частичного равновесия. Как было установлено в работе по США (Sinclair, 1981), первоначальные потери в занятости вследствие внедрения новых технологий будут сверхкомпенсированы (то есть чистый прирост занятости будет положительным), если коэффициенты эластичности спроса по цене и эластичности замещения между факторами производства достаточно высоки. В случае американской экономики максимальную компенсацию обеспечивал механизм, связанный со снижением заработной платы, тогда как никаких свидетельств в пользу механизма, связанного со снижением цен, получено не было. Сравнительный анализ экономик США и Италии в период 1966-1986 гг. показал, что если первая была в большей мере ориентирована на «продуктовые», то вторая – на «процессные» инновации (Vivarelli, 1995), Соответственно в первой технологический прогресс сопровождался наращиванием числа рабочих мест, тогда как во второй – их сокращением. При этом в обеих странах наиболее действенным являлся механизм, связанный со снижением цен. В методологически близкой работе с использованием данных по США, Италии, Франции и Японии за 1965-1993 гг. был сделан вывод, что наиболее эффективными в этих странах являются два компенсирующих механизма – через снижение цен и через повышение доходов (Simonetti et al., 2000). В то же время действие механизма через снижение заработной платы прослеживалось только для более гибкого американского рынка труда. Сильный положительный эффект, обусловленный «продуктовыми» инновациями, также фиксировался только в США. Негативный эффект «процессных» инноваций с точки зрения динамики занятости был обнаружен в работе, посвященной анализу девяти развитых стран в период 1960-1990 гг. (Pini, 1996). Но и в ней отмечалось действие мощного компенсирующего механизма, связанного с расширением экспорта в результате внедрения таких инноваций. В работе (Layard, Nickell, 1985) на теоретическом уровне было показано, что ключевым параметром следует считать коэффициент эластичности спроса на труд в зависимости от соотношения между реальной заработной платой и производительностью труда. Когда он достаточно высок, первоначальный трудосберегающий эффект новых технологий будет полностью компенсирован. По оценке авторов, в случае Великобритании его величина составляла 0,9, что исключало какое-либо негативное влияние технологического прогресса на занятость. В фокусе другого исследовании по Великобритании находился компенсирующий механизм, связанный со снижением цен (Nickell, Kong, 1989). В семи из девяти проанализированных авторами секторов этой страны эластичность спроса по цене была достаточно высокой, чтобы в масштабах всей экономики между технологическими изменениями и занятостью сохранялась устойчивая положительная связь. Несмотря на расхождения в получаемых эмпирических оценках, нельзя не заметить, что большинство исследований на агрегированном уровне все же склоняются к выводу о том, что технологический прогресс является фактором, скорее благоприятствующим, чем препятствующим росту занятости. При этом они показывают, что многое здесь зависит от степени гибкости рынка труда, от эластичности спроса по цене (как на товары, так и на труд), от эластичности замещения между производственными факторами и т.д. (Piva, Vivarelli, 2017). С методологической точки зрения основным недостатком макро-исследований является то, что в любой стране траектория изменения совокупной занятости определяется множеством структурных, институциональных и социальных факторов, проконтролировать которые зачастую невозможно. Как следствие, попытки выделить «чистый» эффект технологических изменений на уровне всей экономики наталкиваются на труднопреодолимые препятствия. В самое последнее время появились работы, где единицей наблюдения выступают не фирмы, сектора или национальные экономики, а отдельные регионы. Наверное, самая резонансная из них – это исследование Д. Аджемоглу и П. Рестрепо, посвященное влиянию роботизации на занятость на уровне локальных рынков труда в США (commuting zones) за 1990-2007 гг. (Acemoglu, Restrepo, 2017). Согласно полученным ими оценкам, установка каждого дополнительного промышленного робота вытесняет из производства от 3 (минимальная оценка) до 6 (максимальная оценка) работников. В эквивалентной формулировке – один дополнительный робот в расчете на тысячу работников снижает уровень занятости в экономике (employment-population ratio) на 0,18-0,34 п.п. Кумулятивные потери в результате роботизации за весь рассматриваемый период составили, по их расчетам, от 360 тыс. до 670 тыс. человек, причем сильнее всего пострадала занятость в обрабатывающей промышленности. Отметим, что если даже принять эти оценки, то количественно влияние роботизации на занятость в США оказывается едва заметным – снижение на 0,2-0,3% за почти двадцатилетний период. Достаточно сказать, что только ежегодный оборот рабочей силы на американском рынке труда (сумма наймов и увольнений) превышает 120 млн. Более того, согласно расчетам Аджемоглу и Рестрепо, при оценке совместного воздействия на занятость роботизации и компьютеризации, чистый эффект новых технологий из отрицательного становится положительным (Acemoglu, Restrepo, 2017). Не вполне также ясно, в какой мере в их анализе удалось учесть влияние компенсирующих рыночных механизмов, действующих на уровне всей экономики, а не на уровне локальных территориальных зон. Кроме того, как уже отмечалось, в других работах, посвященных той же проблеме, роботизация оценивается как фактор, нейтральный с точки зрения динамики занятости - не оказывающий на нее какого-либо явно выраженного влияния (Jäger et al., 2015; Graetz, Michaels, 2015)9. Наконец, все исследования, также использующие региональные данные, рисуют иную картину, чем Аджемоглу и Рестрепо. Так, в работе Д. Аутора с соавторами, в которой в качестве единиц анализа также выступали локальные рынки труда в США (722 зоны) и которая охватывала тот же период 1990-2007 г., никакого отрицательного влияния новых технологий на общую занятость выявлено не было (Autor et. al., 2016). Анализ локальных рынков труда в Западной Германии (402 зоны) за период 2001-2012 гг. показал, что регионы с высокой концентрацией отраслей с эластичным спросом на выпускаемую ими продукцию в ответ на рост производительности труда наращивают занятость, тогда как регионы с высокой концентрацией отраслей с неэластичным спросом ее теряют (Blien, Ludewig, 2017). В работе (Gregory et al., 2016), где использовались данные по 238 регионам двадцати семи европейских стран за период 1999-2010 гг., были выделены три основных канала возможного воздействия технологического прогресса на занятость: 1) эффект замещения, связанный с вытеснением работников машинами; 2) эффект, связанный с возрастанием спроса (благодаря снижению цен) на выпускаемую фирмами продукцию; 3) эффект перелива, связанный с тем, что возросший спрос может выходить за пределы непосредственно тех регионов, где внедряются новые технологии, и перетекать в другие регионы. Согласно полученным оценкам, за весь рассматриваемый авторами период кумулятивные потери за счет первого механизма составили (суммарно по всем регионам) 9,6 млн рабочих мест, тогда как кумулятивный прирост за счет второго механизма – 8,7 млн и за счет третьего – 12,4 млн рабочих мест. Чистый выигрыш благодаря действию технологического прогресса составил 11,6 млн. Данный расчет строился исходя из предположения, что все дополнительные нетрудовые доходы, полученные за счет возросшей эффективности производства, расходуются на приобретение товаров и услуг в соседних регионах (эффект перелива). В качестве альтернативного рассматривался сценарий, при котором все дополнительные нетрудовые «уходили» из системы (то есть расходовались за пределами Европы). Но даже в таком крайнем варианте общий чистый выигрыш в занятости все равно достигал почти 2 млн рабочих мест (Gregory et al., 2016).   Технологический прогресс и подстройка на рынке труда Технологический прогресс может становиться источником безработицы не только тогда, когда он сокращает спрос на труд, но и тогда, когда он затрудняет и замедляет процесс соединения (мэтчинга) работников с рабочими местами. Дело в том, что под его воздействием может меняться не только уровень, но также и структура спроса на рабочую силу. Для преодоления возникших расхождений между структурой спроса и структурой предложения труда оказывается необходима реаллокация рабочей силы – профессиональная, территориальная, межфирменная. Одни профессии устаревают, другие появляются; новые технологии начинают предъявлять более высокие требования к уровню образования и квалификации работников; рабочей силе приходится перемещаться из регионов, где потребность в ней падает, в регионы, где потребность в ней возрастает; фирмы-неинноваторы приступают к увольнениям (или они вообще закрываются), тогда как на фирмах-инноваторов открываются вакансии, так что рабочие места начинают перетекать с первых на вторые. По сути это именно то, что Й. Шумпетер называл процессом «созидательного разрушения». Естественно, что при резких технологических сдвигах приспособление к ним может растягиваться на длительное время и принимать крайне болезненные формы. Переквалификация, овладение новыми профессиями, повышение уровня образования, переезд в другую местность, даже смена места работы – все это требует времени и сопряжено с немалыми издержками. В этом смысле нет сомнений, что технологическая безработица как краткосрочный феномен вполне реальна и, более того, всегда в той или иной мере присутствует на современных рынках труда. Весь вопрос в том, выходит ли она за пределы «нормальной» фрикционной безработицы и если да, то как сильно, а также происходит ли со временем ее рассасывание и если да, то как быстро. Например, в работе (Feldmann, 2013) на данных по двадцати одной развитой стране за период 1985-2009 гг. было показано, что технологические нововведения действительно вызывают временное повышение безработицы в течение первых трех лет после начала их освоения, но затем она возвращается на исходный, более низкий уровень. Важно отметить, что подобный краткосрочный прирост безработицы может наблюдаться даже тогда, когда в долгосрочной перспективе технологический прогресс служит катализатором роста спроса на труд. Здесь действует множество разнонаправленных факторов. Тем не менее в общем случае можно ожидать, что повышение безработицы будет тем значительнее и продолжительнее: 1) чем масштабнее требуемая реаллокации рабочей силы, то есть чем быстрее, глубже и шире сами технологические сдвиги, которые дают ей толчок; 2) чем сильнее разрыв между требованиями, предъявляемыми старыми и новыми технологиями к качеству человеческого капитала работников; 3) чем выше негибкость рынков труда, препятствующая процессу реаллокации и замедляющая ее темпы. Более того, если речь идет не об однократном шоке, а о постоянно воспроизводящейся ситуации, когда скорость технологических изменений устойчиво превосходит скорость адаптации к ним со стороны фирм и работников, то тогда технологическая безработица может наблюдаться не только в краткосрочном, но также и в долгосрочном периоде. Иными словами, при определенных условиях технологический прогресс может становиться причиной повышения «естественной» (равновесной) нормы безработицы. Так, он может усиливать склонность фирм к увольнениям и ослаблять их склонность к открытию вакансий (Aghion, Howitt, 1994). Одно из главных последствий изменений в технологии – устаревание знаний и навыков, накопленных работниками. Это, с одной стороны, должно подталкивать фирмы к тому, чтобы быстрее избавляться от имеющихся у них работников с морально устаревшим человеческим капиталом, а, с другой, к тому, чтобы менее активно нанимать новых работников, поскольку в условиях частых технологических сдвигов ожидаемая продолжительность мэтчинга (соединения работников с рабочими местами) будет короче (причина - все то же ускоренное обесценение знаний и навыков). В то же время поскольку технологический прогресс способствует росту производительности труда, постольку отдача от каждого дополнительно созданного рабочего места будет выше, а это должно стимулировать фирмы, наоборот, к более активному открытию вакансий. В ситуации, когда последний эффект оказывается слабее двух первых, внедрение новых технологий будет вести к повышению «естественной» нормы безработицы10. Однако такой результат нельзя считать предопределенным. Технологический прогресс может принимать различные формы: иногда он требует ликвидации существующих рабочих мест, но иногда все ограничивается лишь их реновацией (Mortensen, Pissarides, 1998). В последнем случае работники адаптируются к требованиям новых технологий, обновляя и пополняя свои знания и навыки, но оставаясь при этом на прежних рабочих местах. И если технологический прогресс в форме создания/ликвидации рабочих мест действительно способен повышать «естественную» норму безработицы, то в форме их реновации он должен, напротив, способствовать ее снижению. Как часто встречаются эпизоды со сверхвысокой краткосрочной технологической безработицей? Экономическая история показывает, что отыскать примеры, когда ускорение технологического прогресса вело бы к резкому скачку общей безработицы, крайне сложно. В начале 20 века появление автомобилей не вызвало массовой безработицы среди извозчиков, кузнецов и шорников; в конце того же века появление компьютеров не вызвало массовой безработицы среди машинисток. Это означает, что чаще всего скорость технологических изменений и скорость подстройки к ним оказываются сопоставимы. В прошлые периоды внедрение новых технологий, как правило, не носило взрывного характера, растягиваясь на более или менее длительный период, достаточный для того, чтобы фирмы и работники успевали адаптироваться к изменившимся условиям. Благодаря этому обычно удавалось избегать каких-либо резких скачков безработицы, обусловленных технологическими факторами. (Скажем, в США, где, как мы упоминали, оборот рабочей силы превышает 120 млн в год, чтобы ощутимо повлиять на общий уровень безработицы, разовый выброс в нее, вызванный внедрением новых технологий, должен был бы составить не менее 0,5-1 млн человек.) Тем не менее некоторые авторы склонны связывать текущие проблемы на рынках труда развитых стран с действием именно технологических факторов. Так, еще недавно Ю. Бринйолфссон и Э. МакАфи предлагали чисто технологическое объяснение устойчиво высокому уровню безработицы, который поддерживался в экономике США на протяжении нескольких лет после окончания Великой рецессии (Brynjolfsson, McAfee, 2011). Однако сейчас, когда безработица в США экономике упала заметно ниже отметки 5%, стало очевидно, что новые технологии были здесь не причем. Но, возможно, в ближайшем будущем нас все-таки ожидает бурный всплеск технологической безработицы, как и предсказывают техноалармисты? При ближайшем рассмотрении подобное развитие событий представляется крайне маловероятным, причем сразу по нескольким причинам. Во-первых, как показывает эмпирический анализ, современный технологический прогресс ориентирован не столько на ликвидацию, сколько на реноацию рабочих мест. Так, компьютеризация способствовала масштабному замещению людей машинами в процессе выполнения рутинных производственных операций (подробнее об этом см. следующий раздел). Но, как подсчитала на данных по Германии за 1979-1999 гг. А. Спиц-Онер, это на 99% произошло за счет уменьшения выполняемых работниками рутинных операций внутри существующих профессий (то есть без их отмирания!) или лишь на 1% за счет ликвидации профессий, являвшихся целиком рутинными (Spitz-Oener, 2006). Но такая форма технологического прогресса, как уже отмечалось, связана скорее с расширением занятости, чем с ее сжатием. Во-вторых, многие алармистские прогнозы строятся исходя из упрощенного деления всех занятых на две группы – низко- и высококвалифицированных. И если считать, что новые технологии уменьшают спрос на первых, но увеличивают спрос на вторых, то отсюда легко прийти к выводу о неизбежности масштабной технологической безработицы, поскольку по понятным причинам вытесняемые машинами малоквалифицированные работники не в состоянии претендовать на рабочие места, требующие высокой квалификации. Однако деление всех занятых на две полярные группы – это всего лишь исследовательский прием, облегчающий анализ. В реальности существует огромное множество градаций в зависимости качества рабочей силы. Нет ничего невозможного в том, чтобы при определенных условиях работники, находившиеся на «дне» профессиональной иерархии, смогли подняться на одну ступеньку вверх; работники занимавшие эту ступеньку ранее, также продвинулись на шаг вперед и так далее вплоть до самой вершины.. Возможность такой «цепной» субституции между различными группами работников резко снижает риск возникновения внезапного всплеска технологической безработицы. В-третьих, продвижение новых технологий может наталкивается не только на инженерные, но также правовые, социальные и этические препятствия, снижающие скорость их распространения. Скажем, массовый переход на беспилотные автомобили невозможен без радикальной ревизии законодательства об ответственности при ДТП, но для такой ревизии может потребоваться много лет11. Когда же процесс диффузии технологических инноваций оказывается достаточно постепенным, подстройка к нему на рынке труда может успешно идти, не порождая высокой технологической безработицы даже в краткосрочном периоде. Но, пожалуй, самое главное, что пока (вопреки предсказаниям техноалармистов) ничто не указывает на ожидающее нас в ближайшем будущем резкое ускорение технологического прогресса. Как показывает Таблица 1, последнее десятилетие можно считать одним из худших периодов в экономической истории развитых стран. В эти годы в них наблюдались самые низкие с начала 20 в. темпы роста не только ВВП, но также совокупной факторной производительности, что можно рассматривать как свидетельство явного замедления технологического прогресса. Можно, конечно, возразить, что такие разочаровывающие показатели – это не более чем результат отрицательного влияния Великой рецессии 2008-2009 гг. Однако при ближайшем рассмотрении отсылка ней оказывается неубедительной.   Таблица 1 Среднегодовые темпы прироста ВВП и совокупной факторной производительности (СФП), развитые страны, 1890-2015 гг., %   1890-1913 гг. 1913-1950 гг. 1950-1975 гг. 1975-1995 гг. 1995-2005 гг. 2005-2015 гг. США             ВВП 3,8 3,3 3,5 3,2 3,4 1,4 СФП 1,3 2,5 1,8 1,1 1,8 0,6 Великобритания             ВВП 1,7 1,3 2,9 2,4 3,0 1,0 СФП 0,5 1,2 1,8 1,8 1,6 -0,1 Еврозона             ВВП 2,4 1,0 5,1 2,5 2,0 0,6 СФП 1,4 1,2 3,6 1,8 0,7 0,2 Япония             ВВП 2,5 2,2 8,2 3,7 1,1 0,5 СФП 0,5 0,7 4,4 1,7 0,9 0,4 Источник: (Bergeaud et al., 2017).   Во-первых, долговременное замедление роста производительности началось в развитых странах за несколько лет до наступления Великой рецессии (в США – с 2005 г.) (Gordon, 2016). Во-вторых, даже после корректировки на ее последствия темпы прироста СФП для развитых стран в 2005-2015 гг. все равно остаются более низкими, чем в другие периоды (Fernald, 2015). В-третьих, вполне естественно, что рецессии негативно влияют на темпы роста ВВП, но не так легко понять, почему они должны негативно влиять также на темпы технологического прогресса. Скажем, в США десятилетие Великой депрессии (1930-е гг.) считается самым «инновационным» периодом в истории страны (Field, 2003). Сегодня большинство исследователей согласны с тем, что произошедшее в развитых странах резкое ухудшение динамики ВВП и динамики производительности – это не краткосрочный эпизод; что с середины 2000-х гг. все они перешли на более низкую долговременную траекторию экономического роста; наконец, что в первую очередь это было связано с замедлением темпов СФП, то есть - технологического прогресса. Из американских экономистов только Бринйолфссон и МакАффи, принадлежащие к числу убежденных технооптимистов, продолжают настаивать на том, что уже в ближайшее время годовые темпы прироста СФП в США ускорятся до 2% (Brynjolfsson, McAfee, 2011). Однако с того момента, когда ими впервые был высказан этот прогноз, прошло уже несколько лет, но никаких признаков обещанного ускорения по-прежнему не заметно. Все остальные авторитетные исследователи экономического роста в США (Д. Джоргенсон, Р. Гордон, Дж. Ферналд, С. Олинер и многие другие), напротив, ожидают серьезного замедления темпов прироста СФП до 0,5-1%. По их оценкам, американской экономике в лучшем случае предстоит возврат к показателям, наблюдавшимся в «застойное» двадцатилетие 1972-1995 гг.12. Но ели это так, то тогда уже по одной этой причине нет смысла ожидать в скором времени какого-либо скачка технологической безработицы. Если темпы технологических изменений, как следует из большинства прогнозов, будут даже ниже исторической «нормы», то и приспосабливаться к ним будет не сложнее, а легче, чем раньше. В свете этого даже краткосрочный всплеск технологической безработицы в ближайшие годы представляется малоправдоподобным. Конечно, технологическое развитие – это трудно прогнозируемый процесс, который таит в себе много неожиданностей, так что ситуация может поменяться очень быстро. Возможно, уже где-то на подходе находятся новые прорывные технологии, которые в очередной раз преобразят мир. Но пока доступные данные рисуют совершенно иную картину: похоже, что впереди у мировой экономики длительный период не слишком быстрого по историческим меркам технологического развития и, как следствие, достаточно вялого роста производительности. В то же время в дискуссиях о технологической безработице нередко забывают, что новые технологии могут влиять не только на спрос, но также и на предложение труда. И если эффекты на стороне спроса – это в значительной мере область догадок и предположений, то эффекты на стороне предложения – уже реальность. Традиционно помимо денежных потерь безработные несли не менее значительные неденежные (психологические) издержки, попадая в ситуацию вынужденного бездействия и социальной изоляции. Однако благодаря компьютерам и Интернету такие издержки стали на порядок меньше: теперь незанятым есть чем заняться (скажем, проводить время за видеоиграми) и есть с кем общаться (через социальные сети). И в той мере, в какой возросла ценность досуга, должны были ослабнуть стимулы к поиску и получению оплачиваемой занятости на рынке. Иными словами, непредвиденным результатом распространения новых технологий могло стать снижение уровня занятости, причем особенно сильное – среди молодежи. Действительно, в работе (Aguiar et al., 2016) показано, что в США кривые предложения труда у всех демографических групп сместились под действием ИКТ вниз, но сильнее всего – у молодых мужчин (21-30 лет) с низким образованием (не обучавшихся в колледже). За 2000-2015 гг. уровень занятости упал у них на 10 п.п. – с 82% до 72% и при этом резко – с 10% до 22% - выросла доля тех, кто в течение всего предыдущего года не трудился ни одного часа. Что касается средней продолжительности отработанного времени в расчете на одного человека, то она сократилась у них на 300 (!) часов в год. Баланс времени изменился следующим образом: время, посвящаемое работе на рынке, снизилось на 3,5, а посвящаемое работе по дому, - почти на 2 часа в неделю; время, посвящаемое учебе, выросло на 1, а посвящаемое досугу, - более чем на 4 часа в неделю. Еще интереснее, что за компьютером молодые мужчины с низким образованием стали проводить в течение недели на 6,5 часов больше, в том числе за видеоиграми – на 5 часов больше, чем раньше. Согласно эконометрическим оценкам авторов, от четверти до половины всего сокращения отработанного времени у этой группы объяснялось переключением на «компьютерные» формы проведения досуга. Иначе говоря, расширение доступа к новым «досуговым» технологиям привело к тому, что молодые американские мужчины с низким образованием стали работать в течение года на 75-150 часов меньше. Аналогичные тренды, хотя и в более ослабленном виде, фиксируются и для остальных демографических групп (Aguiar et al., 2016)13. В этом смысле есть основания утверждать, что сегодня серьезным вызовом для экономической и социальной политики является не столько влияние новых технологий на спрос на труд, сколько их влияние на его предложение.   Технологический прогресс и профессии В последние два десятилетия появилось большое число исследований, где тема «технологический прогресс/спрос на труд» начала рассматриваться под принципиально новым углом зрения, а именно – через призму изменений в профессиональной структуре занятости. В них природа современного технологического прогресса определяется исходя из того, как он влияет на спрос на те или иные группы рабочей силы, на те или иные профессии. Что же касается самого термина «профессия», то им обозначается определенный ограниченный набор задач (трудовых функций), выполнение которых по ходу производственного процесса вменяется работнику. Технологический прогресс неизбежно порождает сдвиги в экономике, которые в случае рынка труда выражаются в перестройке структуры рабочих мест. Рабочие места неоднородны по своим характеристикам: одни предполагают высокую, другие – низкую квалификацию работников; одни связаны с высокой, другие – с низкой оплатой; одни отличаются привлекательными, другие – непривлекательными условиями труда. Природу технологического прогресса можно определить, поняв, как под его воздействием меняется структура рабочих мест - от «хороших» к «плохим» (как думали Смит и Маркс), от «плохих» к «хорошим» или как-то еще. Естественно, что в разные исторические периоды характер влияния технологического прогресса на структуру занятости мог меняться. Ранние исследования, появившихся в начале 1990-х гг., фокусировались на вопросе о том, как компьютерная революция и распространение информационных технологий изменили спрос на труд разной квалификации. В простейшем варианте выделялись две группы занятых – низкоквалифицированные (без высшего образования) и высококвалифицированные (с высшим образованием). Опыт показывает, что современные компьютерные технологии тесно связаны с процессом накопления человеческого капитала, поскольку для их внедрения и использования необходимы квалифицированные работники с высоким формальным образованием (Katz, Murphy, 1992). Можно сказать, что ИКТ комплементарны по отношению к высококвалифицированной, но выступают как субституты по отношению к неквалифицированной рабочей силе. Такой тип технологических изменений получил название «технологического прогресса, смещенного в пользу высококвалифицированной рабочей силы» (skill-biased technological change – SBTC). SBTC предполагает последовательное повышение спроса на квалифицированный труд и снижение – на неквалифицированный. Его следствиями будут: улучшение структуры рабочих мест (вместо «плохих» рабочих мест будут создаваться «хорошие»); повышение производительности труда и заработной платы, причем как у низко-, так и у высококвалифицированных работников; увеличение разрыва в оплате труда между этими группами (иными словами – рост «премии» за высшее образование); углубление неравенства в трудовых доходах. Действительно, как показала первая же работа, где была сформулирована концепция SBTC, в США на протяжении 1970-1980-х гг. численность высококвалифицированных работников росла темпом 3% в год, в то время как относительная численность и относительная заработная плата низкоквалифицированных работников устойчиво снижались (Katz, Murphy, 1992). Позднее аналогичный результат был получен также для нескольких стран ОЭСР с той, правда, оговоркой, что снижение относительной оплаты труда работников с низкой квалификацией наблюдалось только в англосаксонских странах, но не в странах континентальной Европы (Machin, Van Reenen, 1998). Скорее всего, это было связано с различиями в институтах рынка труда. При этом наибольший сдвиг в пользу высококвалифицированной рабочей силы отмечался в фирмах и секторах, сильнее всего затронутых компьютеризацией (Autor et al., 1998; Machin, 1996). Однако круг профессиональных обязанностей может сильно варьировать даже у работников, принадлежащих к одной и той же квалификационной группе. Это обстоятельство никак не учитывалось в концепции SBTC, но стало отправным пунктом для альтернативной концепции «технологического прогресса, направленного на вытеснение рутинного труда» (routine-biased technological change – RBTC) (Autor et al., 2003). Сторонники идеи RBTC предложили более дробную классификацию рабочих мест в зависимости от того, какие задачи надлежит решать работникам, принадлежащим к той или иной профессии: физические или интеллектуальные, рутинные или креативные. Соответственно были выделены три укрупненных кластера видов занятий – нерутинные физические; нерутинные когнитивные; рутинные (независимо от того, идет ли речь о рутинной физической или рутинной когнитивной деятельности). К рутинным относятся трудовые операции, носящие заданный, монотонный, повторяющийся характер. С одной стороны, такие операции предполагают следование строго определенному протоколу, так что они легко поддаются кодификации и программированию с помощью современных ИКТ. С другой, рутинный труд более всего характерен для профессий, располагающихся на средних этажах квалификационной иерархии (банковских кассиров, конторских служащих, учетчиков и т. д.). В то же время многие профессии, не требующие особой квалификации (официантов, сиделок и др.), плохо поддаются компьютеризации, потому что здесь необходимы быстрая реакция, умение вступать в личные контакты с клиентами и т.д. Еще хуже поддаются кодификации и программированию профессии, находящиеся на вершине квалификационной иерархии (менеджеров, специалистов и т.д.), где нужно обладать способностью решать сложные проблемы, интуицией, креативностью, даром убеждения и т.д. В результате современные технологии выступают как комплементарные по отношению к высококвалифицированной и как нейтральные – по отношению к низкоквалифицированной рабочей силе, но как субституты – по отношению к рабочей силе средней квалификации. Из концепции RBTC вытекают три главных предсказания. Первое: в общем массиве задач, решаемых работниками, следует ожидать сдвига от рутинных операций (как физических, так и интеллектуальных) к нерутинным, поскольку выполнение первых во все большей мере берут на себя машины. Эмпирические подтверждения тенденции к снижению удельного веса рутинных задач были получены для англосаксонских стран, стран континентальной Европы и Японии (Autor et al., 2006; Goos, Manning, 2007; Goos et al., 2009; Ikenega, Kambayashi, 2010). Второе: следствием RBTC будет поляризация структуры занятости. В середине профессиональной шкалы будет наблюдаться провал, тогда как рост занятости будет происходить на полюсах, где концентрируются, с одной стороны, «худшие» (наименее оплачиваемые), а, с другой, «лучшие» (наиболее оплачиваемые) рабочие места. Подобные изменения были зафиксированы для многих развитых стран (Autor et al., 2006; Goos, Manning, 2007; Goos et al., 2009; Ikenega, Kambayashi, 2010, Oesch, Rodríguez Menés, 2011). Так, по имеющимся оценкам, за период 1993-2006 гг. в странах Западной Европы доля занятых средней квалификации сократилась на 8 п.п. (Goos et al., 2009). При этом самый быстрый рост доли занятых в сегменте «плохих» рабочих мест наблюдался в странах с более гибкими рынками труда, такими как Великобритания14. Третье: RBTC будет сопровождаться поляризацией также и структуры оплаты труда. Иными словами, рост заработной платы по краям шкалы распределения должен опережать ее рост в середине шкалы. Это вполне логичный результат, поскольку сокращая спрос на работников средней квалификации, RBTC должен вести к относительному снижению их заработков. Правда, подобный исход нельзя считать предрешенным. Так, новые технологии могут быть комплементарны по отношению к сохранившим занятость работникам средней квалификации, что будет способствовать повышению их заработной платы (Autor, 2013). Кроме того, работники средней квалификации, вытесненные со своих прежних рабочих мест, могут в очень разных пропорциях распределяться затем между «плохим» (низкооплачиваемым) и «хорошим» (высокооплачиваемым) сегментами занятости; в случае их активной миграции на «хорошие» рабочие места средней уровень заработной платы может у них даже вырасти (Acemoglu, Autor, 2011). Тем не менее тенденция к поляризация структуры оплаты труда также была подтверждена для рынков труда многих стран (Autor, Dorn, 2013; Firpo et al., 2011; Atkinson, 2008; Dustmann et al., 2009). В настоящее время концепция RBTC является «мейнстримной» и принимается большинством экономистов, занимающихся изучением взаимосвязи между технологическими изменениями и изменениями в структуре занятости15. Здесь, однако, стоит отметить, что разные технологии могут неодинаково влиять на разные группы рутинных профессий. Скажем, если компьютеризация по большей части способствует отмиранию рутинных интеллектуальных видов занятий (таких как конторские служащие), то роботизация – физических (таких как операторы станков). Соответственно порождаемые ими изменения в структуре занятости не обязательно будут совпадать. Так, в ряде работ утверждается, что роботизация в отличие от компьютеризации ведет к снижению спроса на низко- и увеличению спроса на высококвалифицированную рабочую силу, но не к падению спроса на работников средней квалификации, как то предполагает каноническая версия концепции RBTC (Graetz, Michaels, 2015). Иными словами, от роботизации следует ожидать скорее улучшения (upgrading) структуры рабочих мест, чем ее поляризации. Как видно из этого краткого обзора, долгое время экономистов интересовало почти исключительно то, как технологический прогресс связан с изменениями в профессиональной структуре занятости. К не менее важному вопросу о том, как меняя ее, он может влиять на общий уровень занятости, они обратились лишь недавно. Из этой новой серии работ наибольший резонанс получило исследование двух британских экономистов К. Фрея и М. Осборна, представивших прогноз изменений в занятости по профессиям для американской экономики (Frey, Osborne, 2013). Их общий вывод выглядит более чем пессимистически: по оценкам Фрея и Осборна, в ближайшие десять-двадцать лет высокому риску полной автоматизации будет подвержено огромное множество самых разных профессий, на долю которых в настоящее время приходится суммарно почти половина (47%) всех занятых в США. Используя предложенную ими методологию, другие исследователи получили не менее устрашающие цифры: 35% для Финляндии (Pajarinen, Rouvinen, 2014), 59% для Германии (Brzeski, Burk, 2015), 45-60% для стран Европейского союза (Bowles, 2014). Более поздний прогноз компании МакКинзи для экономики США практически совпал с прогнозом Фрея и Осборна – 45% (Chui et al., 2015). Эксперты компании ПрайсуотерхаусКупер были более умеренны: по их прогнозным оценкам, представленным в 2017 г., к началу 2030-х гг. в США под действием автоматизации исчезнут профессии, охватывающие «только» 38% от общей численности занятых (Bailey, 2017). Наконец, по данным Мирового банка, в странах ОЭСР в следующие два десятилетия в результате автоматизации будет ликвидировано 57% всех существующих сегодня рабочих мест (World Bank, 2016). Эти количественные показатели настолько колоссальны, что не могли не вызвать шока у политиков и широкой публики. Поэтому, наверное, имеет смысл прояснить методологию, с помощью которой они были получены. Как полагают Фрей и Осборн, современный мир вступил в полосу беспрецедентно высокой технологической безработицы. Под влиянием технологических изменений знания и навыки, имеющиеся у работников, будут устаревать с такой скоростью, что ни их переквалификации, ни повышение уровня их образования не смогут исправить ситуацию. Все дело в том, что автоматизация начнет активно вытеснять людей не только из рутинных, но также и из нерутинных видов деятельности, будь то вождение автомобилей или услуги, предоставляемые вспомогательным юридическим персоналом (paralegals). Технологическая безработица не грозит только тем профессиям, где автоматизация наталкивается на инженерные «узкие места», поскольку задачи, выполняемые в рамках таких профессий, пока не поддаются переводу на язык кодифицированных правил. Фрей и Осборн выделяют три формы человеческой активности, плохо поддающихся автоматизации: это - восприятие и манипулирование; креативность; социальный интеллект. В тех профессиях, где их удельный вес велик, человеческий труд еще долго будет сохранять сравнительные преимущества перед машинным (так, создание новых идей и артефактов, ведение переговоров, уход за другими в обозримом будущем будут по-прежнему оставаться уделом самих людей). При таком подходе массив рутинных (точнее - потенциально автоматизируемых) видов труда оказывается намного больше, чем это следует из концепции RBTC. В своих расчетах Фрей и Осборн использовали данные о 702 профессиональных группах из справочника O*NET (издание 2010 года), разрабатываемого Министерством труда США. (Более ранние издания этого справочника публиковались под названием «Dictionary of occupational titles».) Они отобрали из этого массива 70 профессий и представили их описания (без указания названий) участникам семинара Факультета инженерных наук Оксфордского университета с просьбой оценить, насколько велик риск полной автоматизации подобных видов деятельности в ближайшие одно-два десятилетия. Полученные экспертные оценки с помощью специальных статистических процедур были распространены на остальные 632 профессии. Затем, используя фактические данные о численности занятых по профессиям в США, авторы распределили всех работников по трем группам в зависимости от того, насколько велик риск автоматизации профессий, к которым они принадлежат. Вероятность до 30% рассматривалась как низкий, вероятность от 30% до 70% - как средний и вероятность свыше 70% - как высокий уровень риска. В первую группу попали 33% всех занятых в настоящее время в США, во вторую 20% и в третью 47%. Иными словами, по оценкам Фрея и Осборна, уже совсем скоро должны исчезнуть профессии, по которым сегодня трудится примерно половина всех американцев! Из их анализа также следовало, что вопреки предсказаниям концепции RBTC о поляризации занятости, максимальному риску автоматизации подвержен труд работников низкой, а не средней квалификации. Однако количественные оценки Фрея и Осборна, а также всех, кто использовал их методологию, выглядят достаточно сюрреалистично. Как заметил Бессен, за несколько лет, прошедших после высказанного ими прогноза, из 37 профессий, которым они сулили скорую смерть (бухгалтеры, аудиторы, банковские служащие по выдаче кредитов, курьеры, посыльные), не была автоматизирована ни одна (Bessen, 2016). Он подсчитал также, что из почти 300 профессий, существовавших в США в 1950 г., к 2010 г. по причине автоматизации исчезла … одна! Это – операторы лифтов, потребность в услугах которых отпала после того, как лифтовые кабины стали оснащаться автоматическими дверями (Bessen, 2016). Вот еще несколько примеров подобного рода. На появление банкоматов техноалармисты отреагировали предсказаниями о полном исчезновении с рынка труда такой профессии как банковские кассиры (bank tellers). Но на практике их численность (в эквиваленте полной занятости) выросла в США с 400 тыс. в 1990 г. до 450 тыс. в настоящее время – и это на фоне увеличения количества банкоматов со 100 тыс. до 425 тыс. (Bessen, 2016). После оснащения касс считывающими устройствами должна была, казалось бы, отмереть профессия кассиров в магазинах (cashiers). Но и их число возросло с 2 млн до 3,2 млн человек. Наконец, численность вспомогательного юридического персонала – а Фрей и Осборн, как мы упоминали, предвидят неминуемое исчезновение этой профессии - увеличилась в США с 85 тыс. до 280 тыс. (Bailey, 2017). (Интересно, что всё это профессии средней квалификации, которые, согласно концепции RBTC, должны активно вытесняться машинами.) На методологическом уровне главный недостаток расчетов Фрея и Осборна был выявлен в работе М. Арнтц с соавторами (Arntz et al., 2016). В ней подчеркивается, что практически все известные профессии крайне неоднородны по своему внутреннему содержанию и представляют собой набор из самых разнообразных - как рутинных, так и нерутиных - функций. Поэтому в подавляющем большинстве случаев автоматизации подвергаются не те или иные профессии целиком, а лишь некоторые вменяемые им функции (задачи). (См. выше ссылку на работу (Spitz-Oener, 2006).) В результате автоматизация чаще ведет не к отмиранию целых профессий, а к изменениям в структуре задач, решаемых в их рамках: количество времени, уделяемого работниками рутинным операциям, сокращается, тогда как уделяемого нерутинным операциям, возрастает. Однако методология Фрея и Осборна этого не учитывает. Как показали Арнтц с соавторами (Arntz et al., 2016), при переходе от анализа на уровне целых профессий к анализу на уровне отдельных задач, доля рабочих мест с высоким риском подвергнуться в ближайшие 10-20 лет полной автоматизации снижается до 9% (усредненная оценка по 21 развитой стране). По отдельным странам этот показатель варьирует от 7% для Южной Кореи до 12% для Австрии16. В случае США он тоже составляет 9%, что представляет разительный контраст с 47% из работы Фрея и Осборна. Причина таких гораздо более низких оценок проста: все дело в том, что едва ли не все существующие профессии в большей или меньшей степени завязаны на формы человеческой активности (такие, например, как личное взаимодействие с другими людьми), которые сами Фрей и Осборн рассматривают в качестве труднопреодолимых инженерных «узких мест» на пути автоматизации. Но если это так, то тогда потенциал автоматизации целых профессий (в отличие от автоматизации отдельных задач) оказывается далеко не так велик, как они предполагают. Объясняя причины наблюдаемой межстрановой вариации, Арнтц с соавторами ссылаются на действие нескольких факторов (Arntz et al., 2016). Во-первых, меньший риск потерь в занятости при внедрении новых технологий отмечается в странах с более образованной рабочей силой. (Вслед за Фреем и Осборном они также отмечают, что максимальному риску автоматизации подвержен труд низко-, а не среднеквалифицированных работников.) Во-вторых, многое зависит от принципов организации труда в тех или иных странах. Там, где организация труда базируется на принципах групповой работы и тесного личного взаимодействии с другими работниками, возможности для автоматизации также оказываются уже. В-третьих, важное значение имеет то, как далеко продвинулась та или иная страна по пути технологического прогресса. Поскольку в технологически более отсталых странах неиспользованный потенциал для автоматизации больше, масштабы предстоящего замещения людей машинами также оказываются в них значительнее – просто потому, что в технологически более передовых странах такое замещение по большей части произошло уже раньше. Но даже свои собственные оценки Арнтц с соавторами считают сильно завышенными (Arntz et al., 2016). Во-первых, их анализ строится на тех же субъективных экспертных данных (с выделением трех инженерных «узких мест»), что и анализ Фрея и Осборна. Но опыт показывает, что эксперты, как правило, склонны сильно преувеличивать скорость распространения новых технологий. Во-вторых, и оценки Фрея и Осборна, и оценки Арнтц с соавторами говорят только о технической возможности автоматизации в тех или иных сферах, но не о ее экономической целесообразности. В зависимости от того, каковы относительные цены на факторы производства, фирмам может быть невыгодно внедрение определенных инноваций, если те не смогут окупить связанных с ними издержек. В-третьих, работники устаревающих профессий не обязательно должны «выдавливаться» в безработицу: многие из них могут успешно приспосабливаться к изменившимся условиям, переключаясь с выполнения одних задач на выполнение других и осваивая навыки и умения, комплементарные по отношению к новым технологиям. В-четвертых, как уже отмечалось, переход на новые технологии может идти со значительным временным лагом после их появления из-за различных препятствий – экономических, правовых, этических, возникающих на их пути. Их внедрение может тормозиться отсутствием квалифицированного персонала, способного работать с новым оборудованием; серьезным тормозом могут выступать правовые ограничения (см. обсуждение в предыдущем разделе ситуации с беспилотными автомобилями); в обществе могут существовать сильные этические предпочтения в пользу выполнения определенных видов работ людьми, а не машинами (как, скажем, в случае ухода за больными и престарелыми). Все это должно замедлять темпы распространения новых технологий и соответственно делать приспособление к ним менее болезненным. Наконец, ни в работе Фрея и Осборна, ни в работе Арнтц с соавторами никак не учитывается действие макроэкономических компенсирующих механизмов. Однако, как мы видели, технологический прогресс ведет не только к ликвидации «старых», но также и к активному созданию «новых» рабочих мест, причем последний эффект может значительно перевешивать первый.   Заключение Наиболее общие итоги нашего анализа можно представить так: в долгосрочной перспективе сокращение спроса на труд под действием новых технологий является не более чем теоретической возможностью, которая до сих пор никогда не была реализована на практике; на уровне отдельных фирм между технологическими инновациями и ростом занятости наблюдается устойчивая положительная связь; на секторальном уровне технологические изменения вызывают разнонаправленную реакцию занятости, поскольку разные отрасли находятся на разных стадиях жизненного цикла; на макроуровне технологический прогресс выступает в качестве положительного либо нейтрального, но не отрицательного фактора; вопрос о влиянии на занятость роботизации остается открытым, разные исследователи приходят к неоднозначным выводам; всплеск технологической безработицы даже в краткосрочной перспективе представляется крайне маловероятным, поскольку по историческим меркам темпы самого технологического прогресса будут в предстоящие десятилетия, по-видимому, недостаточно высокими; влияние новых технологий на предложение труда может представлять более серьезную проблему, чем их влияние на спрос на труд; технологические изменения гораздо сильнее воздействуют на структуру занятости, чем на ее уровень; что касается профессий, то современный технологический прогресс связан не столько с изменениями в их номенклатуре, сколько с изменениями в их внутреннем содержании, а именно - с вытеснением рутинных задач нерутинными в рамках существующих видов занятий. И последний комментарий по поводу «футурологии» сторонников идеи технологической безработицы. По большому счету, к их предсказаниям едва ли стоит относиться серьезно, поскольку они строятся при игнорировании того фундаментального факта, что человечество живет и будет продолжать жить в условиях ограниченности ресурсов. Но, как отмечали А. Алчиян и Р. Аллен, в мире редкости всегда будет неограниченное число (потенциальных) рабочих мест (см. их высказывание, послужившее эпиграфом к статье). В таком мире множество желаний людей остаются неудовлетворенными, потому что попытки удовлетворить их обходились бы слишком дорого, говоря иначе - требовали бы непомерно больших затрат ресурсов. Повышая производительность, технологический прогресс высвобождает ресурсы, создавая тем самым возможности для удовлетворения потребностей, удовлетворить которые раньше люди просто физически не могли себе позволить. Но неудовлетворенное желание одного человека есть потенциальное рабочее место для другого человека. А это значит, что пока какие-то потребности людей будут оставаться неудовлетворенными, не будет недостатка и в рабочих местах. Тотальная замена людей машинами представима только в ситуации полного насыщения всех человеческих потребностей, то есть в воображаемом мире, в котором проблема редкости перестала бы существовать (Nordhaus, 2015). Но, как писал еще Адам Смит (Смит, 2007, Книга 1, Глава 11, Часть 2), если стремление к пище имеет своим пределом вместимость желудка, то страсть к разнообразию не имеет пределов...   Список литературы / References Гимпельсон В., Капелюшников Р. (2015) «Поляризация» или «улучшение»? Эволюция структуры рабочих мест в России в 2000-е годы. Вопросы экономики, № 7, С. 87-119. Маркс К. (1960) Капитал / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Москва: Госполитиздат. Издание второе. Т. 23. Рикардо Д. (2007) Начала политической экономии и принципов налогообложения. М.: Эксмо. Смит А. (2007) Исследование о причинах и природе богатства народов. М.: Эксмо. Acemoglu D., Autor D. (2011) Skills, Tasks and Technologies: Implications for Employment and Earnings / Handbook of Labor Economics. Amsterdam: Elsevier. Vol. 4b, P. 1043-1171. Acemoglu D., Restrepo P. (2017) Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets. Cambridge (Mass.): NBER. NBER Working Paper 23285. Alchian A. A., Allen W. R. (1972) University Economics. 3-d edition. Belmont: Wadsworth Publishing Company. Aghion P., Howitt P. (1994) Growth and Unemployment. Review of Economic Studies, Vol. 61, No. 3, P. 477-494. Arnold D., Butschek S., Müller D., Steffes S. (2016) Digitalisierung am Arbeitsplatz. Aktuelle Ergebnisse einer Betriebs- und Beschäftigtenbefragung. Berlin: Forschungsbericht im Auftrag des Bundesministeriums für Arbeit und Soziales und des Instituts für Arbeitsmarkt- und Berufsforschung. Auguiar M., Bils M., Charles K., Hurst E. (2016) Leisure and Luxuries and the Labor Supply of Young Men. Unpublished manuscript. Antonucci T., Pianta M. (2002) Employment Effects of Product and Process Innovation in Europe. International Review of Applied Economics, Vol. 16, No. 3, P. 295-307. Arntz M., Gregory T., Zierahn U. (2016) The Risk of Automation for Jobs in OECD Countries: A Comparative Analysis. Paris: OECD Publishing. OECD Social, Employment and Migration Working Paper 189. Atkinson A. (2008): The Changing Distribution of Earnings in OECD Countries. Oxford: Oxford University Press. Autor D., Katz L., Krueger A. (1998) Computing Inequality: Have Computers changed the Labor Market? Quarterly Journal of Economics, Vol. 113, No. 3, P. 1169-1213. Autor D., Levy F., Murnane R. (2003) The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration. Quarterly Journal of Economics, Vol. 118, No. 4, P. 1279-1333 Autor D., Katz L., Kearney M. (2006) Measuring and Interpreting Trends in Economic Inequality - The Polarization of the U.S. Labor Market. American Economic Review, Vol. 96, No. 2, P. 189-194. Autor D., Dorn D. (2013) The Growth of Low Skill Service Jobs and the Polarization of the U.S. Labor Market. American Economic Review, Vol. 103, No. 5, P. 1553-1597. Autor D. H., Dorn D., Hanson G. H. (2015) Untangling Trade and Technology: Evidence from Local Labor Markets. Economic Journal, Vol. 125, No. 584, P. 621-646. Autor D., Salomons A. (2017)Robocalypse Now – Does Productivity Growth Threaten Employment? (http://conference.nber.org/confer//2017/AIf17/Autor.pdf) Bailey R. (2017) Are Robots Going to Steal Our Jobs? (http://reason.com/archives/2017/06/06/are-robots-going-to-steal-our) Bergeaud A., Cette G., Lecat R. (2017) Total Factor Productivity in Advanced Countries: A Long-term Perspective. International Productivity Monitor, No. 32, Spring, P. 6-24. Bessen J. (2016) How Computer Automation Affects Occupations: Technology, Jobs, and Skills. Boston: Boston University School of Law. Law and Economics Paper No. 15-49. Bessen J. (2017) Automation and Jobs: When Technology Boosts Employment. Boston: Boston University School of Law. Law and Economics Paper No. 17-09. Blanchflower D.G., Burgess S.M. (1998) New Technology and Jobs: Comparative Evidence from a Two Country Study. Economics of Innovation and New Technology, Vol. 5, No. 2, P. 109–138. Blien U., Ludewig O. (2017) Technological Progress and (Un)employment Development. Bonn: IZA. IZA Discussion Paper10472. Bogliacino F., Pianta M. (2010) Innovation and Employment. A Reinvestigation Using Revised Pavitt Classes. Research Policy, Vol. 39, No. 6, P. 799-809. Bogliacino F., Vivarelli M. (2012) The Job Creation Effect of R&D Expenditures. Australian Economic Papers, Vol.51, No. 2, P. 96-113. Boltho A., Glyn A. (1995) Can Macroeconomic Policies Raise Employment? International Labour Review, Vol. 134, No. 4-5, P. 451-470. Boston Consulting Group. (2015) Back to the Future: The Road to Autonomous Driving (http://de.slideshare.net/TheBostonConsultingGroup/the-road-to-autonomous-driving) Bowles J. (2014) The Computerization of European Jobs. Brussels: Bruegel. Brzeski C., Burk I. (2015) Die Roboter kommen. Folgen der Automatisierung für den deutschen Arbeitsmarkt. ING DiBa Economic Research. Brynjolfsson E., McAfee A (2011). Race Against the Machines: How the Digital Revolution is Accelerating Innovation, Driving Productivity, and Irreversibly Transforming Employment and the Economy. Lexington (Mass.): Digital Frontier Press. Brynjolfsson E., McAfee A. (2014) The Second Machine Age: Work, Progress, and Prosperity in a Time of Brilliant Technologies. New York: WW Norton & Company. Brynjolfsson E., Rock D., Syverson Ch. (2017) Artificial Intelligence and the Modern Productivity Paradox: A Clash of Expectations and Statistics (http://conference.nber.org/confer//2017/AIf17/Brynjolfsson_Rock_Syverson.pdf) Buerger M., Broekel T., Coad A. (2012) Regional Dynamics of Innovation: Investigating the Co-Evolution of Patents, Research and Development (R&D), and Employment. Regional Studies, Vol. 46, No. 5, P. 565–582. Chui M., Manyika J., Miremadi M. (2015) Four Fundamentals of Workplace Automation. McKinsey Quarterly, November. Ciriaci D., Moncada-Paternò-Castello P., Voigt P. (2016) Innovation and Job Creation: A Sustainable Relation? Eurasian Business Review, Vol. 6, No. 2, P. 189-213. Clark J. (1987.) A Vintage-Capital Simulation Model / C. Freeman, L. Soete eds. Technical Change and Full Employment. Oxford: Basil Blackwell. Coad A., Rao R. (2011) The Firm-Level Employment Effects of Innovations in High-Tech US Manufacturing Industries. Journal of Evolutionary Economics, Vol., 21, No. 2, P. 255-283. Cortes G. M., Salvatori A. (2015) Task Specialization within Establishments and the Decline of Routine Employment. Manchester: University of Manchester.Unpublished manuscript. Dustmann, C., Ludsteck J., Schönberg U. (2009) Revisiting the German Wage Structure. Quarterly Journal of Economics, Vol. 124, No. 2, P. 843-881. Evangelista R., Savona M. (2002) The Impact of Innovation on Employment in Services: Evidence from Italy. International Review of Applied Economics, Vol. 16, No. 3, P. 309–318. Feldmann H. (2013) Technological Unemployment in Industrial Countries. Journal of Evolutionary Economics, Vol. 23, No. 5, P. 1099-1126. Fernald J. (2015) Productivity and Potential Output before, during and after the Great Recession. NBER Macroeconomics Annual 2014, Vol. 29, P. 1-51. Field A. J. (2003) The Most Technologically Progressive Decade of the Century. American Economic Review, 2003, Vol. 93, No. 4, P. 1399-1413. Firpo S., Fortin N., Lemieux T. (2011) Occupational Tasks and Changes in the Wage Structure. Bonn: IZA. IZA Discussion Paper 5542. Ford M. (2015) Rise of the Robots: Technology and the Threat of a Jobless Future. New York: Basic Books. Frey C., Osborne M. (2013) The Future of Employment: How Susceptible are Jobs to Computerisation? Oxford: Oxford Martin School. Working Paper. Gaggl P., Wright G. C. (2014) A Short-Run View of What Computers Do: Evidence from a UK Tax Incentive. Essex: University of Essex. Department of Economics Working Paper 752. Goos M., Manning A. (2007) Lousy and Lovely Jobs: The Rising Polarization of Work in Britain. Review of Economics and Statistics, Vol. 89, No. 1, P. 118-133. Goos M., Manning A., Salomons A. (2009) Job Polarization in Europe. American Economic Review, Vol. 99, No. 2, P. 58-63. Gordon R. J. (2016) The Rise and Fall of American Growth. Princeton, NJ: Princeton University Press. Graetz G., Michaels G. (2015) Robots and Work. Bonn: IZA. IZA Discussion Paper 8938. Greenan N., Guellec D. (2000) Technological Innovation and Employment Reallocation. LABOUR, Vol. 14, No. 4, P. 547-590. Gregory T., Salomons A., Zierahn U. T. (2016): Technological Change and Regional Labor Market Disparities in Europe. Mannheim: Centre for European Economic Research. Discussion Paper 16-053. Hall B. H., Lotti F., Mairesse J. (2008) Employment, Innovation, and Productivity: Evidence from Italian Microdata. Industrial Corporation Change, Vol. 17, No. 4, P. 813–839. Harari Y. N. (2017)Homo Deus: a Brief History of Tomorrow. New York: Harper Collins. Harrison R., Jaumandreu J., Mairesse J., Peters B. (2014) Does Innovation Stimulate Employment? A Firm-Level Analysis Using Comparable Micro-Data from Four European Countries. International Journal of Industrial Organization, Vol. 35, No. 1, P. 29-43. Ikenaga T., Kambayashi R. (2010) Long-term Trends in the Polarization of the Japanese Labor Market: The Increase of Non-routine Task Input and Its Valuation in the Labor Market. Hitotsubashi University Institute of Economic Research Working Paper. Jäger A., Moll C., Som O., Zanker C. (2015) Analysis of the Impact of Robotic Systems on Employment in The European Union. Brussels: The European Union. Fraunhofer ISI. Kalmbach P., Kurz H. D. (1990) Micro-electronics and Employment: A Dynamic Input-output Study of the West-German Economy. Structural Change and Economic Dynamics, Vol. 1, No. 2, P. 371-386. Katz L., Murphy K. (1992): Changes in Relative Wages, 1963-1987: Supply and Demand Factors. Quarterly Journal of Economics, Vol. 107, No. 1, P. 35-78. Keynes J. M. (1931) Economic Possibilities for our Grandchildren / Keynes J. M. Essays in Persuasion. London: Macmillan. Klette T. J., Førre S. E. (1998) Innovation And Job Creation In A Small Open Economy – Evidence From Norwegian Manufacturing Plants 1982–92. Economics of Innovative Technologies, Vol. 5, No. 2, No. 247–272. Lachenmaier S., Rottmann H. (2011) Effects of Innovation on Employment: A Dynamic Panel Analysis. International Journal of Industrial Organization, Vol. 29, No. 2, P. 210-220. Layard R., Nickell S. (1985) The Causes of British Unemployment. National Institute Economic Review, Vol. 111, No. 1, P. 62-85. Leontief W. W (1952) Machines and Man. Scientific American, September, P. 150-160. Leontief W. Duchin F. (1986) The Future Impact of Automation on Workers. Oxford: Oxford University Press. Machin S. (1996) Changes in the Relative Demand for Skills in the U. K. Labour Market / A. Booth, D. Snower ed. Acquiring Skills: Market Failures, Their Symptoms and Policy Responses. Cambridge (Mass.): Cambridge University Press. Machin S., Van Reenen J. (1998) Technology and Changes in Skill Structure: Evidence from Seven OECD Countries. Quarterly Journal of Economics, Vol. 113, No. 4, P. 1215-1244. Mokyr J., Vickers C., Ziebarth N. L. (2015) The History of Technological Anxiety and the Future of Economic Growth: Is This Time Different? Journal of Economic Perspectives, Vol. 29, No. 3, P. 31-50. Mortensen D. T., Pissarides C. A. (1998) Technological Progress, Job Creation, and Job Destruction. Review of Economic Dynamics, Vol. 1, No. 4, P. 733-753. Nickell S., Kong P. (1989) Technical Progress and Jobs. London: London School of Economics. Centre for Labour Economics Discussion Paper 366. Nordhaus W. D. (2015) Are We Approaching an Economic Singularity? Information Technology and the Future of Economic Growth. Cambridge (Mass.): NBER. NBER Working Paper21547. Padalino S., Vivarelli M. (1997) The Employment Intensity of Economic Growth in the G-7 Countries. International Labour Review, Vol. 136, No. 2, P. 191-213. Pajarinen M., Rouvinen P. (2014) Computerization Threatens One Third of Finnish Employment. ETLA Brief 22. Pellegrino G., Piva M., Vivarelli M. (2017) Are Robots Stealing Our Jobs?Bonn: IZA. IZA Discussion Paper 10540. Pfeiffer S., Suphan A. (2015). The Labouring Capacity Index: Living Labouring Capacity and Experience as Resources on the Road to Industry 4.0. Hohenheim: University of Hohenheim. Working Paper 2. Pianta M. (2000) The Employment Impact of Product and Process Innovations / M. Vivarelli, M. Pianta eds. The Employment Impact of Innovation: Evidence and Policy. London: Routledge. Pini P. (1996) An Integrated Cumulative Growth Model: Empirical Evidence for Nine OECD countries, 1960-1990. LABOUR, Vol. 10, No. 1, P. 93-150. Piva M., Vivarelli M. (2005) Innovation and Employment: Evidence from Italian Microdata. Journal of Economics, Vol. 86, No. 1, P. 65-83. Piva M., Vivarelli M. (2017) Technological Change and Employment: Were Ricardo and Marx Right? Bonn: IZA. IZA Discussion PaperNo. 10471 Regev H. (1998) Innovation, Skilled Labour, Technology and Performance in Israeli Industrial Firms. Economics of Innovation and New Technology, Vol. 5, No. 2, P. 301–323. Rifkin J. (1995) The End of Work: The Decline of the Global Labor Force and the Dawn of the Post-Market Era. New York: Putnam. Samuelson P. A. (1989). Ricardo Was Right! Scandinavian Journal of Economics, Vol. 91, No. 1, P. 47-62. Sacristán Díaz M., Quirós Tomás F. J. (2002) Technological Innovation and Employment: Data From a Decade in Spain. International Journal of Productivity Economics, Vol. 75, No. 3, P. 245–256. Schumpeter J. (1954) History of Economic Analysis. New York: Oxford University Press. Simonetti R., Taylor K., Vivarelli M. (2000). Modelling the Employment Impact of Innovation / M. Vivarelli, M. Pianta eds. The Employment Impact of Innovation: Evidence and Policy. London: Routledge. Sinclair P. J. N. (1981) When will Technical Progress Destroy Jobs? Oxford Economic Papers, Vol. 31, No. 1, P. 1-18. Smolny W. (1998) Innovations, Prices and Employment: A Theoretical Model and an Empirical Application for West German Manufacturing Firms. Journal of Industrial Economics, Vol. 46, No. 3, P. 359-381. Spitz-Oener A. (2006) Technical Change, Job Tasks, and Rising Educational Demands: Looking outside the Wage Structure. Journal of Labor Economics, Vol. 24, No. 2, P. 235-270. Summers L. H. (2013) Economic Possibilities for Our Children. The 2013 Martin Feldstein Lecture. NBER Reporter, No. 4, P.1-6. Van Reenen J. (1997) Employment and Technological Innovation: Evidence from U.K. Manufacturing Firms. Journal of Labor Economics, Vol. 15, No. 2, P. 255-284. Vivarelli M. (1995) The Economics of Technology and Employment: Theory and Empirical Evidence. Aldershot: Elgar. Vivarelli M. (2007) Innovation and Employment: A Survey. Bonn: IZA. IZA Discussion Paper, 2621. Vivarelli M., Evangelista R., Pianta M. (1996) Innovation and Employment in Italian Manufacturing Industry. Research Policy, Vol. 25, No. 7, P. 1013-1026. Wicksell K. (1961) Lectures on Political Economy. London: Routledge & Kegan. Whitley J. D., Wilson R. A. (1982) Quantifying the Employment Effects of Micro-electronics. Futures, Vol. 14, No. 6, P. 486-495. Whitley J. D., Wilson R.

26 ноября 2017, 15:00

Центробанки не видят выхода из кризиса

Хайме Каруана - с 2009 г. глава Банка международных расчётов (Bank for International Settlements - BIS), называемого в финансовом мире центробанком центробанков. Эта организация расположена в швейцарском Базеле, но имеет экстерриториальный статус и не подчиняется законодательству какой-либо страны. В 2000-2006 г.г. Каруана был главой банка Испании - во время кредитной накачки стран группы PIIGS. В […]

25 ноября 2017, 17:00

Финансовые кризисы и почему сольют доллар

Профессор факультета политологии, Университета Манитобы  (Виннипег, Канада) Радика Десай в рамках Международной постглобализационной инициативы в сотрудничестве с ИГСО выступила с докладом, который ИА REX с незначительными сокращениями (таблиц и рисунков) публикует ниже: Финансовые кризисы и конец доллара как мировой валюты Выходя за пределы внутренней сферы обращения, деньги сбрасывают с себя приобретенные ими в этой сфере локальные […]

24 ноября 2017, 09:01

Готов ли Вашингтон к биткойну?

Кто в Вашингтоне понимает, что такое биткойн, и как он действует? И кто в целом имеет представление о криптовалюте? В американской столице все говорят о Чарли Роузе (Charlie Rose), о сенаторе Эле Франкене (Al Franken) (демократ из Миннесоты), о Рое Муре (Roy Moore) и им подобных знатоках. Но мне кажется, что в мире происходит нечто очень важное и значительное. Не получится ли так, что мир захлестнет волна новых «денег», а озабоченный другими проблемами Вашингтон этого не заметит? Или это просто очередное повальное увлечение в интернете, о котором через год никто и не вспомнит?

04 февраля 2017, 20:43

"Э" -- экономическое. Из серии "придумайте выход", когда выхода нет...

В "день перепоста" этого блога -- краткий экскурс в экономическую ситуацию от главного экономиста движения "Сути времени" Бялого: ...мировые экономические структуры, которые определяют глобальную экономическую политику, проявляют некий странный оптимизм, надежды на то, что вот-вот всё это, кошмар закончится, мы перейдем к быстрому экономическому росту.Самая главная из таких структур, вроде бы обязанная этим заниматься, Международный валютный фонд, она тоже этим грешит.Линия изменения темпов роста мирового ВВП и прогнозы ежегодные, которые давал Международный валютный фонд.Можно сказать с уверенностью, что сейчас снова ошибаются.Каждый год объявляют переход к росту, причем ошибаются в этом довольно сильно и болезненно, потому что, не зная прогноза, не понимая, что будет происходить, крупные экономические проекты совершенно невозможно как-то планировать.Глядя на эту картинку, люди не верят, что снова не ошибка, а потому черта с два они инвестируют в развитие своего производства, черта с два инвестируют в новые предприятия, в новые товары, в новые услуги и так далее.То есть это прямым образом сказывается на проблеме экономического роста.Темпы роста сегодня, как мы видим, упали мировые до 3% в год примерно.Это крайне мало по сравнению с тем, что было совсем недавно.если говорить о развитых экономиках, которые давно когда-то были локомотивом мирового роста, то там ситуация совсем печальная – от 0 до минимальных процентов.Экономический рост в развитых именно странах довольно сильно сфальсифицирован. Сфальсифицирован статистикой и сфальсифицирован новыми системами счета валового внутреннего продукта, куда что только ни помещают, ни пересчитывают.То какие-то гедонистические коэффициенты, якобы новая продукция почему-то в два раза лучше удовлетворяет потребности.То в ВВП начали, официально, без дураков, включать проституцию, спекуляции валютные, торговлю людьми, торговлю наркотиками, нелегальную торговлю оружием – всё это сегодня уже в счете ВВП, я не шучу.Если говорить не о долларах, а считается-то всё в долларах, а в физическом объеме выпуска, то ситуация еще хуже.Промышленный спад в ведущих странах за редким исключением идет давно и достаточно быстро.То же самое происходит в мировой торговле.Ее объемы впервые за много десятков лет не растут, а падают даже вот в этом самом искаженном долларовом выражении.Начиная примерно с 2000 года почти стагнация, поскольку речь идет о долларовых переоценках, а не о физических объемах экспорта.И это показывали индексы, там, Baltic dry и другие, по перевозкам товаров, по международным. А здесь уже начался спад не только по физическим объемам, но и по денежному эквиваленту, долларовому этому.Основную роль в выходе из этой рецессии взяли на себя центральные банки, которые развернули гигантские, в триллионы долларов, евро, йен, фунтов, франков и так далее программы накачки экономик свежими деньгами.На сегодняшний день формально завершена программа количественного смягчения в Соединенных Штатах.Реально она продолжается.То есть скупаются уже не долговые расписки, не облигации компаний и банков, а скупаются активы.А программы ЕЦБ, банка Японии, других ЦБ продолжаются.И в результате с начала кризиса активы на балансах основных центральных банков мира выросли почти в 6 раз.Вот 100% в 2007 году.В 6 ра рост за короткий промежуток времени.Это фактически, скажем так, дутые деньги.Деньги, которые не обеспечены никакими товарами и услугами.Это деньги страшные, потому что они копятся, их некуда девать.Большинство мировых ЦБ снизили свои ставки.Ключевые ставки у некоторых центральных банков сегодня являются отрицательными.Стоимость кредитования около нулевая или отрицательная.фактически большинство банков кредитуют получателя кредита, то есть приплачивают получателю кредита за то, чтобы взял кредит.это – и закачка денег, и практически бесплатные кредиты, - делается для того, чтобы хоть как-то заставить мировую экономику работать.Чтобы появились инвестиции, чтобы был экономических рост.Но серьезных инвестиций нигде практически нет, и роста тоже, соответственно, почти нет. Причины главные две.Первая в том, что в условиях кризиса бизнес просто не видит крупных прибыльных проектов для того, чтобы вкладывать деньги.не вижу, поэтому сижу на деньгах или использую куда-то в другое место.вторая причина – кризисная неопределенность, непредсказуемость экономической ситуации.глобальные финансовые власти постоянно ошибаются, причем ситуация с мировым производством и спросом не улучшается.В попытках хоть как-то спасти ситуацию, обозначить перелом вот этой трагической глобальной тенденции к какому-то лучшему, центральные банки начинают фактически рисовать благополучие.Во-первых, они проводят массированные скупки долговых обязательств корпораций других государств.То есть повышают спрос на активы на глобальном рынке и, значит, цену этих активов.Соответственно фондовые индексы будут расти.Более того, в последнее время ЦБ начали скупать не только государственные и корпоративные облигации, но еще и акции компаний.Опять-таки — совершенно невиданные меры в современной экономической истории. Не бывало такого.Покупают не только корпоративные облигации, не только государственные облигации, но и акции компаний, корпораций с рынка.ЦБ в результате такой макрофинансовой химии задирают, с одной стороны накапливают гигантские деньги (активы), а с другой стороны задирают вверх фондовые индексы, несмотря на то, что в кризис никакого улучшения нет.Картинка индекса Доу-Джонс: с минимума примерно в 7 тысяч в провале кризиса сегодня он добрался до 20 тысяч.В 3 с лишним раза -- экономика не растет, а цена активов в 3 с лишним раза выросла.Как это может быть?В логике любой внятной этого быть не может.Но это сделано.Это якобы должно побудить инвесторов к тому, чтобы кредитоваться и инвестировать.Расчет на то, что у большинства обывателей, которые работают на рынке с арифметикой начальной плохо, и они на 3 делить и умножать не умеют, поэтому им поверят, раз индекс растет, значит, можно инвестировать.Но к сожалению, почти нет таких, которые не умеют делить на 3, а в результате все деньги, которые бизнес получает с рынка, в инвестиции не идут.Они идут на то, чтобы наращивать дивиденды акционерам и зарплаты и бонусы менеджменту корпораций, а также на то, чтобы проводить сделки по слиянию и поглощению.В результате идет бешенное укрупнение капитала, олигархизация всех рынков.На рынках все меньше субъектов, которые способны конкурировать, значит, рынок со свободной конкуренцией не существует.О нем уже давно можно было забыть в большинстве отраслей вроде информации или радиоэлектроники, или автомобилей, теперь этот процесс олигархизации, то есть создание негласных пулов компаний распространяется на всё более мелкие, всё более менее значительные рынки, то есть рыночной экономики в классическом понимании в мире уже практически нет.Ее остатки сохранились где-нибудь в совсем периферийных экономиках.Нет капитализма в классическом понимании.Есть что-то совсем другое и достаточно мрачное.Но это — не бесплатное удовольствие.До такой бешенной скорости роста стоимости потребления без реального роста производства в экономической теории прямо и просто называется пузырем.На фондовых рынках быстро надувается новый, причем еще более крупный пузырь, и конечно же, более опасный, чем тот, что лопнул в 2007 году.Это был знаменитый пузырь доткомов, когда вот эти новые интеллектуальные информационные компьютерные системы пытались внедрить их, обещали, что они обеспечат невиданный экономический рост, в них вкладывали бешеные деньги, надули пузырек.Второй пузырь — это тот, из-за которого грохнулся весь мир глобальной экономики в 2007 году и далее.Пузырь на рынке стандартной ипотеки, мусорных ипотечных облигаций.Сейчас надут третий пузырь по масштабу по сравнению с реальным номинальным ВВП, который — подчеркну, к тому же задран, реально провал гораздо глубже — этот пузырь не может не взорваться. Так и он непременно взорвется, и все напряженно думают, когда и именно, и кому достанется больнее всего.В результате в мировой экономической прессе всё больше рассуждений (вполне авторитетных, между прочим) о том, что центральные банки уже полностью исчерпали свои возможности управления национальными экономиками и глобальными процессами роста.Нет у них инструментария, нет методов в существующей структуре экономики, которую сейчас часто называют сейчас «финансовым капитализмом», хотя это — ёмкое определение, но недостаточное.В ней уже нет тех механизмов, нет регулятивных мер ни у кого для того, чтобы хоть как-то управлять и как-то исправлять ситуацию.И при этом все чаще говорится о том, что мы сегодня сталкиваемся с такой системой глобальных рисков, которая требует фундаментальной перестройки мировой рыночной системы.Но при этом я нигде не встречал рассуждений почему-то, в которых говорится о том, что именно пул мировых центробанков и приближенных к ним транснациональных как правило банков или финансовых холдингов, который скупает активы, он фактически становится совокупным хозяином львиной доли мирового богатства.То есть уже не распределенный рыночный капитал, а центробанки и приближенные к ним транснациональные финансовые холдинги становятся потихоньку (это как бы малозаметно) реальными хозяевами мира экономическими (финансовыми).Но об этом почему-то в качестве глобальных рисков никто не говорит.Уже произошла или происходит вот эта катастрофическая перестройка глобальной рыночной экономики, она уже совсем другая, но об этом не говорят.В появляющихся в экономической прессе прогнозных перечнях рисков, если на это и намекается, то очень невнятно и где-то в конце списка.Штаты накопили совершенно беспрецедентный долг -- $20 трлн государственного долга.Причем $10 трлн из этих $20 трлн были накоплены всего в последние 8 лет при Обаме.Ну и остальное разное еще $60 трлн.Откуда прежде всего берется главный, наиболее болезненный государственный долг.Это прежде всего отрицательное сальдо внешнеторгового баланса Соединенных Штатов, которое много лет стабильно держится на очень высоких уровнях.Его динамика за 10 месяцев последнего года.Помесячно нигде меньше 36-38 миллиардов долларов разбаланса, дефицита не было.Это за год 900 миллиардов долларов.В 2015 году дефицит был огромный, почти 740 миллиардов долларов.Неподъемная ситуация на долге, это не единственная проблема.В Америке после кризиса достаточно быстро и резко падает средний реальный доход домохозяйств.За период кризиса он упал примерно с 5750 долларов до 5350 долларов, на 400 долларов.Далее, заметно, с 308 примерно долларов на человека в 2011 году на 20 долларов, до 328 долларов в 2016, повысились расходы на стоимость медицинских услуг.И здесь, конечно большую роль сыграла продавленная Обамой программа Obamacare, программа медицинского страхования.Все эти признаки государственного экономического неблагополучия США приводят к серьезному негативному процессу в сфере государственных финансов, а именно к утрате доверия к надежности долговых обязательств Америки и, соответственно, продажам американских гособлигаций Treasuries, прежде всего зарубежными центральными банками.Общий объем Treasuries в держании зарубежных центробанков и других инвесторов зарубежных более 6 триллионов долларов.Но более 400 миллиардов долларов падения в последнее время, оно продолжается, по последнем данным наиболее крупные держатели Treasuries.Большинство экспертов считает, что главная причина именно в росте недоверия к финансово-экономической устойчивости Соединенных Штатов.Вот на таком вот экономическом фоне в Соединенных Штатах неожиданно, почти для всего мира неожиданно, подчеркиваю, победил Дональд Трамп.Представляется, что победил он в роли ставленника системных элитных групп, которые понимают, что прежняя экономическая политика, которая олицетворялась Клинтоном, Бушем младшим, Обамой, а также которую заявляла претендентка на президентский пост Хилари Клинтон, это полный тупик.Америка заведена в тупик, и весь ведомый Америкой глобальный экономический мир заведен в тупик, выхода из которого никто не видит.Для Соединенных Штатов главная проблема этого тупика – перманентный дефицит внешнеторгового баланса и вот этот самый переваливший за 20 триллионов долларов госдолг.видимо Трамп поддержан именно для того, чтоб вот эти две главные глобальные проблемы, глобальные американские, начать решать.Предшественники Трампа и Хилари в своей политике по сути представляли интересы транснациональных корпораций и банков.Именно они были и являются главными бенефициарами, как мы уже говорили, и интересантами, соответственно, финансово-торговой глобализации.Именно на этой глобализации они устроили тот пылесос, который позволял Соединенным Штатам Америки накапливать чужие деньги и свободно ими играть, вот именно финансовому пулу свободно этими деньгами играть, ну и накопить соответствующий долг, голова о котором должна болеть у кого-то другого, наверное, у кредиторов, но не у американской администрации, не у американской элиты, не у американского истеблишмента.Представляется, что Трампу фактически назначено или поручено стать, если, естественно, у него получится, лидером фундаментальной смены экономической политики США, то есть с опорой на национальные корпорации и банки.для того, чтобы это реализовать, нужно, чтобы эти национальные корпорации и банки были, чтобы они были сильными, чтобы стать вот этой самой опорой нового курса Трампа. То есть американский бизнес нужно вернуть в Америку. Именно это есть главное, о чем регулярно говорит Трамп. И знаменательно, между прочим, что в публикуемых в США и во всем мире сводных таблицах, которые призваны представить экономическую программу нового президента Соединенных Штатов, вот это самое главное постоянно опускается или прячется в деталях.

10 января 2017, 09:18

Папа римский Франциск стал теперь международным монетарным гуру

Антоний Аквинский (Antonius Aquinas) Случилось так, что с началом нового года текущий обитатель престола Святого Петра, похоже, решил взять на себя новую функцию, которая не входит в область его ответственности, очерченную святым основателем этого учреждения. Провозгласив самого себя экспертом по…читать далее →

08 января 2017, 04:32

Широкое недовольство вызвано "концом экономического роста"

Широкое недовольство вызвано "концом экономического роста"Ложное обещание глобальных элит, что неолиберальная экономика излечит все беды посредством эликсира бесконечного экономического роста, помогает объяснить возмущенные националистические движения, которые раздирают политику Запада, отмечает бывший британский дипломат Алистер Крук. Рауль Илархи Мейхер, давно пишущий комментатор, написал кратко и вызывающе: "Всё! Модели, на которой базировались наши общества в течение, как минимум, того времени, что мы живем, пришел конец! Вот поэтому есть Трамп." "Экономического роста больше нет. Реального роста нет уже несколько лет. Все, что осталось, это пустые несерьезные радостные цифры индекса фондового рынка S&P, поддерживаемые ультрадешевым заемным капиталом и выкупом акций, и цифры трудовой занятости, которые прячут неисчислимые миллионы, которые не входят в число работающих. Но больше всего имеется задолженности, как государственной, так и частной, которая служила для сохранения иллюзии роста, а теперь она больше не может это делать."У этих ложных цифр роста только одна цель: чтобы общественность сохранила в их роскошных креслах действующих лиц, облеченных властью. Но они могут вводить людей в заблуждение с помощью занавеса Оз [Волшебника страны Оз - Волшебника Изумрудного города в русской версии, прим. перев.] лишь какое-то время, и это время уже прошло. "Вот что означает восхождение Трампа, а также Брекзит, Ле Пен и все остальные. Это конец. То, что двигало нас всю нашу жизнь, потеряло и направление и свою энергию". Мейхер продолжает: "Мы находимся в центре самого важного глобального события за многие десятилетия, в некоторых отношениях, пожалуй, даже за многие столетия, это настоящая революция, которая останется самым важным фактором влияния на мир на многие годы вперед, и я не вижу, чтобы кто-то говорил об этом. Это меня озадачивает. "Событие, о котором речь, это конец мирового экономического роста, что неумолимо приведет к концу централизации (включая глобализацию). Это также будет означать конец существования большинства, и особенно наиболее влиятельных, международных институтов. "Аналогичным образом это станет концом для - почти - всех традиционных политических партий, которые правят своими странами в течение десятилетий, и уже сегодня имеют рекордно низкие уровни поддержки или близки к этому (если вам не ясно, что происходит, то посмотрите на Европу!)"Дело не в том, чего хочет или что предпочел бы кто-то или какая-то группа людей, дело в "силах", которые не поддаются нашему контролю, которые сильнее и масштабнее, чем просто наши мнения, хотя они и могут быть созданы человеком."Множество умных и не таких умных людей ломают головы над тем, откуда взялись Трамп, Брекзит и Ле Пен, и все эти "новые" и страшные вещи, люди и партии - и они придумывают небольшие, но ненадежные теории о том, что это все из-за более пожилых людей, из-за более бедных, расистски настроенных и нетерпимых людей, глупых людей, людей, которые никогда не голосовали, и тому подобного. "Но никто в реальности не знает и не понимает. Что странно, потому что это не так трудно. Говоря иначе, все это происходит потому, что рост закончился. А если рост закончился, то значит закончилось и расширение и централизация во всем бесчисленном множестве их видов и форм, в которых они проявляются".Мейхер пишет далее: "Глобального как движущей силы нет, панъевропейского нет, и останутся ли Соединенные Штаты едиными, совсем не является закрытым вопросом. Мы идем к массовому движению десятков отдельных стран и государств и обществ к замыканию в себе. И все они в том или ином виде испытывают - неминуемые - трудности. "Что делает всю эту ситуацию настолько труднообъяснимой для всех, так это то, что никто не хочет признать все сказанное. Хотя часто рассказы об ужасной нищете исходят как раз из тех самых мест, откуда также взялись Трамп, Брекзит и Ле Пен."То, что политико-экономическо-медийная машина круглосуточно фабрикует новости о положительном росте, помогает в какой-то мере объяснить отсутствие осознания ситуации и самокритики, но лишь в какой-то мере. Остальное связано с тем, кем мы являемся. Мы думаем, что мы заслуживаем вечного роста".Конец "роста"Так что же, мировой "рост закончился"? Конечно, Рауль Илархи говорит о "совокупной" величине (и при любом спаде будут иметься примеры роста). Но ясно, что инвестирование, приводимое в движение кредитованием, и политика низких процентных ставок оказывают все меньше и меньше воздействия - или никакого воздействия вообще - на генерацию роста - будь то с точки зрения внутреннего роста или роста торговли, как пишет Тайлер Дерден в ZeroHedge:"После почти двух лет программы количественного смягчения в еврозоне экономические цифры остаются очень слабыми. Как подробно излагает GEFIRA, инфляция все еще колеблется рядом с нулем, в то время как рост ВВП в регионе начал замедляться, а не ускоряться. Согласно данным ЕЦБ, для роста ВВП в 1,0 евро нужно было напечатать 18,5 евро по программе количественного смягчения, ... В этом году ЕЦБ напечатал почти 600 миллиардов евро в рамках программы покупки активов (количественного смягчения)". Центральные банки могут и создают деньги, но это не то же самое, что создание богатства или покупательной способности. Направляя создание кредитов посредством банков, выдающих займы их привилегированным клиентам, центральные банки предоставляют одной группе субъектов покупательную способность - покупательную способность, которая неизбежно должна была быть передана от другой группы субъектов в Европе (т.е. передана от обычных европейцев в случае с ЕЦБ), которые, конечно, будут иметь меньше покупательной способности, меньше доходов для произвольных трат.Обесценивание покупательной способности не является таким очевидным (отсутствует безудержная инфляция), потому что все основные валюты девальвируются более или менее pari passu (наравне и одновременно - лат.) - и потому что власти периодически подавляют цену золота, чтобы не было наглядного стандарта, с помощью которого люди могли бы сами "видеть" степень общего понижения курса их валют. Мировой торговле также наносится большой урон, как довольно элегантно объясняет Ламберт Стретер с сайта Corrente: "Вернемся к перевозкам грузов: я начал отслеживать перевозку грузов ... частично потому, что это интересно, но больше потому, что перевозка грузов связана с товаром, а отслеживание товара казалось намного более привлекательным способом разобраться с "экономикой", чем экономическая статистика, не считая того, о каких книгах говорили обитатели Уолл-Стрит в любой отдельно взятый день. И даже не заставляйте меня начинать о Ларри Саммерсе."И то, что я увидел, - это спад, и не идущие вниз отметки, за которыми следует восстановление, а спад в течение месяцев, а затем года. Сокращение железнодорожных перевозок, даже если вычесть уголь и зерно, и сокращение спроса на грузовые вагоны. Сокращение перевозок на грузовых автомобилях и сокращение спроса на грузовики. Неустойчивый воздушный фрахт. Никакого рождественского отскока в тихоокеанских портах. И теперь у нас есть крах компании Hanjin - весь этот капитал, заблокированный в судах "на мели", хотя согласен, это всего лишь 12 миллиардов долларов или около того - и всеобщее признание, что каким-то образом "мы" инвестировали сли-и-и-ишком много денег в крупные суда и корабли, подразумевая (я предполагаю), что нам нужно перевозить намного меньше товара, по крайней мере, чем мы думали, через океаны."Тем временем, и находясь в видимом противоречии не только с медленным крахом мировой торговли, но и с сопротивлением "торговым соглашениям", складское хранение грузов является одним из немногих положительных моментов в недвижимости, а управление цепочкой поставок - это перспективная сфера. В ней непропорционально много социопатов, и поэтому она растущая и динамичная!"А экономическая статистика, судя по всему, не говорит о том, что что-то не так. Потребители являются мотором экономики и они чувствуют себя уверенно. Но в конечном итоге людям нужны товары; жизнь проходит в материальном мире, даже если вы думаете, что живете без какой-либо помощи. Это загадка! Так что я вижу противоречие: товаров перемещается меньше, но цифры говорят "все прекрасно". Я ведь прав? Так что в дальнейшем я буду исходить из того, что цифры не важны, а важны товары".Фальшивый эликсирТо есть, если быть более фальшиво-эмпиричным: как отмечает "Блумберг" в статье "Ослабленная валюта больше не является эликсиром, как раньше": "мировые центральные банки 667 раз понижали ключевые ставки с 2008 года, согласно "Банку Америки". За этот период времени 10 основных конкурентов доллара обесценились на 14%, однако экономики стран "большой восьмерки" выросли в среднем всего на 1%. С конца 1990-х годов снижение стоимости валют 23 промышленно развитых экономик на 10% с учетом инфляции увеличило объем чистого экспорта всего на 0,6% ВВП, согласно "Голдман Сакс". Это по сравнению с 1,3% ВВП в предыдущие два десятилетия. Торговля США со всеми странами сократилась до 3,7 триллионов долларов в 2015 году по сравнению с 3,9 триллионов долларов в 2014 году".С "концом роста" закончилась и глобализация: Даже "Файнэншл Таймс" согласна, как пишет ее комментатор Мартин Вулф в своей статье "Ситуация с глобализацией кардинально меняется": "Глобализация в лучшем случае буксует. Может ли она дать задний ход? Да. Для этого нужен мир между великими державами ... Имеет ли значение пробуксовка глобализации? Да."Глобализация буксует - не из-за политической напряженности (это удобный "козел отпущения"), а из-за того, что экономический рост является вялым в результате настоящего соединения факторов, вызывающих его остановку - и из-за того, что мы вступили в дефлирование долга, которое ограничивает то, что осталось от личных доходов для потребления. Но Вулф прав. Усиление напряженности с Россией и Китаем не решит каким-то образом проблему слабеющего контроля над глобальной финансовой системой - даже если бегство капитала в доллар, возможно, дает американской финансовой системе ощущение преходящей "эйфории".Так что же может реально означать "кардинальное изменение" ситуации с глобализацией? Означает ли это конец неолиберального, финансиализированного мира? Трудно сказать. Но не ждите быстрого "разворота" - и никаких извинений. Великий финансовый кризис 2008 года - на тот момент - как многие считали, означал конец неолиберализма. Но этого так и не произошло - напротив, был навязан период бюджетной экономии и мер жесткой экономии, способствовавший усилению недоверия к существующему положению дел и кризису, заложенному в широко распространенном, общепринятом мнении, что "их общества" идут в неправильном направлении.Неолиберализм глубоко укоренен - в особенности в европейской "тройке" и в еврогруппе, которая следит за интересами кредиторов, и которая по правилам Европейского Союза доминирует в финансовой и налоговой политике ЕС.Слишком рано говорить, откуда появится экономический вызов господствующим взглядам, но в России существует группа известных экономистов, объединенных в "Столыпинский клуб", которые снова проявляют интерес к этому старому противнику Адама Смита, Фридриху Листу (умер в 1846 году), разработавшему "национальную систему политической экономии". Лист отстаивал (различающиеся интересы) государства перед интересами индивидуума. Он придавал особое значение национальной идее и настаивал на особых требованиях каждой страны в соответствии с обстоятельствами, и особенно в соответствии с уровнем ее развития. Он, как известно, сомневался в честности призывов к свободной торговле со стороны развитых стран, в особенности со стороны Британии. Он был, что называется, отъявленным анти-глобалистом.Пост-глобализмЗаметно, что это может вполне соответствовать текущим пост-глобалистским настроениям. Одобрение Листом необходимости национальной промышленной стратегии и подтверждение роли государства как решающего гаранта социальной сплоченности не является какой-то причудой кучки российских экономистов. Это привлекает общественное внимание. Правительство Мэй в Соединенном Королевстве как раз отходит от неолиберальной модели, правившей в британской политике с 1980-х - и движется в сторону подхода Листа.Как бы то ни было (вернется ли этот подход снова в моду), очень даже современный британский профессор и политический философ Джон Грэй утверждает, что важным вопросом является: "Воскрешение государства - это один из способов, которым настоящее время отличается от "новых времен", обнаруженных Мартином Жаком и другими обозревателями в 1980-е. В то время казалось, что национальные границы растворяются и возникает глобальный свободный рынок. Эту перспективу я никогда не считал убедительной."Глобализированная экономика существовала и до 1914 года, но она опиралась на отсутствие демократии. Необузданная мобильность капитала и рабочей силы может увеличивать производительность и создавать стоимость в беспрецедентных масштабах, но она также крайне разрушительна своим воздействием на жизни рабочих - особенно, когда капитализм оказывается в одном из своих периодических кризисов. Когда у глобального рынка начинаются серьезные проблемы, неолиберализм сдают в утиль, чтобы удовлетворить массовое требование безопасности. И это то, что происходит сегодня."Если напряженность между глобальным капитализмом и национальным государством была одним из противоречий тэтчеризма, то конфликт между глобализацией и демократией ударил по левым. От Билла Клинтона и до Тони Блэра левоцентристы приняли проект глобального свободного рынка с таким же горячим энтузиазмом, что и правые. Если глобализация не в ладах с социальной сплоченностью, то общество надо перестроить, чтобы оно стало придатком рынка. Результатом стало то, что большие сегменты населения были оставлены разлагаться в застое или нищете, некоторые без каких-либо перспектив найти полезное место в обществе".Если Грэй прав, что когда в глобализированной экономике начинаются проблемы и люди требуют, чтобы государство обратило внимание на их собственную местечковую, национальную экономическую ситуацию (а не на утопические заботы централизующей элиты), то это говорит о том, что как только глобализация закончится, закончится и централизация (во всех ее многих проявлениях).ЕС, конечно, как символ интровертированной централизации, должен прислушаться. Джейсон Коули, редактор (левого) издания "New Statesman", говорит: "В любом случае ... как бы вы это не определяли, [наступление "новых времен"] не приведет к социал-демократическому возрождению: кажется, что во многих западных странах мы вступаем в эпоху, когда левоцентристские партии не могут формировать правящее большинство, передав поддержку националистам, популистам и более радикальным альтернативам".Проблема самообманаИтак, возвращаясь к сути сказанного Илархи, что "мы находимся прямо в центре самого важного глобального события за многие десятилетия ... и я не вижу, чтобы кто-то говорил об этом. Это меня озадачивает", и на что он отвечает, что в конечном счете это "молчание" связано с нами самими: "Мы думаем, что заслуживаем вечного роста".Он точно прав в том отношении, что это как-то отвечает христианской идее линейного прогресса (здесь - материального, а не духовного); но с более прагматичной точки зрения, разве "рост" не лежит в основе всей западной финансиализированной, глобальной системы: "речь шла о выведении "других" из их нищеты"?Вспомните, как Стивен Хэдли, бывший американский советник по национальной безопасности президента Джорджа У. Буша, ясно предупреждал, что внешнеполитическим экспертам следует пристально следить за растущим недовольством общественности: что "глобализация была ошибкой" и что "элиты, не осознавая последствий, вовлекли [США] в опасную ситуацию". "Эти выборы связаны не только с Дональдом Трампом", - утверждал Хэдли. "Они связаны с недовольством нашей демократии и с тем, как мы будем с этим разбираться ... кого бы не избрали, ему придется заниматься этим недовольством".Одним словом, если глобализация уступает место недовольству, то отсутствие роста может подорвать весь финисиализированный глобальный проект. Стиглиц говорит нам, что это было очевидно в последние 15 лет - в прошлом месяце он отметил, что он тогда предупреждал о: "растущем сопротивлении в развивающемся мире глобализирующим реформам: Это казалось загадкой: людям в развивающихся странах сказали, что глобализация увеличит общее благосостояние. Так почему же так много людей стали так враждебно к ней относиться? Как может то, что наши политические лидеры - и многие экономисты - сказали сделает всех обеспеченными, так осуждаться? Один ответ, который иногда можно услышать от неолиберальных экономистов, выступавших за эту политику, заключается в том, что благосостояние людей улучшится. Они просто не знают этого. И их недовольство является вопросом для психиатров, а не экономистов". Это "новое" недовольство, говорит теперь Стиглиц, распространяется и на развитые экономики. Вероятно, Хэдли это имеет ввиду, когда он говорит, что "глобализация была ошибкой". Теперь это угрожает американской финансовой гегемонии и, следовательно, ее политической гегемонии тоже.Алистер Крук - бывший британский дипломат, являвшийся высокопоставленным сотрудником британской разведки и дипломатом Европейского Союза. Он является основателем и директором Conflicts Forum, который выступает за взаимодействие между политическим Исламом и Западом.http://perevodika.ru/articles/1175741.html - цинк

30 ноября 2016, 12:44

ТРАМПОТРЯСЕНИЕ

Максим КалашниковТРАМПОТРЯСЕНИЕЯ пока не буду вместе со всеми обсуждать тему бонусов расейских чиновников. Потом займусь. Сейчас мы о более важном порассуждаем. Пока в Москве продолжают по инерции воевать с Обамой и Хиллари, пока Шапиросоловьев на ТВ продолжает жевать тошнотную сирийскую «резинку», Трамп готовит всему миру и РФ потрясение основ. В Москве делают вид, будто ничего не случилось? Думаю, что на самом деле они – в панике. Ибо ответить-то нечем. Нам на 2017-2018 годы обеспечено веселое будущее. Мир в его нынешнем виде отсчитывает свои последние месяцы. 2017 год станет не только формальным столетним юбилеем 1917-го. Теперь вся планета пройдет еще сквозь один очистительный огонь кризиса.РАЗРУШИТЕЛЬ СТАРОГО МИРАЕсли Трампа не убьют, как Джона Кеннеди в 1963-м, или не уберут угрозой импичмента, как Ричарда Никсона в 1974-м, то он начнет воплощать свою программу. Например, он снимет все глупые ограничения на добычу углеводородов/ископаемого топлива в США – вплоть до добычи и обогащения угля. Судя по всему, он начнет и строительство новых АЭС. Конечно, на мощность добычи в 2 миллиона баррелей нефти дополнительно он не выйдет с один момент, но в 2018 году – вполне. Тем самым Трамп резко исказит нынешний топливно-энергетический баланс мира. Америка перестанет покупать нефть за рубежом – и огромные ее свободные объемы хлынут на рынок, приговаривая к смерти и РФ, и саудитов, и прочие нефтяные страны. Одно это способно вызвать гигантский кризис во всем мире. Выход Трампа из всяких «ВТО-подобных» соглашений о свободной торговле и введение покровительственных пошлин для реального сектора Америки – это ганатированный кризис в Китае и других «мировых фабриках». Отчего они снизят спрос на нефть и газ, на прочее сырье. И – привет Путину! Для РФ падение спроса на сырье смерти подобно. Действия Трампа способны проткнуть гигантский пузырь на финансовом рынке США. Когда рухнут все эти пирамиды производных «ценных бумаг»-деривативов. Когда повысится учетная ставка ФРС, и деньги мира побегут из сырья в американские реальные активы (причем удорожание кредитов для американской промышленности Трамп компенсирует протекционистскими таможенными пошлинами). Когда разрушится торговля фьючерсами на нефть, объемы каковой бумажной круговерти на порядок больше, чем реальная добыча «черной-жирной» во всем мире. Лопание финансового пузыря в США – это цунами в виде фондово-финансовых крахов на биржах всего мира. Как в 2008 году. Отчего в КНР и в ЕС упадут объемы реального производства – а это дополнительный фактор падения цен на всю ту же нефть.Думаю (ибо слышал экономического советника Трампа Стива Бэннона), они намерено готовят ввержение всей Земли в тяжелый кризис. А что? Если падут цены на сырье, если начнется экономический спад во всем мире, то это выгодно для дела возрождения промышленной мощи Соединенных Штатов. И сырье дешевое – и соперники оглушены «ядерным ударом». Бэннон уже заявил о планах грандиозного, как при Новом курсе Рузвельта, строительстве новой инфраструктуры в стране. Он призвал построить новую Америку. ЧЕМ ТРАМП ПОХОДИТ НА ДАМБИСУ МОЙО?Чем больше Максим Калашников вникает в экономические планы дядюшки Дональда, тем больше его терзают смутные сомнения. Самой лучшей книгой США по разделу «бизнес» 2011 г. (top business book) стал труд американо-замбийки, финансиста Дамбисы Мойо «Как погиб Запад. 50 лет экономической недальновидости и суровый выбор впереди» (How the West Was Lost: Fifty Years of Economic Folly - And the Stark Choices that Lie Ahead). Нынче она продается и на русском. Могу себя поздравить: то, что написано в книгах Максима Калашникова, начиная с 2003 года, с восьмилетним запозданием появляется в США в их книгах-бестселлерах. Кризис капитализма признан и там. Мойо ненавязчиво доказывает: у США нет иного выхода, кроме как пойти на тяжелый дефолт по госдолгу, заняться новой индустриализацией и замкнуться экономически в пределах североамериканского экономического блока (этакой империи) с полумиллиардом жителей.Изучим сие поподробнее и (на правах более дальновидных) сделаем свои выводы. В общем, то, что написано в основной части книжки Мойо, для читателей моих книг не принесет чего-либо нового. Американо-замбийка с опытом работы в Мировом банке (https://en.wikipedia.org/wiki/Dambisa_Moyo) – это почти Максим Калашников, только, конечно, негритянка и на Западе живет. Она пишет, как целых полвека Запад сам себя убивал: валился в демографическую яму, устанавливал обреченную на обрушение пенсионную систему, уничтожал и ухудшал свою систему образования, выносил производство в страны третьего мира. Раздувал государственные долги и ухудшал качество своего человеческого капитала, делая из него неквалифицированных, неконкурентоспособных трутней-потребителей. И вообще слишком мало трудился, а больше жрал в три горла, забыв о роли труда, капитала и технологий. Перестал заниматься производством, а ушел в бесплодные финансовые спекуляции. И так далее. Все это привело Запад на порог гибели, обнищания, деградации. Это – диагноз. А что предлагается как лечение страшной болезни?Думаю, недаром эти рецепты дает именно непонятная фигура Дамбисы Мойо, а не какой-нибудь англосакс или хотя бы тот же Збигнев Бжезинский. Ибо страшно погубить репутацию. Пусть лучше об ужасном и нелиберальном говорит невесть почему избранная знаменитостью замби-американка, популярный автор статей в «Файненшнл Таймс», «Экономист» и «Уолл-Стрит Джорнэл», выдвинутая в 2009 году в сотню самых влиятельных людей мира по версии журнала «Тайм» некими неведомыми Отцами. По каким-то признакам ставшая участником форума молодых глобальных лидеров Всемирного экономического форума. Итак, к чему же готовят Запад его Неведомые Отцы устами чернокожей пророчицы? «Крутые времена требуют крутых мер» - пишет Д.Мойо. Итак, она признает, что с 1980 года, с момента начала рейгановского «ренессанса капитализма» (радикальных рыночных реформ) никакого фантастического роста экономики США не произошло. Среднегодовой экономический рост между 1980 и 2001 годами, пишет автор, составил всего 2,1%. Столько же, сколько и между 1950 и 1980 годами. (Неолиберальные реформы Мойо называет «открытостью»). Вот тут я с нею не соглашусь. Рост в 1950-1980 годах в США - до пришествия неолиберальных монетаристов-варваров – был куда выше. В 1960-е годы среднегодовой прирост экономики Соединенных Штатов составлял 4,5%, в 1970-е - 3,5%. А вот дальше – несмотря на снижение налогов на богатых, на всяческие либерализации и дерегуляции – рост стал мизерным. Так что Дамбиса Мойо приукрашивает положение. Но зато очень правдиво пишет о том, что произошло колоссальное имущественное расслоение. «…Неравенство доходов внутри США усугубилось. По данным исследования Чикагского университета, в то время, как доходы 1% богатейших американцев увеличились втрое за последние тридцать лет, пока США были открыты, доходы 10% беднейших американцев выросли на какие-то жалкие 10%» - пишет Мойо. Я же добавлю только одно: а реальные доходы так называемого среднего класса США откатились к уровню конца 1950-х годов. Это – практически речи Дональда Трампа в 2016 году!Мойо подтверждает наш старый вывод: неолиберальные монетаристские реформы на Западе (свобода торговли в рамках ВТО, вынос производства в Азию, развитие финансового казино вместо заводов и лабораторий, снижение налогов на личные сверхдоходы) стали торжеством новой шариковщины. Без всяких большевиков все свелось к «отнять и поделить» - в интересах верхушки. Никакого рывка в развитии Запада не было. (Параллельно, по Боглу, шел процесс уничтожения «капитализма собственников» и торжество бесплодно-перераспределительного «капитализма менеджеров»). Как недавно сказал уважаемый мною кризисолог Андрей Фурсов, тридцать лет либералы занимались дележом и присвоением ранее созданных реальных богатств, попутно уничтожая в своих же странах науку, культуру, образование. Готовя тем самым демонтаж самого капитализма. К этому завуалированно клонит и Дамбиса Мойо. ЛУЧШЕ ДЕФОЛТ США, ЗАКРЫТАЯ ЭКОНОМИКА И РАЗВАЛ ВТО, ЧЕМ СМЕРТЬ?«Эти данные, по крайней мере, позволяют предположить, что стоило бы повнимательнее присмотреться к возможным плюсам более протекционистской политики. Есть убедительные причины, почему американцы (как и другие ведущие экономики Запада) не получили больше выгод от глобализации…» - пишет Мойо. Она считает, что политики Запада должны думать на 20 и более лет вперед, но «к несчастью, как всегда, близорукость Запада, обусловленная политической необходимостью, мешает ему смотреть в далекое будущее». А дальше автор рубит напрямую:«Именно поэтому нужно срочно отделить экономическое мышление от ближайшей политической необходимости. Все обнулить и начать заново. В конце концов, «будущее не принадлежит малодушным, оно принадлежит храбрецам»…Более радикальным вариант, говоря о протекционизме, - это дефолт США. Открытый государственный дефолт США нельзя так просто сбрасывать со счетов. Звучит он, как катастрофа: фондовые биржи рухнут, стоимость долга взлетит, доллар за секунду превратится в крашеные бумажки и, естественно, поднимется оглушительный международный рев… Один из вариантов дефолта США – выборочный дефолт, главным образом невыполнение обязательств перед иностранными держателями американских бумаг и предложение полной компенсации на вновь выпущенные долговые обязательства для находящихся в США граждан с американским паспортом. Вероятно, это привело бы к девальвации доллара, но это не должно сильно волновать американцев в Америке в экономически закрытой обстановке. А в ответ на опасения, что в экономически закрытой обстановке возникнет инфляция, правительство могло бы просто выпустить долговые обязательства, индексированные по уровню инфляции. Но так ли уж плох дефолт для США? Дефолты, рассуждает Мойо, уже случались на Западе (в Исландии в 2008 г. и в Великобритании – хотя он и не назывался дефолтом – в 1976 г., когда она была вынуждена обратиться в МВФ за спасительным займом), но, конечно, не с таким эпическим размахом – ведь, в конце концов, это же США, вождь мировых экономик. Не то, чтобы Америка должна была идти на дефоль ради дефолта, чтобы отделаться от всех своих обязательств. Плюс его в том, чтобы Америка начала с чистого листа, чтобы государство обнулило свою финансовую отчетность. Как произошло в Великобритании в 1976 году, такой дефолт мог бы дать США возможность произвести необходимую перестройку внутренней политики, особенно в области долга, а также пересмотреть стратегию «свой дом для всех» и добиться увеличения инвестиций в труд и технологию…»То есть, тут Мойо почти не стесняется: США должны объявить себя банкротом, «кинув» практически всех, кто давал им в долг – и начать «с чистого листа». При этом не опасаясь Китая, который держит громадные резервы в долларах и заемных бумагах Штатов.«Да, в случае дефолта американская экономика пострадает, если зарубежные инвесторы ее покинут (например, взлетят долгсрочные процентные ставки, и это увеличит стоимость ипотечного финансирования и рынка корпоративных облигаций во вред экономике США), но все же его можно рассматривать как необходимуюи временную перезагрузку экономики…» - пишет Мойо.Ее выкладки: да, очень пострадает Китай, который столько лет зарабатывал на американском рынке, когда янки брали долги, чтобы покупать доступные товары из КНР и предоставлять рабочие места китайцам. Да, дефолт уронит репутацию Америки. Но это не так страшно, считает автор бестселлера-2011:«Конечно, США попрощаются со своей репутацией, но надолго ли? Можно предполагать, что финансовые рынки будут готовы снова кредитовать США через полгода, если судить по опыту России. В конце концов, всего через три года после объявления дефолта по внутренним долгам в 1998 г. международные долговые рынки снова стали принимать облигации из России – в ноябре 2001 г. Москва выпустила облигации на 400 миллионов евро…Многие опасаются, что после дефолта Америка надолго останется в тисках долга и зависимости, от которых ей трудно будет освободиться. Конечно, она может уничтожить долг за счет инфляции, как сейчас происходит во многих странах…, но и этот подход тихой сапой в конечном итоге будет иметь те же последствия…»Она параллельно с дефолтом США предлагает американцам создать свой замкнутый экономический блок (этакую «империю») в составе самих себя, Канады и Мексики с полумиллиардным населением. Ибо это – наилучший из всех возможных вариантов исход. Вернее, наименее худший. Мне думается: а не читаем ли мы нынче о скрытых планах администрации Трампа? АМЕРИКАНСКИЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ БЛОК«…Исключая возможность полномасштабной войны, вследствие агрессивной протекционистской политики США в худшем случае главные экономические силы индустриализованного мира разойдутся по своим углам. Можно предположить, что мир разделится на экономические блоки. Во-первых, американский экономический блок (вероятнее всего, к нему присоединится Канада). В пользу этого региона говорит не просто почти полмиллиарда человек (по демографическим данным на сегодняшний день) с наибольшей покупательной способностью, выраженной в подушевом доходе. Северная Америка легко может стать самодостаточной. Если ввести заградительные меры для торговли и иммиграции, она все равно сможет прокормить своих граждан, обеспечить себя энергией…, а по своим географическим особенностям она в любом случае очень неудобна для вторжения…» - дает весьма откровенный расклад Д.Мойо.Другие блоки – это угасающая Европа, которая продолжит испытывать системный упадок, а также – Китай. Однако он, по мнению автора, очутится в более тяжелом положении, чем американский блок. Китайцам не хватает пахотной земли и углеводородов, а экономически присоединенные к КНР районы Латинской Америки и Африки все-таки не так привязаны к китайцам, как элементы американского блока-«империи». О судьбе русских в книге – полный молчок. Образование американского блока после дефолта США Мойо считает скорее полезным (для янки) ударом по Китаю. «Выгодно ли США подрывать рост Китая? Ведь, скорее всего, это и произойдет в случае настоящего американского дефолта. При росте доли населения, неспособного конкурировать на глобальном рынке, и поголовном падении уровня жизни США не слишком будут волноваться из-за китайских планов роста и вероятного их срыва». То, что рисует Мойо, означает полное разрушение открытости, Всемирной торговой организации и смерть неолиберализма. Не удивляюсь тому, что Кремль ныне спешно взялся строить Евразийский союз, брать под плотный контроль Сибирь и вооружаться. Там, в Кремле, тоже чуют, что приход глобального шторма и распад прежней долларовой системы уже недалеки. Но вот только очевидно, что Кремль с задачами будущего не справится. По причине воровства и профнепригодности. Ибо какой осел строит свой экономический блок (империю), при этом вступая в ВТО, обреченную на смерть и способную разорить остатки русской несырьевой промышленности да агропрома? Только полный осел. Кстати, а какой строй будет существовать в американском экономическом блоке по Мойо? Капитализм, что ли? Автор уходит от прямого ответа на вопрос, делая только намеки.Мы же скажем открыто: это – новый американский фашизм. Книга Мойо 2011-го готовила победу Трампа в 2016-м. УЧАСТЬ УТЛОЙ ЛОДОЧКИЕсли Трамп воплотит свои планы, рванув «ядерную бомбу» всемирного кризиса и дав «полный вперед» грандиозной промышленной реконструкции США, то поднятые волны попросту опрокинут утлую сырьевую лодочку Российской Федерации. Да, со всем ее военно-промышленным комплексом на борту. Не помогут ни ядерное оружие, ни раскол ЕС, ни приход к власти какого-нибудь Фийона во Франции. И никакие «победы» в Сирии тоже не спасут. Лодочка пойдет ко дну вместе с Крымом. Разоренная РФ увидит дичайшую нехватку средств буквально на все. После чего ее «элита» примется уничтожать друг дружку в борьбе за источники доходов. Без финансирования примутся разваливаться силовые структуры и государственный аппарат. На улицы выйдут миллионы тех, кто окажется на грани смерти от «социального голода» (нет денег на покупку еды). При этом Трамп разведет руками: «Ничего личного, г-н Путин! Просто бизнес. Я возрождаю Америку как новую индустриальную державу. А вы почему клювом щелкали с 2000 года и сохранили сырьевую экономику? Простите, но это – ваши проблемы». Думаю, что в Кремле это только-только поняли и теперь трясутся от страха. Столько сделать для победы Трампа – и получить такое? Уж лучше бы победила Клинтон. И что теперь? Финансировать заговор против Трампа? Новый Даллас? Или планировать ядерную атаку на великие промышленные стройки дядюшки Дональда? Считаю, что наша «элита» - просто в ступоре. Никакого реального ответа на возможное «трампотрясение» у нее нет как такового. А телевизором и репрессиями кризис остановить невозможно. Пустой, как в 90-е, бюджет, пиаром и Росгвардией компенсировать невозможно. А вот Китай выстоит: он все производит сам. Да, понесет потери – но не опрокинется. И пойдет осваивать Сибирь. Даже Украина тут получит свои шансы попировать на остатках РФ, вынужден это признать. Зато Трампу хорошо: после того, как он сдетонирует мировой кризис, США не понадобится Глобальная Горячая Война. Десятки стран мира уподобятся глушеной динамитом рыбе. Знай – только собирай добычу, не имея никаких радиоактивных пепелищ. Тут достаточны локальные военные операции. Или операция по освоению и дележу остатков РФ, например. Как новый «план Маршалла». Как новый проект Америки по спасению всего мира от остатков ядерного оружия бывшей РФ, как предотвращение расползания криминала и насилия с ее обломков. Воплотится Суперплан: США остаются Замком на Горе – над морем хаоса, распадов и гражданских войн. Возможно, это будет мир Двух Твердынь: Америки и Китая. Но нам-то какая разница?Максим Калашников не упрашивает, а предупреждает Кремль: если СЕЙЧАС не сформировать антикризисное правительство из практиков и не выкинуть из власти системных либералов-монетаристов, то дальше не будет уже никакой надежды. Мир в его нынешнем «постсоветском» виде отсчитывает последние месяцы.

30 сентября 2016, 12:24

Zerohedge.com: Йеллен говорит, что скупка акций – это “хорошая вещь, о которой стоит подумать”, и эта мера может помочь в случае рецессии

Намекнув прошлым вечером о том, что “возможно, в будущем” Федрезерв мог бы начать скупать акции, Джанет Йеллен опять проболталась, подтвердив, что Федрезерв рассматривает возможность скупки прочих активов, помимо долгосрочного долга США. Несмотря на полный и оглушительный провал политики Национального банка… читать далее → Запись Zerohedge.com: Йеллен говорит, что скупка акций – это “хорошая вещь, о которой стоит подумать”, и эта мера может помочь в случае рецессии впервые появилась .

24 сентября 2016, 12:34

Tsi-blog.com: Корпоративная Америка находится в рецессии с 2014 года

Следующие три графика рассказывают интересную историю. Первый график показывает, что реальный выпуск производственного сектора США фактически был неизменен с 4 квартала 2014 года. Следующий график показывает, что общий объем бизнес-продаж снижался год к году в каждом месяце, начиная с декабря… читать далее → Запись Tsi-blog.com: Корпоративная Америка находится в рецессии с 2014 года впервые появилась .

21 сентября 2016, 11:04

Zerohedge.com: Так вот почему акции Deutsche Bank рушатся (опять)?

Отскок акций Deutsche Bank завершен. За последние дни акции “банка, являющегося самым большим источником системного риска” рухнули почти на 20% — назад к рекордным низам после того, как требования об уплате штрафа обнажили страшную правду о том, что банк, имеющий… читать далее → Запись Zerohedge.com: Так вот почему акции Deutsche Bank рушатся (опять)? впервые появилась .

06 сентября 2016, 06:52

Zerohedge.com: Один триллион евро потрачен, и вот чем может похвастаться Драги

Прошло уже 16 месяцев с тех пор, как в марте 2015 года Европейский Центральный банк начал свое путешествие в неведомое. Как пишет Financial Times, эта неделя стала вехой в истории монетарной политики, поскольку с момента начала QE покупки со стороны… читать далее → Запись Zerohedge.com: Один триллион евро потрачен, и вот чем может похвастаться Драги впервые появилась .

29 июля 2016, 14:55

Согласованная эмиссия

Концепция согласованной эмиссии проста – как только один из ведущих ЦБ заканчивает фазу расширения активов, то эстафету подхватывает другой ЦБ. Это цикл повторяется до бесконечности. Работает исправно, без сбоев. Концепция согласованной эмиссии не только закрывает кассовые разрывы в фин.секторе, помогает покрывать потребность в финансировании дефицитов государственных бюджетов , но и поддерживает активы от обрушения, также демпфирует процессы делевереджа. Ни к какому стимулированию экономического роста, очевидно, все это не имеет ни малейшего отношения, по крайней мере напрямую.Причем механизмы кросс финансирования и трансграничной катализации денежных потоков настолько сильно развились в последнее время, что эмиссия одного из ведущих ЦБ может закрывать гэпы в ликвидности и сдерживать обрушение активов в другой стране. Например, QE от ФРС с осени 2012 по октябрь 2014 не только насыщало балансы контрагентов в пределах США, но и способствовало насыщению в Европе и частично в Японии. Другими словами, QE от ФРС, как прямо, так и косвенно по различным финансовым каналам поддерживало балансы европейских структур. Это же применимо с небольшими отличиями к ЕЦБ.С осени 2008 балансы четырех ведущих ЦБ (ФРС, ЕЦБ, Банк Японии и Банк Англии) выросли в три раза с 4.2 трлн долларов до 12.8.До кризиса среднее значение было 3.4 трлн. Вне всяких сомнений происходящие процессы уникальны и не имеют аналогов в истории. Степень концентрации центральной ликвидности в балансах негосударственных финансовых контрагентов рекордная.С марта 2015 совокупные балансы увеличились без малого на 3 трлн долларов. Для сравнения, в кризис 2008-2009 совокупный прирост активов ЦБ составил 2.5 трлн. С осени 2010 по осень 2014 еще +3 трлн. Как видно текущие темы эмиссии с точки зрения интенсивности, так и абсолютного значения - рекордные. Активно работают ЦБ Японии и ЕЦБ, тогда как раньше системы насыщал в основном ФРС.Когда-то мы обсуждали, что QE2 на 600 млрд от ФРС невероятен, но кто бы мог подумать, что во-первых, это только начало, а во-вторых, эмиссия вырастет в разы.Кстати, расширение баланса Банка Японии столь велико, что уже к осени 2016 они превзойдут баланс ФРС!Первая фаза расширения началась с ФРС осенью 2010 и закончилась в мае 2011, через несколько месяцев подключился ЕЦБ с их LTRO. Вторая фаза расширения началась также с ФРС осенью 2012 и продолжалась до октября 2014. С марта 2013 в работу вступил Банк Японии и последовательно разгонял темпы эмиссии. Как только ФРС закончил, то начали ЕЦБ, практически сразу - с 2015. Сейчас япоцны держат свыше 420 трлн иен активов, у Банка Англии около 350 млрд фунтов, у ФРС около 4.2 трлн долларов, а ЕЦБ нарастил баланс свыше 1 трлн евро за 1.5 года до исторического максимума - 3.15 трлн евро.ПО формальным критериям система пока устойчива:Активы на долговых и фондовых рынках на исторических максимумахПравительства имеют возможность беспрепятственного финансирования дефицита бюджета, как по причине радикального снижения потребности в финансировании, так и из-за высокого профицита ликвидности в системеИм пока удается удерживать инфляцию около нуляТакже им удается эффективно депревировать стоимость драгоценных металловВалютный рынок в целом стабильный, особых потрясений не наблюдаетсяСпрэды на денежных и долговых рынках прижаты к нулю, что свидетельствует о высоком доверии контрагентов между собой и доступности кросс финансированияСтоимость CDS также находится на многолетних минимумах, что показывает отсутствие закладывания премии за риск и отсутствие среднесрочного опасения за стоимость активов и устойчивость системыЗа счет манипуляции с отчетностью, скрытого финансирования проблемных банков и искусственной поддержки активов удается держать большинство зомби банков – банкротов на плаву.По сути, все сводится к согласованной эмиссии, к отключению обратных связей, что позволяет по предварительному сговору между ЦБ и крупнейшими операторами торгов вмешиваться в ценообразование активов, задавая нужные границы при помощи прямой манипуляции и информационному прикрытию через ручные СМИ. Тактика с 2008 сменилась радикально. Если раньше все проблемы так или иначе просачивались наружу, теперь решено замалчивать и кулуарно, тихо решать все, не привлекая общественное внимание, закрывая глаза даже на неприкрытые факты жульничества с отчетностью, особенно сейчас у европейских банков. Говоря иначе, решили тянуть время, вовремя закрывая разрывы ликвидности и поддерживая активы и банки на плаву.Сколько это продлится сказать сложно, потому что имеется лоббирование этой схемы на самом высоком уровне с прямым интересом от мировой элиты. Теоретически, это может продолжаться еще очень долго, потому что все острые углы оперативно сглаживаются. В отличие от 2008, сейчас никто не заинтересован грохать систему, ради перезагрузки. Тогда, напомню, ФРС с прайм дилерами намеренно грохнули Lehman Brothers, имея возможность его удержать, чтобы ребутнуть систему и оправдать перед общественностью беспрецедентную программу помощи банкам и QE. Это сейчас все стало таким привычным. Раньше были другие нравы ))

25 июля 2016, 07:00

Государственные бюджеты ведущих стран мира

Несколько лет назад тема государственных бюджетов ведущих стран мира стояла на повестке дня везде, где только можно. После финансово-экономического глобального кризиса 2008-2009, который оказался сильнейшим за пол века, правительства крупных стран принимали синхронные и масштабные меры по бюджетному субсидированию и покрытию выпадающих доходов экономики. Это привело к рекордным дефицитам бюджета и как следствие экспоненциально наращиваемому гос.долгу, что в свою очередь подняло вопрос об источниках финансирования дефицита бюджета.Запас прочности мировой финансовой системы исчерпался в 2011. Тот денежный поток, генерируемый частными институциональными единицами, был недостаточен, чтобы без ущерба инвестиционным планам покрывать государственный дефицит. Проблема в 2011-2012 стала настолько острой, что фактически речь стояла о полной парализации государственного долгового рынка со всеми вытекающими последствиями, если только не применять экстраординарные меры, как например, административное принуждение частных инвесторов в гос.долг ценой обрушения негосударственного рынка активов, радикальное сокращение дефицита или … монетизация гос.долга. Практически все ЦБ в ведущих странах рано или поздно пошли по пути монетизации гос.долга. Началось с ФРС, продолжилось в особо ожесточенной форме с ЦБ Японии и теперь уже и ЕЦБ.Однако, справедливости ради, проблема сейчас не столь остра, как это было 3-4 года назад – за счет серьезного сокращения дефицитов бюджета и за счет усиления денежного потока частного сектора. По формальным показателям, им удалось стабилизировать государственных долговой рынок, что в частности выражается по процентным спрэдам между гос.долгом, денежным рынком и корпоративным сегментом, по страховкам на риски (CDS) и средневзвешенной величине процентных ставок.Когда темпа гос.долгов всплыла – страны Еврозоны имели дефицит в 6.2%.Тогда началась целая эпопея по формализации концепции жесткой бюджетной политики для стран Еврозоны и несчетные заседания ЕвроКомиссии и национальных бюджетных ведомств. Все основные пункты переговоров были формализованы в виде законодательных и подзаконных актов по последовательной бюджетной консолидации. Как результат в 2015 дефицит бюджета снизился до 2.1% к ВВП, а в 2016 планируется 1.8%. По историческим меркам – это ниже среднего и достаточно безопасный уровень. Причем первичный баланс (без учета процентных расходов) выходит в профицит.Как видно, страны Еврозоны существенно нарастили доходную базу бюджета с 2010 года от 44% до почти 47% к ВВП, при этом плавно и последовательно сокращая расходы.Баланс Германии с 2012 вышел в околонулевое значение, а последние 2 года в уверенном профиците. Это было достигнуто за счет самого низкого в истории Германии участия правительства в экономике через гос.расходы.Дефицит бюджета Франции балансирует около 3.5% - по историческим меркам это выше среднего. Франция имеет раздутые социальные обязательства, а правительство категорически отказывается каким либо образом резать расходы. Сокращение дефицита было достигнуто через ряд мер по увеличению доходной базы.Дефицит бюджета в Италии на 2016 год ожидается один из самых низких за 20 лет – около 2.3%, причем первичный баланс давно в профиците. Сам по себе дефицит образуется из-за невероятных по меркам Европы расходов на обслуживание долга, которые достигают 8% от всех доходов бюджета (для сравнения, в Германии не более 3%, Франция 3.6%, США около 2.7%)Серьезного прогресса добилась Испания в сокращении дефицита. Они имели свыше 10% дефицита в 2010, теперь на 2016 ожидается лишь 3.8%Хотя им не удалось нарастить доходную базу, но расходы возвращают в среднем на уровень 2008. Однако, как видно на истории, дефицит бюджета пока еще крайне велик для Испании.Примерно аналогичным образом ведут себя остальные страны ПИГС, даже Ирландия выводит бюджет в профицит. Греции удалось сократить дефицит до 2% на 2016, а Португалии до 3%. В принципе уже почти все страны вписываются в норму 3% дефицита бюджета от ВВП.Ощутимо продвинулись в Великобритании. В кризис имели свыше 11% дефицита бюджета и последовательно сократили его до 4%. Это чуть больше, чем средний уровень с 2002 по 2007 (3.4%). Сокращение бюджетного разрыва добились благодаря сокращению гос.расходов на докризисный уровень, хотя доходную часть бюджета не сумели раскрутить.В Великобритании удалось снизить сумму обслуживания долга от доходов бюджета до 4.7% - это практически соответствует докризисному уровню, это кстати, при удвоении долговой нагрузки за эти годы, т.е. средневзвешенная ставка упала в два раза. Другими словами, долг/ВВП или долг/доход выросли примерно в два раза, а относительно доходов бюджета сумма обслуживания долга примерно, как до кризиса.Что касается США, то тоже имеются улучшения. В худшие времена 2009 дефицит консолидированного бюджета правительства США с учетом всех программ помощь доходил до 13.5% от ВВП, сейчас около 4.5% балансируют. Это немногим больше, чем усредненный уровень за 60 лет, но уже не так критично, как 3 года назад. В США удалось, как нарастить доходную базу, причем серьезно, так и снизить расходы.Как и в Великобритании, в США очень низка сумма обслуживания долг относительно ВВП и доходов бюджета. Сейчас у них гос.долг (федеральный + штаты + муниципалитеты) под 115% к ВВП, а до кризиса был 65%. Но тогда платили больше 4% от доходов правительства, а теперь, несмотря на возросший долг, около 2.5%В Японии дефицит бюджета снизился до 5.5% с 8.5-10% в период кризиса 2008-2010. Это немало, но заметно ниже среднего уровня за 20 лет. Учитывая беспрецедентную эмиссию со стороны ЦБ Японии выходит, что монетизация долга достигает 200% от потребности правительства в среднем за год, что на самом деле немыслимо.Удивительно, но несмотря на чудовищный гос.долг Японии, процентные расходы сейчас на минимуме за десятилетия, главным образом за счет займов под ноль последние несколько лет. Например, в середине 80-х Япония платила по процентам 13.5% от доходов бюджета, имея долг в 75% к ВВП, а сейчас 4.8% с долгом под 240% ВВПИтак, имеем следующие тенденции. Почти все страны существенно сократили дефицит бюджета. Каждая страна действовала по своему, однако тренд в целом схож. В среднем дефицит бюджета по ведущим странам к 2016 соотносится с уровнем 2004-2007.Процентные платежи по долгу наиболее низкие в истории за счет беспрецедентно низких ставок заимствования, которая прижаты к нулю уже больше 7 лет. Острую фазу государственного долгового кризиса прошли, как по причине снижения потребности правительств в заимствования, так и по причине расширения свободного денежного потока, доступного к распределению от частного сектора.

23 июля 2016, 19:21

Про глобальный госдолг и конец истории

Общий объем госдолга всех стран в мире составляет 60 трлн. доларов. Общий объем госдолга 20 крупнейших развитых стран составляет 44 трлн долларов. С середины 2014 года мы видим тренд, когда все большая часть госдолга уходит в отрицательную доходность (см. диаграмму).                    На прошлой неделе совокупный размер госдолга с отрицательной доходностью превысил 13 трлн. долларов. Это где-то треть от всего госдолга.          Анекдот состоит в том, что в середине 2014 года госдолга с отрицательной доходностью не было вовсе. В феврале 2015 года размер госдолга с отриц. доходностью составил 3,6 трлн. долларов, в феврале 2016 - 7 трлн. долларов, спустя 5 месяцев - 13 трлн. долларов. За последние 2 недели 1,3 трлн. долларов гос. долга ушли в отрицательную доходность. Это free fall.          Долги каких стран уходят в отриц доходность? Европейских и Японии (см. диаграмму).                    На диаграмме показаны облигации с разными сроками погашения. Первая колонка это однолетние облигации, вторая - двухлетние и т.д. Красные сегменты это облигации с отриц. доходностью. Как правило, более длинные облигации имеют большую доходность, потому что предполагается что инфляция сейчас на минимальных значениях и в перспективе она будет расти.          Больше всего облигаций с отриц доходностью у Швейцарии, Германии и Японии, потому что там самая низкая инфляция. У США и Великобритании такие тоже есть, но с короткими сроками погашения - 1-3 месяца.          Почему это происходит? Центробанки наращивают денежную массу, денег все больше, их нужно во что-то вкладывать. Люди готовы вкладывать деньги в активы с отрицательной доходностью, но с гарантией того что их деньги не пропадут. Госдолг это наиболее надежный (наименее рисковый) актив, соответственно, он в первую очередь уходит в отриц. доходность.          Зачем центробанки наращивают денежную массу? Ну они таким образом пытаются разогнать инфляцию. Даже не разогнать, а всего лишь не дать ей упасть ниже нуля.                    Как видите, в Японии, Италии, Швейцарии инфляция ниже нуля, в остальных странах около нуля. Считается, что при отрицательной инфляции наступает Армагеддон, потому что люди перестают покупать товары, ждут снижения цен и, соответственно, наступает депрессия.          Почему падает инфляция? Потому что Китай девальвирует юань. Он это делает с начала 2014 года (см. диаграмму).                    Китай девальвирует юань не потому что он плохо относится к США, ЕС и Японии, а потому что он решает свои собственные проблемы. Ему нужно кровь из носу иметь 7% роста ВВП. ЕС, США, Япония не могут в ответ девальвировать свои валюты, потому что у них такие большие фин рынки, что эффективно влиять на них ЦБ не могут. Китай легко манипулирует курсом, а ЕС, Япония, США не могут манипулировать курсом.          Чем это закончится? Вообще-то никто не знает чем это закончится. Все последствия сложно предсказать. Но одно последствие можно предсказать однозначно. Закончится это банкротством пенсионных систем Европы, США и Японии. Дело в том что пенсионным фондам чтобы выполнить обязательства перед своими клиентами нужно иметь доходность на свои активы - 8% годовых. Причём это должна быть безрисковая доходность. 25 лет назад доходность гос долговых бумаг развитых стран составляла как раз 8%. и всё было нормально. Сейчас пенсионным фондам не во что вкладывать деньги. В результате у них возникла дырка между обязательствами и стоимостью их активов. Эта дырка составляет 78 трлн. долларов у 20 наиболее развитых стран (источник). Выхода 2:          - повысить пенсионный возраст и резко понизить пенсионные выплаты;          - закрыть дефицит за счет прямой эмиссии.          Проблема в том что напечатать 78 трлн. долларов без последствий уже не получится. Напомню, что 3 этапа количественного смягчения привели к росту ден массы доллара всего на 5 трлн долларов.          Если начать закрывать дефицит пенсионной системы за счет прямой эмиссии это в конечном  итоге приведет к гиперинфляции.               Если резко поднять ставки, то лучше тоже не станет. Некоторые думают, что если нормализовать ставки то случится короткий обвал, экономика сократится процентов на 10, но зато потом быстро поскачет вперед. Это не правда. Никуда она уже не поскачет. Чтобы рецессия закончилась взрывным ростом нужно иметь молодое, здоровое и талантливое население, готовое вкалывать, созидать, создавать новые бизнесы, изобретать, добиваться. А от населения США, Европы, Японии сегодня можно ожидать чего угодно только не желания вкалывать. В 20-30-х годах - да, можно было обвалить экономику, очистить ее от неэффективных отраслей и получить в результате двузначные темпы роста. Сейчас этот фокус не выйдет. Обвалить можно, только на месте обвала ничего нового не вырастет. К тому же можно только догадываться как 46 млн. люмпенов в США отнесутся к резкому сокращению уровня доходов. Думаю, они разнесут США вдребезги-пополам, как говорил Жванецкий.        Проблемы США, Европы лежат вообще не в плоскости экономики. Их проблема в том, что всё однажды заканчивается. Запад рулил миром 700 лет, потому что европейская цивилизация 700 лет рождала огромное количество талантливых, энергичных и умных людей. А теперь население США и Европы постарело и обрюзгло и уже не может менять мир. Это обычная старость. Поэтому, кстати, элита США и завозит миллионы иммигрантов из Мексики, Кубы, Доминиканы, Филиппин. Они необразованы и неталантливы, зато готовы вкалывать.       Такие дела.

10 июля 2016, 07:55

Zerohedge.com: Начало Великого рыночного отлива

Автор Charles Hugh-Smith. Инвестор в обычных условиях всегда стоит перед выбором одного из двух классов активов: рискованные активы (инвестиции с большими рисками и большей потенциальной доходностью), к которым относятся акции, и безрисковые активы (инвестиции с меньшей доходностью и меньшим риском),…читать далее →

09 июля 2016, 05:41

Zerohedge.com: Как выглядит количественный провал

Говоря простым языком, это не работает, дурень! Особенно в Японии… Но Майкл Харнетт из Bank of America Merrill Lynch изложил в деталях все то, что было сделано и каковы были последствия этих действий. И его вывод ставит регуляторов в очень…читать далее →

07 июля 2016, 03:46

Zerohedge.com: Акции европейских банков обрушились до кризисных низов, паника на рынке фондирования нарастает

Знаки повсюду – куда бы вы не посмотрели – европейская банковская система рушится (чего бы Драги не предложил). Мы наблюдаем рекордные низы по акциям Deutsche Bank и Credit Suisse, взлетевший риск дефолта по Monte Paschi и ощутимую панику на европейском…читать далее →

28 июня 2016, 16:03

А не перейти ли нам к золотому стандарту?

«Это самый худший период на моей памяти. Даже кризис 1987 года, когда промышленный индекс Dow Jones за день обвалился на 23%, не похож на сегодняшнюю ситуацию. Тогда вся проблема заключалась только в обвале котировок. Текущий кризис имеет «разъедающий» эффект. Я бы с удовольствием сказал, что-нибудь позитивное, но не могу», заявил экс глава Федеральной резервной системы[...]

13 мая 2016, 13:46

Государственный переворот в Бразилии

В БРАЗИЛИИ ПРОИЗОШЕЛ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТКонсервативным большинством Национального конгресса – землевладельцев, банкиров, финансовых спекулянтов, предпринимателей, евангелических пасторов, фашистов, многие из которых вовлечены в коррупционные судебные процессы, – Дилма Руссефф из Партии трудящихся (ПТ), не совершив никакого преступления, отстранена с поста президента, на который была переизбрана в 2014 г. 54 миллионами голосов, в ходе незаконного и нелегитимного процесса, на практике отменяющего в Бразилии Конституцию, демократию и правовое государство.«Аргумент», используемый для свержения Дилмы Руссефф правыми партиями – Партией Бразильское демократическое движение (PMDB), Социально-демократической партией (PSDB) и их союзниками, – при поддержке фашистских судей и СМИ, контролируемых всего шестью семействами, – это т.н. «финансовое педалирование» – использование ресурсов банков и государственных предприятий для финансирования социальных программ, которые за последние тринадцать лет народно-демократических правительств Лулы и Дилмы вытащили 30 миллионов бразильцев из положения абсолютной нищеты, что не устраивает бразильские элиты, предпочитающие держать большинство бразильского населения в бедности. Так называемое «педалирование» не характеризует ни коррупцию, ни нецелевое использование государственных средств; оно практиковалось также предыдущими правительствами и применяется даже в штатах, управляемых PSDB, как, например, в Сан-Паулу, где правит Жералду Алкмин.Почему элиты ненавидят Лулу и Дилму?Потому, что за тринадцать лет они построили 18 федеральных университетов (предыдущее правительство неолиберала Фернанду Энрики Кардозу от PSDB не построило НИ ОДНОГО), 400 технических школ Pronatec, направили 10% ВВП и 75% доходов от разработки подводных месторождений нефти, открытых при них, на образование и 25% - на здравоохранение, создали программы Prouni, FIES и «Наука без границ», которые открыли молодежи из бедных семей, в том числе с темным цветом кожи, доступ в университеты. Программа «Семейная сумка» сегодня гарантирует продовольственную безопасность 40 миллионам бразильцев. По программе «Больше врачей» было привлечено 18 тысяч бразильских и иностранных медиков для помощи населению самых нуждающихся регионов страны, что пошло на пользу 50 миллионам человек. Программа «Мой дом – моя жизнь» дала трудящимся 1,5 миллиона квартир за низкую плату. «Народная аптека» гарантирует населению бесплатное распределение лекарств. Правительство, формируемое лидером переворота Мишелем Темером, уже объявило о сокращении или отмене этих социальных программ с вероятной приватизацией государственных банков.Лула выплатил нашу задолженность Международному валютному фонду (МВФ) уже за годы своего первого мандата, и с тех пор это учреждение больше не надзирает над нашей экономикой, не навязывает меры, ведущие к спаду и приватизации. Государственные предприятия, такие, как ПЕТРОБРАЗ, сохранялись под контролем бразильского государства, а минимальная зарплата, составлявшая при Кардозу 50 долларов США, сейчас составляет 200 долларов. Лула и Дилма отстаивали законы о труде и делали инвестиции в аграрную реформу. Правительство организатора переворота Мишеля Темера должно вновь поставить Бразилию под контроль МВФ, снизить зарплату, приватизировать ПЕТРОБРАЗ, передать нашу нефть, включая разведанные нами подводные месторождения, североамериканским компаниям, а также придать «гибкость» трудовому законодательству, ввести аутсорсинг, что на практике означает конец трудового законодательства и рост безработицы.Лула отверг вступление Бразилии в блок АЛКА, предложенное Джорджем Бушем. Мишель Темер должен заставить Бразилию вступить в «Тихоокеанский альянс», зону «свободной торговли» с участием США, Колумбии, Чили и Перу, что будет на практике означать удушение национальной индустрии, которая будет не в состоянии конкурировать с североамериканской. Лула и Дилма продвигали интеграцию и кооперацию с латиноамериканским странами посредством таких институтов, как МЕРКОСУР, УНАСУР и СЕЛАК, и сближение Бразилии с Россией, Китаем, Индией и ЮАР в составе БРИКС, думая о новом, многополюсном, международном политическом порядке. Мишель Темер должен вновь включить Бразилию в североамериканскую сферу влияния, что делает очевидным кандидатура Жозе Серры из PSDB на пост министра иностранных дел. При правительствах Лулы и Дилмы Бразилия поддерживала борьбу палестинского народа за самоопределение и осуждала агрессии США на Ближнем Востоке. Мишель Темер должен поддержать преступную политику сионистского государства Израиль и убийственные акции НАТО.После разрушения Ближнего Востока США запускают теперь свои когти в Латинскую Америку, ставя целью разрушить прогрессивные правительства Венесуэлы, Боливии, Эквадора, Уругвая, Кубы и Никарагуа ради новой колонизации континента при поддержке местных элит, которые никогда не стремились к построению демократии или даже суверенному капиталистическому развитию. Они довольствуются легкими прибылями финансового рынка, и им мало дела до суверенитета, прав человека и справедливого распределения дохода.Бразилия сегодня получает незаконное и нелегитимное, весьма авторитарное правительство, и социальные движения и левые партии поставят в порядок дня гражданское неповиновение. В такой момент очень важна интернациональная солидарность с бразильским народом. Пусть МЕРКОСУР, УНАСУР, СЕЛАК и другие международные институты примут дипломатические и экономические санкции против правительства переворота! Пусть латиноамериканские страны отзовут из Бразилии своих послов! Пусть Россия и Китай выскажутся, осудив государственный переворот!Клаудио ДаниэльПеревод А.В. ХарламенкоОт редакции: Вышеприведенный текст написан товарищем Клаудио Даниэлем (Claudio Daniel) из Коммунистической партии Бразилии (PcdoB) и дает оптимальный синтез того, что только что произошло здесь, в Бразилии. Вчера был очень долгий и очень тяжелый день для всех нас, борцов за лучший мир. Но наступает новый рассвет, и борьба продолжается всегда, без передышки! Сегодня у нас пленум и демонстрация против переворота, на сей раз уже совместная. На улицы выйдем мы все: социальные движения, студенты, трудящиеся, профцентры, женское движение – все мы сегодня в 17.00 будем на улицах, чтобы защитить бразильский народ!Лилиан Ваз​Редакцияhttp://prometej.info/blog/pylayushij-kontinent/v-brazilii-gosudarstvennyj-perevorot/ - цинк

13 мая 2016, 13:46

Государственный переворот в Бразилии

В БРАЗИЛИИ ПРОИЗОШЕЛ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТКонсервативным большинством Национального конгресса – землевладельцев, банкиров, финансовых спекулянтов, предпринимателей, евангелических пасторов, фашистов, многие из которых вовлечены в коррупционные судебные процессы, – Дилма Руссефф из Партии трудящихся (ПТ), не совершив никакого преступления, отстранена с поста президента, на который была переизбрана в 2014 г. 54 миллионами голосов, в ходе незаконного и нелегитимного процесса, на практике отменяющего в Бразилии Конституцию, демократию и правовое государство.«Аргумент», используемый для свержения Дилмы Руссефф правыми партиями – Партией Бразильское демократическое движение (PMDB), Социально-демократической партией (PSDB) и их союзниками, – при поддержке фашистских судей и СМИ, контролируемых всего шестью семействами, – это т.н. «финансовое педалирование» – использование ресурсов банков и государственных предприятий для финансирования социальных программ, которые за последние тринадцать лет народно-демократических правительств Лулы и Дилмы вытащили 30 миллионов бразильцев из положения абсолютной нищеты, что не устраивает бразильские элиты, предпочитающие держать большинство бразильского населения в бедности. Так называемое «педалирование» не характеризует ни коррупцию, ни нецелевое использование государственных средств; оно практиковалось также предыдущими правительствами и применяется даже в штатах, управляемых PSDB, как, например, в Сан-Паулу, где правит Жералду Алкмин.Почему элиты ненавидят Лулу и Дилму?Потому, что за тринадцать лет они построили 18 федеральных университетов (предыдущее правительство неолиберала Фернанду Энрики Кардозу от PSDB не построило НИ ОДНОГО), 400 технических школ Pronatec, направили 10% ВВП и 75% доходов от разработки подводных месторождений нефти, открытых при них, на образование и 25% - на здравоохранение, создали программы Prouni, FIES и «Наука без границ», которые открыли молодежи из бедных семей, в том числе с темным цветом кожи, доступ в университеты. Программа «Семейная сумка» сегодня гарантирует продовольственную безопасность 40 миллионам бразильцев. По программе «Больше врачей» было привлечено 18 тысяч бразильских и иностранных медиков для помощи населению самых нуждающихся регионов страны, что пошло на пользу 50 миллионам человек. Программа «Мой дом – моя жизнь» дала трудящимся 1,5 миллиона квартир за низкую плату. «Народная аптека» гарантирует населению бесплатное распределение лекарств. Правительство, формируемое лидером переворота Мишелем Темером, уже объявило о сокращении или отмене этих социальных программ с вероятной приватизацией государственных банков.Лула выплатил нашу задолженность Международному валютному фонду (МВФ) уже за годы своего первого мандата, и с тех пор это учреждение больше не надзирает над нашей экономикой, не навязывает меры, ведущие к спаду и приватизации. Государственные предприятия, такие, как ПЕТРОБРАЗ, сохранялись под контролем бразильского государства, а минимальная зарплата, составлявшая при Кардозу 50 долларов США, сейчас составляет 200 долларов. Лула и Дилма отстаивали законы о труде и делали инвестиции в аграрную реформу. Правительство организатора переворота Мишеля Темера должно вновь поставить Бразилию под контроль МВФ, снизить зарплату, приватизировать ПЕТРОБРАЗ, передать нашу нефть, включая разведанные нами подводные месторождения, североамериканским компаниям, а также придать «гибкость» трудовому законодательству, ввести аутсорсинг, что на практике означает конец трудового законодательства и рост безработицы.Лула отверг вступление Бразилии в блок АЛКА, предложенное Джорджем Бушем. Мишель Темер должен заставить Бразилию вступить в «Тихоокеанский альянс», зону «свободной торговли» с участием США, Колумбии, Чили и Перу, что будет на практике означать удушение национальной индустрии, которая будет не в состоянии конкурировать с североамериканской. Лула и Дилма продвигали интеграцию и кооперацию с латиноамериканским странами посредством таких институтов, как МЕРКОСУР, УНАСУР и СЕЛАК, и сближение Бразилии с Россией, Китаем, Индией и ЮАР в составе БРИКС, думая о новом, многополюсном, международном политическом порядке. Мишель Темер должен вновь включить Бразилию в североамериканскую сферу влияния, что делает очевидным кандидатура Жозе Серры из PSDB на пост министра иностранных дел. При правительствах Лулы и Дилмы Бразилия поддерживала борьбу палестинского народа за самоопределение и осуждала агрессии США на Ближнем Востоке. Мишель Темер должен поддержать преступную политику сионистского государства Израиль и убийственные акции НАТО.После разрушения Ближнего Востока США запускают теперь свои когти в Латинскую Америку, ставя целью разрушить прогрессивные правительства Венесуэлы, Боливии, Эквадора, Уругвая, Кубы и Никарагуа ради новой колонизации континента при поддержке местных элит, которые никогда не стремились к построению демократии или даже суверенному капиталистическому развитию. Они довольствуются легкими прибылями финансового рынка, и им мало дела до суверенитета, прав человека и справедливого распределения дохода.Бразилия сегодня получает незаконное и нелегитимное, весьма авторитарное правительство, и социальные движения и левые партии поставят в порядок дня гражданское неповиновение. В такой момент очень важна интернациональная солидарность с бразильским народом. Пусть МЕРКОСУР, УНАСУР, СЕЛАК и другие международные институты примут дипломатические и экономические санкции против правительства переворота! Пусть латиноамериканские страны отзовут из Бразилии своих послов! Пусть Россия и Китай выскажутся, осудив государственный переворот!Клаудио ДаниэльПеревод А.В. ХарламенкоОт редакции: Вышеприведенный текст написан товарищем Клаудио Даниэлем (Claudio Daniel) из Коммунистической партии Бразилии (PcdoB) и дает оптимальный синтез того, что только что произошло здесь, в Бразилии. Вчера был очень долгий и очень тяжелый день для всех нас, борцов за лучший мир. Но наступает новый рассвет, и борьба продолжается всегда, без передышки! Сегодня у нас пленум и демонстрация против переворота, на сей раз уже совместная. На улицы выйдем мы все: социальные движения, студенты, трудящиеся, профцентры, женское движение – все мы сегодня в 17.00 будем на улицах, чтобы защитить бразильский народ!Лилиан Ваз​Редакцияhttp://prometej.info/blog/pylayushij-kontinent/v-brazilii-gosudarstvennyj-perevorot/ - цинк

15 апреля 2016, 19:42

В Дании банки платят проценты ипотечным заемщикам

www.vedomosti.ru/economics/articles/2016/04/15/637913-danii-banki-protsenti-zaemschikam Вообщем живешь в Финляндии — получаешь 800 евро в месяц от государства, а ипотеку берешь в Дании :) и продолжаешь загнивать как и вся гейропа :)

26 февраля 2016, 20:17

CPB: Мировое индустриальное производство имеет худшую динамику с 2009, мировая торговля коллапсирует (alexsword)

CPB (бюро экономического анализа Голландии) сообщает, что мировая торговля (в долларовом измерении) коллапсировала на 14% по сравнению с предыдущим годом, что вполне  сравнимо по динамике с первой волной суперкризиса, а абсолютные объемы соответствуют 2009 году. Что еще более важно, глобальное индустриальное производство (в физическом измерении) продолжает замедляться и годовой прирост составил жалкие 0.6% - это худшая динамика с 2009 года, со следующих месяцев начнется сокращение. С учетом того, что у китайского локомотива, который не дал мировому производству обрушиться на первой волне суперкризиса, заканчивается дешевый уголек, не исключено, как раз сейчас планета проходит пик индустриального производства, и вернуться на уровень 2015-2016 года сможет лишь спустя поколения, после темных веков. На графике хорошо видно, как амплитуда колебаний нарастает, и следующая волна вполне может последней для нынешнего миропорядка, сметет его на помойку истории.     30 комментариев